Михаил Черненок

Брызги шампанского

Глава I

Тихим солнечным утром в кабинет районного прокурора Бирюкова вошел невеселый следователь Петр Лимакин и со вздохом огорченно проговорил:

– Опять ЧП, Антон Игнатьевич…

Бирюков захлопнул папку с текущими бумагами. Встретившись взглядом со следователем, спросил:

– Что случилось?

– На раздоленских лугах то ли охотник какого-то мужика застрелил, то ли его самого какие-то злодеи замочили.

– Почему такая смутная информация?

– Десяток минут назад дежурному милиции позвонила, судя по голосу, молодая женщина и так вот смутно доложила. Дежурный, разумеется, стал уточнять. Мадам протараторила, что на рассвете с лугов доносилась ружейная пальба, и телефон внезапно отключился.

– Не выяснили, откуда звонок был?

– Видимо, из села Раздольного, поскольку лишь там могут быть слышны выстрелы с лугов.

– Надо было дежурному сразу туда позвонить.

– Звонил. В колхозной конторе ни один номер не отвечает, будто все вымерли. А домашних телефонов там ни у кого нет. Женщина вроде бы по сотовой связи говорила.

Бирюков глянул на перекидной настольный календарь:

– Сегодня с утренней зорьки открылся охотничий сезон на уток. Ружейная пальба на лугах, где множество озер, объяснима, но трудно поверить, что в хиреющем селе у кого-то завелся сотовый телефон. Это же дорогое удовольствие.

– За околицей Раздольного проходит Кузбасская автотрасса. Может, проезжавшие богачи с мобильной радиосвязью завернули в сельскую шашлычную перекусить. Там уже несколько лет функционирует частная харчевня… – Следователь помолчал. – Что будем делать?..

– Собирай оперативную группу. Придется съездить в Раздольное.

Первым из участников опергруппы в прокуратуру заявился располневший не по годам судебно-медицинский эксперт Борис Медников. Буркнув от порога «здрасьте», он провел ладонью по вспотевшей лысине, поставил на пол служебный саквояж с красными крестами по бокам и, усаживаясь в кресло возле прокурорского стола, с напускной ворчливостью заговорил:

– В цивилизованных странах мужики по субботам в гольф играют или виски со льдом через соломинку пьют. А в нашей забавной державе при наших чудаковатых блюстителях закона ни в будни, ни в выходные покоя нет.

Бирюков улыбнулся:

– Не пыхти, доктор. Преступники не считаются с нашими планами. Мы с Лимакиным редко по субботним дням отдыхаем.

– Ну и флаг вам в руки! Хотя гордиться в общем-то нечем. Сами виноваты. В гуманизм играете с мафиозными кланами, а те, распоясавшись, хлещутся напропалую в кровавых разборках. Скоро поедем на дело или будем ждать, пока в трупе опарыши заведутся?

– Соберем оперативников и поедем.

– Пока все соберутся, я от скуки с ума сойду.

Бирюков достал из стола оставленную кем-то из посетителей почти полную пачку «Мальборо» и протянул судмедэксперту:

– Перекури, Боря, успокойся. – Заметив на лице Медникова скептическую усмешку, спросил: – Не нравится мой презент?

– Ничего «брезент», сгодится. Дареного коня, как известно, к стоматологу не водят…

Едва судмедэксперт прикурил сигарету, появились оперуполномоченный уголовного розыска энергичный крепыш Слава Голубев и эксперт-криминалист Тимохина – моложавая стройная шатенка в форме майора милиции.

– Оперативный УАЗ подан к парадному подъезду! – глядя на Бирюкова, громко выпалил Голубев. – Поехали, Игнатьич?..

Медников, мечтательно выпуская к потолку густое облако табачного дыма, поперхнулся:

– По-погоди, сы-сыщик… Чего шустришь, будто черт, выпрыгнувший из табакерки? На свадьбу или к любимой женщине торопишься, что ли?..

Голубев живо глянул на него:

– Кончай, эскулап, дымить, как паровоз. Минздрав России предупреждает: курение опасно для вашего здоровья. Досрочно помереть можешь.

– В России вообще жить опасно, и досрочно гигнуться у нас можно не за понюшку табака. Скажи быстренько, кого ухлопали в Раздольном?

– Приедем – увидишь.

– Ясно. Опер, а ничего не знаешь.

– Не подначивай, Боренька. С божьей помощью все разузнаем…

Глава II

Основанное почти столетие назад, в период Столыпинской реформы, село Раздольное находилось в тридцати километрах от райцентра. Выбиравшие для него место переселенцы были людьми смекалистыми и обосновались в лесостепной полосе, где условия для крестьянской жизни благодатные. Особенно здесь славились расположенные на заливных лугах сенокосные угодья и выпаса. Осенью на обширных луговых озерах табунились несметные стаи водоплавающей дичи, что привлекало сюда множество охотников из самых разных мест. Поскольку на Руси охота без бутылки – явление редкое, а алкогольная мера – понятие растяжимое, то в чрезмерно разгоряченных у охотничьего костра компаниях, случалось, вспыхивали рукопашные схватки. Бывало, в хмельном угаре особо задиристые и за ружья хватались, однако до убийств обычно пьяные страсти не доходили.

Дрались по пьяной лавочке и в селе Раздольном. К счастью, у сельских драчунов огнестрельного оружия не имелось. Самыми вескими аргументами при выяснении отношений у них были подвернувшиеся под руку палка или обломок кирпича. Одуревшие от алкогольных суррогатов мужики квасили друг другу носы, до крови разбивали лица, били по ребрам, но до смерти никого никогда не забивали. Словом, хмельные конфликты охотников и крестьян обходились без похорон. Лишь несколько лет назад, в самый крутой период антиалкогольной кампании, здесь произошло, как грустно пошутил судмедэксперт Медников, «два летальных исхода от борща». Молодая загульная доярка и ее сожитель-бомж переборщили украденным из колхозного гаража стеклоочистителем и без особых мучений, в беспробудном сне, отдали свои грешные души Господу Богу.

По воспоминаниям старожилов, до революции в Раздольном было более трехсот добротных дворов, и село считалось самым зажиточным в округе. Обеднело оно махом в начале тридцатых годов, когда докатилась до Сибири принудительная коллективизация. Почти три четверти крестьянских семей Раздольного были зачислены в кулацкое сословие и под конвоем отправлены на освоение Нарымских урманов. Уцелевшие от раскулачивания немногие середняки да бедняки, выполняя жесткое распоряжение властей, нехотя объединились в колхоз с заманчивым названием «Светлый путь». Чем дольше топали колхозники по этому пути, тем глубже погружались в экономическую трясину. В конце концов забрели бедолаги в такие топкие дебри, через которые умные люди по своей воле никогда не ходят. Окончательно доконали колхозный уклад бесшабашные постперестроечные реформы. Собственно, все реформирование заключалось в том, что колхоз, сохранив прежнее «светлое» название, стал именоваться акционерным обществом. Наиболее трудолюбивые крестьяне сгоряча забрали полагающиеся им земельные паи да инвентарь и создали собственные фермерские хозяйства. Попав под мощный прессинг налоговых поборов, они быстро сникли и, понуро опустив головы, вернулись на общественную барщину, где хотя и редко, но все-таки подбрасывают ничтожные денежные подачки из обнищавшего государственного кармана.

Последний раз прокурор Бирюков был в Раздольном года три назад. По сибирскому обычаю вытянутое одной длинной улицей село за это время, можно сказать, нисколько не изменилось. Разве только изъезженная тракторами дорога стала грязнее да на покосившемся флагштоке над плоской крышей кирпичной конторы акционерного общества вместо красного флага лениво шевелилось от ветра трехцветное российское полотнище. Тишину безлюдной улицы нарушали доносившиеся с лугов глухие выстрелы.

– Куда ехать, Антон Игнатьевич? – спросил шофер.

– Рули к конторе. Там вроде живая душа видна.

Возле конторского крыльца, прислонив ржавенький велосипед к покосившейся длинной скамейке, белобрысый подросток лет четырнадцати в старых джинсах и в солдатском френче явно с чужого плеча старательно накачивал ручным насосом заднее колесо. Увидев подъехавший милицейский УАЗ, мальчишка прекратил, похоже, бесплодное занятие, провел указательным пальцем под носом, отчего над верхней губой осталась грязная полоса, и с любопытством насторожился. Бирюков обернулся к Голубеву:

– Сходи в контору. Авось, там что-то знают о происшествии.

Голубев, распахнув дверцу, прыжком выскочил из машины. Подойдя к подростку, разглядел эмблемы на петлицах френча и весело поздоровался:

– Привет, танкист!

– Привет от старых щиблет, – отбрил тот. Лукаво прищурив большие серые глаза, улыбнулся: – Чо, в контору хочешь попасть?

– Туда.

– Поворачивай лыжи. Контора на замке.

Слава шутливо вскинул брови:

– Все ушли на фронт?

– Утром ни бухгалтера, ни специалисты не приходили. Щас бани топят. Вечером будут париться да похмелье выгонять.

– У вас вчера был праздник? День крестьянина?

– Суббота сегодня. А вчерашним вечером Капелька аванец выдал акционерам. По пятьдесят тысяч каждому.

– Почему так мало?

– Казна пуста, но танки наши быстры.

– От кого такие секретные сведения узнал?

– От брата, бывшего танкиста.

– Ты и сам вроде как сын танкового полка.

– Братову форму после дембеля донашиваю.

– Понятно. Капелька – это кто?

– Бывший предколхоза, теперешний хозяин акционерного общества «Светлый путь».

– Гусянов Семен Максимович?

– Угу.

– Вот так «капелька»!.. – Голубев засмеялся. – У него ж один живот не меньше центнера весом.

– За брюхатость и прозвище получил.

– Веселый у вас народ.

– Ага, хохотать умеем.

– А работать?..

– Работа дураков любит, но дураки теперь поумнели. Задарма не надсаживаются.

Мальчуган оказался бойким на язык, смешливым и откровенным. За считанные минуты Голубев узнал, что зовут его Ромка, фамилия – Удалой. Нынче пойдет в шестой класс школы, хотя по годам надо бы уже идти в седьмой. Лишний «срок» просидел в первом классе. Бастовал. Приехавшая из города молодая учителка была злая, как овчарка. Учеников называла дебилами и олухами царя небесного. Пришлось обучать ее саму. Вместо ответов на все вопросы Ромка показывал учителке фигу, а та в отместку ставила ему «колы» да «двойки». Забастовку прекратил, когда злючка сбежала из деревни в свой город, а сюда приехала другая – веселая и добрая.

– Как, на твой взгляд, общая обстановка в селе? – спросил Голубев.

– Нормальная. Солярки нету, трактора стоят. Механизаторы в гараже «козла» забивают.

– А председатель о чем думает?

– О себе, любимом. Для собственной техники у Капельки всегда горючки хватает.

– Какая у него техника?

– Два японских джипа. Козырные машины! На «Тойоте» сам ездит, на другой сын гоняет. «Мицубиси-Паджеро» называется. Председатель у нас богатый. Дворец себе построил, как у американского президента Блина Клинтона. Мужики «Белым домом» его прозвали.

– На чем разбогател?

– На прихватизации. Когда колхоз растаскивали по паям, Капелька хапнул самую лучшую землю и технику, что поновее. При объединении назад в общество вернул всякое ломье, а земельный пай оформил в аренду. Теперь алкаши за бутылку на Капельку батрачат, а он миллионы наживает и на критику плюет с верхней полки.

– Фермеры, значит, обанкротились?

– Все крякнули. Один Богдан Куделькин остался. И тот, говорят, если не нынче, то на будущий год, как Баба Яга на метле, в трубу вылетит… А вы с какой проверкой в Раздольное приехали?

– Хотим посмотреть, что к чему.

– Чо тут смотреть. Серьезных драк давно не было. Воровать нечего. Комбикорм, какой на складе имелся, растащили еще по весне, а зерно нового урожая нынче от комбайнов прямиком на райцентровский элеватор увозят.

– Богатая у тебя информация.

– Я не слепой и не глухой. В контору часто на разнарядки с мужиками хожу. Да и Андрюха, брат мой, после армии с весны до осени на Капельку пахал. На «Жигули» хотел заработать, а пузатый хозяин заплатил такие слезы, что и на мотоцикл с люлькой не хватило. Психанул братан и ушел со своим наделом к Куделькину. Богдан – честняга. Компаньонов не обманывает. – Ромка легонько попинал спущенное колесо велосипеда. – Собирался на велике по лугам прошвырнуться, да камера, зараза старая, лопнула. Придется клеить.

– Чего ты на лугах забыл?

– На кошенине подбитых уток хотел поискать. Сегодня в утреннюю зорьку охотники там палили почем зря. Наверняка подранки остались. В прошлом году после открытия охоты я две кряквы и трех чирков нашел.

– Случайно, не знаешь, кого там вроде бы убили? – быстро спросил Голубев.

Ромка удивленно округлил глаза:

– Не-е, про убийство не знаю.

– И в селе у вас все живы-здоровы?

– Живы, кажется, все. Насчет здоровья… вряд ли. После вчерашнего аванца кто головой, кто животом мается.

– Неужели все пьют без меры?

– Все не все, но кое-кто при каждой возможности напивается досыта.

– Охотников в Раздольном много?

– Не-е, один дед Егор Ванин постоянно охотится. Мировой старик! Ему годов уже под сто, но стреляет без промашки. Крякву на лету из двустволки как бабахнет! Та сразу – кувырком вниз. В Отечественную войну снайпером был и натренировался стрелять мировецки. Больше и ружей тут ни у кого нет… – Ромка задумался. – Хотя погоди, соврал. У Капельки есть карабин со снайперским прицелом. Сын ему из Кузнецка привез. Хочет зимой лосей стрелять. И еще Богдан Куделькин новую отличную двустволку купил, чтобы от рэкетиров отбиваться.

– Много их в Раздольном?

– Кого?

– Рэкетиров.

– Лично я ни одного не видел. Это Богдан в конторе говорил. Мол, вышел указ, разрешающий фермерам для защиты своего имущества иметь оружие.

– Еще кто из ваших селян вооружен и очень опасен?

Ромка хитро улыбнулся:

– Еще у Кеши Упадышева была завалящая одностволка. Так он с другом, с Гриней Замотаевым, из нее конверсию сделал.

– Это как?

– Отпилил курок и ствол в самогонный аппарат приспособил. Говорит, теперь ружье служит на пользу мира.

– Многие занимаются самогоном?

– Ну, а как же… Без бутылки в деревне ни туды и ни сюды. Если хочешь, чтоб тебе помогли в чем-нибудь, за любой пустяк – ставь поллитру.

– Меж собой крестьяне не враждуют?

– Не-е. Одного Капельку и за глаза, и в глаза матерят всяко-разно.

– Он в ответ что?..

– Ничего. Гнет свою хамскую политику – и точка. Надеется, Вован не даст в обиду.

– Это кто такой?

– Сына его, Володьку Гусянова, который на «Мицубиси-Паджеро» гоняет, так дружки зовут. Такой же красномордый и толстый бык, как батька. С моим братом служил танкистом, а теперь форму десантника с голубым беретом напялил. Обстригся круто. В городе Кузнецке живет. Часто сюда приезжает с друзьями, такими же амбалами, как сам.

– Давно последний раз был?

– Вчера, когда после аванца мужики к таверне потянулись за четушками, он перед ними там выступал: «Земляки! Если кто, не дай Бог, бляха-муха, моего батяню обидит, я всех вас урою!»

– Почему блатными замашками играет? В тюрьме сидел?

– Не, ни разу не сидел. В таверне шампанским накачался и в пузырь полез. А когда тверезый, Володька не пузырится. Честь мне отдает и по-солдатски гаркает: «Здравия желаю, товарищ генерал!»

– У вас в селе «таверна» появилась?

Ромка, шмыгнув носом, показал в дальний конец села:

– Шашлычную, что напротив «Белого дома», так назвали и вывеску над дверями присобачили: «Брызги шампанского».

– И кто там «брызгает»?

– Шашлыки жарит Хачик Закарян. Торгует Лизка наша, то есть сеструха моя. Я с ней – в контрах.

– Почему?

– Обзывается. Зашел раз к ней жвачку купить. Она глаза накрашенные вытаращила: «Чего приперся, ефрейтор? Ну-ка, кругом! Шагом марш отседова! Нарядился, как охламон!» И длинным пальчиком покрутила у кудрявого виска, будто я баран туполобый. «Сама ты, бляха, телка комолая!» – ляпнул сгоряча и больше в таверну носа не кажу. Ну их всех на фиг… – Ромка взялся за руль велосипеда. – Ладно, покачу велик домой. Может, успею сегодня камеру заклеить.

Глава III

– Наговорился как меду напился? – иронично спросил судмедэксперт Медников, когда Голубев вернулся в машину.

– Оперативную обстановку выяснил, – Слава скороговоркой изложил суть полученной информации и заключил: – Итак, друзья, в Раздольном нам делать нечего. Надо ехать на луга, искать труп.

Бирюков обернулся к нему:

– Там же десятки дорог…

– И все в разные стороны, – будто поддерживая прокурора, добавил судмедэксперт.

Следователь Лимакин недовольно сказал:

– По-моему, кто-то разыграл дежурного милиции, а тот не разобрался.

– Петя, не разводи хандру! Во время того звонка мы с Леной Тимохиной были в дежурке и собственными ушами слышали встревоженный голос женщины. – Голубев посмотрел на Тимохину.

– Лен, подтверди…

Эксперт-криминалист улыбнулась:

– Подтверждаю, Славочка.

– Вот так!.. Конечно, что-то странное в том звонке есть, но только не розыгрыш. Мне думается, нам предстоит раскручивать драматическую ситуацию, о которой в свое время писал Антон Павлович Чехов. Помните, если в первом акте пьесы на стене висит ружье…

– То в антракте его непременно украдут, – флегматично вставил Медников, чем вызвал дружный всплеск смеха.

– Боря, если не согласен со мной, предложи сам что-нибудь ценное, – просмеявшись вместе со всеми, сказал Голубев.

– В моем саквояже самое ценное – импортный скальпель из отечественной нержавейки. Предлагаю полезное: всей опергруппой закатиться в сельскую таверну и за прокурорский счет съесть по доброму шашлыку с шампанским.

– Ты, оказывается, халявщик.

– Если у тебя завалялась десятитысячная кредитка, заплати из собственного кармана.

– Глупо, Боренька, считать чужие деньги.

– А свои – интересно. – Медников положил руку на плечо Бирюкова. – Как, прокурор, принимаешь мое предложение насчет таверны?

– Принимаю, доктор. Едем подкрепляться шашлыками, но без шампанского.

– Вино помогает пищеварению…

– Переваришь и без вина.

Голубев подмигнул:

– Облизнулся, эскулап?

– Облизнется тот, кто платить будет.

Над высоким резным крыльцом роскошного дома, построенного в стиле княжеского терема, сияла лазурью большая вывеска с российским орлом. Под золотистой двуглавой птицей небольшими четкими буквами было написано «Таверна» и крупной размашистой вязью – «БРЫЗГИ ШАМПАНСКОГО». Перед таверной пустовала асфальтированная площадка, от которой тянулась накатанная щебеночная дорога к магистральной автотрассе, проходившей в полукилометре за околицей села. Удобные подъезд и стоянка позволяли проезжавшим по трассе автомобилистам при любой погоде завернуть в село, чтобы сытно перекусить на длинном пути.

Рядом располагалась большая усадьба, обнесенная дощатым забором, за которым возвышался обитый рейкой второй этаж продолговатого дома и виднелись шиферные крыши дворовых построек. За постройками стояло высокое сооружение – то ли зерносушилка, то ли мельница. Там же устало притулились старый комбайн «Нива» и тракторишко «Беларусь» с обшарпанной синей кабинкой. На воротах усадьбы зеленела сделанная масляной краской по трафарету надпись: «Фермерское хозяйство „Совпадение“ Богдана Куделькина».

На противоположной стороне улицы, наискосок от фермерского хозяйства, за узорной металлической оградой высился величавый двухэтажный коттедж с роскошным мезонином и застекленной лоджией во всю ширину фасада. Сложенный из белого силикатного кирпича дворец на фоне почерневших от времени крестьянских домиков казался чужеродным. Своей праздной вальяжностью он словно бросал вызов практичной скромности усадьбы фермера.

– О-го-го, какой «Белый домина» отгрохал себе председатель акционерного общества господин Гусянов! – глядя на коттедж, удивленно произнес Слава Голубев и перевел взгляд на таверну. – Интересно, а кто хозяин этого терема?..

– Человек с плохим вкусом и явно не патриот России, – не задумываясь, ответил судмедэксперт. – Нет, чтобы под всевидящим гордым орлом написать по-расейски: «Трактир» или, скажем, «Кабак», так он по-заморски выщелкнулся: «Таверна». В придачу к этой глупости, вместо обожаемой россиянами водки, еще и шампанским разбрызгался. Дурак, одним словом.

– Осилить строительство и содержать такое заведение дураку, пожалуй, не по карману, – возразил Слава.

Медников усмехнулся:

– У новых русских придурков карманы безразмерные.

Выходившая из машины следом за Медниковым Тимохина легонько тронула его за плечо:

– Посмотри, Боря, какой очаровательный дедуля к нам шагает…

– Ле-е-ена… – с тихим восхищением протянул судмедэксперт. – Это же Микула Селянинович – хлебороб и заступник земли русской.

Рослый с белой окладистой бородой старик и впрямь походил на былинного богатыря, каким его изображали в детских книгах. Только одет-обут он был по-современному: в пятнистый военного покроя маскировочный комбинезон и резиновые болотники с загнутыми ниже колен широкими раструбами голенищ. Крупную седую голову прикрывала тоже военная, в желто-зеленых пятнах, кепка с длинным козырьком. Тихо поздоровавшись с участниками опергруппы, старик смущенно спросил:

– Извините, граждане, вы не из районной милиции будете?

– Оттуда, – не вдаваясь в подробности, ответил Бирюков.

– Стало быть, по поводу несчастья на наших лугах приехали?

– Да. Что там случилось?

– Возможно, ошибаюсь, но сдается мне, что Володьку Гусянова застрелили. Сына нашего председателя.

– Вы местный житель? – спросил Бирюков.

– Местный, Ванин Егор Захарович. Живу бобылем вон в той избушке на курьих ножках… – старик показал на небольшой ветхий домик по соседству с белокаменным дворцом. – Родился тут и помирать здеся буду. Годов мне набежало – со счета собьешься. Однако, пока не ослеп да руки не трясутся, похаживаю с двустволкой на утиную охоту. С малолетства заражен этой забавой… Вам, случаем, не приходилось бывать на озере Долгом?

– Приходилось. Охотился когда-то на нем.

– Вот и хорошо. Понятнее будет, о каком месте поведу разговор. Значит, прошедшей ночью по случаю открытия сезона притопал я ни свет ни заря в правый конец этого озера, где вчерашним днем заранее оборудовал удобный скрадок. Уселся с собачонкой-утятницей в шалашик и стал ждать рассвета, когда утиный лет начнется. Уток ныне тьма-тьмущая вывелось, а охотников на утреннюю зорьку набралось, как говорится, еще больше. Пальбу открыли в кромешной темноте. К рассвету же загудела такая канонада, будто на фронте перед серьезным наступлением. Вблизи от меня, правда, не стреляли, и кряквы к моему скрадку подсаживались часто. Считай, за полчаса я уложил четырех утей. И тут слышу за кустами, на выкошенном лугу, сердитый спор: вроде бы два мужика заскандалили. Не успел прислушаться, чего скандалисты меж собой не поделили, уже третий мужик злобно вроде приказал: «Вован, мочи козла!» За этим приказом – трах-тарарах! Почти дуплетом грянули два выстрела. Один резкий, как из боевого пистолета, другой – ружейный, кажись, двенадцатого калибра. Трех секунд не минуло – опять, елки-зеленые, ружье бабахнуло. Тотчас кто-то завыл: «У-у-у-у», и грузно затопал по кошенине. Побежал, значит. Чуток погодя мотор легковушки рыкнул. Поурчал недолго, удаляясь, и все затихло.

– Голоса незнакомые были?

– Первых двух я не расслышал, а третий – басовитый, как у генерала, чужаку принадлежал. В нашем селе таких басов нет… – старик, словно собираясь с мыслями, несколько раз кашлянул. – Такое непонятное явление, признаться, крепко встревожило меня. Поднятые канонадой на крыло утки снуют туда-сюда, плюхаются под моим носом, а я замер, как оловянный. Не стреляю. Прислушиваюсь, не продлится ли скандал. Круг солнца наполовину уж всплыл… Проще говоря, кончилась моя охотничья зорька. Тревога тяжким камнем на душу легла. Отпустил с поводка свою утятницу. Собачка мигом перетаскала мне с воды подстреленную дичь. Сложил я добычу в рюкзачок. Закинул ремень ружья за плечо и вышел из приозерных тальников на скошенный луг. У других озер выстрелы раз за разом барабанят, а здесь – тишина. Направился было проторенной дорожкой, где путь до села покороче, но собачонка вместо того, чтобы впереди бежать, как обычно, вильнула к стогу и затявкала. Из интереса пошел за ней. От силы два десятка шагов сделал, вижу: раскинув руки, навзничь лежит здоровенный парнюга в таком же, как у меня, маскировочном костюме. Пригляделся – вылитый Володька Гусянов. Сразу подумалось: не пьяный ли?.. В водке он меры не придерживался. Когда же увидал на груди, против сердца, дырку с большим пятном крови, смикитил: застрелили парня…

– Придется, Егор Захарович, съездить с нами к тому месту, – сказал Бирюков.

– Если надо, то куда денешься.

– Кого здесь можно пригласить в понятые?

Старик пожал широкими плечами:

– Вопрос щекотливый. Вчера горючку для тракторов привезли. Значит, работящие мужики в поле зябь пашут. А лодыри после авансирования теперь уж, опохмелившись, влежку лежат.

Голубев указал взглядом в сторону таверны:

– Игнатьич, вон два полувоенных пахаря пока еще держатся на ногах.

На резном крыльце растерянно стояли только что вышедшие из таверны двое небритых мужчин в одинаковых бледно-зеленых гимнастерках и в пузырившихся на коленках солдатских штанах, заправленных в кирзовые сапоги. Один – низенький, с круглым животом, держал правую руку в оттопыренном кармане и опухшими глазками смотрел на участников оперативной группы с таким удивлением, будто внезапно увидел пришельцев внеземной цивилизации. Другой – на голову выше первого, тощий со впалыми щеками, задумчиво чесал лохматый затылок.

– Обычное явление, – ухмыльнувшись в седую бороду, сказал Егор Захарович. – Закадычные дружки Кеша Упадышев, прозванный Шариком, и Гриня Замотаев, по прозвищу Фитиль. Либо припозднились ребятки сегодня с похмелкой, либо уже по второму кругу начали лечиться.

Предложение прокурора дружки приняли без энтузиазма.

– Неотложное дело не позволяет нам прямо сейчас ехать с вами, – опустив глаза, тихо проговорил низенький Упадышев.

– Обождите чуток. Мы на минутку домой сбегаем и тогда хоть понятыми, хоть кем выступим, – гнусаво растягивая слова, следом за Кешей предложил Гриня Замотаев.

– Некогда ждать, мужики, – строго сказал Бирюков.

– Чего такое срочное на лугах стряслось? Фермерское сено украли или сожгли?

– Володьку Гусянова, кажись, застрелили, – хмуро вставил Егор Захарович.

Замотаев исподлобья уставился на старика:

– Ты чо-о, дед Егор, с печки упал?.. Вован вчера до полночи гулял в таверне. Лизку Удалую щекотал да тискал. За компанию нас с Кешей накачал шампанским досыта. А от этой шипучки, скажу тебе, утром башка трещит пуще, чем от самогона.

– Володька, по-моему, и ночевать к Лизке ушел, – добавил Упадышев. – Какая придурь утянула его от бабы на луга? Похмелки там днем с огнем не сыщешь… – Глянув снизу вверх на Замотаева, вздохнул: – Придется ехать, Гриня, а?..

Тот в ответ мрачно наклонил лохматую голову:

– Придется, Кеша. Смерть – святое дело.

Глава IV

Когда оперативная группа приехала к месту происшествия, охотничий пыл на лугах, можно сказать, остыл. Лишь периодически вдали то тут, то там возникали непродолжительные вспышки выстрелов. Видимо, одни добивали выплывших из озерных зарослей на чистую воду подранков, другие «добытчики», успев после зорьки пропустить заветный финишный стаканчик, азартно соревновались в стрельбе по пустым бутылкам.

Труп одетого в расстегнутый камуфляжный комбинезон молодого мужчины лежал на подрастающей после укоса луговой отаве возле большого стога сена, над которым в безоблачном ясном небе, распластав неподвижные крылья, широкими кругами парил черный ворон. На полосатой тельняшке, плотно обтягивающей могучую грудь потерпевшего, блестела крупная цепочка с золотым крестом внушительного размера. Пальцы безжизненно откинутой правой руки украшали золотое кольцо и массивный перстень с шестью искрящимися камешками. У коротко стриженной головы валялся круглый, как блин, голубой солдатский берет, вероятно, свалившийся при резком падении тела навзничь. Над щелками приоткрытых глаз и перекошенным ртом суетливо роилась осенняя мошкара, а по загустевшей на груди крови лениво ползала большая навозная муха.

Размер и характерные особенности раны наводили на мысль, что нанесена она дробовым зарядом из ружья с близкого расстояния. Подтверждением этому являлась примятая в нескольких метрах от трупа отава, где, по всей вероятности, стоял стрелявший. С того же самого места, похоже, был сделан еще один ружейный выстрел. Рядом с трупом дробь полосой пропахала траву до земли и отбросила в сторону макаровский пистолет, видимо выпавший из руки убитого. Курок у пистолета был взведен.

Как и старик Ванин, оказавшийся в роли свидетеля, понятые без малейших сомнений признали в потерпевшем своего земляка Владимира Гусянова. Первое время они, словно онемевшие, стояли молча. Потом, когда участники опергруппы начали осмотр места происшествия, потихоньку стали переговариваться. Долговязый Гриня Замотаев, наклонившись к коротышке Упадышеву, гнусаво проговорил:

– Вот, Кеша, жизнь – копейка. Мы с тобой еще не опохмелились после угощения Вована, а его уже тю-тю…

Упадышев пошарил рукой в оттопыренном кармане брюк и вздохнул:

– Жаль Володьку. Не скупердяй был. Совсем не то, что его батька-жмот. У Капельки зимой пригоршню грязного снега не выпросишь, а Володьке, бывало, только заикнись насчет рюмахи, тут же и раскошелится: «Гуляй, земеля, пока я жив!». Теперь хрена с два на дурничку погуляешь.

– Это ему Лизка Удалая вчера смерть накаркала. Помнишь, как она, вихляясь передком, щебетала: «Чо-то ты, Вовчик, развеселился, будто перед смертью»… А Вован – рот до ушей и во всю глотку: «Ха-ха-ха! Лизуха, я могу умереть только у тебя в постели от удовольствия». Ну, помнишь, или нет?..

– Я не профессор, чтобы запоминать, чего там блудливая егоза тарахтела.

– Гнилая у тебя память.

– Какая есть… – Упадышев поморщился, – Не зря говорится: человек предполагает, а Бог располагает. Видно, на роду Володьке было написано откинуть коньки не в Лизкиной постели, а на покосе Богдана Куделькина.

Замотаев удивленно посмотрел на стог сена:

– Разве это Богданов зарод?

– А то чей же… Оказывается, Гриня, и твоя память тоже с гнильцой. Забыл, как помогали Богдану метать и после шашлыками почти до первой звезды закусывали?

– Это, когда Богдан «Белым орлом» угощал?

– Ну.

– А-а-а… Перебрал я тогда с устатку так, что утром ни тяти, ни мамы не мог вспомнить. Лишь на вторые сутки оклемался. Богдан хороший мужик. Ему помогать – одно удовольствие. Угощением за работу не обижает.

– Конечно, не Капелька, у которого хоть рукавом закусывай… А у Богдана в тот раз ты нажрался до упора. На ногах стоять не мог и, как танцующий алкаш в телевизоре, орал: «Я – белый ор-р-рел!»

– Будто сам никогда не нажираешься. Вспомни, как за один день три раза в райцентровский вытрезвитель попадал.

– Чо старое вспоминать…

Антон Бирюков исподволь присматривался к «закадычным дружкам» и краем уха слушал, о чем они говорят, надеясь уловить хотя бы малую зацепочку, ведущую к разгадке происшествия. Однако разговор был из серии «У кого что болит, тот про то и говорит». А у «дружков» после вчерашнего загула явно болели головы, и они горько досадовали, что вместо облегчающего душу похмелья вынуждены созерцать мертвое тело своего благодетеля, совсем недавно угощавшего их с купеческим размахом. Чем дольше тянулось время, тем заметнее нервничали понятые: переминались с ноги на ногу, бросали косые взгляды на занятых своим делом участников оперативной группы. Наконец, пошушукавшись, они приблизились к Бирюкову.

– Товарищ прокурор, стыдно сознаваться, но малая нужда прижала нас с Гриней так, аж в глазах темно, – шепотом пробормотал Упадышев и скосил взгляд на эксперта-криминалиста Тимохину. – Чтобы не смущать милицейскую дамочку, разрешите на минутку за стог отлучиться?..

Бирюков кивнул:

– Отлучитесь.

Упадышев, придерживая оттопыренный карман, в мгновение ока скрылся за стогом сена. Следом, так же быстро, исчез Замотаев. Через каких-то полминуты из-за стога донесся глухой удар и тотчас послышался испуганный голос Кеши: «Ты чо, Фитиль?.. Ты чо, твою мать, распускаешь руки, как народный депутат?!» – «Смотреть же надо, Шарик!», – со злобной обидой прогнусавил в ответ Гриня.

Бирюков торопливо зашел за стог и увидел странную картину. Упадышев, болезненно морщась, старательно тер ладонью лоб, а стоявший перед ним Замотаев, будто не веря собственным глазам, вертел в руках пустую водочную четвертинку. Растерявшись от внезапного появления прокурора, он, словно оправдываясь, виновато сказал:

– Пустая четушка…

– Что из этого? – не понял Антон.

– Момент назад была полная.

– Нечаянно пролили?

– Если бы… Не успел я, раззява, помочиться, Кешка-проглот, задрав башку, одним махом из горлышка осушил четок до дна. Не заметил, видишь ли…

Стараясь не рассмеяться, Бирюков нахмурил брови и осуждающе покачал головой:

– Оказывается, друзья, вы хитрите. Не нужда вас прижала, а похмелье.

– Ну, почему непременно похмелье… Задумка у нас была святая. Планировали по церковному обычаю помянуть безвинно погибшего земляка. Кешка весь план испортил.

– Я ж не нарочно, – огрызнулся Упадышев.

– Молчи, проглот!

– Кончайте «разборку», – строго сказал Бирюков. – Идите заниматься делом, ради которого вас сюда пригласили…

При осмотре трупа в карманах комбинезона обнаружили девять с половиной миллионов рублей новенькими стотысячными купюрами, запасную обойму с боевыми патронами к пистолету системы Макарова, черную пачку сигарет «Давидофф» и газовую корейскую зажигалку. Никаких документов у потерпевшего при себе не было.

Осмотр места происшествия затянулся далеко за полдень. Кроме макаровского пистолета с отметинами ударившей по нему дроби, возле трупа нашли войлочные и картонные пыжи двенадцатого калибра да пистолетную гильзу. В обойме «Макарова» не хватало одного патрона. Это убедительно говорило о том, что из пистолета успели выстрелить лишь один раз. А вот из ружья, судя по количеству пыжей, стреляли дважды. Обследовав взрытую ружейным выстрелом бороздку земли, Лена Тимохина отыскала в ней несколько крупных дробин. Здесь же, возле бороздки, на траве она обнаружила капельки засохшей крови. Более обильные кровяные капли остались с правой стороны широкой тропы, протоптанной от трупа к луговой дороге. По темному пятну моторного масла из подтекавшего, видимо, картера и по вмятинам от колес можно было предположить, что здесь не меньше часа стояла легковая автомашина. Других автомобильных стоянок или охотничьих привалов поблизости не было. Вся равнина вдоль озера Долгого, протянувшегося почти на километр, зеленела ровным нехоженым ковром с чередой расставленных по нему стогов заготовленного к зиме сена.

Со слов Егора Захаровича, долговский приозерный участок лугов принадлежит фермеру Богдану Куделькину. Из опасения, как бы охотнички не раздергали сенцо на ночные лежанки или не устроили возле стогов кострища, от которых может запросто схватиться пламенем сухое сено, Богдан с ружьем в «Москвиче» вчера до сумерек охранял свои покосные угодья, отгоняя от них нагрянувших загодя добытчиков уток.

– Сам Куделькин не охотился в эту зорьку? – спросил Бирюков.

Старик отрицательно повел головой:

– Нет, не охотился. Накануне намеревался по соседству со мной посидеть в скрадке, да беда помешала. У комбайна какая-то шестерня развалилась. Достать ее можно лишь в Новосибирске. Вот Богдан сегодня спозаранку и покатил туда. Жатва в разгаре, время упускать нельзя. А вчерась, когда я скрадок устраивал, попросил меня, мол, утречком присмотри, дед Егор, за сенцом, как бы прошлогодняя история не повторилась. В прошлом годе то ли пьянчуги, то ли вредители спалили у Богдана большой зародище первосортного сена.

– А какая причина могла привести сюда спозаранку Гусянова?

– Моему уму это непостижимо. Сколько знаю, ни отец, ни сын Гусяновы никогда не охотились.

В разговор вмешался завеселевший от «поминального четка» Упадышев. Поглаживая кончиками пальцев вздувшуюся на лбу шишку, он заговорил солидным баском:

– Твои знания, дед Егор, основательно устарели. Знаешь, какую снайперскую винтовку Володька купил? Всей деревне показывал и хвастался, что зимой будет напропалую крушить лосей.

– То зимой, а теперь – осень.

– Ну и чо, что осень? Возле мертвого Володьки боевой наган валялся. Значит, хотел из нагана уток пощелкать.

Егор Захарович усмехнулся:

– Не плети, Кеша. Чего-то ты поехал, как говорится, не в ту степь.

Хмурый Замотаев смерил «закадычного дружка» презрительным взглядом:

– Дурак и не лечишься.

– Я-то, Гриня, уже подлечился, а ты, умный, слюни глотаешь, – мгновенно отпарировал Кеша.

Стоявший рядом с ним Слава Голубев с наигранной серьезностью скомандовал:

– Отставить разговорчики! Райцентровский медвытрезвитель – не за горами. – И обратился к Егору Захаровичу: – У вас с Гусяновым одинаковые камуфляжные комбинезоны, будто в одном войске служили…

– Дак, они и есть из одного и того же войска, – не дал Славе договорить старик. – Это прошлогодней осенью то ли кузбасские, то ли новосибирские военные закупали в Раздольном картошку. Вместо денег расплачивались излишками солдатского обмундирования, начиная от шапок до сапог. Вот и нарядились мы, как солдаты, в одинаковую форму. Школьник Ромка Удалой и тот, подражая взрослым, в мундире щеголяет. Военная держава по-военному и живет.

К Бирюкову подошли судмедэксперт и следователь. Разминая в пальцах сигарету, Медников спросил:

– На каком транспорте, господин прокурор, прикажете доставить мой подшефный груз до морга?

– Скажи шоферу УАЗа, чтобы по рации вызвал из райотдела машину.

– Сам с опергруппой здесь останешься?

– Конечно.

– Жалко, что не посижу с вами в экзотической таверне.

– Не до таверны, Боря, нам будет.

– Хотя перекусить там, видимо, придется, – сказал следователь Лимакин. – Я, Антон Игнатьевич, сейчас с понятыми начну писать протокол осмотра.

– Пиши, а мы с Егором Захаровичем и Голубевым тем временем пройдемся к озеру. Попробуем прикинуть на местности возможные варианты происшествия.

Глава V

За кустами тальника справа послышалось шумное хлопанье крыльев, и вдоль озера стремительно удалилась стая взлетевших уток. Шедший впереди Егор Захарович показал на сучковатую засохшую березу с обломанной вершиной:

– Вот эта буреломная сухостоина всегда мешает сделать прицельный выстрел по взлетающей утке. Тут при подходе самая пора навскидку стрелять, а она, рогозая, загораживает дорогу выстрелу. Слабонервные охотнички впопыхах много в нее дроби всадили.

– Спилить надо противную, – посоветовал Слава Голубев.

– Можно бы и спилить, да не стоит овчинка выделки.

Узкой тропкой старик провел Бирюкова с Голубевым к своему скрадку. Показал, как он сидел с ружьем на изготовку, где была привязана собачка-утятница и в каких местах озера подстрелил четырех крякв. Затем стал рассказывать о голосах заскандаливших мужиков и внезапных выстрелах. На вопрос Бирюкова – в какое время это произошло? – пожал плечами:

– Часов при себе я не имею. По солнцу ориентируюсь. В тот момент солнышко еще не взошло. Чуть-чуть рассвет забрезжил. Утки на воде виднелись смутновато.

– А выстрелы, по-вашему, прозвучали одновременно? – уточнил Бирюков.

– Можно сказать, дуплетом. Если говорить подробно, то первым делом я услыхал не стрельбу, а стук по той вон сушине, – Егор Захарович кивнул в сторону засохшей березы. – Резкий такой, как вроде изо всей силы железякой по ней жахнули. Потом уж до моих ушей стрельба донеслась.

Голубев с недоумением посмотрел на Бирюкова:

– Что бы это означало, Игнатьич?..

– Это означает, Слава, что пуля летит быстрее звука, – чуть подумав, ответил Антон.

– Выходит, Егор Захарович вначале услышал удар пули в сухое дерево, до которого здесь рукой подать, затем до него донесся звук выстрелов от стога, докуда добрых метров семьдесят будет. Верно я мыслю?

– Верно.

– Пойдем искать след пули?

– Пойдем. Зови Тимохину с Лимакиным и понятыми.

Входное пулевое отверстие увидели сразу. На белой бересте засохшего березового ствола заметно бросалась в глаза небольшая черная дырочка. Эксперт-криминалист Тимохина быстро извлекла из березы деформированную от удара пистолетную пулю в медной оболочке. Находилась она в дереве на уровне среднего человеческого роста и, судя по срубленным ею вершинкам прибрежных талинок, прилетела от стога, возле которого лежал труп. Учитывая, что траектория полета пули проходила над пятачком примятой травы возле трупа, можно было предположить: смертоносный кусочек металла предназначался убийце Гусянова, но стрелявший из пистолета промахнулся.

После того, как управились с пулей, Бирюков попросил Егора Захаровича подробно вспомнить дальнейшие его действия. Тот с некоторыми уточнениями повторил уже рассказанное при встрече с опергруппой и, показав на тропинку, проторенную по краю кошенины вдоль озера, добавил:

– Отсюда вот собачка позвала меня к стогу. Разглядев убиенного, я этой же дорожкой на всех парах чесанул в Раздольное. По ней до села полторы версты, объездной же дорогой и в пять верст не уложишься.

– Никого здесь не встретили? – спросил Бирюков.

– Нет. Вдали за озером дружно стреляли, а тут тихо было. И на глаза мне никто не попался.

– А в темноте к озеру никто не подходил?

– В темноте… – Егор Захарович смущенно поцарапал заросшую окладистой бородой щеку. Виновато вздохнул: – Ох, склероз, язва его побери. Как это я сразу-то не вспомнил?.. Малость спустя после моего устройства в скрадке какой-то вольный стрелок намеревался пристроиться за сухой березой. Заслышав шорох, я шутливо скомандовал: «Стой! Кто идет?» Он тоже шуткой: «Побереги патроны. Свой». Я говорю: «Свой не свой – разворачивай оглобли и не стой. Все озеро уже заняли раздоленские охотники». Мужик удивился: «Да сколько вас здесь?» – «Сколько есть, все наши». Он сплюнул. Чиркнул спичкой, вроде бы прикурил или на часы глянул и покашливая зашагал к другому озеру, что поближе от Раздольного.

– Сюда не вернулся?

– Не слышно было. Тут вскоре кряквы засновали, и я постреливать начал.

– В Раздольном кому о происшествии рассказали?

– Стариковской рысью дочесал до дому, первым делом сунулся к председательскому дворцу. Железные ворота оказались на запоре. Постучал кулаком по ним. В комнатах трубным басом залаял Банзай. Это у Гусянова здоровенный, будто черно-пестрый теленок, породистый кобель так зовется. Я сильнее забарабанил. Нет, никто из дворца не вышел, вроде вымерли там все.

– Семья у Гусянова большая?

– Сам Семен Максимович, жена Анна Сергеевна да Володька вот еще был…

– Так и не достучались?

– Не достучался. Пришлось трусить до конторы. Торкнулся в дверь – тоже на замке. Вижу, наряженная Лиза Удалая понуро, вроде с неохотой, на работу пошла. Вспомнил, что в харчевне… то есть, извиняюсь, в таверне есть телефонная трубка, по которой шашлычник Хачик Закарян часто и с райцентром, и с дальними городами болтает. Я – ноги в руки и, как говорится, дуй не стой за Лизой. Догнал, когда она уже в таверну вошла. Стал объяснять, дескать, на лугах то ли охотник, то ли бандит какой-то Володьку Гусянова «замочил». Надо, мол, об этом факте сообщить в милицию, чтобы срочно ехали сюда разбираться. Лиза глазенками захлопала и наотрез отказалась браться за телефонную трубку. Говорит: «Дед Егор, не надо ввязываться в мокрое дело. Ты – ничего не видел, а я – ничего не слышала. За такой сигнал в милицию бандиты нас с тобой в упор „замочат“». Пришлось мне идти в атаку: «А если не сообщим о преступлении, то можем, Лизанька, сесть в тюрьму за укрывательство». Кое-как убедил деваху. Взяла трубку, потыкала пальцем по кнопкам и заговорила вроде с милицейским дежурным. Почти моими словами протараторила ему сообщение, и трубка заглохла. Здесь Хачик Закарян из кухни выглянул. Узнав, в чем загвоздка, обследовал переговорное устройство и дал заключение: «Батарейка села». На том я и успокоился. Пошел домой принесенных уток ощипывать да палить. Едва управился с этим нудным занятием, тут как тут вы подкатили…

– А что, Лиза всегда с таким настроением на работу ходит?

– Нет, деваха она разговорчивая, веселая хохотушка. Но сегодня с утра была какая-то квелая… То ли устала, то ли не выспалась.

– Не с похмелья?

– Лиза непьющая и в смысле любовного общения с мужчинами серьезная. Вольностей не допускает.

Бирюков посмотрел вслед понятым, удалявшимся к стогу вместе с Лимакиным и Тимохиной. Чуть подумав, сказал:

– Упадышев с Замотаевым иного мнения о ней.

Старик усмехнулся:

– Этим артистам из погорелого театра на слово верить нельзя. Они на Лизу зуб имеют за то, что не позволяет им выпивать в шашлычной.

– Однако спиртное продает.

– Дак, теперь же запрета на продажу спиртного нет. Продавать – это Лизина работа. Только заядлых пьяниц она сразу выпроваживает за дверь. По такой причине закадычные дружки и попали сегодня впросак с нераспитой четвертинкой.

– Вчера они вроде бы за компанию с Гусяновым пили в таверне шампанское…

– Могут из хвастовства соврать, а возможно, и в самом деле выпивали. Володька как-никак – сын хозяина этого заведения. Против такого авторитета Лизе выступать нельзя. Можно работы лишиться.

– Разве хозяином таверны является председатель акционерного общества? – удивился Антон.

– Да, именно Семен Максимович Гусянов. Если подробно рассказывать, то построил шашлычную Богдан Куделькин. Раньше она так и называлась: «Шашлычная „Совпадение“»…

– Какое-то странное название: «Совпадение», – вмешался в разговор Слава Голубев. – С чем оно совпало?

Егор Захарович помедлил с ответом:

– Это Богдан таким способом замаскировал падение советской власти. В том смысле, что прежние Советы канули в вечность.

– Смотри, какой хитрец! Так искусно зашифровал, что без подсказки ни за что не догадаешься.

– Куделькин не хитрит. Он и при советском режиме резал правду-матку в глаза, и теперь режет. Прямота его, понятно, не всем по нутру. Особенно морщится от справедливой критики наш председатель и при каждом удобном случае тихой сапой мстит Богдану. Борьба между ними идет не на жизнь, а на смерть. Семен Максимович ратует за сохранение колхозного уклада, при котором он был в Раздольном, как говорится, и царь, и Бог, и воинский начальник. Куделькин же на своем примере стремится доказать, что лишь частная собственность на землю способна возродить былую славу хлебопашеского труда в России. Собственный земельный пай у Куделькина невелик, с размахом на нем не развернешься. По такой причине Богдан привлек на свою сторону немощных пенсионеров. Многие раздоленские старухи да старики, в том числе и я, отдали ему в аренду выделенные из общества свои наделы земли и покосные угодья. За это Куделькин весной бесплатно пашет нам огороды, доставляет из райцентра купленный там к зиме уголь для топки печей да после жатвы выдает каждому по полнехонькому самосвалу отборной пшеницы, которую при желании можно, опять же за бесплатно, смолоть в муку на его собственной мельнице. А тех, кто содержит скотину, еще и сеном обеспечивает за пустяковую цену.

– Акционеры в обществе таких льгот не имеют? – спросил Бирюков.

– Нет, акционерам за каждую услугу приходится либо платить в общественную кассу, либо за бутылку договариваться, скажем, с шофером или трактористом. У них продолжается колхозная жизнь.

– Как же получилось, что построил шашлычную Куделькин, а хозяином стал Гусянов?

– Вопрос щекотливый. Достоверно ответить на него не могу. Слышал, будто Богдан то ли продал, то ли в счет какого-то долга отдал свое строение со всеми потрохами Семену Максимовичу. Случилось это нынешней весной. Тогда же Володька и новую вывеску привез из Кузнецка.

– Что он за человек был?

– Володька?.. Трезвый – парень как парень. В пьяном же виде становился дурнее паровоза. Любил изображать авторитетного урку. Уголовные песни ему очень нравились, типа: «Я помню тот ванинский порт», «Кондуктор, нажми на тормоза», «Центральная – тюрьма печальная» и так далее. У меня, к месту сказать, есть однорядная гармоника. С молодости по праздникам играю. Вот, Володька, бывало, в крепком подпитии забредет ко мне на огонек и со слезами канючит: «Дед Егор, для успокоения души рвани на тальянке мою любимую». Это означало: сыграй, мол, танго «Брызги шампанского». Чтобы поскорее отвязаться от пьяного, приходилось брать в руки однорядку. Только начиналась мелодия, Володька закрывал глаза и во весь голое затягивал на этот мотив блатные слова: «Новый год – порядки новые. Колючей проволокой лагерь обнесен». В конце обязательно поскрипит зубами, трахнет кулаком по своей коленке и вроде как на полном серьезе закончит: «Дед Егор, если тебя кто обидит, скажи мне. Я их тут всех урою!»…

– Такие песни обычно разучивают в местах не столь отдаленных.

– Те места давно по Володьке скучали, но, как председательскому сыну, многое ему сходило с рук. Без разбору нарывался на скандалы. А сегодня, видать, нашла коса на камень.

– С кем из односельчан у него были сложные отношения?

– Наши с ним не связывались. Знали, что при последующем разбирательстве Володька без всяких-яких окажется прав, а они виноваты. Это, так и знай, сегодня он на кого-то из чужих охотников нарвался.

– Но, согласитесь, не случайно же Гусянов спозаранку оказался на лугах, – сказал Бирюков.

– Мог и случайно там оказаться, – спокойно ответил Егор Захарович. – У него по пьяни натурально сумасшедшие заскоки бывали. На прошлой неделе зашел ко мне заказывать «свою любимую». Мне же позарез надо было идти в кузню к Ефиму Одинеке. Договорился с кузнецом, чтобы отковал щеколду для двери в сенях. Володька вроде бы признал причину уважительной. Тупо пяля остекленевшие глаза, покачался. Потом раскинул руки, будто коршун крылья, и с диким криком «А-а-а-а-а» со всех ног кинулся бежать вдоль моего огорода по картофельной ботве. Не поверите, как буйвол на полной скорости, проломил ветхую городьбу и, не умолкая, скрылся в поле. Кеша Упадышев с Гриней Замотаевым по просьбе Семена Максимовича лишь к вечеру нашли Володьку спящим под стогом сена за версту от околицы. Возможно, и в этот раз дурная моча стукнула в его бедовую голову.

– Вчера он к вам не заходил?

– Вчерашний день я провел на лугах. Долго подбирал место для удачливой зорьки. Потом, не торопясь, скрадок мастерил. После, когда охотники в машинах повалили гужом, помогал Богдану Куделькину охранять покос. Домой заявился в потемках. Из распахнутой двери шашлычной слышался громкий хохот подгулявшего Володьки. Чтобы не привлечь его внимание, я не стал включать в избушке электричество. Собрал ружье с боеприпасом, поужинал на скорую руку и прилег покемарить, чтобы на зорьке не клевать носом от бессонницы.

– Не видели, посетителей много было в «шашлычной»?

– В столь позднюю пору едоки туда не заглядывают. Разве что с трассы кто завернет за бутылкой или за куревом. Но, помнится, какая-то серая легковушка вчера стояла на асфальте возле крыльца.

– Не Гусянова?

– Не его. Володька ездит в иностранном лимузине вороной масти. И у самого Семена Максимовича тоже роскошная машина такой же покраски.

– Насколько знаю, Семен Максимович давно в Раздольном председательствует…

– Тридцать лет с гаком. Совсем молоденьким прибыл к нам по разнарядке райкома партии. Долговязым был, худющим. В кургузом пальтишечке и потертой кроличьей шапчонке, с задрипанным портфельчиком. Лет пять жил холостяком. Скромно квартировал в доме у кузнеца Ефима Одинеки. Потом за счет колхоза построил себе кирпичный домик на четыре комнаты, не считая прихожей да кухни. Купил в личное пользование подержанный «Запорожец» и вскорости привез на нем из райцентра молодую супругу Аню. Первый год Аня в колхозной бухгалтерии подбивала на счетах общественные бабки, а как только народился Володька, перешла на домашнюю «должность» председательши и стала величаться Анной Сергеевной. Надо сказать, на первых порах Семен Максимович крутился пуще белки в колесе. И по полям на колхозном «бобике» ежедневно трясся, и на ферме доярок подбадривал, и механизаторам парку поддавал. Строительство в Раздольном поставил на большую ногу. Кирпичную контору шабашники из Армении в одно лето возвели, клуб просторный построили, скотные дворы обновили. Проще говоря, старался мужик вытянуть «Светлый путь» на зажиточную дорогу. И не его вина, что колхозный уклад оказался неподъемным.

– Теперь у Семена Максимовича нет прежнего рвения?

– Надорвался он давно. Еще в ту пору, когда кавказские строители здесь активно шабашничали. Как-то вдруг ни с того ни с сего быстро стал богатеть. Вместо дребезжавшего от износа «Запорожца» купил новейшую белую «Волгу». Лакированной заграничной обстановкой и дорогими коврами заполнил весь дом, Одежку завел с иголочки. Супруге золотых колец с брильянтами напокупал. Анна Сергеевна каждую зиму стала «выгуливать» новую шубу, одна другой богаче. И сам Семен Максимович из долговязого доходяги незаметно распух в сытого пузана. Тут ему и приклеили насмешливое прозвище Капелька. Богатство, как известно, придает отдельным людям важность, а кое-кому, у кого в голове пустовато, еще и полный короб гонору подбрасывает. Проще говоря, заважничал и загонорился наш председатель до такой степени, что ни с какой стороны к нему не подступиться. Раньше, бывало, вместе с супругой на всех раздоленских свадьбах и на днях рождения гулял. И чарку мог до дна выпить, и крестьянской пищей плотно закусить, и даже задушевную песню в общем хоре на гулянке поддержать. Голос у Семена Максимовича зычный. Любую ноту до конца вытянет. Теперь же песен от председателя мы не слышим. Некоторые по старинке пробовали его приглашать на семейные торжества, но – куда там! Получали один и тот же отказ: «В райкоме партии нас неправильно поймут». Тех райкомов давно уже нет, а Семену Максимовичу все равно не поется…

– А сын Гусяновых чем занимался?

– Трудно сказать… После школы Семен Максимович за счет колхоза устроил его в сельскохозяйственный институт. Володька одну зиму провалял там дурака, и его забрили на армейскую службу. За два года службы повзрослел, в плечах раздался, но ума не накопил. Служивший вместе с ним Андрей Удалой сразу сел на трактор и – в поле. А Володька полное лето по селу воздух пинал да в пьяном кураже хвастался, будто участвовал в чеченских событиях и на танке давил черномазых бандитов, как клопов. Мол, если б не предательское распоряжение высшего руководства о выводе войск из Чечни, хана была бы всем абрекам. На самом же деле, по словам Андрея Удалого, служили они в Омске и запах пороха нюхнули лишь один разок на учебных стрельбах. За такое разоблачение Володька хотел намять Андрею бока, но тот, будучи не хилым парнем, согласно своей фамилии, принародно возле клуба по-удалому уложил Володьку на лопатки.

– Егор Захарович, вы же говорили, что ваши односельчане с Гусяновым не связывались, – сказал Голубев. – А выходит, рукопашные схватки были…

– Дак, разве это схватка? Молодые парни всего-то померялись силой. Такое в Раздольном происходит, можно сказать, через день да каждый день. Не так давно, к примеру, самый младший из Удалых, проказник Ромка, в шутливой борьбе подножкой опрокинул на спину долговязого Гриню Замотаева. Ух, как Гриня разбушевался! Уши оторву, дескать, или шею сверну Шустряку! Это у Ромки прозвище такое. Ну и что?.. Сразу-то Ромка, конечно, деру дал. Теперь же как ни в чем не бывало с ушами и исправной шеей гоняет вдоль деревни на своем скрипучем велике, – старик, улыбнувшись, тут же продолжил: – Понятно, Замотаев не Гусянов. Гриня – безобидный выпивоха, а Володька был обидчив и злопамятен. После принародного позора он быстренько умотался на жительство в Кузнецк и, вполне возможно, затаил на Андрея злобу. Только Андрей не из тех, кто способен отстаивать свое превосходство до кровавого конца. В работящей семье Удалых он самый спокойный.

– Чем Гусянов в Кузнецке занимался? – снова спросил Бирюков.

– Говорил, что дизельным механиком в коммерческой организации работает. На самом же деле, похоже, бездельничал. Считай, каждую неделю в Раздольное наведывался.

– Один?

– Бывало, и с компанией таких же бугаев, как сам, в голубых беретах, приезжал.

– Что его сюда тянуло?

– Неограниченная выпивка да еще, по моим приметам, Лиза Удалая шибко Володьке нравилась. Он перед ней прямо мелким бесом рассыпался. Лиза же подзадоривала да посмеивалась над его ухаживаниями. Она и с другими прилипчивыми ухажерами так же, как кошка с мышкой, играет.

– Много у нее ухажеров?

– Отбою нет. В основном, студенты из наших деревенских, которые на старших курсах учатся.

– Не ревновал Гусянов Лизу?

– К кому?.. Она, как говорится, ни нашим ни вашим не поддавалась. Да и студенты тоже не вспыльчивые азиаты, чтобы из-за девки бойню учинять.

– А «шашлычник» Закарян как?..

– Дословное имя у Закаряна – Хачатур. Для простоты его тут, под одну гребенку со всеми прочими кавказцами, Хачиком окрестили. Ничего, не обижается мужик.

– Давно он здесь?

– С той поры, когда шабашники строительством занимались. Вся бригада, завершив работу, уехала в родную Армению, а Хачик женился на дочке Ефима Одинеки и прижился в Раздольном. Уже троих черноголовых внуков кузнецу настрогал…

Бирюков не торопил разговорчивого Егора Захаровича и сознательно не прерывал его даже в тех случаях, когда старик увлекался рассуждениями и, казалось бы, уходил далеко в сторону от существа вопроса. Чтобы наметить версию, требовалась обширная информация, из которой впоследствии предстояло выудить крупинки истины и фактов, ведущих к раскрытию преступления. В начальной стадии следствия Антон перво-наперво всегда старался узнать характер потерпевшего. Это давало возможность логически объяснить его поступки, завершившиеся, в данном случае, трагическим исходом. Для разгадки криминальной тайны надо было как можно скорее найти ответ на два первостепенных вопроса: с кем и из-за чего столь круто схлестнулся Владимир Гусянов?

Глава VI

К вечеру, когда опергруппа вернулась с лугов в Раздольное, село заметно оживилось. Во дворах беспричинно блеяли только что пригнанные с пастбища овцы, мычали перед доением коровы, громким хрюканьем настойчиво требовали кормления свиньи. Хозяйки, бренча ведрами, доставали из колодцев воду и грозными окриками вперемешку с незлобивым матом успокаивали нетерпеливую скотину.

А во дворе большого дома через усадьбу от фермерского хозяйства Богдана Куделькина бушевала в самом разгаре разухабистая гулянка. Под виртуозные переливы гармони и гулкий топот ног звонкоголосая плясунья залихватски сыпала частушку:

Ты пляши да ты пляши,

Ты пляши – ногами ладь!

Овечка топала – пропала,

И тебе не миновать!.. Об-ба-а!..

Частушечную эстафету подхватил басовитый мужской голос:

Меня маменька рожала —

Вся деревня задрожала.

Тятька бегает, орет:

«Какого черта Бог дает?!»

– Ефим Одинека шестидесятилетие справляет. Приглашал меня поиграть на тальянке, но я из опасения, что засижусь на зорьке, отбоярился, – сказал Егор Захарович и прислушался: – На хромке наяривает Андрей Удалой. Отчебучивает припевки сноха Ефимова, а мужчину не могу узнать по голосу. Наверно, из приезжих гостей.

Слава Голубев улыбнулся:

– Вот и верь после этого, что от непродуманной реформы крестьяне стали плохо жить.

– Мы никогда хорошо не жили, но гулять всегда гуляли на полную катушку, – тоже с улыбкой ответил старик. – Так что, никакие причуды реформаторов нам не страшны. Любые напасти перепляшем.

– Ты, дед Егор, в самое яблочко попал! – бодро проговорил Кеша Упадышев. – Нам – была бы водка, а реформы всякие для нас – трын-трава. – И весело подмигнул мрачному Замотаеву. – Не хмурься, Гриня. Щас мы с тобой зайдем к Одинеке. Проздравим Ефима Иваныча с юбилеем. Глядишь, и на душе полегчает, словно сам боженька по ней босиком пробежится.

– Пинком под зад тебя проздравить бы, чтоб ты, проглот, кубарем пробежался, – сердито протянул Замотаев, но взгляд его заметно повеселел.

– Не спешите в бой, друзья. Еще успеете напоздравляться, – сказал Бирюков и спросил Егора Захаровича: – В каком месте у таверны стояла вчерашним вечером серая автомашина?

Егор Захарович показал на асфальте темное пятно возле крыльца:

– Вон, кажись, из нее масло накапало.

Антон повернулся к Тимохиной:

– Лена, возьми пробу на химический анализ. Надо идентифицировать с тем маслом, что обнаружили на луговой дороге.

Видимо услышав разговор, из двери таверны выглянула синеглазая миловидная блондинка и, словно испугавшись, тотчас исчезла за дверью.

– Лиза! – окликнул старик.

Девушка появилась вновь:

– Что такое?..

– Вот, по нашему сигналу целый взвод милиции во главе с прокурором нагрянул.

На тревожном лице девушки мелькнуло недоумение:

– А я-то здесь с какого боку?.. Это же вы, дед Егор, панику насчет убийства подняли.

– Дак, ведь и вправду Володьку Гусянова застрелили.

– Кто?!

– Бог его знает. Убийца не оставил свой паспорт.

– Какой ужас! Ну, теперь начнется тарарам… – девушка, будто спохватившись, прикрыла ладонью накрашенные губки.

– У вас найдется что-нибудь перекусить для нашей бригады? – стараясь сменить тему, спросил Бирюков.

– Только «Сникерсы», кофе да фрукты: яблоки, апельсины, бананы.

– Бананы – пища обезьян, – улыбнулся Голубев. – Нам бы чего-то посущественней, наподобие шашлыков.

– Весь шашлычный запас Хачик с утра сегодня перетаскал к тестю на юбилей. Кузнец всю родню собрал, – девушка скосила взгляд в сторону усадьбы Одинеки. – Слышите, какой сабантуй там творится…

– Если часик-полтора обождете, такую утиную похлебку сготовлю – пальчики оближете, – предложил старик Ванин.

– Спасибо, – отказался Бирюков. – Перебьемся «Сникерсами» с кофе да покорившими Россию бананами.

– Смотрите, а то я мигом ужин сварганю.

– Не беспокойтесь, Егор Захарович. Нам не привыкать…

Отделанный под русскую старину просторный зал таверны покорял безупречной чистотой и своеобразным уютом. На двух широких, тоже в старинном стиле, деревянных столах, вытянувшихся параллельно друг другу, стояли вазы с фруктами и высокие фужеры на тонких ножках. В дальнем конце зала располагался бар, где можно было выпить и перекусить у стойки. Обширные полки бара были заставлены фасонистыми бутылками заморских вин, пирамидками баночного пива и прозрачными пластиковыми пузырями с напитками разных мастей. Одну из нижних полок занимали красочные блоки импортных сигарет, другую – низкорослые шеренги водочных четвертинок, на этикетках которых под фирменной надписью «Столичная» гордо красовался двуглавый орел. На стойке возвышались стационарная кофеварка и миксер для приготовления коктейлей.

– У вас, как в приличном ресторанчике, – рассматривая полки, сказал Бирюков.

Взявшаяся варить кофе Лиза смущенно улыбнулась:

– Стараемся.

– Жаль, что выпивки больше, чем закуски.

– Национальная черта. И при советской власти было так. Водки – хоть залейся, а закусить – чем придется.

– Много посетителей бывает?

– Когда как. Иногда густо, а в другой раз, как сегодня, почти пусто. Всего человек десять с трассы завернули, и тех толком покормить было нечем.

– А свои селяне не заходят?

– Свои лишь хлеб свежей выпечки покупают да водку.

– Хлебопекарню имеете?

– Пекарня у бывшего нашего хозяина, Богдана Куделькина. Мы только продаем.

– Почему сменился хозяин?

– Не знаю. Это его проблемы.

– Кто из хозяев лучше: старый или новый?

– Какая нам разница. Деньги платят и ладно.

– Много?

– Коммерческая тайна, – на левой щеке Лизы появилась и сразу исчезла кокетливая ямочка. – На жизнь хватает.

– Грабителей с большой дороги не боитесь?

Лиза мгновенно выхватила из-под стойки газовый пистолет:

– Руки вверх!

– Сдаюсь, – шутливо испугался Бирюков и захохотал. Просмеявшись, иронично сказал: – Очень грозное оружие для рэкетиров.

– Настоящие рэкетиры к нам не заглядывают. Не хотят мелочиться. Больше миллиона за день у нас выручки не получается, – словно извиняясь за не совсем удачную шутку, виновато проговорила Лиза и, спрятав пистолет на место, вздохнула: – Но одного заросшего волосатика я этой хлопушкой сбила с копытков. С игрушечным детским автоматом, идиот, на меня буром попер, а я, не будь слабоумной, прямо в ноздри ему пшикнула. Ахнулся об пол так, что сама чуть не до смерти перепугалась. Думала, не очухается. Ничего, отдышался. От стойки до двери на четвереньках полз, а от крыльца драпанул к трассе с такой прытью, аж длинные космы на ветру развевались.

– Вы, оказывается, смелая.

– Как сказать… Инстинкт самосохранения сработал, – потупившись, ответила Лиза и неожиданно предложила: – Хотите, раздобуду для вас по шашлыку?..

– Где их возьмете?

– Хачик оставил в холодильнике полсотни заготовленных шампуров с мясом. На завтрашний день, для своих гостей. Отделю у него немножко.

– Если отделите, не откажемся.

– Сейчас скажу кухарке, чтобы срочно приготовила.

– У вас, кроме Закаряна, кухарка в штате есть?

– У нас, как в Греции, все есть. Не хватает только денег в достаточном количестве.

Лиза улыбнулась и торопливо ушла на кухню. Бирюков присел за стол, где уже расположились остальные участники оперативной группы.

– Шустрая девушка… – сразу сказал Голубев.

– Не зря у нее фамилия Удалая.

– А в синих глазенках – тревога. Заметил?

– Заметил.

– Она, по-моему, вообще не хотела нас кормить, но почему-то вдруг передумала.

– Вероятно, сообразила, что сытые оперативники добрее голодных, – с улыбкой сказал Бирюков и сразу посерьезнел: – Когда поужинаем, я останусь расплачиваться и поговорю с ней с глазу на глаз.

– А нам с Лимакиным чем заняться?

– Попробуйте разыскать Семена Максимовича Гусянова и фермера Куделькина.

Шашлыки из молодой баранины, приготовленные по правилам кавказской кухни, были объемистыми и вкусными. Свежеприготовленный кофе тоже оказался хорош. От «Сникерсов» и фруктов все единогласно отказались. Оставшись один, Бирюков стал расплачиваться за ужин. Лиза, не пересчитывая, сунула деньги в кармашек белого передника и тихо спросила:

– Это правда, что Володьку Гусянова застрелили?

– К сожалению, правда, – ответил Бирюков и попросил девушку присесть.

Чуть отодвинув от стола массивный стул, она села напротив Антона. Потупившись, вздохнула:

– Какой ужас… Не к добру он вчера прямо из кожи лез, веселился. Шампанскими пробками в потолок стрелял – не успевала бутылки подносить. Местных алкашей Упадышева с Замотаевым напоил так, что те, забулдыги, не могли в открытую дверь попасть. Раза три об косяки боками бились.

– Гусянов вместе с ними в таверну пришел?

– Нет, Володька приехал из Кузнецка с другом. Машину оставили у крыльца и сразу – за стол. Взяли по бутылке шампанского. Только наполнили фужеры – Кеша с Гриней нарисовались. Я хотела их вытурить, чтобы не зловонили перегаром, но Володька сказал: «Отстань от мужиков. У меня с ними будет серьезный деловой разговор».

– И о чем же они говорили?

– Не слышала. Я за стойку ушла, да еще Володька попросил включить магнитофон.

– Друг Гусянова участвовал в разговоре?

– Нет, тот молча опустошал фужер за фужером. Иногда что-то буркал, вроде смешил.

– Как он выглядит?

– Здоровый слон. Подстрижен по-крутому. На правой щеке от уха до подбородка заросший шрам, как будто ножом полоснули. Володька называл его Крупа, а он Володьку – Вован. Голос грубый, словно простуженный.

– На гулянке у Одинеки какой-то бас…

Лиза не дала Антону договорить:

– Нет, это сват кузнеца частушки пел. Высокий бритоголовый здоровяк лет под шестьдесят. Приехал из Новосибирска поохотиться на наших лугах. Вчера утром заходил в таверну. На пару с Хачиком распили четушку водки под шашлык.

– А сегодня на утренней зорьке он не охотился?

– Может, и охотился. Сабантуй у Одинеки начался с обеда. Теперь прогудят до полночи.

– Сколько Гусянову было лет?

– Двадцать пять. Володька ровесник моему старшему брату Андрею.

Задавая вопрос за вопросом, Бирюков узнал, что самой Лизе недавно пошел двадцать первый год. После школы она уезжала в Кузнецк. Работала там продавщицей в коммерческой палатке. Выходила замуж, но неудачно. Бросила все и вернулась в Раздольное. Здесь купила небольшой домик рядом с усадьбой родителей и живет в нем одна. В шашлычной работает со дня ее открытия. Пригласил Богдан Куделькин. Пока шашлычная принадлежала Богдану, заработок зависел от выручки. Часто получалось до миллиона в месяц. Теперь, когда стала «таверна», Семен Максимович больше пятисот тысяч не платит, хоть разбейся. В таверну перекрестил шашлычную Володька Гусянов. Название, конечно, как корове седло, но с дурака взятки гладки. Причиной для переименования явилось то, что Володьке нравились песня «В таверне веселились моряки» и мелодия танго «Брызги шампанского». Вот они смешал кислое с пресным. Доволен был этим, как малый ребенок. Нигде, мол, такого названия нет. Главным в таверне считается Хачик. Он ведет учет расходов и доходов. Мясом, продуктами и всем прочим товаром обеспечивает Гусянов-отец, а выручку полностью забирает сын. Вчера Володька не брал из кассы ни рубля, а расплачивался за выпивку новенькими стотысячными купюрами. Он строго соблюдал заведенный им же самим железный порядок: бесплатно в таверне ничего не брать. Даже за пустячную жевательную резинку всегда платил.

– Говорят, Гусянов был неравнодушен к вам, – сказал Бирюков.

Лиза поморщилась:

– Ой, знаете, неравнодушных здесь хватает. Только я обожглась с замужеством в Кузнецке. Теперь не клюю ни на какие посулы. Еще прошлую ошибку не забыла. Как вспомню, так вздрогну. А уж связаться с Володькой Гусяновым – это сверхглупость.

– Почему?

– Потому, что такие беспардонные циники и тунеядцы рождаются раз в сто лет.

– Чем он занимался в Кузнецке?

– Насколько поняла из его трепа, официально числился механиком в какой-то липовой конторе. На самом же деле с бандой таких же трутней, как сам, прикрывал кого-то из крутых бизнесменов. Так мне кажется.

– Вам не угрожал?

– За что?..

– За то, что отвергали его ухаживания.

– Из осторожности я не козырилась перед Володькой. Конечно, он понимал, что пустой номер тянет, но обиды не высказывал. Надеялся соблазнить меня богатством. А я однажды уже была «богатой». Второй раз не хочу обжигаться.

– Имеете в виду неудачное замужество?

– Естественно.

– Почему не сложилась семейная жизнь?

Лиза смущенно потупилась:

– Зачем вам знать эту грязь…

– Поверьте, не из любопытства.

– Наверное, думаете, что мой бывший муж из ревности «замочил» Володьку?

– Разве это исключено?

– Стопроцентно. Вскоре после моего дезертирства с семейного фронта муженек скоропостижно отправился в мир иной.

– Умер?

– Киллеры из автомата Калашникова в упор расстреляли.

– За что?

– Слишком богатый был и хотел стать еще богаче.

– Вот как… – Бирюков помолчал. – Может, и Гусянова из-за богатства прикончили?

– Может быть. У крутых ребят кровавые разборки – заурядное дело. Через сорок дней ждите новый труп. Бандиты, обычно, мстят за убийство после сороковин.

– Откуда вам известны бандитские обычаи?

– Хотя и немного, но я пообщалась с бизнесменами. Наслышалась, какие ужасы творятся вокруг больших денег.

– Неужели Гусянов ни словом не обмолвился, зачем он вчера приехал в Раздольное?

Лиза неопределенно дернула плечиками:

– Наверное, за деньгами. Закарян весь вчерашний день занимался подготовкой юбилейного торжества, и, когда Гусянов заявился, его в таверне не было. Перед пьянкой Володька сказал мне: «Передай Хачику, чтобы приготовил пятнадцать „лимонов“ на мелкие расходы».

– Он вроде бы намеревался у вас заночевать…

– Кто бы ему это позволил?! – словно испугалась Лиза. – В деревне каждый шаг виден, как под микроскопом. Не скрою, напрашивался хам проводить до дому, но я популярным языком ему объяснила, что в провожатых не нуждаюсь. Сказала: «Сначала протрезвись».

– Куда же после этого Гусянов отправился?

– По-моему, в «Белый дом» своих предков.

– Вместе с другом?

– Нет. Друг остался возле таверны в машине дремать.

– Какая машина была?

– Старая спортивного вида иномарка. Кажется, «Лагуна», что ли… Обычно Володька приезжал на своем лакированном джипе, а в этот раз почему-то друг его привез в зашарпанной машинешке.

– Госномер не приметили?

– Мне и в голову не стукнуло примечать.

На все вопросы Лиза отвечала быстро, почти не задумываясь, но при этом было заметно, что внутренне она напряжена и очень встревожена.

– У вас какая-то большая неприятность? – внезапно спросил Бирюков.

– С чего такое взяли?

– По лицу видно.

– А что мое лицо?.. Просто не выспалась сегодня.

– В вашем возрасте «просто» бессонницей страдать рано. Если не спалось, значит, была какая-то серьезная причина. Гусянов не дал спать?

– Ну, вот еще!..

– Тогда расскажите, что случилось ночью?

– Ничего.

– Лиза, вы или в чем-то сами обманываетесь с испугу, или хотите меня обмануть… – спокойно сказал Антон и, сделав паузу, добавил: – Обманываться – нехорошо, а обманывать – еще хуже. Кто вас запугал?

– Я не из пугливых.

– Бывают обстоятельства, когда пугаются не только пугливые. Или, по-вашему, не так?..

– Так, конечно. Бывает, что и ружье само стреляет.

– К Гусянову этот пример не подходит. Гусянова застрелили.

– Я вовсе не о нем сказала.

– А о ком?

– О его друге.

– Вот и давайте поговорим откровенно, без намеков. Поверьте, все тайное со временем становится явным.

Лиза, потупившись, стала рассматривать наманикюренные ноготки. Затем вскинула на Бирюкова синие глаза, опять потупилась и тихо заговорила:

– Если откровенно, сама не понимаю, что произошло. Вчера Гусянов засиделся в таверне до полночи. Кое-как от него избавившись, сразу побежала домой. По пятницам я всегда прибираю в доме. Вчера тоже решила не отступать от заведенного порядка. Пока мыла пол, протирала пыль, потом умывалась да переодевалась, время к трем часам ночи подкатило. Легла в постель – не могу уснуть. То ли устала, то ли от пьяной болтовни Гусянова и накуренного им в таверне дыма голова разболелась. Какие-то сумбурные мысли без конца кружились. Едва кое-как задремала, послышался тихий стук по оконному стеклу. Открыла глаза – уже светает. Приподняла краешек занавески – у окна, зажав левой ладонью пальцы правой руки, Володькин друг Крупа стоит. А из ладони вроде кровь капает. Перепугалась: «Чего тебе?» Он поморщился: «Дай по-быстрому какую-нибудь чистую тряпку, руку забинтовать». – «Что случилось?» – «На охоте стал доставать из машины ружье, а оно выстрелило». – «Само, что ли?» – «Само. Давай скорее тряпку!» Выхватила из платяного шкафа новенькую наволочку и в форточку сунула. Он попросил: «Выйди, помоги завязать». Набросила халатик, выбежала. Когда увидела рану, чуть в обморок не брякнулась. Концы пальцев, как в мясорубке побывали… – Лиза зябко поежилась. – В общем, перевязала ему руку и узел крепко затянула, чтобы кровь хоть немного остановить. Спросила: «Где Володька?» – «На охоте остался». – «Почему тебе не помог?» – «Много будешь знать – быстро старухой станешь. Лучше помоги подлить в движок масла. Давление, будь проклято, как назло стало падать». Когда управились с «давлением», пробасил: «Ты, снегурочка, меня никогда не видела и ничего не знаешь. Понятно?.. Если кому-нибудь болтнешь, устроим в вашем ауле такой тарарам, что всем тошно станет». И укатил.

– В какую сторону поехал? – спросил Бирюков.

– За таверной свернул на трассу. Дальше – не знаю.

– Ружье в машине не видели?

– В багажнике, откуда Крупа доставал канистру с маслом, не было, а в салон я не заглядывала.

– Как он узнал, в каком доме вы живете?

– Однажды с Гусяновым на джипе к моему дому подъезжал. Наверное, с неделю назад.

– Выходит, он не в первый раз появился в Раздольном?

– Дважды здесь его видела.

– Раньше нигде не встречали?

– Нет.

– Какие у Гусянова были отношения с фермером Куделькиным?

– У Володьки – никаких. С Богданом общается Семен Максимович, но мне об их отношениях ничего не известно. Кстати сказать, когда хозяином шашлычной был Куделькин, он содержал большую отару овец. Закарян каждое утро спозаранку свежевал барашков. Шашлыки были – что надо.

– Они и теперь у вас неплохие.

– Хачик старается. Но из мороженой баранины, которую привозит в рефрижераторе Семен Максимович, не тот вкус.

– Что же Гусянов не заведет отару, как Куделькин?

– Говорит, нет смысла. Оно и в самом деле так. Стоимость шашлыков, что из свежего мяса, что из мороженого, одинаковая. Даже с каждым месяцем дорожает…

Бирюков проговорил с Лизой Удалой больше часа. За это время следователь Лимакин узнал у жены Куделькина – невысокой настороженной брюнетки, что Богдан среди ночи уехал на своем «Москвиче» в Новосибирск за какой-то шестерней для комбайна. Вернуться домой обещал лишь после того, как раздобудет эту деталь. У Голубева результат оказался вообще нулевым. Сколько он ни стучал в металлические ворота, из «Белого дома» никто не вышел. Оттуда доносился только отрывистый лай, судя по трубному голосу, породистого дога, которого Слава мысленно окрестил собакой Баскервилей.

– Интересно, куда это господа Гусяновы подевались?.. – будто сам себя спросил Бирюков.

Голубев вздохнул:

– Знаешь, Игнатьич, мне показалось, что в одном из окон второго этажа через щелку между шторами за мной кто-то наблюдал. Не могу этого утверждать, но чувствовал на себе пристальный взгляд.

– Придется проверить твою интуицию… – Бирюков, задумавшись, помолчал. – Переночуй, Слава, у Егора Захаровича и завтра утром попробуй узнать у наших понятых, о каком серьезном деле они говорили в таверне с Владимиром Гусяновым. После этого познакомься с бритоголовым сватом кузнеца. Он приехал сюда совместить юбилей родственника с охотой на лугах. Ну и, разумеется, дождись появления в Раздольном Семена Максимовича и Богдана Куделькина. Дальше действуй в зависимости от складывающихся обстоятельств.

– Лизу Удалую можно пощупать?

Бирюков улыбнулся:

– Боюсь, Славочка, что она набьет тебе на лбу шишку покрупнее, чем Замотаев за стогом набил Упадышеву.

– Игнатьич, я ж не в прямом смысле, – засмеялся Голубев. – Имею в виду, официально побеседовать с ней можно, если возникнут вопросы?

– Побеседуй. Однако без особой необходимости язык с Лизой не чеши…

В сгустившихся сумерках село мирно отходило ко сну. Хозяйки перестали бренчать ведрами. Смолкла накормленная и напоенная скотина. Утихла пляска во дворе Ефима Одинеки, но гулянье по традиции продолжалось шумно. В ярко освещенном доме с распахнутыми настежь окнами многоголосый слаженный хор дружно тянул мелодию незабываемой народной песни:

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка темная была-а-а…

Глава VII

На рассвете Голубеву приснился странный сон. Сидит будто он в скрадке возле засохшей березы на берегу Долгого озера, а вокруг пьяные охотники, опережая друг друга, лупят по летающим уткам пробками из бутылок, брызгающих густой, как вата, пеной. Проснувшись, Слава открыл глаза и прислушался. С лугов доносились приглушенные расстоянием ружейные выстрелы, похожие и впрямь на хлопки пластмассовых пробок, вылетающих из откупоренных бутылок шампанского. Во дворе испуганно закудахтали куры. Послышался ворчливый голос Егора Захаровича:

– Куда вы, окаянные, под ноги лезете… Кыш-ш, проказницы!..

Быстро одевшись, Голубев вышел на крыльцо и прищурился от яркого утреннего солнца. Посреди двора на круглой чугунной печке с короткой трубой тихонько дребезжал крышкой закипающий чайник. Старик осторожно поднял его и обернулся к Голубеву:

– Выспался?.. Умывайся под рукомойником да – к столу. Пожуем сваренную утку с хлебушком. Чайку, настоенного на шиповнике, с сахарком пошвыркаем.

В конце завтрака, за чаем, Слава спросил старика:

– Не слышали, не вернулся ночью в свой дворец Семен Максимович?

Тот отрицательно повел головой:

– Железные ворота не скрипели. Стало быть, еще не приехал домой Капелька. «Москвичонка» Богдана Куделькина тоже не слышно было.

– А Упадышева с Замотаевым где можно разыскать?

Егор Захарович посмотрел в окно. Усмехнувшись в седую бороду, сказал:

– Вон, за усадьбой Ефима Одинеки, на лавочке возле Кешиной избы, закадычные дружки посиживают. Видать, соображают, где бы сподручнее опохмелиться.

Голубев, обжигаясь, торопливо допил стакан душистого чая и, поблагодарив гостеприимного Егора Захаровича за плотный завтрак, направился к друзьям. Поздоровавшись с ними, присел на край лавочки и начал разговор с беспроигрышного вопроса:

– Ну, как после вчерашнего, мужики?..

– Я-то ничего, а Кеша набрался, – с неизменным прононсом ответил Замотаев.

– Не преувеличивай, Гриня, – обидчиво возразил Упадышев. – По пути до дому ни разу не упал.

– Зато качался, как ванька-встанька.

– Это меня сват Ефима Иваныча накачал.

– Бритоголовый? – уточнил Слава.

– Ну, вылитый Фантомас. Но очень компанейский дядя. Не успеешь закусить, он уже следующую рюмаху наливает: «Будь здоров, Иннокентий!» Не уважить такого человека грешно. Приходилось пить второпях, на скорую руку.

– Что правда, то правда, – поддержал Замотаев. – На третьей рюмке я поперхнулся, говорю: «Притормози, Василь Василич, могу с разбегу захлебнуться». Он сразу не в бровь, а в глаз: «Ты меня уважаешь, Григорий?» – «Уважаю». – «Тяни до дна!»

– Василий Васильевич его зовут? – спросил Голубев.

– Ну.

– А фамилию свою он не говорил?

– Говорил при знакомстве. Чо-то такое из одежного… Кажется, Пиджаков.

Упадышев ехидно хохотнул:

– Ох, Гриня, ты ляпнул, как в лужу дунул. Не Пиджаков, а Кафтанчиков.

– Ты прав, с тебя – поллитра, – вроде как отшутился Замотаев.

– Про охоту разговора с ним не было? – снова задал вопрос Слава.

– Хвалился Василь Василич, что на утренней зорьке с лету двух кряковых селезней срезал, – ответил Кеша.

– Об убийстве Гусянова не рассказывали ему?

Друзья растерянно переглянулись. Упадышев будто удивился:

– Чо, нельзя было об этом говорить?

– Можно. Я спрашиваю: рассказывали или нет?

– Хотели подробно рассказать, но Ефим Одинека нас одернул: «Не поганьте своим гнусным сообщением мое юбилейное торжество. Собаке – собачья смерть».

– Что это кузнец так нелюбезно отозвался о погибшем?

– А в Раздольном Володьку никто не любил. Тут кому ни скажи о его смерти, все в один голос заявят: «Жил, фулиган, грешно и подох смешно».

Из распахнутого оконца избушки выглянула смуглая молодая женщина с утомленным лицом. Глядя на обернувшегося к ней Упадышева, хмуро спросила:

– Ты, балабон, не забыл, что завтра у меня день рождения?

– Ну и что? – вроде не понял Кеша.

– Надо бы заколоть кабанчика.

– А он-то причем?

– При том, пень придурочный, что в доме мяса ни кусочка нет! – вспылила женщина.

– Так бы прямо и сказала. Чего в амбицию-то лезть? – обиделся Кеша. – Тебя, Людка, послушать, одна ты – дерево, остальные – пни.

– Кто ж вы есть, алкаши?!

– Кто, кто… Люди!

– Надо же! Люди… хрен на блюде!..

В избе тягуче закатился в плаче, похоже, грудной ребенок. Женщина тут же кинулась его успокаивать. Упадышев вздохнул:

– Не выспалась баба. Опять Колька всю ночь верещал. Очень неудачный пацан получился. Ни днем, ни ночью от его визга покоя нет. И прожорливый к тому же. Кроме Людкиного молока, еще по три четушки коровьего засасывает ежедневно.

– Это у него нервы слабые, – тоном знатока сказал Замотаев. – Попробуй водкой лечить. Чайную ложку – на четок молока. Перед употреблением взбалтывать. Меня самого в малолетстве, маманя рассказывала, только таким способом избавили от крика и бессонницы.

– Рискованный рецепт, – усомнился Кеша. – Сосунок в люльке может спиться до такой степени, что и ходить никогда не научится.

– Ну, я ж научился. И тридцатый год, слава Богу, хожу как ни в чем не бывало.

– Наше-то с тобой поколение крепкое, а вот из нынешних желторотиков неизвестно, что получится.

– Не бойся. Желторотики, когда вырастут, могут и нас, крепких, за пояс заткнуть. Говорят, дети идут дальше своих родителей, – Замотаев прислушался к надсадному плачу малыша в избе и вдруг крикнул: – Люда, выкинь ты этого сверчка в крапиву! Кеша тебе нового сделает.

– Заглохни, гундосый! – тотчас донеслось из окна. – Я тебе, фитиль длинный, кочергой по хребтине так сделаю, что всю оставшуюся жизнь икать будешь!

Не ожидавший столь грубого отпора на свою шутку Замотаев смущенно почесал лохматый затылок. С сожалением посмотрев на друга, спросил:

– Как ты с такой тигрой живешь?

– Будто твоя – толстая бочка-учетчица не тигра?! – оскорбился Упадышев.

– Моя толстуха намного спокойней. Хотя, что скрывать, тоже не сахар. Теперь вот решила похудеть и стала ездить по полям не в рессорном ходке, а верхом на лошади.

Кеша заинтересовался:

– И какой результат?

– Лошадь похудела килограммов на десять. Даже бока у кобылы ввалились.

Голубев, и до того с трудом сдерживавший смех, на этот раз не удержался. Насмеявшись от души, сказал:

– С вами, ребята, не соскучишься.

Замотаев, глядя себе под ноги, огорченно изрек:

– При нынешней жизни, если скучать, можно в одночасье умом рехнуться.

– Чем вам жизнь-то плоха?

– Всем. Колхоз развалили. Придумали дурацкое АО. А что в нем хорошего?.. Настоящих денег с прошлого года не видим. Иной раз Капелька подбросит мелочевку, будто собакам – на драку или курицам – на смех.

– За какие заслуги вам платить? Вчера не работали, сегодня тоже на солнышке греетесь.

– Вчера была суббота, сегодня – воскресенье. Используем законное право на отдых. Зря мы, что ли, за новую Конституцию голосовали?..

– В Конституции еще записано и право на труд.

– А в будние дни мы трудимся.

– Где?

– Куда Капелька пошлет.

– Расплывчатый ответ. Послать ведь можно и… куда подальше.

– Не без этого, конечно. Случается, что и на… хутор бабочек ловить отсылает.

– Понятно. Оказывается, вы из кружка юных натуралистов, – иронично сказал Голубев.

Замотаев иронии не понял:

– Некогда нам ерундой заниматься. Мы с Кешей и раньше ни на политзанятия, ни на вечерние посиделки сельхозкружков не ходили. А теперь, как новая власть настала, вся эта учебная дребедень вообще прекратилась. Насчет «хутора» сказал к тому, что Капелька хамит много. На все справедливые претензии одно твердит: «Не захотели на президентских выборах поддержать того кандидата, которого надо было, вот и мотайте сопли на кулак». Даже обидно становится.

– Что тут обидного? – подзадорил Слава.

– Ну, как что… Он же, боров жирный, и при той власти, когда страной управляли те, кому надо было, колхозников за людей не считал. Дурил нашего брата, будто слепых котят.

– Тогда вы помалкивали, а сейчас распустили языки.

– Время нынче такое. Свобода!.. Кого хочешь, того и поливай. А раньше, бывало, не смей пикнуть против начальства. Сразу прогрессивки лишишься или на общем собрании полным дураком представят.

– Слышь, Гриня, а ведь Семен Максимович не на шутку трухнул, когда мы на стол ему заявления положили, – вмешался в разговор Упадышев.

Замотаев усмехнулся:

– Он же, хитрюга, сразу сообразил, что следом за нами и другие акционеры потянутся. Чтобы остановить процесс, сына своего на нас науськал. Вован неспроста в таверне деловой разговор повел.

– О чем? – быстро спросил Голубев.

– О фермерстве.

– Подробнее рассказать можете?

– Фермерство – дело тонкое, без бутылки не разберешься, – деликатно намекнул Кеша.

– У вас, ребята, старомодные принципы. Надо бы, конечно, опохмелить вас, но мне запрещено вести официальную беседу за бутылкой.

– Можно и неофициально по четушке на брата сообразить. Деньги – на кон, и я тайком сбегаю…

– Не будем торговаться. В милиции с этим делом строго, – отклонил «компромиссное» предложение Слава.

С трудом, но слово по слову он узнал, что измученные постоянным безденежьем друзья решили «окончательно и бесповоротно» отколоться от акционеров и передать свои земельные паи Богдану Куделькину в аренду. Богдан, хотя и неохотно, после долгих уговоров согласился взять землю на условиях выплаты льгот «натурой», как пенсионерам. А за работу, если они будут что-то делать, пообещал сразу расплачиваться наличными. В пятницу утром Упадышев с Замотаевым подали свои заявления Семену Максимовичу, а вечером зашли в таверну, чтобы купить по четвертинке водки и «обмыть» перспективную сделку. Тут их и перехватил Володька Гусянов. Усадив за стол, принялся угощать шампанским. А разговор начал с того, будто, мол, батя, то есть Семен Максимович, пожаловался ему, что толковые мужики Упадышев и Замотаев надумали связаться с Куделькиным, а это большая глупость. Дескать, Богдан по уши увяз в кредитах, и дураку понятно, что долго он не протянет. И куда, мол, вы тогда со своей землей подадитесь? Продать ее нельзя, обрабатывать сами не сможете, а назад, в общество, акционеры из принципа вас не примут.

– Ну и что вы порешили с Гусяновым? – спросил Голубев.

– Да вроде пообещали Вовану передумать, – неуверенно ответил Замотаев.

– Грешно было сопротивляться при обильном угощении, – сразу добавил Упадышев.

– Что еще Гусянов говорил о Куделькине?

Замотаев, словно припоминая, наморщил лоб:

– В основном, жалел Богдана. Толковый, мол, мужик, но по глупости взвалил на свои плечи непосильное фермерское ярмо и теперь сам не рад.

– А Куделькин о своих кредитных долгах вам что-нибудь говорил?

– Богдан не из тех, кто прилюдно плачется.

– Погоди, Гриня, погоди, – возразил Упадышев. – Когда мы попросили у Богдана аванец на пару четушек, он что нам ответил?.. «Мужики, с наличными деньгами у меня напряженка. И вы, субчики, не надейтесь, что будете меня цедить, как дойную корову». Скажи, не так?..

– Ну, говорил Богдан такое, – согласился Замотаев. – Только он же не стонал, как преподобный Капелька: «Беспредел! Никто не работает! Все воруют!» И так далее…

– Чего ты Капельку с Богданом сравниваешь. Капелька умышленно паникует, чтобы под шумок свои карманы набивать.

– Это и козе понятно. Я к тому говорю, что Куделькин при нашем разговоре с ним не жаловался на разорение. Скорее всего, Вован, как и его батя, нам лапшу на уши вешал. Он же еще хотел потолковать с Андрюхой Удалым, чтобы и тот откололся от Богдана.

– За такое предложение Андрюха послал бы Володьку дальше хутора. Он же терпеть его не может. Ромка-Шустряк по секрету мне шептал, будто Андрей даже сеструхе обещал расквасить сопатку, если не перестанет шухарить с Володькой.

– Лиза разве шухарила с Гусяновым? – спросил Слава.

Упадышев, почесав на лбу лиловый синяк, усмехнулся:

– Конечно. Только не в открытую, а тайком…

Разговор затягивался, однако Голубев не спешил расставаться с закадычными дружками. Ситуация была настолько туманной, что к ясности приходилось пробираться осторожными шажками. На объективные ответы собеседников Слава не рассчитывал. «Дружки» явно переоценивали свою значимость, поэтому следовало держать ухо востро и не гнать лошадей. Убедившись, что Замотаев с Упадышевым откровенно ненавидят председателя акционерного общества, Голубев не стал углубляться в их хулу и попросил коротко охарактеризовать фермера Куделькина.

По общему мнению «дружков», Богдан – мужик спокойный и башковитый. Приехал он в Раздольное после сельхозинститута на должность главного механика колхоза. Работал хорошо, механизаторы уважали его за справедливость. Через полгода или через год поцапался с районным начальством и «закирял по-черному». За пьянку был исключен из партии и разжалован в рядовые трактористы. Одумался, когда началось фермерство. С выпивкой «завязал капитально». Вскоре по известности стал в Раздольном вторым человеком после Капельки.

Получив такую информацию, Слава вновь повернул разговор к происшествию и задал не дающий ему покоя вопрос:

– И все-таки, мужики, что, по вашему мнению, могло привести Гусянова на луга? Ну, пошевелите мозгами, ребята…

– Чтобы угадать Володькины действия, надо напиться до его состояния, – хитро намекнул Кеша.

Гриня тяжело вздохнул и ответил по-другому:

– С пьяных глаз куда хочешь можно забуриться. Я однажды после работы шел домой, а проснулся у Кеши в ограде возле свинарника.

– Значит, Гусянов не собирался на луга? – сдержав улыбку, снова спросил Слава.

– Даже намека об этом не подавал.

– А что за друг с вами сидел в таверне?

– Черт его знает.

– Володька Крупой друга называл, – сказал Упадышев. – Ничего парень. Пьет на уровне. Анекдотов много знает. Правда, они все заковыристые. Чтобы засмеяться, надо ум напрягать. Но над одним я похохотал. Женщина по телефону спрашивает: «Это квартира Эдиты Пьехи?» А пьяный мужик ей отвечает: «Нет, иди ты на хрен». Коротко и ясно, правда?..

Голубев уклонился от оценки анекдота. Стараясь не уходить в сторону от темы, сразу задал очередной вопрос:

– О чем Крупа и Гусянов между собой говорили?

Кеша глянул на Гриню:

– Ты что-нибудь слышал?

– Под конец, когда Вован попросил у Лизки еще две бутылки, друг сердито сказал ему: «Завязывай, керя, возлияние. Нам еще заказ предстоит выполнить».

– Какой «заказ»? – ухватился Слава.

– Кто их знает какой, – Замотаев тоскливым взглядом посмотрел в сторону лугов, откуда продолжали доноситься редкие выстрелы, и внезапно воскликнул: – Кеша, глянь! Василь Василич с охоты топает.

С луговой стороны села из переулка напротив избы Упадышева вышел рослый пожилой мужчина в охотничьих доспехах. Издали он здорово смахивал на богатырски сложенного Егора Захаровича Ванина. Не хватало только белой окладистой бороды.

– Привет, Василич! – звонко прокричал Упадышев. – С удачей тебя!

– Здорово, орлы, – басовито ответил мужчина и похлопал широкой ладонью по четырем крупным уткам, свисавшим под патронташем от пояса до колен. – Сегодня стрелял ловчее, чем на прошлой зорьке. Норму почти выполнил.

– Присядь с нами. Передохни.

– В моих годах передохнуть не лишне.

Мужчина подошел к лавочке, снял с плеча двуствольное ружье и сел рядом с Замотаевым. Лукаво прищурив большие навыкате глаза, усмехнулся:

– Что, брат Григорий, волосы болят?

– Побаливает башка, конечно, – признался Гриня.

– Зачем такие космы отрастил? Стригись под Котовского, как я, никакой боли с похмелья знать не будешь.

– Там, у твоего свата, не осталось лекарства, чтобы хоть малость поправиться? – мигом закинул удочку Кеша.

– Пол-ящика в подполе стоит. Сейчас мы раскрутим Ефима Ивановича на всю катушку, – мужчина глянул на Голубева. – Тоже маешься?

– Не, он из милиции, – быстро сказал Кеша. – У них с этим делом строго.

Пришлось Голубеву представиться и поведать о причине, которая привела его в Раздольное. Мужчина назвался Кафтанчиковым Василием Васильевичем. Пенсионер. Живет в Новосибирске. Приехал на недельку к свату в гости, чтобы, главным образом, поохотиться. Ни отца, ни сына Гусяновых он не знал и сообщение об убийстве воспринял равнодушно. Дескать, в охотничьей практике случаются трагедии и пострашнее.

Когда Слава поинтересовался у Кафтанчикова, где он провел вчерашнюю утреннюю зорьку, Василий Васильевич рассказал, что впотьмах хотел устроиться возле сухой березы на берегу озера Долгого, но там уже сидел какой-то охотник. Пришлось идти ближе к Раздольному, на озеро Круглое. Здесь тоже не повезло. На Круглом охотников оказалось больше, чем на Долгом. Тогда он выбрал место у черемухового куста на утином перелете между этими озерами и с рассветом открыл стрельбу. Стрелял плохо. Выпалил весь патронташ, а сбил всего двух селезней.

– Чем вызвана такая неудача? – спросил Голубев.

– При стрельбе влет на открытии сезона я всегда стреляю скверно, – признался Василий Васильевич. – Растренировка сказывается. А тут еще долго бродил туда-сюда. Понервничал и стал палить в небо, как в копейку.

– Какой дорогой шли вчера к Долгому озеру?

Кафтанчиков показал на переулок:

– Вот здесь. Затем по проторенной тропе через кусты вышел прямиком к сухой березе.

– По пути или на лугах никого не встретили?

– От деревни впереди меня вроде бы кто-то шел. В темноте не видел его, но запах табачного дымка порою чувствовал.

– Самосада?

– Нет, душок был ароматный. Не могу сказать, папиросы или сигареты, но не самосад – это точно.

– Сами не курите?

– Бог миловал. Никогда табаком не грешил. Поэтому запахи ощущаю не хуже породистой ищейки.

– И куда впоследствии тот курильщик делся?

– То ли прошел дальше вдоль Долгого озера, то ли куда-то свернул в сторону. Когда я подходил к сухой березе, табачный запах исчез совершенно.

– Голосов никаких не слышали?

– Если не считать тот голос, который спровадил меня от березы, никого больше не слышал. По луговой дороге какая-то, судя по фарам, легковая машина от Раздольного в даль лугов проезжала. Потом, развернувшись, тихо поползла назад.

– За стогом у сухой березы она не останавливалась?

– Когда развернулась вдали, вроде бы постояла недолго, а потом я уже не наблюдал за ней. Приближение зорьки поджимало. Ушел оттуда подыскивать подходящее место…

На этом Слава Голубев и попрощался с собеседниками. Ни с Кафтанчиковым, ни с «закадычными дружками» ему больше разговаривать было не о чем.

Глава VIII

Егор Захарович укреплял на двери в сенях новую щеколду. Посмотрев на пришедшего Голубева, старик с добродушной усмешкой поинтересовался:

– Кроме смеха, ничего полезного от друзей не получил?

– Так, кое-что, – уклончиво ответил Слава и сразу спросил: – В «Белом доме» Гусяновых новостей нет?

– Молчат Гусяновы. И кобель голоса не подает.

– Значит, кто-то кормит собаку. Иначе она от голода уже завыла бы.

– Пожалуй, ты прав. Раньше Анна Сергеевна три раза в день своего любимца на прогулку выводила. Как взаправдашняя барыня по двору с ним расхаживала. А тут второй день из дома нос не кажет.

– Что бы это значило, Егор Захарович?

– Я старой закваски человек. Угадывать уловки новых дворян не умею. Поэтому воздержусь высказывать предположения.

– Но вы же знаете повадки соседей…

– Никогда раньше с ними такого не было. Стоило лишь стукнуть в ворота – кобель сразу затрубит лаем. И тут же либо Анна Сергеевна, либо сам Семен Максимович из дворца выходил.

Голубев, задумавшись, посмотрел на белокаменный особняк. Осуждающе покачав головою, проговорил:

– Неисповедимы поступки нынешних богачей. Ну, скажите вы мне ради Бога, на кой дьявол возводить в деревне такой роскошный дворец?

– Наверно, деньги некуда девать, – со вздохом ответил Егор Захарович.

Слава тоже вздохнул:

– Вот, жизнь – злодейка. У кого-то денег куры не клюют, а другим и на четушку водки не хватает.

– Тем, кто увлекается четушками, никогда деньжат хватать не будет.

– Говорят, Богдан Куделькин тоже увлекался этим делом?..

– Выпивал, однако не беспробудно.

– За что же тогда его из партии исключили и разжаловали в рядовые трактористы?

– Решения тогдашних партийных руководителей тоже были, как ты говоришь, неисповедимы.

«Не Егор ли Захарович шел вчера в потемках на охоту впереди Кафтанчикова?» – мелькнула у Голубева внезапная мысль и, чтобы проверить свою догадку, он спросил старика:

– Вы, кажется, некурящий? Или иногда покуриваете?

– До Отечественной войны здорово курил. По полному кисету самосада за день осаживал. На фронте бросил дымить.

– Интересно. Другие на войне не только к куреву привыкли, еще и выпивать насобачились. Вы же – наоборот.

– Служба у меня не как у других была. Снайпером всю войну провоевал. Сутками кряду приходилось лежать в укрытии, где не выпьешь и не закуришь. Чтобы не тосковать по самокрутке, наотрез отказался от вредной привычки.

– И сколько на боевом счету фашистов?

Егор Захарович нахмурился:

– Мазал редко. Только лучше об этом не вспоминать…

Разговору помешал красивый молодой парень в рабочем джинсовом костюме. Ростом он был пониже погибшего Гусянова, а классической комплекцией походил на популярного среди молодежи киношного Шварценеггера. По чертам добродушного лица, особенно – по синим точь-в-точь, как у Лизы Удалой, глазам, Голубев догадался, что это Лизин старший брат Андрей.

– Дед Егор, у тебя, случаем, нет разводного ключа? – обратился к старику парень. – Понимаешь, Богдан на «Москвиче» укатил в город и слесарный инструмент увез. Надо комбайн ремонтировать, но без ключей, считай, что без рук.

– Оно понятно, – согласился старик. – Обожди, Андрюша, погляжу в кладовке. Там у меня имеется добрый ключик. Надо только хорошенько поискать.

Едва Егор Захарович отправился искать ключ, парень закурил сигарету и вроде из вежливости, чтобы не молчать, спросил Голубева:

– Значит, застрелили Володьку Гусянова?

– Да, почти в упор, – ответил Слава.

– Наскреб бродяга на свой хребет. Видать, на лихого охотничка нарвался?

– Пока выясняем.

– Ну-ну. А я вчера услышал об этом на юбилее у Одинеки, – Андрей выпустил колечко сигаретного дыма и усмехнулся: – Кеша Упадышев с Гриней Замотаевым вечером заявились «компанию поддержать» и расхвастались, как помогали прокурору да следователям искать убийцу. По их словам, милиции осталось всего лишь арестовать преступника. Пришел с гулянки домой, там перепуганная сестра сидит. В своем доме ночевать боится.

– С чего это Лиза такой боязливой стала?

– В Кузнецке страху натерпелась.

– С замужеством?

– Ну. Выскочила дурочка без регистрации за писаного красавца Валерия Падунского, а тот оказался проходимцем высшего класса. Хорошо, хоть потомство в подоле не принесла.

Голубев насторожился:

– Чем ворочал «проходимец»?

– Миллиардами. За то и поплатился жизнью в цветущем возрасте. Я всего один раз его видел. По просьбе родителей ездил в Кузнецк проведать Лизу. Встретил меня зятек по-королевски. Коньяком угощал стоимостью по пятьсот долларов за бутылку. Деликатесами разными потчевал. Предлагал в подарок новый «Мерседес». Я, как на это посмотрел да послушал, сразу сестре сказал: «Немедленно уноси отсюда ноги, пока тебя не пристрелили или в тюрягу за компанию со своим возлюбленным не села». Послушалась. Собрала чемоданчик с немудреными шмотками и примчалась в Раздольное. Валера начал ее разыскивать, но вскоре, как я и предполагал, его прикончили в роскошном «Мерседесе». Потом Лизу больше месяца кузнецкие следователи допрашивали. В конце концов отступились.

– Гусянов не связан был с Падунским?

– Куда ему до такого уровня! Володька – баламут. Для понта изображал уголовного авторитета. Я ему говорил: «Не сносить тебе, Володя, головы». А он в ответ с дурашливым смехом: «Свой кумпол побереги, Андрейка!»

– Как Лиза к нему относилась?

– Как к несусветному болтуну.

– Говорят, она тайком встречалась с Гусяновым…

На лице Андрея появилось удивление:

– Это бред сивой кобылы. После аристократа Падунского сестра смотрела на Володьку, как на последнего конюха. Хотя открыто, конечно, ему этого не высказывала.

– А младший ваш братец о Лизе другого мнения…

– Ромка?.. Проныра может что угодно языком намолоть. У него на дню семь пятниц, и все разные.

– Вчера, говорите, у Одинеки на юбилее гуляли? – сменил тему Голубев.

Андрей улыбнулся:

– Полдня пилил на хромке. Сегодня аж пальцы болят. Уговорил Ефим Иванович повеселить компанию. Деревенская гулянка без гармошки – это как революционный праздник без духового оркестра. Отказаться было неудобно. Кузнец часто нас с Богданом выручает.

– Сват у него очень интересный… – осторожно сказал Слава.

– Веселый мужик Василий Васильевич. Тамадой выступал. С шутками да прибаутками споил всю компанию.

– А сам сегодня как бы и не с похмелья.

– Сам-то он почти не пил. Хитровато глоточек отхлебнет с одним гостем и с этой же рюмочкой – к следующему: «Ты меня уважаешь?.. Тяни до дна!» Охотник заядлый, к утренней зорьке себя берег.

– А вы не охотитесь?

– Нет. Запарились мы с Богданом до очумения. Да и ни ружья, ни желания к этому делу у меня нету.

– Куделькину тоже не до уток?

– Какие утки в уборочную страду. Это городские бездельники устраивают Сталинградскую битву на наших лугах.

– Что-то очень уж долго Куделькин не возвращается из Новосибирска.

– Скоро только сказки сказываются. Вот-вот должен вернуться. У Богдана в Сибснабе надежные друзья есть. Помогут ему раздобыть шестерню.

Из сеней вышел Егор Захарович с большим разводным ключом. Подавая его Андрею, спросил:

– Подойдет такой инструмент?

– Самое то, что надо. Спасибо, дед Егор. Вечерком верну.

– Он мне не к спеху.

– Все равно. Порядок есть порядок, – Андрей подошвой ботинка придавил желтенький фильтр искуренной сигареты и попрощался.

– Побольше бы таких парней, легче бы жилось в России, – глядя ему вслед, тихо проговорил Егор Захарович и, легонько постукивая молотком, стал подгонять щеколду.

Чтобы не отвлекать старика от дела бесполезным разговором, Голубев отошел к калитке. Задумавшись, облокотился на изгородь. Солнечный день набирал силу. На автотрассе за таверной оживился поток машин. Одни стремительно мчались из Кузбасса, другие – в Кузбасс. Изредка некоторые притормаживали у дороги на Раздольное и подкатывали к таверне.

Неожиданно с противоположной от таверны стороны села по проселочной дороге с лугов выехал на велосипеде Ромка Удалой. Вместо солдатского мундира в этот раз мальчишка был в легкой маечке, а на ремне через шею у него висел пластмассовый автомат, раскраской напоминающий настоящего «Калашникова». Увидев облокотившегося на ограду Голубева, Ромка, поскрипывая педалями, подъехал к нему и словно старому знакомому сказал:

– Здорово.

– Привет, автоматчик, – ответил Слава. – Откуда и куда путь держишь?

– С лугов домой еду.

– Подранков подбирал?

– Сегодня нечего было подбирать, – Ромка показал на привязанную к багажничку над задним колесом небольшую утку. – Всего-то одного чирочка на суп себе нашел.

– А «Калашникова» где раздобыл?

– Вчера вечером сеструха свой трофей подарила. Нападавший в прошлом месяце на нее рэкетир с перепугу в таверне бросил.

– Ты помирился с Лизой?

– Помирился. Она вообще-то неплохая. За автомат пообещал не болтаться больше по деревне в Андрюхиной форме. А ты чего в Раздольном прижился?

– Понравилось.

– Чего здесь хорошего?

– Сестра у тебя хорошая.

– Ну и что из этого?

– Хочу посвататься к ней.

– У тебя чо… – Ромка указательным пальцем покрутил у виска. – Крыша поехала?

Слава пощупал голову:

– Нет, крыша вроде на месте.

– Да Лизка на тебя и не посмотрит.

– Что уж я, в поле отсевок?

– Ростом не вышел. Она карликов не любит.

– Почему?

– Сама мелкашка да еще муж такой будет. Лилипутов нарожают.

– Значит, ей такие, как Гусянов, нравятся?

– Никто Лизке не нравится.

– Но с Гусяновым-то шухарила…

– Сам придумал или одна баба сказала?

– Не сам и не баба, а мужик сказал.

– Поди, Кеша Упадышев?..

– Ты догадлив.

– Чо не угадать такой пустяк, – Ромка засмеялся. – Кроме Кеши, я никому этого не говорил.

– А ему зачем сказал?

– По злости. Обиделся на сеструху, когда она из таверны меня вытурила. Кеша в это время у Лизы четушку водки в долг канючил и тоже следом за мной пулей вылетел. Вот мы вдвоем с ним и погорячились.

– Нехорошо на родную сестру напраслину наговаривать.

– Пусть не задирает сопатку, – потупившись, сказал Ромка. – А тебе честно советую: не пристраивайся к Лизке. Опозорит.

– Спасибо за совет. Не буду.

– Ну, пока… Поеду чирка ощипывать. Суп хочу сварить.

Мальчишка, оттолкнувшись одной ногой, сдвинул велосипед с места и заскрипел педалями вдоль деревни.

Егор Захарович после того, как укрепил щеколду и недолго полюбовался выполненной работой, устроился в кухне за столом и стал заряжать патроны. Утиный сезон только начался, надо было основательно запастись «боеприпасом». Ружье у него было отличное – немецкая двустволка «Зимсон» двенадцатого калибра со стволами из знаменитой крупповской стали. По словам старика, это все, кроме трех орденов и шести медалей, что привез он с войны.

Наблюдая за размеренными действиями деда Егора, Голубев обратил внимание на то, что картонные гильзы дед снаряжает бездымным порохом и очень мелкой дробью. На вопрос Славы – почему он не применяет дробь покрупнее? – Егор Захарович объяснил, мол, утка – птица не крупная. Самая подходящая для нее дробь пятого номера, обеспечивающая хорошую кучность и достаточную убойную силу. Повертев на ладони несколько дробинок, Слава незаметно положил их в карман.

Внезапно со стороны коттеджа Гусяновых послышался тихий металлический скрежет, и тут же, набирая скорость, к выезду из села устремился черный джип.

– Кажись, Семен Максимович покатил, – глянув в окно, удивленно проговорил дед Егор.

Голубев, не раздумывая, выбежал на улицу. Ажурные металлические ворота у «Белого дома» закрывала солидная пожилая дама в длинном коричневом платье.

– Анна Сергеевна! – машинально окликнул ее Слава. – Мне срочно надо с вами поговорить.

Женщина, дважды провернув, вытащила из замка большой ключ, исподлобья смерила Славу подозрительным взглядом и недовольно спросила:

– Ты кто такой?

– Сотрудник уголовного розыска.

– Ну и разыскивай, если что-то потерял. Я тебе не помощница.

Видя, что она намеревается уйти, Слава заторопился:

– Подождите, Анна Сергеевна, давайте хотя бы через решетку ворот поговорим.

– Я за решетку не собираюсь, – сердито обрубила женщина и, переваливаясь с боку на бок, размашистым по-мужски шагом удалилась во дворец.

«Ну, чудеса в решете! Гусяновы, кажется, меня боятся, как черт ладана. С чего бы вдруг такое?» – озадаченно подумал Голубев. Постояв, будто оплеванный, он вернулся к Егору Захаровичу. Дед Егор, узнав о несостоявшемся «интервью», удивился:

– Гляди-ка, с какой суровостью Анна Сергеевна тебя отбрила. По характеру она молчунья. Душевными разговорами никогда не увлекалась, однако и с таким хамством раньше не отвечала никому.

– Не заметили, в какую сторону умчался на своем джипе Семен Максимович? – спросил Слава.

– За таверной выехал на трассу и усвистел по направлению к Кузнецку.

Это еще больше озадачило Голубева. Он напряженно стал размышлять над загадочным поведением четы Гусяновых, но сколько ни бился, ни одной заслуживающей внимания мысли в голову так и не пришло. Оставалось единственное: дожидаться появления в Раздольном фермера Куделькина.

Глава IX

Куделькин приехал вскоре после обеда. Голубев встретился с ним сразу, как только он загнал «Москвича» в ограду дома. Визит сотрудника уголовного розыска Богдан воспринял равнодушно, словно это было для него обычным явлением. Попросил лишь немного подождать, пока отнесет привезенную шестерню к комбайну, у которого техничил Андрей Удалой. Вернувшись, предложил Славе сесть в тени веранды на старенький диванчик. Сам сел рядом. Пошарив по карманам, достал пачку сигарет «Родопи» и с наслаждением закурил.

Фермеру было около сорока лет. Крепко скроенной фигурой он походил на Андрея Удалого, но ростом был повыше. Темные глаза на загоревшем волевом лице смотрели устало. Волнистые с заметной проседью черные волосы зачесаны назад. Руки мозолистые, с узловатыми в суставах крупными пальцами и следами въевшегося в кожу машинного масла.

Когда Голубев рассказал о происшествии, Куделькин вроде бы встрепенулся. Хрипловатым, словно простуженным, голосом спросил:

– Где труп нашли?

– На вашем покосе, возле стога сена у сухой березы, – ответил Слава.

Богдан в сердцах стукнул кулаком себя по коленке:

– Ну, гуси-лебеди! Не мытьем, так катаньем хотят меня доконать.

– Имеете в виду Гусяновых? – уточнил Слава.

– Не только. И других злодеев хватает, – Куделькин несколько раз кряду затянулся сигаретой. – Не жизнь, а сплошная нервотрепка.

– Трудно дается фермерство?

– Дело не в трудности, а в непредсказуемости происходящего. Сейчас в России никто и ни за что не отвечает. Народные избранники в Думе без стыда и совести лоббируют собственные интересы. Исполнительная власть, понимаешь, похожа на спящую красавицу, изредка вскрикивающую во сне о незабвенной ВЧК времен Феликса Эдмундовича. Газеты захлебываются смакованием политического мордобоя и описанием жутких заказных убийств. А на государственном телевидении, блин горячий, вообще главная забота – прокладки «Олвэйз», с которыми Марина впервые познакомилась в прошлом году, и теперь бедовой девке сам черт не страшен.

Голубев, улыбнувшись, сразу посерьезнел:

– С прокладками, конечно, перебор. Однако насчет фермерства, насколько знаю, есть и Указ Президента, и правительственные постановления, и других документов уже много настряпано.

– Документов много, – согласился Куделькин. – Но на той кухне, где их стряпают, или старые плиты, или пьяные повара. Все испечено так, что господина чиновника ни с какой стороны не объедешь. Куда ни сунься, везде надо подмаслить, дать «на лапу». Не страна, а публичный дом с продажными госслужащими. Короче, сплошной бардак.

– Нельзя отождествлять эти два понятия, – с хитринкой подхватил Слава. – Публичный дом – это четкая организация, а бардак – неуправляемая система.

Куделькин усмехнулся:

– Хрен редьки не слаще…

Эмоционально начавшийся разговор постепенно перешел в спокойное русло. Жизнь Богдана Куделькина до поры до времени катилась гладко. В Раздольное он приехал с красным дипломом сельхозинститута об окончании механического факультета и с партийным билетом в кармане. Столь модное в ту пору сочетание красных корочек позволило вчерашнему студенту сразу занять должность главного механика считавшегося передовым колхоза «Светлый путь». Удачно начавшуюся карьеру сгубили вспыльчивый характер и чрезмерно обостренное чувство справедливости.

Поначалу Куделькин ходил на работу будто на крыльях. Однако, чем глубже вникал в дела хозяйства, тем больше убеждался, что «образцовые» успехи «Светлого пути» – чистой воды липа. Высокая урожайность зерновых культур достигалась за счет неучтенных гектаров пахотной земли, а показательные надои обеспечивал большой гурт якобы не существующих буренок. Свои обескураживающие выводы Богдан прямолинейно высказал председателю колхоза Гусянову. Семен Максимович посмотрел на своего помощника по механической части как на бестолкового ученика и спокойно объяснил, что на приписках благополучно держится вся советская система со времен первых пятилеток. Другого молодого специалиста-ловчилу такой аргумент наверняка убедил бы, но Куделькин, привыкший учиться без шпаргалок и воспитанный на светлых идеях коммунизма, запальчиво решил покончить с очковтирательством. На первой же отчетно-выборной партконференции, где он оказался делегатом, Богдан с высокой трибуны огорошил притихший зал сногсшибательным выступлением. В райкоме партии переполошились. Тут же было принято апробированное решение: «За недостойное поведение, выразившееся в публичном распространении клеветнических слухов, исключить Куделькина Богдана Афанасьевича из рядов КПСС». С лишением партийного билета Куделькин автоматически лишился должности главного механика.

Ошарашенный несправедливостью Богдан по наивности стал писать жалобы во все партийные инстанции. В ответ получал невразумительные отписки. Лишь после обращения в ЦК КПСС из райкома в Раздольное приехал излучавший доброту говорливый председатель парткомиссии. Наедине выслушав Богдана и полистав документы, разоблачающие приписки, он заходил по кабинету и расшумелся, как воробей, запутавшийся в сухих вениках: «Безобразие! За такие махинации Гусянова надо отдавать под суд! Мы это дело рассмотрим на бюро! Справедливость восстановим! Не опускай рук, Богдан Афанасьевич, держись!»

Куделькин продержался без ответа больше месяца и поехал на прием к первому секретарю. Просидев в приемной с очаровательной вежливой секретаршей почти целый день, но так и не удостоившись аудиенции, зашел к председателю парткомиссии. Тот по-прежнему лучился добротой, однако «из сухих веников уже выпутался» и не шумел. Панибратски положив Богдану на плечо руку, он грустно посоветовал: «Успокойся, дружок. Плетью обуха не перешибешь. Побереги нервы, они тебе еще пригодятся». Полный смысл этого совета дошел до Богдана позднее, когда все попытки устроиться на работу в другие хозяйства с треском провалились. Даже хорошо знавшие деловые качества Куделькина председатели колхозов и директора совхозов смущенно опускали глаза: «Извини, против линии райкома партии не попрешь».

– Вот так, без злого умысла, я стал своеобразным диссидентом с волчьим билетом, – хмуро завершил Куделькин свою невеселую одиссею.

– В другой район не пробовали уехать? – спросил Голубев.

– Пробовал. Увидев инженерный диплом с отличием, работодатели восхищенно восклицали: «Ого!», а узнав об исключении из партии, раскрывали рты: «А-а-а»… – Богдан от одной сигареты прикурил другую. – Подрыгался я туда-сюда и понял, что моя песенка спета. Не распуская нюни, зажал нервы в кулак, надел спецовку тракториста и голове своей, как пел Высоцкий, стал руками помогать. Чтобы не выделяться из среды механизаторов, в получку соображал на троих, за компанию поматеривал власть и активно участвовал во всех битвах за урожай. В этот нелегкий для меня период Гусянов, надо отдать ему должное, не злорадствовал над моим поражением. Напротив, делал вид, будто не замечает выпивок, и заработком не ущемлял. Я тоже в отношении его держал язык за зубами, помня народную мудрость: «Победителей не судят». Короче, в недалекой перспективе мне предстояло пополнить ряды спившихся неудачников, но тут зазвучали перестроечные фанфары…

– И вы решили заняться фермерством?

– Как это ни парадоксально, на фермерство меня благословил Семен Максимович. Гусянов раньше других сообразил, где на безнадзорной стройплощадке в период хаоса можно хорошо погреться. Едва вышло разрешение на аренду земли, он в соседнем колхозе у дружка председателя арендовал за бесценок обширный яровой клин под пшеницу. Вспахали и засеяли арендованные гектары за ящик водки Кеша Упадышев и Гриня Замотаев. А когда пришла пора жатвы, друзья по случаю запоя оказались не в состоянии работать. Тут Гусянов подкатился ко мне. Разговор завел издалека. Мол, видишь, Богдан Афанасьевич, каким концом дело оборачивается? Не сегодня-завтра колхозный строй рухнет, а потому, дескать, надо загодя готовиться к иной жизни. И предложил за восемьсот рублей взять из колхозного гаража в личное пользование вполне исправный трактор «Беларусь». Предложение было заманчивым, но в ту пору названная сумма являлась для меня неподъемной. Развел я руками: «Рад бы, Максимыч, взять, да карман не позволяет». – «Невелика беда, – улыбнулся Гусянов. – Давай сделаем так: ты комбайном уберешь мой арендованный клин, а я за „Беларусь“ внесу в колхозную кассу деньги». На том и ударили по рукам. Не знаю, сколько сотен тысяч выручил Семен Максимович за намолоченную мной пшеницу, но я таким вот образом стал владельцем трактора. Потом, когда началось фермерство, Гусянов же помог мне взять в Агропромбанке льготный кредит под небольшой процент.

– Выходит, Гусянов не затаил на вас зла?

– Семен Максимович – человек смекалистый и не любит без нужды раздувать конфликты. Порою мне даже казалось, будто он чувствует вину и старается в наших отношениях использовать политику пряника. Да, собственно, я тоже не носил против него камень за пазухой. Во-первых, сам полез на рожон. Во-вторых, не Гусянов же растоптал мою судьбу, а партийные функционеры, по негласному указанию которых создавались дутые передовики труда.

– Сейчас, кажется, ваши отношения изменились?

– Сейчас ко всем фермерам России отношение плевое, – уклончиво ответил Куделькин.

– Раньше по-другому было?

– Восторженных аплодисментов в наш адрес никогда не звучало. Но многие фермеры, в том числе и ваш покорный слуга, начинали неплохо. С первого же урожая я, например, расплатился с кредитом. Со второго – стал обзаводиться техникой. Купил сносный комбайн, новые самосвал и бортовой грузовик. Еще через год капитально отремонтировал и расширил свой дом. Построил мельницу и мини-пекарню с новейшим оборудованием.

– Шашлычную, – добавил Слава.

– Нет, шашлычную мы с Закаряном открыли позднее. Хачатур – большой мастер по шашлыкам. Вначале он каждое лето жарил их на открытых мангалах прямо у трассы. Спрос был большой, и появилась мысль организовать это дело, так сказать, всесезонно. Заказали в Новосибирске архитекторам проект, подрядили бригаду строителей, и те быстренько возвели нам теремок. Возле поворота на Раздольное поставили рекламные щиты и… «все флаги» стали заворачивать в гости к нам.

– А теперь заворачивают к Гусянову?

– Власть переменилась… – закуривая очередную сигарету, невесело усмехнулся Куделькин. – В общем, первый год дело с шашлычной пошло на широкую ногу. Чистая прибыль ежемесячно выходила за миллион. Потом вдруг зачастили контролеры. У каждого из них – свои претензии. Каждому надо дать. Одному пятьсот тысяч отстегнул, другому, третьему, а на четвертом или на пятом, не помню, сорвался. Приехал из райцентра в иномарке этакий высокомерный чижик-пыжик и начал в моем присутствии перед Лизой Удалой выкобениваться. Лицензию проверил, фактуры, сертификаты – все в порядке. Взялся за ценники. Как назло с апельсинов ценник свалился. Потом мы его на полу, под стойкой, нашли. И началось! Паренек с таким апломбом наплыл на Лизу, что та, будучи не из робкого десятка, и то спасовала. Тут я не сдержался и послал «чижика» к чертовой матери. В результате – штраф семь миллионов…

– Заплатили?

– А куда денешься… Штрафы да всевозможные поборы становятся уже невмоготу. К примеру сказать, тридцать процентов сданного зерна забирает элеватор, десять процентов – на анализы и прочие усушки-утруски. Железнодорожный тариф вздули до миллиона семисот тысяч. А там – федеральные и местные налоги: подоходный, дорожный, земельный, пожарный… Короче, не ввели пока еще побор на дым и на воздух.

– Словом, за все платите?

– Плачу, но плачу, – скаламбурил Куделькин.

– Концы-то с концами хоть сходятся?

– Пока свожу. Андрей Удалой у меня надежный партнер да пятеро еще крепких пенсионеров со своей приватизированной техникой каждую страду от зари до зари помогают. Однако с шашлычной пришлось расстаться. Понял, что после конфликта с надменным контролером штрафной прессинг не одолеть. Продал Гусянову. Он с первого года ко мне подкатывался, дескать, зачем тебе, Богдан Афанасьевич, лишняя обуза…

– Не Гусянов ли натравливал на вас контролеров?

– Может, и он, однако, не пойман – не вор.

– А таверну теперь как проверяют?

– Никак. У Семена Максимовича с районным руководством такая дружба, что никакой контролер не посмеет его обидеть. Он и налоги платит символические, и отчетность по акционерному обществу по-прежнему дутую гонит.

– Что-то не могу понять Гусянова… – Голубев недолго подумал. – Кто он: председатель акционерного общества или вольный предприниматель?

– И то, и другое. В Раздольном – председатель «Светлого пути», а на стороне – хозяин «Темного царства».

– Теневик, значит?

– Легальный. В соседнем колхозе по-прежнему арендует землю. Только обрабатывают ее теперь не наши крестьяне, а тамошние колхозники. В Кузнецке под акционерной вывеской «Светлый путь» содержит частный магазин. В чей карман уходит из того магазина выручка, известно одному Семену Максимовичу.

– И все сходит ему с рук?

– Если при жестком партийном контроле сходило, то теперь при полной бесконтрольности – тем более.

– И акционеры на него не жалуются?

– Куда?.. Нынче весной я пробовал решить фермерские проблемы через высокие инстанции. Написал короткие, но аргументированные письма и разослал их по адресам: от губернатора до Президента. Дополнительно отправил аналогичные послания руководителям всех думских фракций. Ну и что?.. Гробовое молчание. Откликнулся только лидер ЛДПР. Да и тот не сам, а его новосибирский представитель прислал толстую пачку газет с большим портретом своего вождя и набранным крупными буквами афоризмом «Мы поднимем Россию с колен!». В короткой сопроводиловке сообщалось, что в настоящее время ЛДПР занята решением серьезных государственных проблем. Когда эти проблемы будут решены, тогда, мол, займемся вашим вопросом. И просьба: распространить присланные газеты среди односельчан. Ну, не насмешка ли?.. Короче, затолкал я эту макулатуру в печку и спалил.

Слава улыбнулся:

– Вот дела…

– Как сажа бела, – с усмешкой добавил Куделькин.

– Интересно, зачем Гусянов такой роскошный дворец себе отгрохал?

– Чтобы показать, что из грязи выбился в князи.

– Но это же бессмыслица.

– Как сказать… Вспомните хотя бы по картинам, какие дворцы раньше дворяне содержали в селах.

– У дворян было полно челяди, которая обслуживала их. А здесь, чтобы поддержать в такой хоромине элементарную чистоту, хозяйке надо ежедневно пластаться до соленого пота.

– Анна Сергеевна не пластается. Она любит телевизор смотреть и, лежа на мягком диване, книжечки почитывать. Семен Максимович содержит домработницу и дворового мужика.

– Из местных?

– Нет, со стороны привез.

– Ну, Гусянов… Прямо-таки «новый русский».

– Вернее, старый прохиндей.

– У него в доме есть телефон?

– Сотовый есть.

– А в таверне чья «радиотрубка»?

– Его же. У меня на такую роскошь денег не хватает.

Голубев рассказал о странном поведении четы Гусяновых и попросил Куделькина высказать по этому поводу свое мнение. Тот, прежде чем ответить, долго думал, затягивался сигаретой. Наконец со вздохом проговорил:

– Чувствует кошка, чье сало съела.

– Хотелось бы услышать более конкретный ответ, – сказал Слава.

– Конкретно могут ответить только сами Гусяновы, – Куделькин вновь задумался. – По-моему, чего-то они перемудрили со своим великовозрастным оболтусом и теперь в панике порют горячку.

– Семен Максимович, судя по вашему рассказу, вроде бы не из тех, кто способен горячиться по-дурному.

– Болезненная зависть и стремление быть на каждой свадьбе женихом сильно мешают ему жить. Лидер коммунистического труда изо всех сил лезет в лидеры капитализма.

– Конкуренции сильно боится?

– Пуще огня. Это порою толкает его на непредсказуемые поступки. Что Семену Максимовичу на сей раз стукнуло в голову, угадать трудно.

– Для меня непонятен, как вы сказали, «великовозрастный оболтус» Гусяновых.

Куделькин усмехнулся:

– Володя Гусянов – прост, как правда. Единственный сынок сверхобеспеченных родителей. Вырос в деревне. Ни физически, ни умственно никогда не работая. «Величайшая» его заслуга – два года армейской службы. В Раздольном же только тем и отличился, что шашлычную перелицевал в таверну с оригинальным названием. Теперь старые люди называют ее каждый на свой лад: «каверна», «наверна», а для большинства так она и осталась шашлычной.

– Название вашего хозяйства тоже оригинальное.

– У меня это случайно получилось.

– Не от обиды на советскую власть?

– Глупо обижаться на то, чего не было. В нашей стране ведь не Советы властвовали, а партия всем заправляла. «Совпадение» возникло спонтанно. Чиновник, регистрировавший фермерские хозяйства, предложил мне старомодные названия: «Новая заря» и «Золотая нива». Я из чувства противоречия возразил. Пишите, мол, «Падение Советов». У мужика от страха челюсть отвисла: «С ума сошел?!» Чтобы кондрашка его не хватила, я быстро передумал: «Записывайте „Совпадение“». – «Чего, чего?», – навострил он ушки. «Понимаете, – говорю, – решение правительства о наделении крестьян землей совпало с моим желанием взять землю». – «Ну, это другой табак», – успокоился чиновник. Так вот я и показал ему фигу в кармане.

Голубев, засмеявшись, повернул разговор к прежней теме:

– На какие средства жил сын Гусяновых?

– Безбожно проматывал отцовские деньги.

– Но ведь в Кузнецке он что-то делал…

– Сомневаюсь. Месяц назад по его протекции я покупал в фирме «Кульбит», где он якобы работал дизелистом, новое сиденье для своего трактора. Старое износилось так, что пружины наружу вылезли. Судя по вывеске, фирма производит спортивный инвентарь. На самом же деле торгует автозапчастями. Делом был занят один очкастый мужичок в сатиновом халате, похожий на зачуханного кладовщика. А с десяток дюжих молодцов, таких, как Володя Гусянов, в камуфляже, образно говоря, от безделья кувыркались.

– Среди них не было друга, с которым Гусянов приезжал в Раздольное?

– Друга того я впервые видел позавчера, когда Володя у шашлычной ершился перед мужиками, пришедшими за четушками по случаю аванса.

– Какое впечатление он произвел на вас?

– Взгляд – типичного киллера из американского боевика, а в действительности – Бог его ведает.

– Рэкетиры на вас не наезжают?

– Вскоре, как открыл шашлычную, заглядывали в гости городские мальчики на иномарке. Посидел с ними за бутылкой шампанского. Популярно объяснил, каким соленым потом достается крестьянам хлеб насущный. Вроде бы поняли. Пожали руку и мирно откланялись.

– А Гусянов-младший вам не угрожал?

– Он грозился в Раздольном «урыть» всех, кроме Егора Захаровича Ванина, Кеши Упадышева да Грини Замотаева.

– Упадышев с Замотаевым на самом деле решили передать свою землю вам?

– И смех и грех с этими друзьями. С ними только свяжись – не рад будешь, – Куделькин улыбнулся и фазу посерьезнел: – Приходили ко мне в пятницу дружки с деловым предложением. Объяснил им свои условия. В знак согласия закивали головами и тут же попросили денег на водку. Пришлось сказать, что по пятницам я не подаю, как, впрочем, и по другим дням – тоже. На этом и расстались.

– Семен Максимович на вас не обиделся?

– За что?

– За то, что вы будто бы переманиваете к себе акционеров.

– Мне от его обиды ни жарко ни холодно. Пусть платит людям хотя бы те крохи, которые они заработали. Тогда акционеры будут меньше метаться в поисках лучшей доли.

– В селе много недовольных Гусяновым?

– Хватает.

В дальнейшем разговоре Куделькин без малейшего колебания сказал, что действительно для острастки покушающихся на чужое добро недавно купил в новосибирском охотничьем магазине ружье и несколько пачек патронов к нему. По просьбе Голубева он быстро принес из дома новенькую «Ижевку» с вертикальными стволами двенадцатого калибра и разрешение на право его хранения, вложенное в охотничий билет. Заглянув в чистые стволы, Слава спросил:

– Даже не пристреливали, что ли?..

– По разу выстрелил из каждого ствола на лугах. Неплохое вроде бы ружьишко. Бьет кучно, с пятидесяти шагов дробь насквозь прошила консервную жестянку.

– Каким номером дроби стреляли?

– Двойкой.

– Можно посмотреть патроны?

– Почему ж нельзя…

Куделькин принес стандартную коробку. Из десяти патронов в ней не хватало двух. По заводской маркировке заряжены они были дробью второго номера.

– Для утиной охоты крупноватая дробь, – сказал Голубев.

– Взял, какие были патроны в магазине. Охотиться мне некогда, а для стрельбы в воздух при отпугивании воришек и эти годятся.

– Разрешите, один патрончик возьму?

– Берите, – спокойно ответил Куделькин и вдруг нахмурился. – Вы что, подозреваете меня в убийстве Гусянова?

– Подозрение – не обвинение.

– Но дистанция между ними небольшая.

– Бывает больше, чем от земли до неба.

– При нашем-то правосудии, когда тот прав, у кого больше прав?

– Ну, это еще бабушка надвое сказала, – Слава улыбнулся. – Не беспокойтесь, Богдан Афанасьевич, без вины виноватым не будете.

Расстался Голубев с Куделькиным самым мирным образом. Возникшая было у фермера тревога быстро прошла, но выражение сильной усталости с его лица так и не исчезло.

Глава X

От Куделькина Голубев вновь направился к Егору Захаровичу, чтобы со стороны понаблюдать за таверной и домом Гусяновых. За то время, пока он беседовал с фермером, дед Егор успел зарядить патроны и теперь во дворе выгребал золу из чугунной печки. Напротив его домика посредине улицы громко разговаривали две встретившиеся старухи. Как понял Слава, одну – худощавую с большим носом – звали Матреной, другую – сутулую от старости и глуховатую – Дарьей. Матрена, похоже, недавно вышла из таверны и держала в руке сетчатую авоську с булкой белого хлеба. Дарья с большой хозяйственной сумкой, видимо, шла туда.

– Как, Дарьюшка, куманец Евген себя чувствует? – на всю улицу спросила Матрена.

– Неважно, кума Мотя, очень даже неважно, – ответила Дарья. – Памяти совсем у старого не стало. Думаешь, чего я сюда тащусь?.. Послала час назад его за хлебом. Он, леший, тысячную полсотню в карман сунул и шустренько обернулся. Принес в сумке пачку папирос да чекушку водки, а про хлебушек начисто забыл.

– Так и не бросил выпивать?

– Куды там! Даже и не мечтает бросать. Все зубы уж повыпадали. Кроме языка, во рту ничего не осталось.

– Как же он, бедняга, закусывает?

– Считай, кума, никак. Толченую картошку да хлебный мякиш языком поваляет и целиком проглатывает. А мясо, свиное сало или овощи на мясорубке ему кручу.

– Гляди-ка, приспособились.

– Нужда – не тетка. Когда прижмет, ко всему приспособишься.

– Что правда, то правда. Денег-то на житье хватает?

– Пока грех жаловаться. Евген же, как участник войны да к тому же еще и раненый, около мильона получает, да мне за колхозную работу почти триста тысяч пенсию назначили. А у тебя с пенсией как?

– За полвека дояркой на ферме заработала столько же, как и ты. Да еще – пригоршню победительских значков в соцсоревновании.

– А я свои значки внукам на игрушки отдала.

– У меня внуков нет, дак в коробочке награды держу. На охоту, как прежде, куманец уже не ходит?

– Какая там охота! У него от вина руки ходуном ходють. И ружье свое давно Кеше Упадышеву променял за поллитру самогона. А Кеша из того ружьишка, говорит, самогонный аппарат сделал.

– Кеша чо-нибудь да учудит. А ты, Дарьюшка, новость-то слыхала?

– Какую?

– Володьку Гусянова застрелили.

– Что ты говоришь?! – Дарья, глянув на гусяновский дворец, перекрестилась. – Капелька теперь совсем озвереет. От кого узнала такую известию?

– Сноха Ефима Одинеки по секрету шепнула, что вчерась на именинах кузнеца Кеша Упадышев с Гриней Замотаевым рассказывали, будто своими глазами видали насквозь простреленного Володьку.

– Врут, поди, пьянчужки.

– Богом клялись, что правда.

– Вон чо!.. Отфулиганился, значит, Володька. В прошлом годе моего котика ни за что ни про что убил. На травке котеночек никому не мешал. Володька шел мимо да как поддел его пинком! Тот пуще футбольного мячика взвился выше избы, шмякнулся об землю и тем же разом дух испустил.

– Котенок – куды ни шло, – подхватила Матрена. – У меня же, сукин сын, из фулиганской выходки породистую гусыню своим автомобилем в лепешку раздавил. Стала ему претензию предъявлять, а он, зубоскал, винтовку из машины показал, выпучил пьяные зенки и пристращал: «Не мыркай, бабка Матрена! Будешь хай поднимать, чикну тебя пулей, как дед Егор Ванин на войне фрицев чикал».

Дарья покачала головой:

– Надо ж такому лютому фашисту быть! Не зря его Бог прибрал. Убийцу не поймали?

– Нет. Толкуют, будто неизвестный охотник застрелил.

– Надо молить Бога, чтоб не нашли того стрелка. Жалко, если за фулигана посадят в тюрьму хорошего человека.

– Посадить у нас кого хочешь могут. Вот обуздать хулиганство да воровство у руководства ума не хватает.

– Ум-то, может, у них и есть, но, по телевизору говорят, что осужденных уже сажать некуда. Все тюремные нары вдоль и поперек заняты.

– Это пустая отговорка… – Матрена прислушалась к шуму, доносившемуся от усадьбы Упадышева. – Кажись, Людка с Кешей опять скандалят. Ты, Дарьюшка, мимо ихней избы проходила. Не видала, чего там стряслось?

– Навроде бы, Гриня Замотаев основательно упился.

– До смерти, чо ли?..

– Пока дышит. Ничком лежит посередь двора и стонет. Кеша, как безумный, за поросенком по двору гоняется. В избе дитенок ором орет.

– А Людка чо?..

– Босая стоит на крыльце руки в боки и безостановочно кроет друзей матерными словами.

– Эти робяты чо-нибудь да натворят…

Будто легок на помине из своей усадьбы выбежал Упадышев и со всех ног устремился к дому Одинеки. Пробыв там совсем недолго, он с такой же прытью прибежал к Егору Захаровичу. Словно не заметив Голубева, запыхавшись, еле проговорил:

– Дед Егор… выручи меня…

Старик встревоженно посмотрел на него:

– Что такое страшное случилось?

– Застрели моего кабанчика.

– Заболел, что ли?

Кеша с трудом перевел дух:

– Нет! Здоровый, как бык.

– Не так давно он у тебя был чуть побольше кролика.

– Не скажи, дед Егор! За лето Хрюша на крапиве да комбикорме нагулял килограммов тридцать. А верткий – спасу нет.

– Зачем же его летом забивать? Мясо ведь испортится.

– Видишь ли, какая история… Завтра у моей Людки день рождения. По такому важному событию захотелось бабе мясца откушать. Попросила заколоть кабанчика. С утра мне некогда было этим делом заняться. Закружился по хозяйству туды-сюды. Еще, как на грех, сват Одинеки подвернулся. Уговорил похмелиться за компанию с ним. Ну, понятно, мы с Гриней чекалдыкнули немного и пошли выполнять Людкину просьбу. Я при забое скотины отродясь ножик не применяю. Поэтому спланировал оглоушить Хрюшу по лбу пудовой кувалдой, но Замотаев весь мой план испортил. Русским языком попросил мужика. Придержи, мол, скотиняку. Ему бы, чудаку, всего-то и надо было руками прищучить кабанчика к земле, а Гриня с пьяных глаз оседлал его, как конька-горбунка, задом наперед. Я второпях размахнулся кувалдой да сгоряча вместо Хрюшиного лба жахнул Гриню по откляченной заднице, аж его солдатские штаны лопнули.

– Ну и что теперь? – засмеявшись, спросил дед Егор.

– Что… Теперь хоть плачь, хоть скачь…

– Замотаев-то жив?

– Живой. Какого черта ему, долговязому дураку, сделается. Щас, уткнувшись мордой в траву, на пузе лежит. Через полчасика без похмелки очухается. Но вот моя семейная обстановка, прямо сказать, хреновая.

– Что такое?

– Кабанчик с испугу, будто угорелый, на большой скорости кругами по двору циркулирует. В избе Колька малой криком пуп надрывает, а Людка, как тигра разъяренная, открыла хайло и отборным матом чехвостит всю небесную канцелярию в придачу со мной.

– Пиковое у тебя положение.

– Не говори, хуже губернаторского… Выручай, дед Егор, на тебя последняя надежа… – умоляюще проговорил Кеша и протянул старику ружейный патрон. – Чтобы ты не тратил собственных зарядов, я вот выпросил у свата Одинеки. Уговаривал Василия Васильевича самого оказать мне помощь, да он наотрез отказался. Говорит, после рюмки категорически ружье в руки не берет.

Егор Захарович машинально положил патрон в карман и с усмешкой вздохнул:

– Прямо не знаю, что с тобой делать…

– Со мной лично ни прямо, ни криво ничего делать не надо, – заторопился Кеша. – Ты моего разбушевавшегося кабанчика из ружья захлестни, иначе у нас с Людкой до поножовщины схватка может докатиться.

– Ну, до этого допускать нельзя.

– Вот и я об том же говорю! Бери скорее ружье да айда со мной. При твоей снайперской сноровке, ты Хрюшу проще, чем летящую утку, на всем его угорелом скаку подкосишь.

Егор Захарович, посмеиваясь, сходил в дом за охотничьим ножом. Пробуя на ногте, остро ли заточено лезвие, сказал:

– Обойдемся холодным оружием. Ни к чему стрельбой переполох в селе поднимать.

– Может, ружье все-таки лучше… – неуверенно проговорил Упадышев и боязливо покосился на нож. – Честно скажу, дед Егор, с кинжалом я тебе – не помощник.

– Управлюсь без помощников, – старик лукаво прищурился: – Я ведь сегодня не опохмелялся, как вы с Гриней.

– Гляди, тебе видней. Однако сурьезно предупреждаю, кабанчик очень верткий.

– От меня не увернется.

Пробыл старик у Кеши Упадышева не более получаса. За это время, как шутливо отметил про себя Слава, «оперативная обстановка» в селе не изменилась. Только лишь громкоголосые старухи разошлись в разные стороны, да к таверне подвернула в желтых «Жигулях» семейная пара с двумя малолетними детьми.

– Быстро управились, – сказал Голубев деду Егору, когда тот вошел в ограду своего дома.

– Там делов-то всех было на пять минут. Такого кабанчика можно было шилом заколоть, как кролика. Они же, артисты, с пудовою кувалдой на него навалились.

– Как здоровье Замотаева?

– Уже оклемался. Сидит бочком на лавочке и требует с Кеши поллитру за нанесение матерьяльных и моральных повреждений, как он говорит, в особо крупных размерах. Лопнувшие штаны, мол, надо срочно менять, а с черной, как у негра, задницей теперь долго придется тайком в бане мыться.

Слава улыбнулся:

– Крепко «приласкал» его Кеша.

– Со всего маху огрел, затейник. Хорошо, что угодил по мягкому месту. Если б по копчику саданул, сделал бы Гриню калекой.

– Не даром говорится: пьяному и море по колено.

– А лужа – по уши, – добавил Егор Захарович и сразу перевел разговор на другое: – Хотел раньше тебе сказать, но Кеша со своей бедой помешал. В общем, пока ты беседовал с Богданом Куделькиным, я тут через плетень в огороде перекинулся словцом с Михаилом Ергиным.

– Это кто такой?

– Работник Гусяновых, пенсионер. Жена его Руфина, тоже пенсионерка, совмещает в «Белом доме» должности поварихи и горничной. Семен Максимович из Кузнецка их привез.

– И что этот Ергин поведал?

– Кажется, Гусяновы не знают о гибели своего сына.

– Интересно… Почему же они себя так странно ведут?

– Загадка. Меня такое обстоятельство тоже крайне заинтересовало, однако Михаил ничего вразумительного на мой вопрос не ответил. Говорит, в пятницу вечером краем уха слышал, как хозяин отчитывал нетрезвого сына за пьянку. Володька обиделся и в сердцах заявил отцу: «Не твое, батя, собачье дело – решать вопросы, в которых ты разбираешься, как баран в Библии. Выкладывай наличные бабки и не раздувай ноздри. Без тебя сообразим, кто и как решит твою проблему».

– Что за «проблема»? – спросил Голубев.

– Этого Михаил не знает. В какое время и куда Володька исчез из дома, ему тоже неизвестно.

– Как бы мне самому поговорить с Ергиным?

– Никак ты с ним не поговоришь. Семен Максимович строго наказал всем домочадцам до его приезда на люди не выходить, никого в дом не впускать и, как он выразился, не распространять никакой информации. Это Михаил мне по-соседски с глазу на глаз передал.

– Куда Гусянов уехал?

– Никто не знает.

– Даже Анна Сергеевна?

– Хозяйка, по словам Михаила, вообще живет затворницей. Либо смотрит бесконечные серии по телевизору, либо про любовь да про убийства читает книги, которые хозяин привозит ей большими связками.

– Еще что Ергин рассказал?

– Ничего. Опасался, как бы нашу беседу не подсмотрела хозяйка. К тому же, как я понял, большего он и не знает.

Слава задумался. После недолгих размышлений спросил:

– Вы не отдали Упадышеву патрон, который он выпросил у свата Одинеки?

– Совсем про него забыл, – сунув руку в карман, смущенно ответил Егор Захарович.

– Можно, я заберу его?

– Какой разговор…

Стандартные заводские патроны Куделькина и Кафтанчикова были одной серии «Байкал», оба заряжены дробью второго номера и внешне ничем не отличались. Чтобы не перепутать их, Слава на картонной гильзе патрона, принесенного Кешей, коротко написал: «Сват».

В надежде, что Гусянов рано или поздно в эти сутки вернется домой, Голубев решил вторично заночевать у Егора Захаровича. Ночью в «Белом доме» не светилось ни одно окно. Оттуда не доносилось никаких звуков, даже собака Баскервилей молчала. Надежда Славы оказалась напрасной. Семен Максимович в Раздольном так и не появился.

Глава XI

В кабинете следователя было накурено – хоть топор вешай.

– Между прочим, когда в комнате курят, то форточку открывают, – шутливо сказал Голубев, усаживаясь напротив сидевшего за своим столом Лимакина.

Следователь вытряхнул из пепельницы в мусорную корзину окурки, распахнул одну створку окна и лишь после этого ответил:

– Борис Медников только что ушел к прокурору с заключением медэкспертизы. Посидели, поговорили…

– Что там, в заключении? – нетерпеливо спросил Слава.

– Весь заряд дроби попал в сердце потерпевшего. Иными словами, Вован Гусянов отправился в мир иной без мучений. Тем более, что находился он в сильной степени алкогольного опьянения. Судя по отметинам на венах рук, пробовал колоться наркотиками. Вот, пожалуй, и все.

– Не очень густо.

– Большего и ожидать было нечего. Ты какую информацию в Раздольном собрал?

Голубев улыбнулся:

– Я, Петя, как в театре трагикомедии воскресенье провел. Пойдем к Бирюкову. Там расскажу, чтобы дважды не повторяться.

– Пошли, – поднимаясь, сказал Лимакин.

– Возьми на всякий случай материалы расследования с собой.

– Они у прокурора.

Сидевший в прокурорском кабинете у приставного столика судмедэксперт встретил Голубева улыбкой:

– Отдохнул, как на Канарах?

– По мнению знающих людей, нары – не Канары, – присаживаясь рядом с ним, тоже улыбнулся Слава и посмотрел на Бирюкова. – Скучали, Игнатьич, без меня?

– Некогда было скучать, – Бирюков похлопал ладонью по стопке лежавшей перед ним бумаги. – Вот сколько Петр уже напахал.

– Что в этой «пахоте» интересного?

– Есть кое-что, но сначала докладывай свою информацию.

Голубев подробно рассказал о проделанной им оперативной работе. В завершение добавил:

– Взятые у Куделькина и Кафтанчикова охотничьи патроны вместе с дробинками, «позаимствованными» у Егора Захаровича, передал Тимохиной для экспертизы. Лена пообещала без задержки определить химический состав дроби и провести ее идентификацию с дробью, извлеченной из раны потерпевшего, и с обнаруженной в земле на месте происшествия.

– Сегодня утром в конторе «Светлого пути» побывал? – спросил Бирюков.

– Разумеется. Там, кроме тощего главбуха и учетчицы Замотаевой, смахивающей по комплекции на мадам Грицацуеву из фильма «Двенадцать стульев», никого не было. С их слов, Семен Максимович Гусянов в пятницу никуда уезжать из Раздольного не собирался. Куда его унесло и когда вернется, не знают.

– А вообще часто он из села отлучается?

– Говорят, постоянно то в Кузнецк, то в Новосибирск на своем джипе гоняет. Иногда по двое, а то и более суток неизвестно где проводит.

– Как же он акционерным обществом руководит?

– Наскоками. По-моему, это общество нужно Гусянову лишь для того, чтобы на короткой ноге общаться с руководством района. В основном же Семен Максимович по самую макушку влез в частный бизнес и азартно сколачивает большие деньжищи.

– Чем объясняешь странный отъезд Семена Максимовича из Раздольного?

– Ничем, Антон Игнатьич, объяснить не могу. Если, скажем, он каким-то образом узнал о гибели сына, то, логически рассуждая, должен бы сразу примчаться в морг, в милицию или в прокуратуру. Гусянов же рванул в неизвестном для нас направлении. Отсюда напрашивается вывод, что Семен Максимович либо в чем-то заблуждается, либо какой-то злодей направил его по ложному следу.

– Может, он свои следы заметает… – высказал предположение Лимакин.

– Какие? – повернувшись к следователю, спросил Слава. – Неужели думаешь, что Капелька заказал убийство собственного сына, а после случившегося испугался разоблачения?

– Этот сын не только проматывал отцовские деньги, но еще и хамил своему бате. Родительское терпение небеспредельно. Могло и лопнуть.

– Конечно, такая версия возможна, – после недолгого раздумья согласился Голубев. – Однако лично я склонен к тому, что Вован по пьянке учинил на лугах банальнейшую «разборку» с каким-то строптивым охотником.

– Кто, по-твоему, из раздоленских охотников способен на кровавую строптивость? – спросил Бирюков.

– В беседах со мною все были покладистыми и, кажется, даже откровенными. Во всяком случае, не заискивали и не увиливали в сторону от конкретных вопросов. Признаться, у меня давно крутится мыслишка, что «строптивец» пока еще не попал в круг нашего зрения.

– Тогда нам очень долго его искать придется, – вновь заговорил следователь. – Давай вначале порассуждаем о тех, кто оказался в круге. И начнем с деда Егора Ванина. Согласен?

Слава отрицательно повел головой:

– Нет. Сначала расскажите, что узнали в мое отсутствие, а потом уж будем рассуждать.

Бирюков поправил лежавшие перед ним бумаги:

– Узнали мы не так много, но кое-какие предварительные выводы уже сделать можно. Так, химический состав моторного масла, обнаруженного на луговой дороге и у таверны, оказался одинаковым. Следовательно, Владимир Гусянов приехал на луга с другом, которого называл Крупой, и в его машине.

– И этому другу Лиза Удалая перевязывала руку? – уточнил Голубев.

– Видимо.

– Значит, этот преподобный Крупа стрелял из пистолета!

– Нет, Слава. Судя по отпечаткам пальцев, из «Макарова» стрелял Гусянов. Других отпечатков на пистолете нет.

– Странно… Почему же тогда у Крупы пальцы на правой руке, по словам Лизы, как в мясорубке побывали?

– Скорее всего, он хотел подхватить с земли пистолет, выпавший из руки Гусянова, и с близкого расстояния получил по пальцам заряд дроби. Второй выстрел из ружья ведь был по пистолету, лежавшему на земле.

– А чья кровь осталась на траве?

– Вероятно, Крупы. Ни по группе, ни по резус-фактору она не сходится с гусяновской.

– Смотри, какое остроумное решение принял охотник-дуэлянт! Он же после Вована мог запросто завалить и Крупу. Однако не сделал второго трупа, а только лишил противника возможности сопротивляться. Видать, смекалистый мужик, а?..

– Потому я и завел речь о старике Ванине, – сказал следователь. – Егор Захарович – умудренный жизнью человек. Фронтовик, бывший снайпер. Реакция у него должна быть отменная…

Голубев закрутил головой:

– Не туда гребешь, Петя!

– Дослушай мою мысль до конца. Фермер Куделькин попросил Егора Захаровича присмотреть за сеном. Свата кузнеца старик спровадил от озера миром. Буквально следом у стога появился Гусянов с Крупой. Дед Егор попытался и с ним поступить так же, как с предыдущим охотником, но не тут-то было…

– Такого и не могло быть.

– Почему?

– Вован к деду Егору относился с уважением и не забузил бы с ним.

– С пьяных глаз в сумерках он мог просто не узнать старика.

– Свежо предание, да верится с трудом. У Егора Захаровича столь впечатляющая фигура с белой бородой, что не узнать его просто невозможно даже по пьяни. К тому же, если бы дед Егор принимал участие в «дуэли», то как бы он в пистолетно-ружейной перепалке услышал удар пули об сухую березу? Мы же по его подсказке нашли эту пульку. Кстати, она из какого пистолета?

– Из «Макарова», обнаруженного на месте происшествия.

– Ну, вот! Чем возразишь?

Лимакин пожал плечами:

– Пока возразить нечем.

– Значит, оставим Егора Захаровича в покое?

– Давай пока оставим.

Голубев повернулся к Бирюкову:

– Надо бы, Антон Игнатьич, через уголовный розыск Кузнецка поискать владельца пистолета.

– Уже нашли. Сегодня утром по факсу пришел ответ на наш запрос, – сказал Бирюков и заглянул в одну из бумаг. – Судя по номеру, обнаруженный нами пистолет принадлежал убитому в прошлом году Валерию Александровичу Падунскому.

– Так это же бывший муж Лизы Удалой! – воскликнул Слава. – Какую информацию о нем сообщают?

– Интересную. Был одним из богатейших предпринимателей Кузнецка. Возраст на момент гибели – тридцать пять лет. Имел два высших образования: экономическое и журналистское. Отличный спортсмен. Неоднократный чемпион Кузбасса по вольной борьбе и мастер спорта по стрельбе из боевого пистолета. Без промаха стрелял с обеих рук.

– Как говорится, по-македонски?

– Да, редкая способность. Бизнес начинал в период алкогольного дефицита. Цистерну технического спирта превратил в «самопальную» водку и на том сколотил хороший капитал. Когда алкогольная проблема исчезла, переключился на наркотики. Стал крестным отцом наркомафии Кузбасса и прилегающих районов других областей. Застрелен в собственном «Мерседесе». Убийство явно заказное, однако ни заказчик, ни исполнитель до сих пор не установлены.

– Любопытно, каким образом пистолет крутого воротилы попал в руки к Вовану Гусянову?

Бирюков улыбнулся:

– Это, Славочка, вопрос на засыпку. Поскольку ты парень любопытный, то придется самому найти на него ответ.

– Догадываюсь, предстоит командировка в Кузнецк?

– По всей вероятности.

– Надо согласовать с моим начальством.

– Согласуем.

– Спасибо, ребятки, за компанию, – поднимаясь, сказал Борис Медников. – Вас не переслушаешь.

– Посиди, Боря, – предложил Бирюков.

– Не хочу. Сыщики плетут версии от фонаря. Лимакин готов сельского богатыря Микулу Селяниновича превратить в зэка, а Голубев толком ничего не знает.

– Как будто ты, лысое солнышко, много знаешь, – в шутку обиделся Слава.

– Чего тебе моя блистательная лысина далась?

– Знающий доктор не сумел сохранить собственную шевелюру.

– Кто тебе такое сказал? Все до последней волосинки дома в коробочке храню.

– Уходи, анекдотчик, – засмеявшись, проговорил Лимакин. – Не мешай нам работать.

– Работайте языками, а я пойду делом заниматься.

Вскоре после ухода судмедэксперта в прокурорский кабинет бесшумно вошла секретарь-машинистка и тихо сказала:

– Извините, Антон Игнатьевич. Председатель акционерного общества «Светлый путь» настойчиво просит срочно его принять.

Бирюков, переглянувшись с Лимакиным и Голубевым, тут же ответил:

– Пусть заходит.

Глава XII

Бирюков давно был знаком с одним из старейших в районе председателей колхоза. Среди многих своих мешковато одетых коллег Семен Максимович выделялся лоском и вальяжностью. Несмотря на грузную фигуру, Гусянов постоянно носил отутюженные добротные костюмы с богатым набором наградных колодочек за доблестный труд и «золотой» медалью ВДНХ. Всегда в модной рубашке с безупречно отглаженным воротничком, при галстуке он своим внушительным видом напоминал отставного генерала или находящегося при власти крупного деятеля областного масштаба.

На этот же раз Семен Максимович выглядел совсем не парадно. Полосатая с длинным рядом перламутровых пуговиц рубаха едва сходилась на его выпуклом животе. Измятые черные брюки от пыли казались серыми. А полное, с обширными отеками под глазами лицо полыхало бордовыми пятнами, словно у гипертоника, опрометчиво хлебнувшего изрядную дозу спиртного.

Вяло пожав Бирюкову руку, Гусянов тяжело опустился на предложенный ему стул и, с трудом пересилив одышку, глухо проговорил:

– Прошу, Антон Игнатьевич, извинить меня за неожиданное вторжение.

Бирюков встретился с ним взглядом:

– Напротив, Семен Максимович, я с нетерпением ждал вас.

– Значит, с моим сыном действительно произошло нечто ужасное?

– Разве вы еще не знаете?

– Я полчаса назад приехал в райцентр из Кузнецка. Ездил к сыну. Мы с ним раньше условились о встрече в воскресный день. Но его дома не оказалось. Открыл дверь квартиры своим ключом. Судя по отрывному календарю, Володя не появлялся в квартире с пятницы. Пришлось заночевать. Утром сегодня позвонил в фирму «Кульбит», где сын работал. Там долго у кого-то что-то выясняли. Потом как обухом по голове ударили. Дескать, есть предположение, будто Владимир погиб на охоте. Немедленно сел в машину и примчался сюда. К начальнику районной милиции. Тот ничего вразумительного не сказал. Сразу отправил к вам. Будьте любезны, объясните, что с моим сыном?

– Его застрелили на лугах возле Раздольного, – ответил Бирюков.

Лицо Гусянова сделалось из пятнистого полностью бордовым.

– Кто?.. Как?.. – еле слышно спросил он.

– Без вашей помощи на эти вопросы трудно ответить.

– Да ведь я знаю меньше вашего. В пятницу Володя приехал в Раздольное со своим другом. Как он сказал, заядлым охотником. Намеревались провести утреннюю зорьку на утиных озерах. После охоты хотели прямо с лугов уехать в Кузнецк. Такие у них были планы. О том, что получилось на самом деле, мне совершенно неизвестно.

– О друге сына что можете сказать?

– Володя меня не знакомил с ним.

– И вы не видели его?

– Не видел, к нам в дом он не заходил. Ужинали они в шашлычной. Вероятно, выпили там. Сын заглянул домой близко к полуночи. Был заметно «на взводе». Пришлось прочитать ему нотацию. Володя вспылил и ушел. Куда, не знаю…

Говорил Гусянов короткими фразами, с тяжелой одышкой. Иногда он вроде бы недружелюбно косился то на Лимакина, то на Голубева, как будто их молчаливое присутствие раздражало его.

– Это следователь и сотрудник уголовного розыска, которые работают в группе по раскрытию преступления, – сказал Бирюков и сразу спросил: – У вас в Кузнецке были какие-то проблемы?

Семен Максимович шумно вздохнул:

– Ох, проблем нынче невпроворот… В Кузнецке я открыл акционерный магазин «Светлый путь». Для вас, вероятно, не секрет, что государство перестало финансировать крестьян. Выкручиваемся всякими правдами и неправдами. По крохам, где только можно, собираем наличные деньги. Хотя бы уж не на зарплату, а на скромное авансирование акционеров. Продаем зерно, картошку, овощи. Бывает, и говядину на прилавок выбрасываем. Импортными продуктами приторговываем. Покупаем их оптом, продаем подороже в розницу. Ну, а где торговля, там, сами понимаете, постоянные проблемы… И с разными ревизорами-контролерами, и с налоговой инспекцией, и с рэкетом… Словом, запарился я без помощника основательно. Поэтому хотел привлечь к делу сына.

– В какой роли?

– Володя обещал избавить наш магазин от вымогателей.

– У него были связи в криминальной среде?

– Что вы!.. – словно испугался Гусянов. – За время работы в Кузнецке он познакомился с сотрудниками милиции и охранниками солидных офисов. Они, по заверению Володи, без особых сложностей могли приструнить даже очень крутых рэкетиров.

– Сколько стоит нынче такое «приструнивание»?

– Конкретного разговора об этом не было.

– А не конкретно?..

– Не один миллион, конечно.

– Если судить по камуфляжной одежде и по дорогим украшениям, то ваш сын вроде бы сам ходил в охранниках, – сказал Бирюков.

– Одежда, массивные кресты на золотых цепях да перстни с камнями – это дань современной моде. Я не раз говорил сыну: «Сними ты солдатский комбинезон и раздражающие завистников побрякушки. Оденься в приличный костюм, как нормальный человек». Он даже слышать меня не хотел. Дескать, батя, не навязывай старомодный вкус. В приличном пиджаке, мол, теперь можно на большие неприятности нарваться. Крутые парни, чего доброго, станут из «пиджака» валюту трясти. А в камуфляжке я – свой… Такие вот у него были рассуждения.

– Зачем же он «макаровский» пистолет с боевыми патронами в кармане носил?

– Пистолет с патронами?.. – удивился Гусянов. – Газовый пугач у него был. И документы разрешающие были. Потом Володя эту «игрушку» с переоформленными документами отдал Лизе Удалой для охраны кассы. В шашлычную, знаете, не только порядочные люди заезжают.

– Вы, как многие односельчане, тоже не признаете переименования шашлычной в таверну?

– Я вообще не признаю глупостей. Говорил Володе: «Что ты иностранщину выпячиваешь? Не нравится „шашлычная“, назови „закусочная“ или „чайная“. Понятно будет людям». Он же – ноль внимания на мое предложение. Дескать, живешь ты, батя, с зашоренными прежней властью глазами. Очнись! Кругом – «супермаркеты», «бары», «казино», «отели», а тебе подавай «закусочную». Разве состоятельный человек завернет в социалистическую забегаловку? Вот «таверну» он из простого любопытства посетит. Посмотрит и наверняка чего-нибудь да купит… – Гусянов перевел дыхание. – Может, в этом и есть какой-то резон. Молодежь, знаете ли, всегда раньше стариков приспосабливается к новым условиям.

– Шашлычная очень вам нужна?

– Как зайцу – колокольчик. Кроме звона, от нее ничего нет.

– Зачем же купили у Куделькина?

– Для сына. Рассчитывал, что увлечется коммерцией. Оказалось, бизнес – не его стихия. Еще Куделькина хотелось материально выручить. В очень сложное положение Богдан попал. Удивляюсь, как он до сих пор не обанкротился.

– Во взаимоотношениях с ним какие-то проблемы есть?

– Откуда им быть… Куделькин – мужик порядочный. Подножек мне не ставит, я ему – тоже. Чувствую, недолюбливает меня, но это, как говорится, его проблема, а не моя.

– Что вообще о сыне можете сказать?

Гусянов шумно вздохнул:

– Хвастаться нечем. Я постоянно находился в колхозном ярме. Внимания Володе уделял мало. Его воспитанием занималась мамаша. Ну, а мать есть мать. Избаловала сыночка. Приучила жить на готовеньком. Надеялся, что он закончит сельхозинститут и заменит меня на посту председателя акционерного общества. Не получилось. Бросил сын учебу и пошел своим путем. К великому сожалению, путь этот оказался очень коротким…

– На месте происшествия у Владимира обнаружили девять с половиной миллионов стотысячными купюрами, – сказал Бирюков. – Откуда у него такие деньги?

Гусянов, насторожившись, развел руками:

– Не могу ответить. Не знаю.

– У вас в доме есть телефон?

– Имею сотовый «Билайн».

– Не пробовали дозвониться в воскресенье к сыну в Кузнецк?

– В этом не было необходимости. Мы твердо договорились с Володей, что во второй половине воскресного дня я приеду к нему.

– В субботу вы были дома?

– Да.

– Почему же не отозвались на стук в ворота?

– Кто стучал? – словно удивился Гусянов.

– Утром – ваш сосед Егор Захарович, вечером – сотрудник уголовного розыска. Собака громко лаяла, однако из дома так никто и не вышел.

– Банзай у меня может лаять по любому пустяку. Видите, Антон Игнатьевич, в чем дело… В пятницу после конфликта с сыном я всю ночь не сомкнул глаз. Подскочило кровяное давление. Наглотавшись таблеток, заснул уже на рассвете. Вероятно, чтобы не тревожить меня, домочадцы решили никому не открывать. Такое у нас часто бывает. От посетителей отбоя нет. С каждым пустяком лезут. Поэтому в критические моменты приходится, так сказать, не откликаться на сигналы.

– После вашего отъезда Анна Сергеевна тоже не захотела со мной разговаривать, – сказал Голубев.

Гусянов уставился на него тяжелым взглядом:

– Характер моей супруги крайне необщительный. Если закусит удила, вызвать ее на разговор – безнадежное дело. Тем более, что в мое отсутствие домочадцам запрещено вести какие-либо переговоры и впускать в дом посторонних людей. Для вас, надеюсь, не секрет, как под видом милиции проникают в квартиры и уничтожают хозяев. Я, конечно, приношу вам глубокие извинения за нетактичность Анны Сергеевны и в то же время прошу вас слишком строго не осуждать ее за это. Не зря ведь говорится, что береженого сам Бог бережет.

– Семен Максимович, – вновь заговорил Бирюков, – какой винтовкой ваш сын хвастался в Раздольном?

– Винтовкой?.. Ах, да!.. Привозил Володя из Кузнецка карабин с оптическим прицелом. Однако я быстро выставил его и сказал, чтобы никогда больше не появлялся в моем доме с таким оружием.

– Зачем ему такое оружие понадобилось?

– Володя постоянно был переполнен шальными проектами. В этом отношении, образно говоря, он напоминал вулкан, извергающий вату. Так и с карабином получилось… Намеревался парень уговорить Егора Захаровича в компании с ним зимой отстреливать лосей и продавать заготовленное мясо через наш магазин в Кузнецке. А не подумал, садовая голова, о том, что лицензия на отстрел стала безумно дорогой да еще транспортные расходы в большую копеечку выльются. Когда на калькуляторе прикинули раскладку, то вышло: овчинка выделки не стоит. На том и угомонился прожектер.

– Не знаете, где он тот карабин приобрел?

– Показывал документы из магазина и разрешение кузнецкой милиции… – Гусянов, морщась, стал медленно тереть ладонью левую половину груди. – Извините, Антон Игнатьевич… Физически скверно себя чувствую, и морально раздавлен. Совершенно не представляю, что теперь делать…

– Соберите волю в кулак и готовьтесь к похоронам, – сочувственно сказал Бирюков.

– Да, да… Хоронить Володю придется, видимо, в Кузнецке.

– Почему не в Раздольном?

– Не хочу оставлять здесь сына одного. Все мои планы рухнули. Надеялся оставить нажитое многолетним трудом наследнику, теперь же… Придется продавать недвижимость и, чтобы поскорее пережить горе, перебираться на жительство в другое место. Кузнецк для этого, пожалуй, самый подходящий городок.

– Лучше Новосибирска?

– Компактнее… Когда и где можно забрать тело Володи?

– В любое время, в морге.

– Медицинская экспертиза уже проведена?

– Проведена.

– Так кто же все-таки убил моего сына?

– Пока не знаем.

– Но хоть какая-то надежда на выявление убийцы есть?

– Надежда, говорят, умирает последней, – невесело ответил Бирюков.

От разговора с Гусяновым у Антона осталось смутное чувство. На все вопросы Семен Максимович отвечал вроде бы искренне и убедительно. В то же время в некоторых его ответах проскальзывали едва приметные нотки то ли какой-то нарочитости, то ли умышленной недосказанности. Бирюков посмотрел на молчаливо сидевших Лимакина с Голубевым и спросил:

– О чем задумались, ясны соколы?

– О необъяснимых гримасах жизни, – со вздохом ответил следователь.

Голубев оживился:

– Знаешь, Игнатьич, у Семена Максимовича угнетающий, как у гипнотизера, взгляд.

– Чем он тебя загипнотизировал?

– Гипнозу я вообще не поддаюсь, а вот отрицательную энергию людей с нечистой совестью чувствую на расстоянии.

– Чувствовать, Славочка, мало. Желательно иметь еще и доказательства.

– Само собой! Я к чему, Игнатьич, говорю. Сейчас вот, рассказывая о своей супруге, Семен Максимович уставился на меня свинцовым взглядом. Точно такой взгляд я ощущал на себе, когда стучался в ворота «Белого дома». Могу держать любое пари: это Гусянов тогда наблюдал за мной из-за шторы.

– Не Анна Сергеевна?

– Нет. Она хотя и нахамила мне, но душа у нее чище, чем у Семена Максимовича.

– Слушай, душевед, – с улыбкой сказал Лимакин. – Может, тебе податься в экстрасенсы? Теперь шарлатанство в моде. Шутя разбогатеешь.

– Не подначивай. Сам разве не заметил, что Гусянов под маркой объективности изобразил сынка прямо-таки безобидной овечкой?

– Родителям свойственно ошибаться в оценке своих детей.

– Сознательные ошибки хуже преступления, – Голубев повернулся к Бирюкову. – Как думаешь, Игнатьич?

– Так же.

– Почему ты заинтересовался карабином?

– Нарезные стволы с оптическим прицелом – удобное оружие для киллеров. Можно издалека подстрелить заказанную жертву.

– Считаешь, Вован хотел на лосях набить руку в стрельбе из карабина с оптикой, чтобы потом стать наемным убийцей?

– Не знаю, чего он хотел, но, по-моему, лоси – это ширма. Трудно поверить в то, что человек, никогда не охотившийся даже на безобидных уток, вдруг вознамерился выйти против зверя, который при малейшей оплошке может превратить охотника в кровавое месиво.

– Он же намеревался привлечь в компанию опытного снайпера Егора Захаровича, – сказал Лимакин и, посмотрев на Голубева, спросил: – Старик не рассказывал тебе об этом?

– Ни словом не обмолвился.

– Не возник ли на этой почве между ними конфликт…

– Какой?

– Допустим, Егор Захарович отказался, а привыкший к потаканию Вован затаил на старика обиду.

– Ты, Петя, настойчиво сбиваешь меня на свою версию.

– Хочу поставить все точки над «i», чтобы потом к ней не возвращаться.

– Что предлагаешь?

– Повстречайся еще раз с Егором Захаровичем и выясни этот вопрос до конца.

– Сам хочешь сачкануть?

– Могу и сам, но тебе сподручней. Ты ведь в Раздольном стал почти своим человеком…

Разговор прервала эксперт-криминалист Тимохина, Проведенное ею исследование дроби оказалось сенсационным. Дробинки, взятые у Егора Захаровича, ничего общего не имели с дробью, которой был застрелен Владимир Гусянов. Зато дробь из патронов Куделькина и Кафтанчикова по калибру и химическому составу была идентична смертоносному заряду, оборвавшему жизнь председательского сына.

Недолго думая, Голубев в собственной «иномарке», как он называл свой «Запорожец», тут же вторично отправился в Раздольное.

Глава XIII

Подъезжая к «Брызгам шампанского», Голубев перво-наперво увидел Ромку Удалого, что посчитал хорошей приметой. Мальчишка в новом джинсовом костюмчике, со школьным ранцем за плечами, сидел на крыльце таверны и сосредоточенно раскупоривал плотную упаковку жевательной резинки. Припарковавшись между заезжими «Мерседесом» и «Таврией», Слава подсел к своему старому знакомому. Подмигнув, спросил:

– Как оно, ничего, студент?

– Все так же, – важно ответил Ромка. – Сегодня первый раз сходил в шестой класс.

– Какие новые знания почерпнул?

– Никаких. Пройденное повторяли, щас вот сеструха жвачку подарила. – Ромка один пластик протянул Голубеву. – Пожуй, она мятная.

– Спасибо, – разворачивая обертку, сказал Слава. – Мирно теперь с сестрой живешь?

– Нормально. Когда в гражданской одежке хожу, Лизка не сердится. Она теперь у нас живет. Боится, что в своем доме пристрелят.

– Кто?

– Урки.

– Какие?

– Блатные, наверно, или фиг их знает. А ты зачем опять приехал?

– За новостями.

– Нашел, где новости искать… Про то, как Кеша Упадышев Грине Замотаеву кувалдой съездил, слыхал?

– Слышал.

– Ну, а больше со вчерашнего дня ничего интересного не было.

– Об убийстве Гусянова что говорят?

– Туда, мол, ему и дорога.

– Ты тоже так считаешь?

– Не-е, я маленько жалею Володьку. Мне он особо плохого не делал. Один раз даже давал из своего снайперского карабина пальнуть.

– Серьезно?! – будто удивился Голубев.

Ромка с усмешкой посмотрел на него:

– Чо я, врун, что ли?..

– Во что стрелял?

– В пустую бутылку. Со ста метров вдребезги разнес пулей.

– Ого!

– Чо «ого»?.. Снайперка, знаешь, как здоровски приближает цель? Лучше, чем бинокль.

Слово за словом Голубев узнал, что в начале лета дед Егор Ванин и Володька Гусянов с карабином пошли из деревни к лесу. Ромка на велике увязался за ними. Дорогой дед Егор рассказывал Володьке, как надо стрелять из снайперского оружия. Чтобы не мазать, главное, мол, правильно определить расстояние и точно по нему установить оптический прицел. За околицей деревни Гусянов, увидев сидевшую на вершине березы ворону, спросил старика: «Сколько метров до той вон птицы? Сто пятьдесят пли двести?» – «Пожалуй, все триста будут», – прищурившись, ответил дед Егор. «Можешь ее сшибить?» – «Попробую». Старик вложил в карабин взятый у Володьки патрон, покрутил чего-то на карабине и прицелился. Не больше, чем через три секунды, бабахнул выстрел, и ворона, кувыркаясь между ветвей, шмякнулась с вершины. Володька, не поверив своим глазам, сказал Ромке: «Ну-ка, Шустряк, сгоняй по-быстрому к березке. Если найдешь пташку, тащи ее сюда». Ромка на велике мигом скатался за вороной. Та, пробитая пулей насквозь, даже не трепыхалась. «Ну, ты мастак, дед Егор! – удивился Володька, разглядывая мертвую птицу. – Если бы я умел так стрелять, стал бы большим авторитетом». После этого достал из кармана поллитровку пива, махом выпил ее из горлышка и попросил Ромку поставить пустую бутылку на пень, до которого, по определению деда Егора, было сто метров. Когда Ромка вернулся, Гусянов загнал в карабин пять патронов, лег на траву и раз за разом стал палить мимо бутылки. «Мазила!» – засмеялся Ромка. «Не мыркай, Шустряк! – огрызнулся Володька. – Попробуй, сам попади с такой дали». – «Давай, попаду!» – «А если не попадешь, я тебе щелбанами на лбу шишку набью. Идет?» – «Идет!» – заявил Ромка и по подсказке деда Егора, как целиться и как нажимать спусковой крючок, с первого выстрела расхлестал бутылку на кусочки.

– Что после было? – спросил Голубев.

– Ничего. От зависти Володька по макушке мне щелбан врезал и все.

– Больше не стреляли?

– Не-а. Дед Егор посоветовал Володьке перед стрельбой не выпивать. Я подобрал пустые патроны для забавы и покатил на велике домой.

– Можешь мне из тех патронов хоть один подарить?

– Могу. Ты где будешь?

– Или в таверне, или у деда Егора Ванина.

– Ладно, я к деду Егору принесу…

Пока Голубев разговаривал с Ромкой, хозяева «Мерседеса» и «Таврии» отправились продолжать свой путь. Воспользовавшись отсутствием в таверне посетителей, Слава решил переговорить с Лизой и познакомиться с шашлычником Закаряном.

Лиза встретила улыбчиво, но синие глаза на ее миловидном лице выдавали внутреннюю настороженность. Заказав чашку кофе, Слава пристроился у стойки и завел банальный разговор о пустяках. Поболтав о том о сем, ненавязчиво переключился на убийство Гусянова. И тут Лиза почти огорошила его.

– Вы знаете, кажется, я видела Володькиного друга в Кузнецке, когда жила там, – неуверенно сказала она.

– При каких обстоятельствах? – стараясь не выказать повышенного интереса, спросил Слава.

– По-моему, он был телохранителем у моего мужа.

– У Валерия Падунского?

– Естественно.

– Почему раньше этого не вспомнили?

– Потому, что и сейчас сомневаюсь. У того парня, на которого похож Володькин друг, не было шрама на щеке.

– Как звали «того парня»?

Лиза пожала плечами:

– Вокруг мужа тусовалась большая свора охранников, но ни с кем из них Падунский меня не знакомил.

– Вас они разве не охраняли?

– Я только с мужем на люди выходила. И то не очень часто. Лишь на презентации да иногда за женскими вещами в магазин.

– А пистолет у Падунского не видели?

– Был какой-то с коричневой ручкой и желтенькими патронами. Он ни на минуту с ним не расставался. Даже, когда ложился спать, под подушку прятал.

Кроме этих двух «эпизодов», ничего нового Голубев от Лизы не узнал. Шашлычник Закарян оказался типичным армянином, прижившимся в Сибири. Невысокого роста, большеносый и смуглый, он только удивленно выкатывал черные глаза, сокрушенно качал головой и часто приговаривал: «Жалко, понимаешь, Володьку, очень жалко». Занятый организацией юбилея тестя, Хачатур не видел Гусянова в последний его приезд, и о том, с какой целью на сей раз тот заявился в Раздольное, шашлычнику было неизвестно.

Неожиданно в таверну вошел жизнерадостный здоровяк Кафтанчиков. Закарян тотчас угодливо обратился к нему:

– За шашлычком, Василич?..

– Шашлыками ты вчера меня до икоты накормил, – басовито ответил бритоголовый богатырь. – Сегодня сватья пообещала приготовить к обеду добытых мною крякв. Утка, говорят, посуху не ходит. Стало быть, к ней необходима «Столичная» примочка, чтобы обеспечить качественное пищеварение, – Василий Васильевич хитро посмотрел на Голубева. – Для настоящего охотника обед без стопки, что свадьба без музыки.

– Это точно! – подхватил иронию Слава. – Как говорил один хохол: «Год не пей, два не пей, но перед борщом обязательно выпей». А борщ у него на столе – каждый день.

Кафтанчиков громко захохотал.

– Хорошо ли сегодняшнюю зорьку провели? – спросил Слава.

– Посредственно. Вчерашним вечером шашлыков объелся, да и патроны у меня, прямо сказать, больше для зайцев подходят, чем для уток.

– Надо было перед сезоном утиными запастись.

– Теоретически – да, а практически приходится брать то, что в охотничьих магазинах продают. Объехал все новосибирские точки. Кругом одно и то же. Пришлось отовариться в ближайшем от своего дома фирменном магазине.

– Это где?

– Возле цирка.

Заведя разговор о патронах, Кафтанчиков ничуть не стушевался. Голубеву даже подумалось, что Василий Васильевич сделал это умышленно, чтобы отвести от себя подозрение. Дескать, попробуй доказать мою причастность к убийству, если во всех охотничьих магазинах продаются одинаковые патроны. Расплатившись с Лизой, Кафтанчиков сунул в карманы пиджака две четвертинки «Столичной» и как ни в чем не бывало обратился к Голубеву:

– Что интересного откопал в отношении гибели председательского сына?

– Пока остаюсь при своем интересе, – с улыбкой увильнул от конкретного ответа Слава.

– Если убийство заказное, не трать зря силы. Ничего не раскопаешь, – авторитетно пробасил Василий Васильевич. – В Москве, гляди, сколько известных людей загубили, но ни заказчиков, ни исполнителей до этих дней не нашли.

– У нас – не Москва. Здесь проще.

– Как сказать. До выхода на пенсию я работал коммерческим директором в фирме «Светоч» и имел неосторожность ввязаться в борьбу с незаконными акционерами. В результате – средь бела дня, считай, в центре города, «Волгу», в которой я ехал с шофером, прошили автоматной очередью. Два года разыскивают преступников и найти не могут.

– Но вы ведь живы.

– Киллер схалтурил. Вместо меня шофера в могилу уложил. Я же в реанимации больше месяца провалялся. Спасибо медикам, спасли, – Кафтанчиков похлопал по карманам. – Теперь даже водочку попиваю. Правда, не больше ста граммов в день. Врачи посоветовали регулярно употреблять сей напиток в целях профилактики. Чтобы вредные бляшки не закупорили поврежденные пулями сосуды. А вот работать дальше не смог. После той катавасии сразу на пенсию оформился.

Рассказанное Кафтанчиковым еще сильнее насторожило Голубева. Вроде бы спроста Василий Васильевич сказал о заказных убийствах и поведал о своем трагическом случае, но в то же время никто ведь не просил его заводить об этом разговор.

Егор Захарович встретил Славу недоумевающим взглядом, настороженно. Пришлось начинать разговор издалека. Забыл, мол, спросить у Богдана Куделькина, где он покупал ружье и патроны. Пришлось снова приехать.

– Это и я могу тебе сказать, – спокойно ответил старик. – Куделькин в ружьях не разбирается. Поэтому уговорил меня съездить с ним в Новосибирск. Заехали сначала в какой-то военный магазин на Красном проспекте. Там подходящего ружьишка не оказалось. Кто-то из покупателей подсказал, что есть хорошие ружья в охотничьем магазине у цирка. Здесь мы и выбрали ижевку двенадцатого калибра.

– А патроны где покупали?

– Там же, вместе с ружьем.

«Что это: случайное совпадение или подтасовка фактов?» – мелькнула у Славы мысль, но задерживаться на ней он не стал и спросил:

– Не опробовали, как ружье бьет?

– Без меня Богдан стрелял по консервной банке. Говорил, что убойная сила и кучность дроби превосходные.

Когда же Голубев заговорил о гусяновском карабине с оптическим прицелом, дед Егор неожиданно замялся и туманно стал объяснять, будто действительно Володька хвастал, что купил в Кузнецке такой карабин, и собирался из него стрелять зимой лосей. Помог Славе вызвать старика на откровенность приехавший на своем скрипучем велосипеде Ромка Удалой. Увидев, как мальчишка передал Голубеву стреляную гильзу, Егор Захарович смущенно усмехнулся:

– Ну, Шустряк, ничего при нем не утаишь…

– А утаивать, Егор Захарович, ничего и не надо, – сказал Слава. – Не вижу в этом для вас никакого резона.

– Оно, пожалуй, и верно. Какой мне резон выгораживать мертвого Володьку, – согласился старик. – У него теперь, как говорится, за семь бед один ответ.

После этого разговор пошел без уверток, конкретный. Дед Егор повторил рассказанное Ромкой о стрельбе из карабина за околицей села. По мнению старика, Гусянов купил карабин по случаю, без определенной цели. «Ствол», как Володька его называл, был хотя и не новый, но очень прикладистый, с отличной оптикой и хорошо пристрелян. Имелись ли у Гусянова документы на это оружие, дед Егор не знал. О заготовке лосей Володька говорил как-то несерьезно. Охотник-то он совершенно никакой, а стрелок еще хуже. На его просьбу – научить метко стрелять, Егор Захарович ответил отказом.

– Почему? – спросил Голубев.

– Стрельба – это очень особый вид спорта… – старик помолчал. – Если в этом деле у человека нет таланта от Бога, никто его не научит добиваться высоких результатов. Так я прямо Володьке в глаза и сказал.

– Он не обиделся на вас?

– Судя по виду, нет. За правду негоже обижаться.

– Чего это Гусянов стрельбой интересовался? Чемпионом хотел стать, что ли?

Дед Егор вздохнул:

– Грешно о мертвых говорить плохое, но, по всей видимости, Володька планировал на стрельбе много зарабатывать. Хотя прямо он и не говорил, но проболтался, что в Кузнецке есть фартовая работенка, где одним выстрелом можно огрести кучу миллионов.

– Это похоже на заказные убийства.

– Без всякого сомнения. Не надо иметь много ума, чтобы догадаться, за какие выстрелы платят миллионы.

– А вам не предлагал таким способом подработать?

– Он соблазнял меня большим заработком при отстреле лосей, но я ответил, что мне пенсии за глаза хватает. Да и годы, мол, уже не позволяют за лосями гоняться. Как-никак седьмой десяток приканчиваю. Тогда Володька стал расспрашивать, легко ли было застрелить первого немца на войне. А я, признаться, того, первого, и в глаза не видел.

– Как так? – заинтересовался Слава.

– Под Великими Луками это случилось. Часть наша, отойдя из города, залегла в обороне. И навалился на нас немецкий снайпер. Что ни день – два-три наших бойца либо насмерть, либо в лазарет убывали. Сам командир дивизии приказал мне любой ценой устранить вражеского стрелка. Залег я со снайперской трехлинейкой в укрытие. День пролежал впустую. На вторые сутки заметил, будто бьет он, стервец, из узкого оконца с вершины водонапорной башни, находившейся от меня в километре. Пригляделся через оптический прицел – в оконце винтовочный ствол, а над ним цейсовская оптика отсвечивает. Навел я свою трехлинейку чуток повыше той оптики и нажал спуск. После выстрела оконце сразу опустело. Ночью наши разведчики побывали в башне. Принесли оттуда снайперскую винтовку и подсумок с неизрасходованными патронами. По их рассказу, моя пуля попала немцу точно между глаз. За выполнение боевого задания командир дивизии вручил мне орден Красной Звезды.

– Так вы и рассказали Гусянову?

– Так и рассказал.

– И что он после этого?

– Ловко, мол, дед Егор, ты фашиста срезал. Потом добавил: «У меня тоже есть вражина, которому надо бы между глаз пулю всадить». Такой разговор я поддерживать не стал.

– И Гусянов к нему больше не возвращался?

– Нет.

– «Вражина» не из раздоленцев?

– Об этом Володька не проговорился, а я не стал уточнять.

– Не пойму: с какой целью он хвастал карабином перед земляками? – сказал Слава.

Дед Егор вздохнул:

– У Володьки многие поступки были непонятными. Наверно, хотел застращать земляков. По пьяной лавочке у него такая замашка имелась.

На просьбу Голубева – хорошенько повспоминать, у кого в Раздольном, кроме него самого и Богдана Куделькина, еще есть ружья, Егор Захарович, недолго подумав, ответил, что официально ни у кого ружей больше нет, а тайком могут, конечно, иметь, да как об этом узнаешь. Из тех односельчан, кто заядло охотился в прошлом, он вспомнил одного лишь Евгена Лоскутова – ровесника ему по годам, но из-за постоянной выпивки сильно ослабевшего здоровьем. По словам деда Егора, Лоскутов раньше слыл в селе самым отъявленным браконьером. Не соблюдал никаких правил. Без зазрения совести промышлял и зверя, и птицу. Много раз ловили его на безлицензионном отстреле лосей. Платил штрафы и продолжал дальше браконьерить.

– В прошлом году не у Лоскутовых Гусянов убил котенка? – вспомнив разговорчивых старух, спросил Слава.

– У них, – ответил Егор Захарович и усмехнулся. – С котенком этим переполоху было до небес. Дарья Лоскутова подняла шум на всю деревню, а Евген, не разобравшись спьяна, в чем дело, схватил дробовик и давай палить в воздух патрон за патроном.

– Выходит, у него тоже есть ружье.

– Было до прошлого года. Протрезвев после переполоха, Евген из опасения, что милиция отнимет одностволку, быстренько сплавил ее Кеше Упадышеву…

– Это не увертка Лоскутова с Упадышевым?

– Я сам видел Кешино изобретение.

– Семен Максимович сегодня не появлялся дома?

– Как в воду канул председатель.

– В доме по-прежнему тихо?

– Тишина, будто перед осадой.

– И Богдана Куделькина что-то не видно…

– Богдан с Андреем Удалым отремонтировали комбайн и уехали пшеницу убирать.

Проговорив с Егором Захаровичем больше часа, Голубев не уловил в его ответах ни единого факта, подтверждающего версию следователя Лимакина.

На всякий случай встретился Слава и с Евгеном Лоскутовым. Евгений Никитович – так «по пашпорту» звали старичка – оказался сухощавым, лет восьмидесяти, с глубоко впавшими небритыми щеками и дрожащими, как у хронического алкоголика, пальцами жилистых рук. Плутовато пряча нетрезвые глаза и шамкая беззубым ртом, Лоскутов прикинулся настолько забывчивым, что не смог даже вспомнить, кому и когда продал свое ружье. Едва же Голубев завел разговор о Гусянове, Евген сразу взъершился и, захлебываясь от возмущения, заговорил почти неразборчиво. Из всей его запальчивой речи Слава с трудом понял, что таких «хвашистов», как Володька, Лоскутов «унистошал» на войне без всякой жалости, и если бы этот «хат» попался ему под горячую руку, когда пришиб безвинного котика, не миновать бы ему самому смерти на месте преступления. Глядя на воинственно распетушившегося ветерана, Голубев сделал вывод, что хорохорится тот лишь на словах. На самом же деле старик уже отвоевался.

Возвращаясь в райцентр, Слава всю дорогу размышлял над странным поведением Семена Максимовича Гусянова и досадовал, что за два дня оперативной работы не удалось выявить ни одного толкового свидетеля происшествия. Смутная картина убийства представлялась всего-то по заключениям экспертов да сомнительным показаниям Егора Захаровича Ванина, который ничего не видел, а только слышал басовитый окрик «Вован, мочи козла!» и последовавшие за этим окриком выстрелы.

В прокуратуре Голубев появился к концу рабочего дня. Прокурор со следователем были на месте. Выслушав Славу, Бирюков внимательно оглядел взятую у Ромки Удалого гильзу от карабина. Передав ее Лимакину, повернулся к Голубеву и сказал:

– Недавно звонил Борис Медников. Сообщил, что Семен Максимович вызвал из Кузнецка бригаду крутых парней и катафалк с гробом. Сейчас обряжают покойника в последний путь.

– Значит, Гусянов решил все-таки в Кузнецке похоронить сына? – спросил Слава.

– Говорит, там.

– Еще какие новости?

– Плохие, – рассматривая гильзу, ответил Лимакин. – В нашем охотничьем магазине тоже продают патроны «Байкал» с дробью второго номера.

– Экспертизу их не провели?

– Провели, да мало толку. Полное соответствие с патронами Куделькина и Кафтанчикова. Одним и тем же заводом изготовлены.

– Выходит, по дроби нам ничего не доказать?

– Нет.

– Дохлый получается номер… – Слава помолчал. – Надо срочно разыскивать друга Крупу, если он еще не скончался от потери или от заражения крови.

Бирюков, обращаясь к Лимакину, сказал:

– Укладывай материалы расследования в «дипломат». Завтра спозаранку все втроем поедем в Кузнецк.

Глава XIV

На въезде в город перед постом ГАИ вытянулась длинная, словно на пограничной таможне, вереница машин. Вооруженные автоматами омоновцы вели досмотр. Пожилой усатый майор проверил водительские документы сидевшего за рулем «Жигулей» Бирюкова и, заглянув в его служебное удостоверение, сказал:

– Можете ехать.

– Чем вызвано такое столпотворение? – спросил Антон.

– С прошлой субботы объявили месячник по борьбе с наркотиками. Шерстим любителей крутой наживы.

– И как улов?

– Мелочь, но попадается.

– Желаю удачи.

Майор улыбнулся:

– Спасибо. Будем стараться.

Возведенный в сталинскую эпоху индустриальный Кузнецк попыхивал жиденькими дымками труб дышащих на ладан промышленных предприятий и густо был раскрашен торговой рекламой заморских фирм. В глазах рябило от перечисления популярных марок импортных автомобилей, видеоаппаратуры «Сони», фототехники «Кодак», покоривших Россию «Пепси» и «Мальборо». То и дело попадались огромные панно туристических агентств, приглашающих сибиряков чартерными рейсами Аэрофлота посетить экзотические страны мира или отдохнуть под роскошными пальмами в райских уголках земного шара.

– Пир во время чумы, – глядя на одно из таких приглашений, задумчиво сказал Лимакин.

– И за державу никому не обидно, – быстро добавил Голубев и сразу спросил Бирюкова: – С чего начнем, Игнатьич, в этом городе?

– Сначала встретимся с начальником уголовного розыска Анатолием Викторовичем Тараном. Вчера по телефону он обещал к нашему приезду собрать подробные сведения об интересующих нас лицах.

– Ты знаком с ним?

– Когда-то работали бок о бок старшими оперуполномоченными областного управления угрозыска в Новосибирске. И даже вместе жили по-холостяцки в однокомнатной малогабаритке.

– При таких связях мы будем здесь под надежной крышей, как у себя дома.

– Надеюсь.

Подполковник милиции Таран был высок ростом и крепок в плечах под стать Бирюкову. После дружеских объятий с Антоном он усадил нагрянувших в его небольшой кабинет гостей. Машинально провел ладонью по коротко стриженным, прежде времени поседевшим волосам и, с улыбкой глядя на Бирюкова, сказал:

– Есть два сообщения. Как говорится в бородатом анекдоте, одно – хорошее, другое – плохое. С какого начинать?

Бирюков тоже улыбнулся:

– Вопреки анекдоту, начни с хорошего.

– В таком случае скажи, что вам известно о друге Владимира Гусянова?

– Кроме того, что у него на правой щеке глубокий шрам и что, вроде бы, он был охранником у Валерия Падунского, ничего. Гусянов как будто называл его Крупой.

– Этого достаточно. Хорошее заключается в том, что Геннадий Крупенин сейчас находится в изоляторе временного содержания. Задержан ОМОНом в прошлую субботу утром на въезде в город. Привлек внимание окровавленной правой рукой. При досмотре его машины обнаружили упаковку героина и обойму с боевыми патронами от «макаровского» пистолета.

– Чем объясняет ранение руки?

– Неосторожным обращением с ружьем на охоте. Между тем ни охотничьих документов, ни ружья в машине не было.

– Где сейчас его машина?

– На охраняемой стоянке для задержанного автотранспорта.

Бирюков повернулся к следователю Лимакину:

– Надо взять пробу масла на экспертизу. – И опять спросил Тарана: – Надеюсь, мы сможем побеседовать с задержанным?

– Без проблем.

– Тогда расскажи, Толя, все, что о нем знаешь.

Таран достал из сейфа толстую папку с документами. Положив ее на стол перед собой, заговорил:

– Видишь, сколько оперативных материалов пришлось перелопатить ради тебя. Вчера до полночи просидел, можешь с ними ознакомиться подробно, а пока изложу вкратце… Крупенин отлично стрелял из пистолета. Теперь отстрелялся. На правой руке остался только мизинец. Остальные пальцы оказались повреждены дробью так, что во избежание гангрены, пришлось их ампутировать. С Падунским познакомился, когда вместе занимались стрелковым спортом. Действительно, был у него охранником до последнего дня. В момент убийства Падунского сидел рядом с ним в «Мерседесе». Чудом уцелел. Пуля, пробившая шефу голову, распорола правую щеку охранника, когда тот стал наклоняться, чтобы поднять оброненную сигарету. Стреляли из карабина с оптическим прицелом с чердака хрущевской пятиэтажки. Там нашли гильзу, а карабин до сих пор не обнаружили. До коммерческого банка, возле которого стоял «Мерседес», полкилометра. Без оптики попасть человеку в голову с такого расстояния можно лишь по чистой случайности. В данном же случае выстрел был профессионально точным.

– Падунского разве не из автомата расстреляли? – спросил Бирюков.

– Автоматная очередь из промчавшейся мимо машины изрешетила «Мерседес» спустя несколько секунд после снайперского выстрела и была рассчитана на отвод следствия от истинного убийцы.

– Как же Крупенин уцелел от автоматных пуль?

– Успел спрятаться за мертвое тело шефа. В то же самое время, вероятно, он вытащил из кармана у Падунского пистолет.

– Своего у него не было?

– Теперь это невозможно установить.

– А Падунский каким путем получил разрешение на «Макарова»?

Таран усмехнулся:

– С его деньгами можно было при желании заполучить право на владение баллистической ракетой.

– В самом деле был очень богатым?

– Миллиарды прокручивал в коммерческих банках. Имел не только рублевые, но и валютные счета. По нескольку раз в год оплачивал чартерные рейсы и на халяву возил высокопоставленных чиновников или других нужных ему людей созерцать Объединенные Эмираты. Увлекался роскошными машинами. Иномарки менял, как перчатки. Отечественные для него были мелочью. Два года назад я случайно оказался свидетелем, как он покупал новенькие вишневые «Жигули» шестьдесят третьей модели. Такая «тачка» стоила тогда двадцать пять миллионов. Падунский заплатил наличными. Тут подкатил в «БМВ» какой-то его знакомый и страшно удивился: «Валера, ты что это до „Жигулей“ упал?!» Падунский улыбнулся: «Вчера выпил лишний фужер шампанского и пообещал одной очаровашке подарить на восьмое марта». – «А-а-а, ты, оказывается, на подарок взял. А я уж подумал, что с тобой что-то серьезное случилось». Так вот, размашисто, жил гражданин Падунский. Одаренный и сообразительный был экономист. Сгубил мужика криминальный уклон бизнеса. На одной из презентаций я с глазу на глаз спросил его: «Валерий Александрович, почему бы тебе не заняться честным бизнесом?» Он, как всегда, с обаятельной улыбочкой ответил: «Анатолий Викторович, теперь, что честно, то не модно. Нынче на честности далеко не уедешь». – «Поймаем ведь». – «Ловите, если сможете». Мы не успели поймать, киллер опередил.

– Сам Падунский не употреблял наркотики?

– Упаси Бог! И спиртным не увлекался. Насчет лишнего фужера шампанского при покупке «Жигулей» было сказано им для красного словца.

– А насчет подарка?..

«Жигули» действительно подарил очаровательной аэрофлотовской стюардессе, с которой в общем-то никаких серьезных дел не имел.

– Что помешало раскрытию его убийства?

– Долго отрабатывали ложную версию и в результате упустили горячий след. Ваша землячка Лиза Удалая сбила с толку следствие.

– Как?! – удивился Бирюков.

– Падунский, будучи предусмотрительным мужиком, умышленно не зарегистрировал с ней брак. Чтобы в случае своего провала не оказаться нищим, он открыл на имя Лизы крупные рублевые и валютные счета в коммерческих банках, оформил на нее дачный участок с великолепным коттеджем и новейший шестисотый «Мерседес». Теперь представь такую картинку… Лиза внезапно скрывается из Кузнецка в неизвестном направлении, а вскоре после ее исчезновения гибнет Падунский. Невольно возникла версия: накануне побега Лиза заказала убийство своего сожителя с целью в одночасье стать полновластной хозяйкой отписанного ей богатства. На отработку этой версии потратили уйму времени и сил. Получили же, как говорят уголовники, фунт дыма. Предполагаемая «заказчица» ни сном ни духом не ведала, какое богатство ей причитается. Да и по складу характера, и по мировоззрению Лиза, как выяснилось, совсем не авантюристка.

– Неужели других версий не возникало?

– Пытались выйти на дельцов от наркобизнеса. Не получилось. Достойных конкурентов у Падунского не было. Расследование продолжается, но перспективы его весьма туманные.

– Чем Крупенин занялся после гибели шефа?

– Вместе с другими охранниками Падунского перекинулся в фирму «Кульбит».

– Что это за фирма?

– Один из производственных филиалов Национального фонда спорта. Контора, прямо сказать, полукриминальная. По замыслу должна производить спортивные товары. На самом деле торгует импортными автомобилями, автозапчастями, завезенными из-за рубежа спиртными напитками и табачными изделиями. Официально возглавляет фирму бывший офицер-афганец Рудольф Молькин. Неприметный мужичок, смахивающий на канцелярского крючкотвора. По всей видимости, он является или мозговым центром фирмы, или за его хилой спиной, пользуясь льготами НФС, проворачивает свои дела крутой бизнесмен.

– Судя по мощной охране, оборот у «Кульбита» солидный? – вновь спросил Бирюков.

– Есть предположение, что охранники там используются в роли «качков», выбивающих с должников деньги. Вчера дал задание своим оперативникам выяснить этот вопрос.

– При задержании у Крупенина было сколько-нибудь денег?

– Десять миллионов новенькими стотысячными купюрами, – Таран порылся в папке и протянул Бирюкову один из листов. – Вот ксерокопия протокола.

Бирюков пробежал взглядом по листу. Передав его Лимакину, попросил:

– Сравни, Петр, номера купюр с теми, что были обнаружены у Гусянова. Большое ли расхождение?

Лимакин достал из «дипломата» свой протокол. Посмотрел туда-сюда и почти сразу сказал:

– Серия «КВ» одинаковая. Цифры расходятся только в окончании номеров… – чуть помолчав, добавил: – Упаковки тоже одинаковые. Кузнецкого коммерческого банка «Лотос».

– Как раз у «Лотоса» застрелили Валерия Падунского, – тут же вставил Таран.

– Что это, случайное совпадение? – спросил Бирюков.

– Из всех коммерческих банков «Лотос» – самый надежный в городе. Падунский был его вкладчиком. А вот, кто там получил эти миллионы, сказать трудно.

– Нельзя оперативно узнать, являются ли вкладчиками «Лотоса» Крупенин или Гусянов?

– Узнаем… – Таран по селектору передал распоряжение и огорченно вздохнул. – Кстати, о Гусянове. Здесь, дорогой Антон, я вынужден перейти к плохому сообщению. Кроме того, что Владимир Семенович Гусянов прописан в многоквартирном доме по улице Кутузова, у нас никаких сведений о нем не имеется.

– Он вроде бы работал дизелистом в «Кульбите».

– Там нет никакой дизельной установки. Есть небольшой столярный цех, в котором раньше изготавливали шведские стенки для школьных спортзалов, а теперь по контракту с городским бюро ритуальных услуг стругают гробы и клепают из жести похоронные венки с бумажными цветочками.

– Странно. Один из наших фермеров по протекции Гусянова недавно покупал в «Кульбите» сиденье для трактора.

Таран улыбнулся:

– Там без всякой протекции можно купить даже трактор. Сейчас появилось много ловкачей-посредников, занимающихся поборами с доверчивых покупателей за якобы оказанные услуги. Возможно, и Гусянов этим промышлял. Такой вольный, говоря по-нынешнему, шопинг уследить трудно. Вот о «супермаркете» Гусянова-старшего под вывеской «Светлый путь» могу рассказать более определенное. От крестьянского хозяйства там одна лишь вывеска. Юридическим владельцем магазина зарегистрировано акционерное общество села Раздольное, а фактическим хозяином является Семен Максимович. Молоденькими продавщицами и подсобными рабочими командует наемная директриса – женщина с необъятной фигурой и зычным голосом артиллериста. Торгуют, в основном, импортными продуктами, спиртными напитками и табачными изделиями, алтайской мукой да привозным сахаром. Из сельхозпродукции за последние полгода продали всего три тонны зерна и около двухсот килограммов говядины. Цены держат пониже, чем в других магазинах. Поэтому торговля идет бойко. Суточный оборот в денежном выражении обычно составляет десятки миллионов.

– Выходит, коммерческий бизнес отца намного доходнее вольного «шопинга» сына, – сказал Бирюков.

– Без всякого сомнения. По годовому доходу Семен Максимович не уступает тем бизнесменам, кого теперь принято называть «новыми русскими».

– Он в разговоре со мной намекал на какие-то проблемы с рэкетом…

– Директриса магазина этого не подтверждает. По ее словам, рэкетиры давно отстали от «Светлого пути», считая его крестьянским. Грабить, мол, обнищавших и затурканных колхозников – дело неблагородное.

– А с уплатой налогов у Гусянова как?

– Пока изворотливо выкручивается. С налогами у нас сам Бог не разберется. Порою дело доходит до смешного. Рассказывают, был случай, когда налоговый инспектор упрекнул очень крутого богача за то, что он бессовестно обирает народ. Тот в запале искренне возмутился: «Ты чо?! Откуда у народа такие деньги?»

– Веский аргумент для оправдания, – засмеявшись, сказал Бирюков.

– Несокрушимый, если учесть, что люди по полгода не получают зарплату, – с усмешкой добавил Таран.

Помолчали. После некоторого раздумья Антон спросил:

– Толя, а по месту прописки Владимира Гусянова не пробовали что-то о нем узнать?

– Пробовали, – утвердительно наклонив голову, ответил Таран. – Никакого компромата нет. Третий год, как прописался один в двухкомнатной полногабаритной квартире. По справке ЖЭКа, квартира была приватизирована прежними жильцами и официально продана за семьдесят миллионов. Сколько на самом деле заплатил за нее Гусянов, сказать трудно. Соседи, словно сговорившись, отзываются о нем хорошо. Не дебоширил. Выпивал в меру. Иногда друзья и девочки его посещали. Часто выручал соседей деньгами и никогда не требовал срочного их возвращения. Порою вроде бы даже забывал об одолжении и удивлялся, когда ему приносили долг. Часто уезжал куда-то на несколько дней, а то и неделями отсутствовал дома. Где работал и откуда у него всегда водились деньги, никто не знает.

– С Падунским он не был знаком?

– Нет. Не тот уровень для знакомства.

– Но ведь с его охранником как-то познакомился…

– Это произошло, видимо, позднее, когда Крупенин, оставшись без шефа, прижился в «Кульбите». Фирма находится рядом с домом, где жил Гусянов, и Владимир Семенович, по всей вероятности, был там завсегдатаем.

– Уголовное дело по убийству Падунского в районной или городской прокуратуре?

– В городской.

– Сегодня состоятся похороны… – начал Бирюков, но Таран не дал ему договорить:

– Вчера после телефонного разговора с тобой я сразу дал задание своим ребятам понаблюдать за траурным мероприятием.

Недолго посовещавшись, приняли решение, что Лимакин после того, как возьмет из крупенинской машины пробу масла, побеседует с сотрудниками горпрокуратуры. Передаст им взятую у Ромки Удалого гильзу от карабина для идентификации ее с гильзой, обнаруженной на чердаке пятиэтажки после убийства Падунского. Славе Голубеву было поручено через соседей попытаться выявить круг общения Гусянова в последние дни. Допрос Крупенина Бирюков и Таран решили провести совместно.

Глава XV

Крупенин вошел в следственную комнату изолятора временного содержания мрачнее тучи. Камуфляжный костюм на нем был сильно измят, а согнутая в локте забинтованная правая рука покоилась возле груди на широкой марлевой повязке, укрепленной за шею. Темно-серое лицо с квадратным подбородком и глубоким шрамом на щеке было непроницаемым, словно у каменного сфинкса. Подождав, когда он понуро уселся на привинченный к полу стул, Таран спросил:

– Как здоровье, Гена?

– Отвратно, Анатолий Викторович, – не поднимая головы, хрипловатым басом ответил Крупенин. – По-дурости, можно сказать, считай, без руки остался.

– Каким образом дурочку свалял?

– Сам не могу понять, отчего заряженное ружье оказалось со взведенным курком.

– Ты что, двумя пальчиками, как дама, за это самое… за конец ружейного ствола брался?

– Нормально взял ружье. Только потянул из машины, а оно сразу шарахнуло.

– Ты почему такой трудный?

– Чего?..

– Того, Гена, что сочиняешь такую сказку, в которую, по-моему, и сам не веришь.

– Незачем мне сочинять, – обидчиво буркнул Крупенин и натянуто усмехнулся. – В прошлом году вы со следователем тоже мне не верили, что Падунского застрелил снайпер, а потом, уже мертвого, прострелил автоматчик. После экспертиза подтвердила мою правоту. А свидетели даже показали дом, откуда снайперский выстрел слышали.

– В прошлом году было одно, нынче – другое, – Таран кивком головы указал на Бирюкова. – Вот прокурор того района, где вы с Гусяновым «охотились». Он может тебе популярным языком рассказать, что нынешняя экспертиза подтверждает и что свидетели показывают. Хочешь послушать?

Крупенин будто воды в рот набрал.

– Ну, что молчишь? – спросил Таран.

– А что зря говорить, если не верите…

– Говори правду, тогда поверим.

– Правда у каждого своя.

– Ошибаешься. Своей правды не бывает, и варианты ее невозможны. Она на всех одна. Кстати, в прошлом году ты отрицал, что прикарманил «макаровский» пистолет Падунского. А теперь что скажешь?

– То же самое.

– В таком случае объясни, каким путем этот «Макаров» оказался у Гусянова, который с Падунским никаких дел не имел?

– Спросите об этом у самого Вована.

– С Вована теперь, как говорится, взятки гладки. Его грешное тело сегодня будет предано земле.

– Что с ним случилось? – будто удивился Крупенин.

– Ты, Гена, оказывается, не просто трудный, а прямо-таки упертый, – со вздохом проговорил Таран и обратился к Бирюкову: – Объясни, Антон Игнатьевич, этому упрямцу, что он скребет на свой хребет.

– Думаю, упрямец сам понимает, что при тех уликах, которые он оставил на месте происшествия, ему нет никакого смысла запираться, – сказал Бирюков.

Крупенин глянул на него исподлобья:

– Какие еще улики?

Пришлось Бирюкову сжато рассказать фабулу происшествия. И без того мрачное лицо Крупенина стало еще мрачнее. Какое-то время он сидел насупившись. Левой ладонью осторожно поглаживал прижатую к груди забинтованную руку. Наконец недовольно пробурчал:

– Это Вован дурной хипеш устроил. Я в этой истории сбоку припека, и сам оказался потерпевшей стороной.

– Как вы познакомились с Гусяновым? – начиная издалека, спросил Бирюков.

– Когда я устроился в «Кульбит», он уже давно там пасся.

– Работал, что ли?

– Нет, просто потрепаться заходил. Компанейский был чудила. Всегда «бабки» при себе имел. В любое время мог угостить с размахом.

– Где же он зарабатывал деньги?

– Нигде. Из батяниных закромов черпал. Пахан у него очень крутой воротила. Без напряга может содержать косой десяток таких «киндер-сюрпризов», как Вован.

– А у вас из чьего «закрома» появились десять миллионов?

Крупенин, словно подыскивая убедительный ответ, сделал затяжную паузу. В конце концов виновато сказал:

– Каюсь, продал Вовану пистолет Падунского.

Бирюков улыбнулся:

– Первый раз слышу, что «Макаров» так сильно подорожал.

– Это Геннадий лапшу нам вешает, – вмешался в разговор Таран и с упреком посмотрел на Крупенина. – Ты, кажется, за «отморозков» нас принимаешь?

– Извините, неточно выразился, – смущенно проговорил Крупенин. – За «Макарова» я взял по рыночному тарифу. Остальные Вован дал в долг. Иномарка моя совсем разваливается. Хотел продать старушку, к выручке накинуть с десяток «лимонов» и купить что-нибудь поновее.

– Такой ответ, хотя и более убедителен, но верится в него с трудом. Судя по сумме денег, обнаруженных у тебя и у Гусянова, вы с ним подрядились выполнить киллерский заказ.

– Анатолий Викторович! – басовито вскрикнул Крупенин. – Вы ведь прекрасно знаете, что я всегда зарабатывал на охране, а не киллерским промыслом. Из Гусянова же киллер, как пуля из дерьма. Вован вообще стрелять не умел.

– Оттого у вас, говоря твоими словами, «по-дурному» и получилось.

Крупенин закрутил головой:

– Ни за что этого не признаю!

– Непризнание вины – не панацея от обвинения, – сказал Бирюков.

– В чем хотите меня обвинить? Разве я кого-то убил?

– Прежде, чем обвинять, хочу услышать, с какой целью вы поехали ночью на луга?

– Хотели на утренней зорьке уток пострелять, – уставившись взглядом в пол, ответил Крупенин.

– Из чего? У вас же не было ружья.

– Ну, в общем, это… Выпили мы с Вованом в таверне шампанского. Забалдели не так, чтобы крепко, но хорошо… Гусянов предложил встретить зорьку на лугах. Я, дурак, согласился. Какие там были у Вована цели, не знаю.

– С кем и из-за чего он затеял перестрелку?

Крупенин болезненно поморщился:

– Черт его знает… Когда приехали туда, было темно, хоть глаз коли. Сначала прокатились в конец лугов. Потом Гусянов сказал, что надо вернуться. На обратном пути попросил остановиться. Я заглушил мотор и выключил фары. Вован стал уговаривать пойти с ним к озеру. Я отказался. Какого черта мне в темноте было делать у того озера. Он ушел один. Около часа продремав в машине, я побрел искать Гусянова. Уже немного посветлело. Подошел к большому стогу, а там Вован, размахивая пистолетом, круто скандалит с каким-то мужиком, нацелившим на него ствол.

– И вы сразу крикнули: «Вован, мочи козла!»?

– Не помню, что с перепугу крикнул, – увильнул от ответа Крупенин.

– Зато свидетели запомнили, – сказал Бирюков.

– Свидетелей не было.

– Не сам же я придумал вашу фразу.

– Ну, может, со страху и такое завопил, – нехотя согласился Крупенин. – В крутых разборках закон железный: кто кого опередит. Вован, видать, запоздал или смазал, пьяный чудила. Все крутанулось так быстро, что размышлять было некогда. Как только Гусянов завалился, в мою голову сразу стукнуло: «Сейчас и мне хана!» В таких делах свидетелей не оставляют. Хотел подхватить выпавший из руки Вована пистолет, но мужик вторым выстрелом по моей руке шарахнул. Пока он не перезарядил ружье, пришлось со всех ног бежать к машине и по-быстрому удирать от беды подальше.

– Как тот стрелок выглядел?

– В сумерках да впопыхах не разглядел его.

– Хотя бы в общих чертах…

– Если в общем, то… крутой мужик.

– Какого роста?

– Почти, как Вован Гусянов. Может, и повыше.

– А возрастом?

– Кажется, не очень старый.

– Без бороды?

– Может, и с бородой. Честно говоря, некогда было его рассматривать. От боли у меня аж в глазах потемнело. С трудом приехал в Раздольное. Если бы Лиза не перевязала мне руку, до Кузнецка из меня вся кровь вытекла бы.

– Давно знакомы с Лизой?

– Мы с ней не знакомились. Просто знаю девку с той поры, когда она жила с Падунским.

– А Лиза вас знает?

– Вряд ли. С охранниками она не общалась, а в Раздольное я всего два раза с Гусяновым приезжал.

– По каким делам?

– От безделья. Вован по Лизе с ума сходил и часто в свою деревню мотался. За компанию обычно кого-нибудь из парней уговаривал с ним прокатиться.

– Какие отношения были у Гусянова с Лизой?

– По-моему, никаких не было. Зациклился на смазливой бабенке. Прямо из кожи вылупался, чтобы охмурить ее. Лиза же в ответ, как я приметил, хотя и щурила синие глазки, но под накрахмаленным передничком фигу Вовану казала. По-корешовски ему говорил: «Чего ты с пьяной рожей не в свои сани лезешь? Падунский не чета тебе, и тот на бобах остался». Разумные слова отскакивали от Вована, как от стенки горох. На все доводы он по-бараньи выкатывал глаза и твердил: «Куплю бабу! Лопну, но фасон выдержу!» Гусянов ведь из-за Лизы и в Кузнецк перебрался. Она торговала тогда в палатке у железнодорожного вокзала. По рассказу Вована, дело начинало клеиться, но Падунский его опередил.

– Почему Лиза сбежала от Падунского?

Крупенин пожал плечами:

– Тайна, покрытая мраком.

– Но ведь какой-то разговор между охранниками был…

– Никакого не было. Мы думали, что шеф отправил супругу в заграничное турне или на престижный курорт.

– Разве Падунский не искал ее?

– Лучше бы он и не пытался искать.

– Почему?

– Потому, что из-за этого Гусянов «заказал» его.

Таран, мгновенно насторожившись, спросил:

– Гена, я не ослышался?

– Нет, Анатолий Викторович, не ослышались, – глядя в пол, ответил Крупенин.

– Та-а-ак… – медленно произнес Таран. – Заказчик мертв, а исполнитель?

– Исполнителя я не знаю.

– Серьезно?

– Серьезно, Анатолий Викторович.

– Ты меня чуть обрадовал и сразу огорчил.

– Что поделаешь… Вован был, прямо сказать, безразмерный балабон, но не круглый идиот, чтобы до конца раскрывать все карты.

Дело неожиданно приняло иной оборот. По словам Крупенина, в одной из пьянок с ним Гусянов заносчиво похвалился, что устранение Падунского обошлось ему в толстую пачку «баксов», однако он не пожалеет в два раза больше, чтобы ликвидировать еще одного вражину, который встал на пути и мешает уговорить Лизу. На вопрос – кто этот «вражина»? – заявил: «Возьмись чикнуть его, тогда узнаешь». Продолжать разговор с Гусяновым на эту тему Крупенин не стал. Во-первых, потому, что предпочитал зарабатывать на жизнь более порядочным способом, а во-вторых, только безумец мог связаться с «заказчиком», который по пьянке может запросто разболтать любую тайну.

После настойчивых вопросов Тарана Крупенин неуверенно высказал предположение, что исполнителем убийства Падунского, скорее всего, был раздоленский белобородый старик, которого Гусянов называл дедом Егором и говорил, что он отличный снайпер.

– Старик не подходит, – сказал Таран.

– Ну почему же?.. – недоверчиво спросил Крупенин.

– Потому, Гена, что ни один из опрошенных нами свидетелей даже словцом не обмолвился о белобородом старике. А вот щуплого мужичка с длинным футляром, в каких обычно чертежи носят, судачившие в скверике у пятиэтажки бабульки видели. Был тот мужичок в неприметном сером костюме, при шляпе с короткими полями и больших темных очках, закрывающих почти половину лица. Кто из знакомых Владимира Гусянова похож на такого экземпляра?

Крупенин пожал плечами:

– В основном, Вован корефанил с нашими, кульбитовскими, парнями. Среди них хиляков нет.

– А Рудольф Молькин?..

– Рудольф – темная лошадка. Знаете, какие у него высокие связи?

– Знаю. В данный момент меня интересует другое. Если с Молькина снять сатиновый халат, в котором он постоянно суетится по торговому залу «Кульбита», да нарядить в серенький костюмчик… Как он будет выглядеть?

– Ну, тогда будет похож на мужичка с длинным футляром.

– Отлично! А как Рудольф насчет стрельбы?..

– Из «макаровского» пистолета неплохо бьет. Месяц назад всей ватагой ходили в городской тир потренироваться. С пятидесяти метров Рудольф из ста очков выбил девяносто восемь.

Таран покачал головой:

– Смотри, как кучно хиляк пули бросает. Где он так ловко насобачился владеть «Макаровым»?

– В Афгане.

– А не приходилось ему там из карабина с оптикой пулять?

– Про это умалчивал. Говорил, что больше из «Калашникова» крошил душманов.

– И много «накрошил»?

– Кто их там считал.

– Говорят, Гусянов хотел снайперским ремеслом овладеть?

– Пытался, но не вышло. Глаза близорукие имел и пальцы от постоянной выпивки и наркоты мандражили.

– Он что, кололся?

– Бывало всякое. К слову сказать, героин и «макаровские» патроны, обнаруженные при досмотре у меня в машине, это его. Честное слово.

Таран развел руками:

– Слово, даже честное, к делу не пришьешь. Отвечать, Гена, за эти запрещенные игрушки придется тебе.

– Надо – отвечу, – обреченным голосом сказал Крупенин.

– А что за карабин у Гусянова был?

– Нормальный, с оптикой.

– Где он его прятал?

– Не знаю. Поищите или в квартире, или в гараже.

– Поищем. Гусянов тесно общался с Молькиным?

– Вован, в основном, на уровне «здравствуй – до свидания», а батяня его, бывало, по часу и больше просиживал в кабинете у Рудольфа.

– Какие общие дела их связывают?

– Наверно, коммерция. Оба на бизнесе помешались.

– А ваша братва чем в «Кульбите» занимается?

«Крышу» обеспечиваем да с неплательщиками работаем.

– Иными словами, долги выколачиваете?

– Без насилия. В основном, стараемся убеждением доходить до сознания. Деньги у всех коммерсантов в кубышках есть, но под видом государственных неплатежей распоясались гады. Не хотят добровольно платить за реализованную продукцию. Приходится воспитывать, как неразумных детей.

– И сколько, если не секрет, вам Рудольф платит за «воспитательную» работу?

– В зависимости от дохода. Бывает, по три «лимона» отстегивает в месяц.

– На всю братву или каждому?

– Каждому, разумеется.

– У вас там вакансий нет?

– Это Рудольф решает. А что?

– Интересная мысль появилась… Не снять ли мне подполковничьи погоны да устроиться в «Кульбит» рядовым братком, чтобы, не напрягая мозги, огребать по три миллиона в месяц?..

Крупенин натянуто усмехнулся:

– Шутите, Анатолий Викторович.

– Шучу, Гена, – тоже с усмешкой ответил Таран и, вздохнув, добавил: – Но в каждой шутке, говорят, доля правды есть.

– Откуда Гусянов-старший узнал, что его сын погиб на охоте? – спросил Крупенина Бирюков.

– Когда утром в субботу омоновцы шмонали мою машину, там подвернулся знакомый парень. Я шепнул ему, чтобы быстренько сообщил о случившемся Рудольфу Молькину. Тот, наверно, и протелефонил батяне Вована.

Стараясь насколько можно подробнее разобраться с происшествием на лугах, Бирюков неожиданно спросил:

– Почему последний раз вы с Гусяновым поехали в Раздольное не в его джипе, как ездили раньше, а в вашей старенькой машине?

Крупенин вроде бы удивился такому вопросу, однако ответил спокойно:

– Вован сказал, что у джипа двигатель забарахлил.

– А ехать надо было срочно?

– Деньги за пистолет он пообещал мне отдать, ну и еще в долг – до десяти «лимонов».

– И когда отдал?

– Сразу, как приехали, Вован встретился с отцом. Через полчаса вручил мне «бабки», и мы засели в таверне. Там еще два раздоленских мужика к нам присосались.

– О чем Гусянов с ними говорил?

– О каких-то земельных паях. Мужики, нахлебавшись шампанского, стали бить себя в грудь кулаками, убеждая Вована, что никуда со своей землей рыпаться не будут и что, мол, Семен Максимович Гусянов – их лучший друг и кормилец. В общем, как я понял, это была наболевшая проблема Семена Максимовича.

– А у Владимира Семеновича своих «наболевших» проблем в Раздольном не было?

– Вроде бы, нет.

– Какой же «заказ» вы с ним собирались выполнить после застолья в таверне?

– Заказ?.. – Крупенин вскинул глаза на Бирюкова и сразу потупился. – Вован при Лизе терял голову. Чтобы он чрезмерно не глушил шампанское и не пустозвонил, я старался охладить его пыл.

– На вашем языке слово «заказ» имеет совсем не охлаждающий смысл.

После неудачных попыток увильнуть от ответа Крупенин признался, что, передавая ему деньги, Гусянов сказал, будто взял их у отца для одного человека. «Почему же мне отдал?» – спросил Крупенин. Вован усмехнулся: «Зачем дарить такие козырные „бабки“ какому-то дяде? Мы сами с тобой выполним батянин заказ и поимеем на этом нешуточный интерес. Тебе долг не придется возвращать, и у меня жирный наварчик останется». Крупенин посчитал, что речь идет о каком-то пустяковом деле. Только после всего случившегося он сообразил, что за пустяки миллионы не платят.

– Трудно поверить, что в этой истории вы были безучастным созерцателем, – сказал Бирюков. – Наверняка ведь поинтересовались у Гусянова, какая причина потянула его ночью на луга…

– Поинтересовался, – после затяжного молчания мрачно ответил Крупенин. – Вован объяснил, что договорился о встрече там с мужиком, которому предназначались деньги.

– Значит, он заранее спланировал вместо денег рассчитаться пулей?

– Может быть, и так, но, возможно, и с каким-то Андрюхой хотел учинить разборку.

– С братом Лизы?

– Не знаю. Просто Вован часто упоминал это имя.

– В каком смысле?

– Вроде бы на армейской службе они дружили, а потом врагами стали. Надо, мол, с Андрюхой круто поговорить, чтобы не задирал нос.

– А о Богдане Куделькине Гусянов не заводил разговоров?

– Это фермер?

– Да.

– О нем Вован говорил в таверне с подсевшими к нашему столу мужиками. Но выяснять отношения с ним вроде бы не собирался. В основном убеждал мужиков, что фермер вот-вот разорится. Если, мол, они перекинутся со своей землей к нему, то скоро станут босяками и пойдут с котомками по миру.

Других, заслуживающих внимания сведений ни Бирюков, ни Таран от Крупенина не получили. Чувствовалось, что он знает намного больше рассказанного, однако старается всячески выгородить себя из неприятной истории и свалить всю вину на Гусянова.

Таран вызвал из изолятора конвойного. В ожидании, пока тот придет, сказал:

– Везучий ты, Гена. В прошлом году пуля, сразившая Падунского, тебе лишь щеку подпортила. В этот раз неведомый стрелок пожалел. Только пальчики отсек, чтобы ты больше не ввязывался в авантюрные дела.

– Пожалел волк кобылу… – Крупенин болезненно скривил лицо. – Какая теперь жизнь будет с культей? Лучше бы он, гад, замочил меня вместе с Вованом.

– Напрасно горячишься. По словам известного поэта, в этой жизни умереть нетрудно, сделать жизнь значительно трудней…

Крупенин покосился на скрипнувшую дверь. Увидев пришедшего за ним сержанта-конвоира, он с явным облегчением поднялся и, придерживая здоровой рукой прижатую к груди забинтованную, молча вышел из следственной комнаты.

Глава XVI

Дом, в котором жил Гусянов, Слава Голубев отыскал быстро. Серая многоэтажка старой постройки с большими светлыми окнами находилась в десяти минутах ходьбы от Управления уголовного розыска. Во дворе вдоль дома вытянулся сплошной ряд кирпичных гаражей. На скамейке у подъезда, где находилась квартира Гусянова, две пожилые женщины, приглядывая за играющими в песочнице под «грибком» детьми, неторопливо судачили о пенсионных проблемах. Подсев к ним, Слава активно включился в беседу на злободневную тему. Поддержав мнение женщин о том, что многомесячные задержки пенсий – дело никуда негодное и что за такое безобразие давно надо заменить беспомощное правительство, он повернул разговор в сторону своего интереса. Обе пенсионерки по-соседски знали Гусянова, однако, кроме того, что Володя – парень холостой, материально очень состоятельный и в общении с соседями безобидный, ничего сказать не могли. На вопрос Голубева – кто о нем может рассказать подробнее? – женщины посоветовали обратиться к Володиной соседке Нине Николаевне, которая второй год у него вроде домработницы и поварихи.

В соседней с гусяновской квартире на продолжительные звонки никто не отозвался. Огорченно вздохнув, Слава посмотрел на обитую коричневым дерматином дверь Гусянова и, не рассчитывая на успех, нажал кнопку электрозвонка. За дверью прозвучала напевная мелодия. Через несколько секунд неожиданно щелкнул замок, и дверь приоткрылась на длину запорной цепочки. Невысокая лет семидесяти старушка в очках, уставясь на Голубева взглядом строгой учительницы, спросила:

– Что нужно, молодой человек?

– Вы, кажется, Нина Николаевна, – наугад выпалил Слава.

– Да, я Нина Николаевна.

– Вот вы и нужны, – Слава развернул корочки служебного удостоверения. – Уделите, пожалуйста, мне с полчасика для беседы.

Старушка внимательно прочитала удостоверение, дважды сверила фотокарточку с оригиналом и только после этого сняла цепочку.

– Проходите, Вячеслав Дмитриевич, – сказала она. – Чем же, позвольте спросить, заинтересовала вас старая пенсионерка?

– Откровенно сказать, меня интересует Владимир Семенович Гусянов, – ответил Голубев.

– С Володей случилась какая-то беда?

– Убили его.

– Во-о-он оно что… – нараспев проговорила Нина Николаевна. – Теперь понятно, почему Семен Максимович умчался отсюда, словно на пожар. – И сразу предложила: – Пройдемте в комнату, присядем.

Просторная, обставленная роскошной импортной мебелью и японской видеоаппаратурой комната с паркетным полом, куда следом за старушкой прошел Слава, походила на уютный зал для приема гостей. На стенах с модными обоями висели красочные миниатюры в бронзовых рамочках. Среди них заметно выделялась увеличенная цветная фотография улыбающейся Лизы Удалой, запечатленной «Кодаком», как догадался Голубев, на резном крыльце таверны в Раздольном.

Усадив Голубева в кожаное кресло, сама Нина Николаевна присела на мягкий стул с фигурной спинкой и заинтересованно спросила:

– Как же это случилось с Володей?

– По неосторожности, на охоте, – слукавил Слава.

На лице старушки мелькнуло недоумение:

– Володя, по-моему, не охотничал. Точнее сказать, никогда не слышала, чтобы он говорил об охоте.

– Давно его знаете?

– С той поры, как поселился здесь. Раньше в этой квартире жили обеспеченные пенсионеры. Однако с обвалом экономики нужда заставила их продать городское жилье и уехать в деревню, где худо-бедно можно прокормиться подсобным хозяйством. Мне тоже не миновать бы этого, но Гусяновы выручили. Стали ежемесячно платить по пятьсот тысяч за то, что кухарничаю, убираю квартиру да обстирываю Володю. Пенсия у меня ничтожная, всего-то двести семьдесят тысяч. Большая часть уходит на квартплату, электричество да газ. На пропитание остаются сущие крохи… – Нина Николаевна тяжело вздохнула. – До шестидесяти двух лет преподавала в начальных классах школы. Трудового стажа – больше, чем надо. На пенсию ушла в восемьдесят девятом году. Установили мне пособие в сто тридцать два рубля. В то время на такие деньги можно было нормально жить. А как пересчет сделали по-новому, оказалась я за чертой бедности. Что творится в пенсионном обеспечении, никто объяснить не может.

– Теперь многие пенсионеры находятся за чертой нормальной жизни, – посочувствовал Голубев и тут же спросил: – Кто из Гусяновых хозяин квартиры, отец или сын?

– Покупал ее Семен Максимович, а документы оформлены на Володю. Он и проживал здесь по-холостяцки.

– Мирно жил?

– Особо не безобразничал.

– А не «особо»?..

– Характер у Володи был бесшабашный. Портило его, на мой, учительский, взгляд, плохое воспитание, – после некоторого раздумья ответила старушка и сразу добавила: – Точнее сказать, парень вообще был невоспитан.

– В чем это проявлялось?

– Буквально во всем. В показной грубости, необязательности, жаргонном языке и во многом другом.

– Примеры из его поведения можете привести?

– Сколько угодно. Володя никогда не знал, где и какие вещи его гардероба лежат. Без меня, будто слепой котенок, он не мог найти не только, скажем, чистые носки или носовой платок, но и переворачивал в платяном шкафу все белье, отыскивая, допустим, рубашку, которая висела на плечиках перед глазами. Разувался всегда впопыхах и оставлял обувь посреди прихожей. Что-то пообещав, часто тут же забывал об обещанном. Любил вкусно и много поесть, но не имел привычки даже кофейную чашку за собой ополоснуть. Каждый вечер или утром приходилось перемывать за ним ворох посуды. Словом, вел себя, будто малолетний ребенок. От моих нравоучений отмахивался словно от назойливой мухи и заявлял, что теперь полная свобода и каждый может жить, как ему заблагорассудится.

– Выпивал часто?

– Периодически, по настроению. Бывало, неделями ни капли спиртного в рот не брал. Потом вдруг приводил легкомысленных девиц и угощал их дорогим вином до такой степени, что те, безобразницы, раздевались почти донага. Тут он включал негромко магнитофон и заставлял подружек танцевать под мелодию танго «Брызги шампанского». Сам в этих оргиях не участвовал. Развалившись в кресле, наблюдал за вихляющимися танцовщицами, словно за цирковым представлением. В ответ на мои упреки горько вздыхал: «Скучно, Николавна». К одиннадцати часам музыка утихала, и Володя выпроваживал веселую компанию.

– На ночь не оставлял?

– Ни разу этого не замечала. По-моему, он был равнодушен к девушкам, кроме своей невесты.

– Кто его избранница?

Нина Николаевна показала на фотографию Лизы:

– Вон та улыбающаяся блондинка.

– Она здесь бывала?

– Никогда ее не видела, но слышала о ней от Володи чуть не каждый день.

– Что он рассказывал?

– Будто жить без нее не может и любой ценой добьется, чтобы вышла за него замуж.

– А друзья часто заглядывали сюда в гости?

– Не сказала бы, что часто, но приходили рослые, под стать Володе, парни. Вот с ними, бывало, он напивался так, что на следующий день, случалось, спрашивал: «Николавна, вчера я много дури натворил?»

– О чем парни говорили за бутылкой?

– Главным образом, о войне. Одни участвовали в афганских событиях, другие в Чечне хлебнули горюшка. Несчастное поколение. Молодые ребята, а психика уже исковеркана. Без мата и блатного жаргона не могут сформулировать самую простенькую фразу. Уму непостижимо, во что превратили русский язык.

– Да, с языком у нас нынче проблема, – согласился Голубев и опять спросил: – Среди друзей не было парня со шрамом на правой щеке?

Старушка утвердительно наклонила голову:

– Был такой парень. Фамилии его не знаю, а зовут Геннадий. Пожалуй, самый спокойный. Выпивал меньше других. О войне не рассказывал. Иногда анекдотами смешил. По словам Володи, из всей компании только они двое с Геннадием ни в каких войнах не участвовали. Лишь в армии отслужили. По-моему, с ним Володя и уехал последний раз.

– Не сказал куда?

– Нет. Предупредил меня, что вернется или ночью, или рано утром в субботу. Теперь уж, выходит, не вернется никогда… – старушка, будто задумавшись, помолчала. – Признаться, недоброе предчувствие у меня возникло в субботу. Около полудня я прибирала здесь, в квартире. Зазвонил телефон. Сняла трубку и услышала голос Семена Максимовича: «Нина Николаевна, где Володя?» – «Не знаю, – говорю. – Как вчера уехал, еще не вернулся». – «И друг его не заходил?» – «Нет». – «Передайте Володе, если он появится, чтобы немедленно позвонил мне». Такой вот короткий разговор произошел. Ничего особенного в нем, конечно, не содержалось, но голос, каким говорил Семен Максимович, был необычным. Вроде бы он уже знал или догадывался о печальном событии, однако не хотел в это верить.

– А когда он сюда приехал?

– В конце воскресного дня. Сразу зашел ко мне с вопросом: «Володя так и не появлялся?» Услышав отрицательный ответ, сильно изменился в лице и сказал, что заночует в квартире сына. После я несколько раз к нему заходила. Спрашивала, не приготовить ли чего на ужин? Наотрез отказался. Сидел у телефона и раз за разом кому-то названивал. За этим же занятием застала его и в понедельник рано утром, когда зашла узнать насчет завтрака. Семен Максимович разговаривал с каким-то Рудольфом и был заметно не в себе. Закончив разговор, сразу уехал.

– Не позавтракав?

– Даже и слышать об этом не захотел. Представляете, за время нахождения здесь выпил бутылку коньяка, а съел всего-то единственный апельсин.

– Раньше не выпивал?

– Никогда. И Володю постоянно бранил за выпивку, однако тот мимо ушей пропускал отцовские нравоучения.

– А мать часто навещала сына?

– Один раз приезжала, когда после покупки отремонтировали квартиру и обставили мебелью. Очень неразговорчивая женщина. Равнодушно оглядев приготовленное сыну жилье, обронила лишь одну короткую фразу: «Ничего, жить можно».

– Семен Максимович разговорчивее супруги?

– У Семена Максимовича, как он рассказывал, большой опыт руководящей работы. Наверное, это приучило его смотреть на простых людей свысока, но в общительности ему не откажешь. Умеет и посочувствовать, и совет дельный дать. Если бы Володя удался в отца, мог бы стать неплохим предпринимателем.

– По нашим сведениям, он нигде не работал, – сказал Слава.

– Пожалуй, вы правы, – согласилась Нина Николаевна. – Мне заявлял, будто служит охранником, однако распорядка дня у него никакого не было. Мог целыми днями на компьютере играть в детские игры со стрельбой или глазеть, как он говорил, «видюшник», прокручивая одну за другой кассеты с фильмами ужасов и откровенной порнографией. Часто ездил в Раздольное. Проводил там, случалось, по нескольку дней, а то и всю неделю. О какой работе, спрашивается, можно вести речь при таком режиме…

– Наркотики не употреблял?

– Определенно сказать не могу. Выпитое спиртное я определяла по пустым бутылкам, которые приходилось выбрасывать в мусоропровод. А наркотики как определишь?

– По необычному поведению.

– Поведение у Володи постоянно было непредсказуемым. Он то в депрессию впадал, то беспричинно веселился. Хроническим наркоманом Володя, конечно, не был, но изредка побаловаться этим зельем вполне мог. Порою в его взгляде я замечала что-то, похожее на отрешенность.

– Агрессивности в таком состоянии не проявлял?

– Что вы! Наоборот, часами лежал на диване, уставясь в одну точку на потолке. Это у него называлось «кайф ловить».

– Часто так «кайфовал»?

– На прошлой неделе дважды видела.

– И оба раза в одиночку?

– Да.

– Не рассказывал, почему с невестой дело не клеится?

– Жаловался, будто невестин брат против их брака, но это явление временное. Деньги, мол, все решат.

– В каком смысле?

– Вероятно, в том, что раньше, как говорили, блат был выше наркома, а теперь – богатство превыше всего.

– Да… – задумчиво проговорил Слава. – Как-то раздваивается у меня образ Владимира Семеновича. В Раздольном его считают хамоватым бузотером, а здесь, по вашим словам, он представляется совсем не скандальным.

– Ничего удивительного в таком раздвоении нет, – ответила старушка. – Выросший в деревне Володя еще не привык к городу и заметно побаивался необычного для него ритма жизни…

Проговорив с Ниной Николаевной еще с полчаса, Голубев понял, что большего она рассказать не может. Когда Слава хотел уже попрощаться, во входной двери квартиры неожиданно щелкнул замок, и в прихожую по-хозяйски вошел нахмуренный Семен Максимович Гусянов. Следом, словно тень, появился неприметно одетый мужчина, выглядевший рядом с крупногабаритной фигурой Гусянова сущим подростком. Увидев притихших Голубева и домработницу, вошедшие будто растерялись. Чтобы разрядить возникшую неловкость, Слава сказал:

– Здравствуйте, Семен Максимович.

– Здравствуйте, – Гусянов уставился на него пристальным взглядом. – Вы, кажется, из районного угрозыска?

– Так точно.

– Какая нечистая вас сюда занесла?

– Смерть вашего сына.

– Убийцу надо искать в Раздольном, а не в Кузнецке.

– Чтобы выйти на преступника, приходится выяснять окружение потерпевшего.

– Знаете о том, что начальник районной милиции мой друг? – с угрозой в голосе спросил Гусянов.

– Друзья моего начальника – не мои друзья, – отпарировал Слава.

Пришедший с Семеном Максимовичем мужчина, что называется, по-английски, не проронив ни слова, внезапно исчез из прихожей. К удивлению Славы, почти тотчас он вернулся уже в наручниках и в сопровождении двух одетых в штатское крепких парней.

– Это что за безобразие?! – побагровев, возмутился Семен Максимович. – Какие претензии?!

– К вам, господин Гусянов, никаких нет, а к гражданину Молькину – весьма большие, – учтиво ответил один из парней.

– Да знаете ли вы, какого человека унизили?!

– Знаем, главаря преступной группировки.

– Вы что мелете?..

– Не пыли, Семен, – тихим голосом проговорил мужчина. – Ребятки перегнули палку. Завтра они в присутствии своего начальства передо мной извинятся.

– Нет, Рудольф! – загорячился Семен Максимович. – Я сейчас же вызову сюда прокурора!

– Не утруждайтесь. С минуты на минуту прокурор без вашего вызова появится здесь со следственной бригадой, – сказал парень.

Наступило гнетущее молчание. Длилось оно недолго. Будто в подтверждение слов парня, за дверью послышался топот поднимающихся по лестнице людей, и в какое-то мгновение просторную прихожую заполнили участники следственно-оперативной группы, среди которых Голубев увидел Бирюкова, Лимакина и подполковника Тарана. Возглавлявший группу городской прокурор, предварительно представившись обескураженному Семену Максимовичу, предъявил постановление на обыск квартиры. Тот в ответ понуро склонил голову. Сразу же из числа соседей были приглашены понятые.

Скрупулезный до муторности обыск продолжался более часа. Прекратили его после того, как из-под одежды в платяном шкафу извлекли чертежный футляр, в котором покоился исправный карабин с оптическим прицелом. Лежало в футляре и разрешение, дающее Владимиру Семеновичу Гусянову право владеть нарезным оружием. По заключению эксперта-криминалиста, документ этот был поддельным. Еще при обыске нашли две пачки патронов к карабину, газовый пистолет, несколько упаковок с наркотиками, десяток одноразовых шприцев и толстую тетрадь, наполовину исписанную малограмотными сокращенными фразами, расшифровать которые могли, пожалуй, только эксперты-почерковеды.

После обыска квартиры провели осмотр гусяновского гаража, где, отсвечивая глянцем, стоял полностью исправный джип «Мицубиси-Паджеро». Ни в гараже, ни в машине ничего криминального не обнаружили.

Глава XVII

В работе следственно-оперативной группы горпрокуратуры принял участие сам Антон Бирюков. Оказавшиеся вроде бы не у дел следователь Лимакин и Слава Голубев после осмотра гаража, когда вся группа направилась в квартиру заканчивать юридические формальности, сели в прокурорские «Жигули», стоявшие во дворе дома между милицейским УАЗом и пустующей «Тойотой» Семена Максимовича.

– Лихо работают местные оперативники, – сказал Слава. – Я не успел глазом моргнуть, как они защелкнули наручники попытавшемуся улизнуть Рудольфу Молькину. За что его окольцевали «браслетами»?

– За снайперскую стрельбу, – ответил Лимакин.

– Падунского он застрелил?

– Кроме Падунского, Рудольф отправил; на тот свет двух вступивших с ним в конкуренцию уголовных авторитетов и спортивного босса, который попытался взять под свой контроль доходы фирмы «Кульбит».

– На чем засветился снайпер?

– На гильзах, оставленных на месте преступления. Имеет привычку сразу после выстрела передергивать затвор. Стреляная гильза при этом отлетает в сторону. Найти ее в чердачных сумерках, откуда предпочитал стрелять, не так просто. Да и искать в подобных случаях некогда. Надо побыстрее уносить ноги. Кстати, взятая у Ромки Удалого гильза по характерным особенностям бойка и другим признакам идентична тем гильзам, что обнаружены на чердаках. Значит, гражданин Молькин стрелял из карабина, хранившегося в платяном шкафу Володи Гусянова.

– Выходит, Вован соучастник Рудольфа?

– Вряд ли. Рудольф не настолько глуп, чтобы брать в соучастники деревенского оболтуса.

– Однако карабин отдал ему на хранение. И даже разрешение липовое на его имя смастерил.

– Володя вел себя в Кузнецке тише воды и ниже травы. Судимостей не имел. В сомнительных тусовках здесь не участвовал. Сын преуспевающего бизнесмена. Поэтому у правоохранительных органов он был вне подозрений.

– Ну, Рудольф!.. А с виду – напуганный замухрышка.

– Оттого долго и не попадал в круг подозреваемых. Кто бы мог подумать, что такой тихий маленький человечек способен творить «великие» дела. Ромкина гильза подсказала, где надо искать карабин, и как только Семен Максимович с Молькиным после похорон сели в «Тойоту», оперативники уже не выпускали их из вида.

– Значит, Рудольф предполагал, что в квартире Гусянова наверняка будет обыск, и хотел унести свой «инструмент»?

– Конечно. Если бы не твое присутствие в квартире, его взяли бы с поличным.

– Выходит, я помешал, – огорченно сказал Голубев.

– В какой-то степени – да. Но это теперь не так важно. Есть надежные свидетели, которые опознают «неприметного мужичка с чертежным футляром». А главное – установлена связь Молькина с семейством Гусяновых.

– Как похороны Вована прошли?

– Очень скромно. Без вошедшего ныне в моду церковного отпевания, без оркестра и без пышных венков. На удивление, даже в приличный костюм покойника не обрядили. Как был в камуфляже, так и лег в стандартный гроб, изготовленный фирмой «Кульбит» для малоимущих граждан.

– Народу много было?

– Только Семен Максимович с Рудольфом Молькиным да около десятка крутых кульбитовских парней.

– А Анна Сергеевна?..

– Мамаша покойного отсутствовала.

– Почему?! – удивился Слава.

– Загадка.

– Вот закручивают Гусяновы… Ну, а по нашему делу что новенького?

Лимакин вздохнул:

– В принципе, только то, что наши предположения подтвердились заключениями экспертов. Моторное масло в машине Крупенина соответствует тем пробам, которые мы взяли у таверны и на раздоленских лугах. А обнаруженная на траве кровь по группе и резус-фактору аналогична крупенинской крови. Собственно, и сам Крупенин признался на допросе, что был с Гусяновым и что все произошло именно так, как мы предполагали.

– Кто же застрелил Вована?

– Какой-то мужик.

– Дураку попятно, что не баба. Точнее не сказал?

– К сожалению, говорит, что в сумерках не разглядел убийцу.

– Вот разиня! И зачем Падунский такого ротозея брал к себе в охрану?

– Теперь на этот вопрос никто не ответит.

– А жаль… – Голубев пересказал Лимакину содержание своего разговора с Ниной Николаевной. Чуть подумав, подытожил: – Из такого, как говорят картежники, расклада выходит, что «вражиной» Вована в Раздольном был Лизин братан Андрюха. Вероятней всего, с ним Володя и встретился под покровом ночи, чтобы или деньгами задобрить, или собственноручно расправиться.

– У Андрея Удалого нет ружья, – возразил Лимакин.

– Мог взять у своего друга Богдана Куделькина. Чтобы не настораживать фермера, попросил ружьишко, конечно, не для разборки, а, скажем, пострелять на зорьке уток. Контроля за охотниками в Раздольном никакого нет, и Куделькин вряд ли отказал компаньону в таком пустяке. Логично?..

– Логично, Слава, но как это выяснить и доказать?

– Работать, Петя, надо.

Следователь улыбнулся:

– И начинать прежде всего с себя.

– Могу и я начать отработку такой версии. Потом совместно потянем этот воз. Интересно, оперативники Тарана что-нибудь узнали в банке «Лотос»?

– Вкладчиком этого банка является Семен Максимович Гусянов. В среду на прошлой неделе он получил там наличными тридцать пять миллионов. Судя по тому, что нам известно, двадцать из них отдал сыну, а какую-то сумму раздал в пятницу акционерам в качестве аванса.

– Неужели из своего кармана авансировал?

– Похоже, он и свои, и общественные деньги держит в одном «кармане», чтобы проценты погуще наваривались.

– Вот жулик! И уголовной ответственности за присвоение народных денег не боится.

– Если не боялся махинировать при жесткой партийной власти, то при нынешнем безвластии тем более осмелел. Нынче Семен Максимович чувствует себя, как прожорливая щука в богатом карасями водоеме.

– Откуда такая ненасытность?

– Все оттуда: «Если не сейчас, то когда?»

Неожиданно во двор въехала на большой скорости машина «скорой помощи» с включенной фиолетовой мигалкой. Надсадно визгнув тормозами, она, словно вкопанная, остановилась возле гусяновского подъезда. Торопливо выскочивший из машины молодой врач в белом халате и со служебным саквояжем в руке мигом скрылся в подъезде.

– Не у Гусянова ли что случилось? – настороженно спросил Слава. – Сходить посмотреть, что ли?..

– Сиди, не суетись, – сказал Лимакин. – Антон Игнатьевич там. После расскажет.

Минут через двадцать врач вернулся в машину, и «скорая», включив мигалку, умчалась. Еще через полчаса из подъезда вышли участники следственно-оперативной группы и стали усаживаться в восьмиместный милицейский УАЗ. Первым туда усадили Рудольфа Молькина, который по-прежнему находился в наручниках. Антон Бирюков, недолго поговорив с Тараном, пожал ему руку и сел за руль «Жигулей». Вставляя ключ в замок зажигания, проговорил:

– Больше в Кузнецке нам делать нечего. Поедем домой. Завтра предстоит горячий день.

– А я предполагал, что ты меня здесь оставишь, – сказал следователь Лимакин. – Вдруг что-то новое по нашему делу появится…

– О всех новостях Таран немедленно мне сообщит.

– К кому «скорая» приезжала? – спросил Слава.

– К Семену Максимовичу, – ответил Бирюков.

– Что с ним?

– Выедем за город, тогда расскажу…

Городские улицы были плотно запружены встречными потоками автотранспорта. Поражало обилие импортных машин. Юркие малолитражки, прогонистые «Мерседесы» и «Ниссаны», туполобые богатыри-джипы, то и дело обгоняя друг друга, мчались с такой лихостью, будто их поджимал надвигающийся конец света. В столь впечатляющем «параде» заморской техники даже наиболее распространенные отечественные «Жигули» проигрывали, что называется, по всем статьям.

На выезде из города у поста ГАИ, как и утром, омоновцы досматривали машины. Чтобы не терять время в очереди, пришлось Бирюкову вновь показывать прокурорское удостоверение. Когда, наконец, вырвались из городской сутолоки на асфальтированную трассу и сидевший за рулем «Жигулей» Бирюков, расслабившись, откинулся на спинку сиденья, Голубев нетерпеливо спросил:

– Так что же, Игнатьич, случилось с Семеном Максимовичем?

– По заключению врача, у Семена Максимовича произошло кратковременное нарушение мозгового кровообращения, – ответил Антон. – Иначе говоря, микроинсульт.

– Внезапно потерял сознание или парализовало его?

– Нет. Пока дело касалось обыска квартиры и осмотра гаража, он хотя и был подавлен случившимся, но никаких признаков умственного «завихрения» не проявлял. Как только я заговорил с ним о гибели сына, взгляд его стал отрешенным, а речь превратилась в сумбурное бормотание, в котором с трудом можно было разобрать набор несвязных слов: невеста… зерно… мельница… деньги… много… смерть, смерть… Пришлось срочно вызвать «скорую», чтобы выяснить, не симулирует ли Семен Максимович? Обследование показало, что Гусянов на самом деле чуток «задвинулся». В возрасте Семена Максимовича, по мнению врача, при сильном нервном напряжении микроинсульты – явление не такое уж редкое. После укола он пришел в себя, однако, ссылаясь на сильную головную боль, от дачи показаний уклонился. Пообещал завтра приехать в прокуратуру и рассказать все, что знает.

– Приедет ли?

– Будем надеяться. Таран пообещал проконтролировать, чтобы он не сфокусничал.

– Хоть что-то сегодня Гусянов рассказал?

– Так себе, по мелочи. На вопрос – почему Анна Сергеевна не приехала хоронить сына? – ответил, что, узнав о трагедии, она слегла в предынфарктном состоянии. Ночью якобы к ней по «Скорой» вызывали в Раздольное врача из райцентра… Надо будет это проверить.

– А почему сына по-человечески не обрядил в последний путь, не спрашивал?

– Спрашивал. Говорит, будто сын не признавал цивильные костюмы и предпочитал военную форму. К тому же, в связи с критическим здоровьем супруги было, дескать, не до обрядов. Ответ, прямо сказать, на тройку с минусом. Думается, причина сверхскромных похорон значительно серьезнее, чем объясняет ее Семен Максимович.

– По-моему, он просто пожадничал, – сказал следователь Лимакин.

– Возможно, – согласился Бирюков. – Но может быть и другое. Вроде бы злоба клокочет у него на сына. Словно тот своей смертью разрушил какие-то серьезные планы отца.

– Он же готовил Вована себе в преемники, а тот оказался шалопаем, – снова заговорил Слава.

– В таких случаях, когда дети не оправдывают ожиданий родителей, у последних обычно возникает досада за то, что где-то что-то упустили в воспитании. Семен же Максимович, как мне показалось, буквально пышет ненавистью.

– Сынок ведь двадцать миллионов отцовских денежек одним махом фукнул, – опять сказал Лимакин. – Жадный человек при таком разоре возненавидит кого хочешь. Не в этом ли истина?

– Возможно, в этом.

– Почему сомневаешься?

– Потому, что это всего лишь наши предположения. Доказательств же пока никаких нет.

– Что дальше будем делать?

– Искать корни преступления.

– Где?

– В Раздольном.

– Думаешь, они там?

– Больше им негде быть.

– Игнатьич, я полностью с тобой согласен, – подхватил Голубев. – Нина Николаевна поведала мне, что «вражиной» Вована был брат Лизы Удалой Андрей.

– Вот с него завтра и начнем, – сказал Бирюков. – Сейчас попутно заедем в Раздольное и вручим Андрею повестку, чтобы утром явился в прокуратуру.

– Может, сразу возьмем быка за рога?

– Дело слишком серьезное. Наскоком его не решить. Пусть Андрей ночью дома поразмышляет… – Бирюков, задумавшись, помолчал. – А фермера Куделькина пригласим на вторую половину дня.

– Не придумают они вдвоем за ночь «ход конем»?

– Шахматный конь тоже попадает в западню.

Голубев вздохнул:

– Как бы нам прорваться в «Белый дом» Гусяновых и потолковать с неразговорчивой Анной Сергеевной. Она наверняка многое знает.

– Прорвемся и потолкуем, – уверенно сказал Антон.

Глава XVIII

В Раздольное приехали перед закатом солнца. Село выглядело притихшим и малолюдным, пустовала, словно осиротевшая, таверна. Скучавшая за стойкой грустная Лиза Удалая сказала, что Андрей с Богданом Куделькиным сейчас в поле жнут пшеницу и вернутся по домам, наверное, только в середине ночи. Она без малейших колебаний согласилась передать им повестки.

– Какие новости в деревне за сегодняшний день? – спросил Бирюков.

– Никаких нет, – без обычной улыбки невеселым голосом ответила Лиза. – Вот разве только Упадышев и Замотаев протрезвели и напросились в помощники к Богдану с Андреем, спозаранку уехали с ними.

– Об убийстве Гусянова что люди говорят?

– Утром приходившие за свежим хлебом старухи судачили, будто слышали от нашего Ромки, что Володьку застрелил из снайперской винтовки его друг. Когда братец по привычке забежал после школы за жевательной резинкой, я у него спросила, от кого он такое услыхал. Тот сразу признался: «Сам придумал». – «Зачем?» – «Чтобы бабкам было о чем языки чесать». Дала сорванцу подзатыльник и без жвачки отправила домой.

– А вы к тому, что раньше рассказывали, не можете что-то добавить?

Лиза вроде бы хотела перекреститься, но, смутившись, опустила глаза и тихо заговорила:

– Истинный Бог, я ничего больше не знаю. И Андрей наш ничего толкового вам не скажет. Вчера мы с ним допоздна просидели, а разумного ответа ни на один вопрос не нашли. Богдан Куделькин, по его словам, тоже не в курсе дела. Вы лучше поговорите с Анной Сергеевной Гусяновой. Кстати, она сегодня днем приходила сюда, чтобы позвонить вам, но из прокуратуры ответили, что ни вас, ни следователя на месте нет.

– Разве Анна Сергеевна не больна? – стараясь не выказать мелькнувшего удивления, спросил Бирюков.

– Сказала, что ночью был сердечный приступ. Пришлось, мол, даже «скорую» из райцентра вызывать. После оказанной врачом помощи стало легче.

Из дальнейшего разговора с Лизой Бирюков узнал, что Семен Максимович Гусянов вчера приехал домой поздно, когда Лиза уже закрывала таверну. Кроме него в машине никого не было. А уехал он из дома, видимо, сегодня рано утром. Во всяком случае, днем Лиза не видела ни «Тойоты», ни Гусянова. Катафалк в Раздольное вообще не заезжал, и о похоронах никто из селян ничего не знает. Анна Сергеевна, дозваниваясь до прокуратуры, ни слова не сказала, о чем она хочет переговорить с прокурором. Лишь пожаловалась на Семена Максимовича, что тот, уезжая из дома, каждый раз увозит сотовый телефон, и теперь, мол, если вторично прихватит сердце, то и врача не вызовешь. И вообще Анна Сергеевна была сегодня на редкость доброй и какой-то непохожей на себя. Вероятно, смерть сына повлияла на нее очень сильно, хотя об этом она тоже не обронила ни словечка.

Оставив Голубева в машине, Бирюков с Лимакиным тут же направились к гусяновскому «Белому дому». Едва лишь Лимакин постучал во встроенную в металлические ворота калитку, из дома послышался басовитый лай, и почти тотчас оттуда вышел пенсионного возраста мужчина. Узнав, что представители прокуратуры хотят видеть Анну Сергеевну, он без всяких вопросов впустил их в ограду, затем молча провел в коттедж. Показав на устланную яркой, малинового цвета, ковровой дорожкой лестницу с высокими перилами, проговорил:

– Проходите на второй этаж. Хозяйка там.

Бирюков с Лимакиным поднялись по лестнице и вошли в просторную роскошно меблированную комнату с окнами, выходившими на таверну. Паркетный пол, обои на стенах и убранство комнаты были точно такими, как в кузнецкой квартире Гусянова. Отличие заключалось лишь в том, что одну стену здесь полностью занимали застекленные книжные полки, плотно уставленные книгами с глянцевыми корешками, да в левом переднем углу бесшумно отсчитывал время сияющий медью маятник высоких напольных часов.

Анна Сергеевна в черном траурном платье и таком же платке, повязанном по-старушечьи под подбородком, сидела посередине комнаты у круглого стола и со сосредоточенным видом то ли гадала на картах, то ли раскладывала какой-то очень трудный пасьянс. Она настолько была увлечена своим занятием, что, когда Бирюков поздоровался, вздрогнула от неожиданности, разом собрала карты в колоду и лишь после этого сказала:

– Здравствуйте… Вы из прокуратуры?..

– Я районный прокурор, – представился Антон и указал на Лимакина. – А он следователь.

Анна Сергеевна вялым жестом руки пригласила сесть напротив нее. Затем вскинула на Бирюкова заплаканные глаза и, словно не зная, с чего начать разговор, смущенно проговорила:

– Сегодня пыталась дозвониться до вас, однако мне сказали, будто вы со следователем уехали в Кузнецк.

– Да, мы сейчас возвращаемся оттуда, – ответил Бирюков. – О вашем звонке узнали от Лизы Удалой и решили, не откладывая, встретиться с вами. Вы, вероятно, хотели что-то узнать о трагедии, случившейся с сыном?

– Конечно, именно об этом хотела переговорить по телефону.

– В таком случае, чтобы наша беседа не носила частный характер, не будете возражать, если следователь сделает магнитофонную запись?

– Поступайте, как считаете нужным. Я не собираюсь лгать и могу подписаться под своими показаниями.

Лимакин достал из «дипломата» портативный магнитофон, поставил его на середину стола и, щелкнув кнопкой, включил запись. Анна Сергеевна уставилась в черную коробочку немигающим взглядом и, не дожидаясь вопросов, заговорила напряженным голосом:

– Я, Гусянова Анна Сергеевна, официально заявляю районному прокурору, что моего сына Владимира убил мой муж, то есть Володин отец, Семен Максимович Гусянов…

На одном дыхании выговорив столь длинную фразу, она, побагровев, умолкла и пальцами показала Лимакину, дескать, выключи. Когда тот выполнил ее просьбу, раздраженно сказала:

– Мне воздуха не хватает говорить под эту шарманку.

– Не обращайте на нее внимания, – посоветовал Бирюков. Вроде бы проверяя, он пощелкал кнопкой и оставил магнитофон включенным. – В официальном протоколе не будет ничего лишнего. Следователь оставит только главную суть ваших показаний.

– Тогда задавайте вопросы.

– Хорошо. На чем строятся ваши обвинения Семена Максимовича в убийстве сына?

– На его безразмерном обогащении. Пользуясь попустительством районных властей, Семен Максимович в последние годы настолько погряз в коммерции, что теперь и сам не ведает, какие гадости творит. Разоренное акционерное общество он использует в качестве ширмы, прикрываясь которой, можно перекачивать казенные деньги на собственные счета в коммерческих банках. Ворочает сотнями миллионов, а одураченным акционерам от случая к случаю раздает мизерные авансы, как подачки с барского стола. Узнать у него правду стало труднее, чем у змеи отыскать ноги. Врет на каждом шагу! Даже мне соврал, будто Володя погиб от неосторожного выстрела на охоте. Брехня собачья! Он развратил сына с детских лет потачками. Знаю, на людях Гусянов в плохом воспитании сына обвиняет меня. Поверьте, все наоборот. Когда Володя бросил институт, я говорила мужу: «Если парень не хочет учиться, посади его на трактор. Пусть от зари до зари пашет землю и зарабатывает себе на хлеб». Думаете, послушал? Куда там! Взъерепенился: «С ума сошла! Сын председателя – тракторист. Куры нас засмеют». Чтобы Володя от безделья не безобразничал в Раздольном, отвез его в Кузнецк. Купил там ему квартиру и японскую автомашину, познакомил с какими-то уголовниками. Втравил его в свою коммерческую авантюру и теперь вот лишил Володю жизни…

Анна Сергеевна перестала коситься на магнитофон, уставилась немигающим взглядом в глаза Бирюкову и говорила, говорила, говорила. Видимо встревоженный сердитым голосом хозяйки, за стенкой трубным басом залаял дог. Это как будто охладило Анну Сергеевну.

– Банзай, молчать! – громко крикнула она.

Лай сразу прекратился. Воспользовавшись паузой, Бирюков сказал:

– Хотелось бы услышать не общие обвинения в адрес Семена Максимовича, а что-то конкретное.

– Что именно?

– Скажем, каким образом он лишил сына жизни?

– Самым простым, – упавшим голосом ответила Анна Сергеевна. – Подвел, мерзавец, Володю под пулю.

– А поточнее?

– Что тут еще уточнять…

– Тогда расскажите, в какую авантюру Семен Максимович втравил Владимира?

– Гусянов не посвящал меня в подробности своих бесчисленных авантюр.

– Зачем же завели такой разговор?

– Чтобы усадить на скамью подсудимые убийц Володи.

– Кто они?

– Заказчик – отец, исполнителя не знаю.

– Трудно поверить, чтобы отец сделал подобный «заказ».

– Вы не знаете Гусянова! На этом мерзавце пробу негде поставить. Когда дело касается богатства, он способен совершить такое, на что нормальный человек никогда не решится.

– Вы ненавидите мужа?

– Ненавижу.

– С таким чувством трудно быть объективной.

– Ничего подобного! Я слишком долго угождала ему. Ради обеспеченной жизни терпеливо сносила все унижения, стала нелюдимой затворницей, но когда он не позволил мне похоронить родного ребенка, терпение мое лопнуло. Не думайте, что я свихнулась от горя. Нет! Я отдаю отчет своим словам и сделаю все от меня зависящее, чтобы усадить мерзавца за решетку. Одного боюсь… как бы Гусянов скоренько не отправил меня в могилу следом за сыном.

– Не преувеличиваете? – недоверчиво спросил Бирюков.

– Нисколько. Семен Максимович изворотливостью ума не блещет и просчитывать комбинации на много ходов вперед не умеет. У этого наглого хапуги повышенный инстинкт самосохранения. Он непостижимым чутьем улавливает запах паленого и, чтобы спасти свою шкуру, не останавливается ни перед чем.

– Такие люди опасны для общества.

– Еще как опасны… Сегодня утром умоляла: оставь дома сотовый телефон. Если опять прижмет сердце, мне же придется снова врача вызывать. В ответ равнодушное: «Ничего с тобой не сделается. Прижмет, попроси, чтобы позвонили из таверны. Без телефона я как без рук». Из такого ответа сам собой напрашивается вывод, что Гусянов боится меня и хочет скорейшей моей смерти. Таверна ведь ночью не работает…

– Может быть, Семен Максимович просто черствый человек, – возразил Антон.

– Когда ему кто-то нужен, он – сплошная любезность. Здесь же, поверьте, тоже корысть, но иного рода. При обширном инфаркте, допустим, у меня врачи констатируют скоропостижную смерть, и все шито-крыто, у Гусянова – чистые руки. При таком исходе киллеру платить не надо. Дешево, так сказать, и сердито.

– Чувствуется, у вас с мужем произошел серьезный конфликт…

– Очень серьезный. Когда он сегодня утром наотрез отказался взять меня на похороны Володи, я в отчаянии высказала ему все, что сейчас говорю вам, без дипломатических ухищрений.

– Чем Семен Максимович мотивировал отказ?

– Сослался на заключение врача, который прописал мне постельный режим и щадящий покой. Однако, как видите, состояние мое вполне сносное. Я нормально беседую с вами, а днем даже в таверну сходила без особых затруднений. Словом, под видом заботы о моем здоровье Гусянов не моргнув глазом совершил кощунство.

– Вы только что упомянули киллера. Это ради красного словца или Семен Максимович на самом деле пользовался услугами наемных убийц?

– Конечно, пользовался.

– Когда?

– В прошлом году по его заказу некий Рудольф застрелил в Кузнецке мужа, точнее сказать, сожителя Лизы Удалой.

– Чем Лизин сожитель насолил Семену Максимовичу?

– Попросту говоря, он вроде бы отбил Лизу у нашего Володи. С горя парень стал злоупотреблять спиртным, и Гусянов, спасая сына, избавил его от соперника.

– Это, кажется, ничего не дало?

– И не могло дать. Не зря же говорится, что силой мил не будешь. Когда узнала о случившемся, пришла в ужас. Заварить кровавую кашу ради того, чтобы добиться расположения неглупой женщины, какой является Лиза, к нелюбимому парню, способен только круглый идиот. Собственно, в женском вопросе Гусянов таков и есть. Да и коммерческие его дела, если судить по большому счету, имеют признаки идиотизма.

– С вами насчет того «заказа» Семен Максимович не советовался?

– Упаси меня Бог быть советчицей в подобных делах. Впрочем, как и в других его махинациях.

– Как же вы узнали об этом?

– Можно сказать, случайно. Нынче в начале лета Володя привез из Кузнецка какую-то винтовку. Сначала за околицей учинил стрельбу из нее, потом разъезжал по селу в машине и бахвалился оружием, какого никто из односельчан не имеет. Узнав такое, Гусянов вечером устроил сыну небывалый нагоняй. Из его крика, который был слышен даже сквозь плотно закрытую дверь комнаты, я поняла, что некий Рудольф, сотворив «мокрое» дело, отдал винтовку Володе, чтобы спрятать, а не для показа всей деревне. Сожалею, что в тот раз я промолчала, не ввязалась в скандал. Теперь близок локоть, да не укусишь…

– А вечером в прошлую пятницу из-за чего возник конфликт у Семена Максимовича с сыном? – спросил Бирюков.

– Начало этого конфликта я упустила. Смотрела «Санта-Барбару»… – Анна Сергеевна нахмурилась. – Когда выключила телевизор и вошла к ним в комнату, они уже поутихли. Володя собрался уходить…

– Он сильно был пьян?

– Заметно. Я спросила: «Ты куда?» – «Домой, в Кузнецк». – «Как в таком состоянии поедешь?» – «За рулем будет друг. Мы на его машине приехали». – «Почему не на твоей?» – «Так надо». Это дословно мой разговор с Володей.

– Значит, он вам сказал, что поедет в Кузнецк? – уточнил Бирюков.

– Да.

– А вот Семен Максимович говорит, будто сын с другом собирался поохотиться на раздоленских лугах.

– Врет! Об охоте не было ни слова. Перебросившись со мной короткими фразами, Володя направил сяк двери. Гусянов сердито ему сказал: «Передашь деньги и чтоб никакой самодеятельности. Понял?» – «Понял», – раздраженно буркнул Володя и ушел. Больше я не видела сына.

– О каких деньгах шла речь?

– Не знаю.

– Неужели не спросили у мужа?

– Нет, я давно у него ничего не спрашиваю.

– Почему?

– Потому, что он никогда не говорит правду.

Бирюков, чуть подумав, сказал:

– У Владимира, кажется, были очень напряженные отношения с братом Лизы Андреем…

– Мне трудно судить, что между ними было. Сын не откровенничал со мной, больше с отцом шушукался. Вместе они строили прожекты.

– Наподобие перекупки шашлычной у фермера Куделькина и переименования ее в таверну?

– Таверна – это цветочки. Богдан Куделькин у Семена Максимовича вообще, как бельмо в глазу. По моим наблюдениям после шашлычной Гусянов намеревается прибрать к своим рукам Богданову мельницу, а в итоге – разорить фермера… – Анна Сергеевна помолчала. – А напряженные отношения с Андреем Удалым у Володи могли возникнуть по двум причинам. Либо из-за Лизы, которую брат опекает на каждом шагу, либо из-за Гусянова. В прошлом году Семен Максимович поступил с Андреем по-крохоборски: оплатил ему всего-то половину заработанного.

– Не Андрею ли предназначались те деньги, чтобы компенсировать его прошлогодний убыток и тем самым расположить к Владимиру? – спросил Бирюков.

– Может быть. Однако сомневаюсь, чтобы Андрей взял их. Парень он гордый. Такие не меняют своих убеждений ни за какие подачки.

– Фермер Куделькин тоже такой?

– Богдан еще принципиальнее, но его финансовое состояние на грани краха. Чтобы избежать нависшего банкротства, он, в отличие от Андрея, по-моему, не отказался бы от солидного куска наличных денег.

– Хорошо знаете этих людей?

– Достаточно. Потому и высказываю о них свое мнение.

– Жаль, что вы не захотели встретиться с сотрудником уголовного розыска в субботу или воскресенье.

– Я тогда еще не знала о случившейся трагедии и была раздражена необъяснимым чувством надвигающейся беды.

– А как Семен Максимович вел себя в выходные дни?

– Очень странно. Метался из угла в угол и через каждые полчаса хватал телефонную трубку. Как я заметила, хотел дозвониться к Володе в Кузнецк. Не знаю, кто конкретно убил Володю, но в том, что смерть сына на совести отца, не сомневаюсь ни на йоту…

Неожиданно в приоткрывшуюся дверь заглянула пожилая сухощавая женщина, одетая в адидасовское трико, и тихим голосом проговорила:

– Извините, Анна Сергеевна, пора вам принять лекарство.

– Спасибо, Руфина, за напоминание. Не мешай, таблетки у меня в кармане.

Женщина мгновенно исчезла за дверью. Анна Сергеевна достала из накладного кармана платья аптечный пузырек с широким горлышком, вытряхнула на ладонь небольшую фиолетовую таблетку и осторожно взяла ее губами. Проглотив, какое-то время посидела молча. Затем подняла на Бирюкова влажные от слез глаза и медленно, с придыханием, сказала:

– Сегодня весь день такое предчувствие, что этой ночью я непременно умру.

– Не отчаивайтесь, возьмите себя в руки, – посочувствовал Бирюков. Осененный внезапной мыслью, он тут же предложил: – Может, увезти вас в районную больницу?..

– Приезжавший на «скорой» врач говорил, что там нет свободных мест.

– Одно местечко всегда найдется.

– Сомневаюсь.

– Напрасно. Если возникнет проблема, договоримся с главврачом.

– Не боитесь неприятностей?

– Каких?

– Гусянов может и в больнице меня убить.

Бирюков улыбнулся:

– Кто ему такое позволит. Словом, собирайтесь. Через полчаса доставим вас под надежный надзор врачей.

– Спасибо. Сейчас оставлю наказ Руфине и соберусь…

Глава XIX

День предстоял напряженный, и Антон Бирюков появился в своем кабинете задолго до начала рабочего времени. План намеченных допросов он продумал в разных вариантах еще с вечера. Теперь же хотелось на свежую голову обмозговать возможные неожиданности, которыми сплошь и рядом изобилует следственная практика. Рассчитывать на легкий успех в таком необычном деле, где было много неясностей и мало свидетелей, не приходилось.

Вскоре совершенно неожиданно заявился судмедэксперт Медников. Поздоровавшись, он привычно уселся возле приставного столика и неторопливо стал закуривать.

– Тебе-то, Боря, чего по утрам не спится? – спросил Бирюков.

– Поменял день с ночью местами, – после неспешной затяжки сигаретным дымом ответил тот. – Дежурил в больнице за друга хирурга, простудившегося на открытии охоты. Сейчас топаю до дому, чтобы отсыпаться. Попутно решил проведать друга-прокурора.

– Где охотился друг-хирург?

– На раздоленских лугах, но сразу должен тебя огорчить: никого там не убивал и ничего убийственного не видел. Только насморк подхватил. Чихает, как заведенный автомат. И все потому, что не послушался моего совета. Предлагал ему надежный коктейль от простуды…

– Какой?

– Три капли дистилированной воды на стакан перцовки.

Бирюков улыбнулся:

– А если не поможет?

– Тогда, естественно, надо повторить.

– Не вредно ли будет?

– Малыми дозами алкоголь безвреден в любом количестве.

– Российская теория?

– Она, родимая, – судмедэксперт вновь затянулся сигаретой. – Заглянул же я к тебе не ради обсуждения злободневной проблемы безразмерного потребления алкоголя на святой Руси, а чтобы сказать пару слов об Анне Сергеевне Гусяновой. Знаешь, она совсем не такая мымра, как представил ее сыщик Голубев. Общительная и неплохо образованная женщина. Имеет единственный, пожалуй, комплекс – это синдром преследования со стороны супруга.

– Я тоже такое заметил, – сказал Бирюков. – Признаться, даже показалось, будто у нее с психикой что-то не в порядке.

– Нет, психически Анна Сергеевна в норме. Просто, как она говорит, только теперь, после гибели сына, поняла, что не в деньгах счастье, и возненавидела стяжателя-мужа.

– А общее состояние у нее какое?

– Сердечко надсажено основательно, есть признаки аритмии. Нервишки сильно пошаливают. Из доверительной беседы можно сделать вывод, что «опустил» Анну Сергеевну в такое состояние неуправляемый сынок, с которым она «натерпелась горького до слез». Внес свой вклад и «одуревший от коммерции» Семен Максимович. Хорошо, ты догадался вчера привезти ее в больницу. Наедине с собой в Раздольном ей пришлось бы очень туго.

– Как теперь себя чувствует?

– С вечера после соответствующих процедур успокоилась и уснула. Ночь прошла без приступов. Пробудилась в шестом часу утра. Тут я и подсел к ней. Разговорилась охотно. Видать, сильно устала от одиночества. Сожалеет, что по настоянию мужа в молодости бросила работу и бессмысленно прожила жизнь. В криминальную тему и в подробности семейных отношений при разговоре не углублялись. Этими вопросами сейчас занимается с Анной Сергеевной твой верный следователь Лимакин. Полчаса назад Петя заявился к ней с переписанным с магнитофона на бумагу протоколом.

Докурив сигарету, Медников попрощался. Вскоре после его ухода в кабинет вошел Лимакин и положил на стол перед Бирюковым подписанный Анной Сергеевной протокол допроса. Присаживаясь у стола, сказал:

– К вчерашним показаниям пришлось дописать целую страницу дополнений.

– Каких именно? – бегло просматривая текст, спросил Бирюков.

– Довольно интересных. Сегодня Анна Сергеевна вспомнила, что в пятницу, когда сын после конфликта с отцом ушел из дома, она стала наблюдать за ним через окно и видала, как Владимир направился к фермеру Куделькину. Время было позднее, но Богдан с Андреем Удалым при свете фонаря чего-то делали у стоявшего возле фермерской мельницы комбайна. Владимир вроде бы мирно стал разговаривать с ними. Анна Сергеевна ненадолго отвлеклась, чтобы выпить на ночь стакан кефира. Когда она вновь подошла к окну, то фонарь у комбайна уже не горел, и в фермерской усадьбе никого не было видно. Стоявшая раньше у таверны машина тоже исчезла. Куда делся сын, не поняла. То ли он уехал с другом в машине, то ли ушел куда-то с Богданом и Андреем.

Бирюков внимательно прочитал весь протокол. Задумавшись, проговорил:

– Если Анна Сергеевна не сочиняет, то эта встреча Владимира Гусянова с фермером Куделькиным и Андреем Удалым может оказаться ключевой для разгадки его гибели.

– По-моему, для сочинительства у нее нет никаких причин. Сегодня она стала гораздо спокойнее, чем была вчера, рассудительнее. Чувствуется, сильно переживает, однако от вчерашних показаний не отреклась. Подписывая протокол, заявила, что все, рассказанное ею, сущая правда и от своих слов никогда не откажется.

– Надо было еще один вопрос у нее выяснить. Не видела ли она, когда Богдан Куделькин в ту ночь уехал из дома на своем «Москвиче»?

– Спрашивал, Антон Игнатьевич. Говорит, не видела. Поэтому и в протокол не стал записывать. Кстати, в отношении фермера и Андрея Удалого у Анны Сергеевны никаких подозрений нет. А у тебя, кажется, что-то появилось?..

Бирюков, подумав, вздохнул:

– Меня заинтересовало, почему в разговоре с Голубевым Богдан и Андрей ни словом не обмолвились о последней встрече с Гусяновым. Случайно ли они промолчали?

Следователь тоже задумался. Пожав плечами, ответил:

– Если эта встреча была ничего не значащей, могли просто о ней не вспомнить.

– А если значащей?

– Тогда дело может принять крутой оборот. Ты рассказывал, когда у Семена Максимовича приключился микроинсульт, он бормотал что-то насчет мельницы и много-много денег. Не Куделькину ли он передал через сына двадцать «лимонов»?

– За мельницу, что ли?

– Да.

– Маловато. За двадцать миллионов теперь не купишь даже приличный домик. Мельница же – не чета домашней постройке. Кроме того, не вижу логики в сыновьем посредничестве по передаче денег. Самому это сделать было проще простого… Ну, а если принимать во внимание то, что «бормотал» Семен Максимович, он тогда упоминал еще и невесту. Тут, скорее, напрашивается намек на подкуп брата невесты, который, по мнению Анны Сергеевны, ни за какие подачки своих убеждений не меняет… – Бирюков посмотрел на часы. – Что-то не спешит к нам господин Гусянов, хотя клятвенно обещал быть в прокуратуре к началу рабочего дня.

– Позвони в Кузнецк Тарану.

– Придется позвонить…

Таран ответил сразу. Узнав по голосу Бирюкова, сказал:

– Извини, Антон. Только что хотел набрать твой номер, но ты буквально на какие-то секунды опередил. К сожалению, Семен Максимович выехать к тебе не может.

– Что с ним? – спросил Бирюков.

– Он арестован, после обнаружения «инструмента» с оптикой дело Падунского закрутилось стремительно и теперь, можно сказать, стопроцентно раскрыто. Опознанный свидетелями исполнитель Рудольф вынужден был назвать заказчика. Им оказался… Кто бы, ты думал?..

– Семен Максимович.

– Верно. «Заказ» обошелся ему в двадцать миллионов.

– Столько же он вручил сыну для передачи неизвестному для нас лицу, но сын, похоже, хотел эти денежки прикарманить. Помнишь показания Крупенина?

– Помню и пытался выяснить очередную «заказанную» жертву. Однако Семен Максимович стал плести такую словесную паутину, что сам в ней запутался, как беспомощная муха. Вначале наивно ссылался на коммерческую тайну, потом долго не мог понять, о каких деньгах идет речь, и лишь под конец, словно спохватившись, «вспомнил», что сын выпросил у него двадцать миллионов на ремонт своей автомашины.

«Мицубиси-Паджеро» сына никакого ремонта не требует. Мы ведь проверяли ее в гараже.

– Этот аргумент я и выложил Семену Максимовичу. Он в ответ развел руками. Дескать, что поделаешь, обманул сынок.

– На мой взгляд, вымышленный ремонт придуман не случайно. Другу Крупенину Володя Гусянов тоже говорил, будто его машина неисправна.

– Очень даже не случайно. По свидетельским показаниям, с последнего своего преступления, когда застрелил спортивного босса, Рудольф скрылся в черном джипе «Мицубиси-Паджеро», за рулем которого сидел «мордастый парень в камуфляже». Стараясь отыскать как можно больше очевидцев происшествия, мы несколько дней кряду крутили по телевидению информационный ролик с указанием марки автомобиля, увезшего преступника. Как утверждают соседи Гусянова, именно с того времени Володя ни разу не выгнал из гаража свою машину. Стало быть, не хотел «засветиться». Потому и в Раздольное покатил в крупенинском драндулете. Опасения его были не напрасными. Составленный по словам очевидцев фоторобот удивительно совпадает с Володиной фотографией.

– Вон, оказывается, что… А о покупке фермерской мельницы Семен Максимович не упоминал?

– Нет. О фермере и об Андрее Удалом он отзывается хорошо. В причастности их к убийству сына даже мысли не допускает. По его мнению, сын, будучи в нетрезвом состоянии, учинил скандал со случайным охотником и пострадал по собственной вине.

– Не верю я в такую случайность, – сказал Бирюков. – Вся предыстория трагического финала подсказывает совсем другие выводы.

– Да, предыстория чертовски сложная, – согласился Таран.

– По-моему, Семен Максимович рассчитывает свалить гибель сына на случайность, чтобы следствие не докопалось до истины и не вывело его самого на чистую воду.

– Вполне вероятно.

– При обыске квартиры Гусянова нашли тетрадь с записями. Не расшифровали почерковеды, кто и что там нацарапал?

– Расшифровали. Володя Гусянов больше месяца ежедневно вел подробный дневник наблюдений за Падунским. Делал это, скорее всего, по поручению Рудольфа, которому надо было безошибочно выбрать время и место для исполнения «заказа». Самым удобным для такой цели оказался банк «Лотос», куда Падунский наведывался наиболее часто в определенные часы.

– По Раздольному никаких наблюдений в дневнике нет?

– К сожалению, ни слова.

– Как себя чувствует Крупенин?

– Качает забинтованную руку да материт друга Вована. После ареста Рудольфа и Семена Максимовича Гена стал более конкретным.

– Что именно конкретизирует?

– Нового – ничего. В первоначальных показаниях уточнил два своих ответа, пистолет, дескать, не продал Гусянову, а подарил с запасными обоймами патронов за то, что он одолжил десять миллионов рублей сроком на полгода. Разгадать такое, с позволения сказать, «уточнение» совсем несложно.

– Старается снизить потолок своей ответственности?

– Конечно. Хотя и поздновато, но сообразил, что наказание за торговлю оружием круче, чем за незаконное хранение. А вот второй уточненный им ответ заслуживает серьезного внимания. Как теперь утверждает Крупенин, решение о поездке на луга Вован принял внезапно. Перед этим он заходил в фермерское хозяйство «Совпадение». Пробыл там недолго и, когда сел в машину, был сильно раздраженным. «Кто тебя взбодрил?» – спросил Гена. «Местные козлы, – зло ответил Вован. – Щас завернем на фермерский покос, и я устрою такое северное сияние, что они, япона-мама, все космы на своих упрямых башках с горя выдерут». – «Брось чудить, поедем домой», – сказал Гена? «Тебе чо, Крупа, десять лимонов не надо?» – окрысился Вован. «Надо». – «Тогда крути без звука на луга и оттуда прямиком рванем в Кузнецк».

– Почему не получилось «северное сияние», Крупенин не уточнил? – спросил Бирюков.

– Говорит, когда подъехали к дальнему стогу сена, там разговаривали какие-то охотники. Один из них подошел к машине и сказал: «Вы, мужики, уматывайте отсюда подальше. Здесь все хорошие места застолблены». Потому, мол, и вернулись назад. Дальнейшие показания пока остаются без «уточнений».

– У Володи Гусянова обнаружено денег девять с половиной миллионов. Интересно, куда он успел сплавить пятьсот тысяч?

– Мы с Крупениным подбивали бабки. По его словам, в таверне они вчетвером выпили шампанского и съели шашлыков да фруктов на триста с лишним тысяч, а Гусянов широким жестом отстегнул Лизе пять стотысячных кредиток. От столь щедрых чаевых Лиза отчаянно отнекивалась, но Вован нахраписто заставил ее взять деньги.

– Лихо он разбрасывался отцовскими деньгами.

– Очень лихо.

– Оттого, видимо, и задумал на пару с Крупениным ликвидировать проблему, которую отец намеревался решить с помощью киллера.

– В этом почти нет сомнений. Вопрос заключается лишь в том, кого они хотели «замочить»: брата Лизы или фермера?

– Сегодня оба будут у меня, постараюсь разобраться. Семен Максимович сейчас в изоляторе?

– На допросе у следователя.

– Если по нашему делу что-то «уточнит», как Крупенин, сообщи мне оперативно.

– Позвоню сразу же.

Поблагодарив Тарана, Бирюков положил телефонную трубку. Не успел он обсудить с Лимакиным полученную информацию, в кабинет словно ворвался Слава Голубев и от порога выпалил:

– Андрей Удалой приехал!

– Один? – спросил Антон.

– Так точно. Куделькин приедет после обеда.

– Твоя «иномарка» исправна?

– Как часы.

– Пока мы с Петром будем допрашивать Андрея, съезди, пожалуйста, за Куделькиным.

– Обстоятельства изменились?

– Возможно, очную ставку придется проводить.

Глава XX

Пока Лимакин заполнял анкетные данные в протоколе допроса, Бирюков исподволь присматривался к Андрею Удалому. На стандартные вопросы следователя Андрей отвечал быстро, без запинок. На его загоревшем лице при этом не было заметно ни настороженности, ни тревоги. Только в синих, с лукавым прищуром, глазах светилось вроде бы недоумение, как будто он силился понять: к чему такая строгая официальность?.. Когда следователь спросил – не станет ли он возражать, если допрос будет вестись под магнитофонную запись? – пожал плечами и, улыбнувшись, ответил:

– Как хотите, так и допрашивайте. Мне-то что…

С такой же доверительной простотой Андрей по просьбе Бирюкова рассказал о своих взаимоотношениях с Гусяновыми. При этом он ничего не утаил из того, что уже было известно следствию, однако нового не добавил ни слова. Говорил по существу, не уклоняясь в стороны, без озлобленности, но с иронией. Стараясь ненавязчиво подвести допрос к основной теме, Бирюков сказал:

– Судя по вашим словам, Владимир Гусянов представляется этаким недорослем.

Андрей улыбнулся:

– У Володи в школьные годы и прозвище вначале было Митрофанушка, потом его перекрестили в Понию.

– Это что такое?

– На уроке географии возле классной доски у карты Володя перечислял восточные страны. Обведет указкой раскрашенную территорию и читает по слогам: «Мон-го-лия, Ко-рея, Ки-тай»… А у Японии концом указки нечаянно закрыл первую букву и сдуру ляпнул: «По-ния». Весь класс вместе с учительницей от хохота чуть не умер.

– Как же при таких слабых знаниях он умудрился закончить среднюю школу?

– Как сын председателя колхоза. В восьмом классе принципиальный математик вывел Володе за первую четверть двойку. Семен Максимович вместо того, чтобы наказать нерадивого сына, тут же лишил педагога полагающихся сельским учителям льгот. Без дров и угля оставил. Помаялся мужик в нетопленном доме и, не дожидаясь больших морозов, уехал из Раздольного. Остальные учителя вообще махнули на балбеса рукой. Для проформы трояки ему ставили.

– Армейская служба как у него шла?

– Через пень-колоду. На школьных уроках трудового воспитания мы проходили программу сельского механизатора. Вместе с аттестатом зрелости получили водительские права и удостоверения трактористов. Поэтому попали служить в танковые войска. Сразу после призыва, в учебном отряде, с Володей тоже случались анекдотические номера. Как-то на занятиях по противоатомной обороне он задремал. Командир роты внезапно спросил: «Гусянов! Ваши первые действия при атомной тревоге?»… Тот вскочил по стойке смирно и ничего спросонок понять не может. Юмористы шепнули ему подсказку, а он словно попугай повторил: «Лежу и обугливаюсь, товарищ капитан!» Фурор был сногсшибательным…

– За вашей сестрой Гусянов давно начал ухаживать? – спросил Бирюков.

– Сразу после службы втемяшилась ему в голову эта блажь. Откровенно сказать, Лиза уезжала в Кузнецк только ради того, чтобы избавиться от его нахальных приставаний. Так ведь Володька и там ее достал.

– Вы, кажется, пытались образумить незадачливого ухажера?

– Пытался, да что толку. Такие люди разумных слов не понимают. Их только силой можно убедить.

– Говорят, вы и силу применяли.

– Когда? – удивился Андрей.

– Когда на лопатки Гусянова уложили.

– Это не из-за Лизы.

– А из-за чего?

– Просто на спор поборолись. Я оказался ловчее. За такое Володька не обижался, хотя проигрывать не любил и каждый раз находил уважительную причину, которая помешала ему стать победителем.

– Но за Лизу Гусянов на вас крепко был обижен.

– Знаю. Он даже запугать меня хотел.

– Давно?

– В начале лета, когда с карабином в Раздольном бузил.

– И чем же запугивал?

– Намекал, что, если буду отговаривать Лизу, то могу повторить участь Падунского. Я расхохотался и сказал: «Володя, пока милиция не отобрала у тебя этот ствол, постарайся сам из него не застрелиться».

– Как Гусянов отреагировал на такие слова?

– Молча газанул на своем джипе в Кузнецк.

– Больше не угрожал?

– Нет. После того, как на испуг не удалось меня взять, решил деньгами задобрить… – Андрей вдруг будто задумался, но быстро продолжил: – В прошлую пятницу впотьмах мы с Богданом Куделькиным снимали у комбайна поврежденную шестерню, чтобы потом быстрее поставить новую. Дело у нас шло к концу, и тут вдруг ни с того ни с сего нарисовался захмелевший Володя Гусянов. Как всегда у него бывало по пьяни, стал давать дурацкие советы, каким образом лучше сделать ремонт. Чтобы не связываться с ним, Богдан собрал слесарные ключи и начал укладывать их в «Москвич», так как предстояло срочно ехать в Новосибирск за новой шестерней. Когда мы остались с Гусяновым вдвоем, Володька сразу спросил: «Андрюха, сколько отстегнуть тебе „лимонов“, чтобы ты не выступал против меня?» Я усмехнулся: «Ты все о Лизе?» – «Конечно». – «Забудь и никогда к этому вопросу не возвращайся». – «Ну, хочешь, подарю свой джип?» – «Не хочу. Падунский раньше тебя предлагал новенький „Мерседес“, но я не терплю обогащения на халяву». – «Ну и дурак. Сейчас только безмозглые не обогащаются». – «Каждый по-своему с ума сходит». – «И все-таки, Андрюха, подумай хорошенько, а?» – «Давно уже все думано-передумано. Отвали и успокойся». Такой вот состоялся у меня последний разговор с Володей Гусяновым.

– А с Богданом Куделькиным он в тот вечер разговаривал? – спросил Бирюков.

– Куделькин был занят сборами в дорогу и что-то искал в багажнике «Москвича». Когда со мной разговор не получился, Гусянов подошел к нему. О чем он заговорил с Богданом, я не слышал, но тот сразу его отбрил: «Вовик, ты мне осточертел со своими претензиями хуже горькой редьки. Иди проспись, тогда и потолкуем о твоих собутыльниках». Володя пробурчал что-то вроде «пожалеешь» и растворился в ночи.

– Каких собутыльников имел в виду Богдан?

– Упадышева и Замотаева, с которыми Гусянов весь вечер шампанское глушил в таверне. Я после Богдана спросил: «Чем тебя Володька допек?» Он в сердцах ответил, мол, еще один хозяин села появился. Не смей, дескать, Кешу с Гриней к себе переманивать. А у меня без этих забулдыг-стакановцев забот хватает по самую макушку.

– Однако вчера, когда мы заезжали в Раздольное, Упадышев и Замотаев, говорят, были с вами в поле.

– Они и сегодня там. Слезно напросились хотя бы на хлеб детишкам заработать. Совсем без денег мужики остались.

– Выходит, при безденежье «стакановцы» могут работать?

– Под строгим надзором работают сносно, но как только рюмка в рот попала или деньжата завелись, дело гиблое… – Андрей, будто вспомнив смешное, улыбнулся. – Нынче весной друзья решили подзаработать на пахоте частных огородов в райцентре. Выпросили у Семена Максимовича трактор «Беларусь» с навесным плугом и отправились, по их словам, «на калым». Вспахать трактором три-четыре сотки земли – сущий пустяк. За полчаса можно заработать полсотни тысяч. Друзья спозаранку объехали окраинные райцентровские улицы и набрали заказов на полный день работы. Когда первый огород вспахали, довольный хозяин сверх оплаты предложил пахарям бутылку магарыча. Устоять против такого соблазна они не смогли. Пока выпивали да перекуривали, время промелькнуло незаметно. Поехали выполнять следующие подряды, а там, извините… другой, проворный, пахарь уже все вспахал и, собрав «калым» больше миллиона, укатил восвояси. Вернулись наши «калымщики» вечером в Раздольное ни с чем. Даже заработанное на первом огороде пропили с досады до последнего рубля.

– При рыночной конкуренции дремать нельзя, – улыбнувшись, сказал Бирюков и опять спросил: – Гусянов не назначал вам с Куделькиным встречу на лугах?

– Нет, – быстро ответил Андрей.

– А о «северном сиянии» что-нибудь говорил?

– Ничего такого от него не слышал.

– Куда он из двора Куделькина направился?

– Честно сказать, не обратил внимания. Я сразу пошел домой, а Богдан перед дорогой стал умываться под рукомойником.

– В какое время Куделькин уехал?

– Собирался сразу после моего ухода.

– Это во сколько?

– Ну… где-то в первом часу ночи.

– Какой смысл был ехать ночью, когда снабженческие фирмы не работают?

– Он, бывало, и раньше с вечера в Новосибирск уезжал. У Богдана там друзей много. Есть где вздремнуть, чтобы с утра не упустить время.

– У него, действительно, прошлой осенью сожгли сено?

– Большой зарод дотла спалили. Куделькин заявлял в милицию, но расследование быстро заглохло.

– На кого подозрение падало?

– Трудно сказать. Произошло это как раз в ночь накануне открытия утиного сезона. Охотников на лугах было полным-полно. Вероятно, кто-то из недоброжелателей Богдана воспользовался многолюдьем и учинил поджог. Деревенские старики не помнят, чтобы раньше такое по халатности случалось, хотя и косили, и охотились там испокон веку.

– Гусянова Богдан не подозревал?

– Кто его знает, – неожиданно увильнул от ответа Андрей. – Зачем зря ворошить прошлое. Теперь с Володьки взятки гладки, а у Богдана что с воза упало, то пропало.

– Так-то оно так, Андрюша, но без прошлого не бывает настоящего, – Бирюков огорченно вздохнул. – Поэтому меня и интересует вопрос: нет ли какой-либо связи нынешней трагедии с прошлогодним поджогом?

Андрей, сославшись на то, что в прошлом году не работал с Куделькиным, опять ничего определенного не сказал. Под разными предлогами уклонился он и от ответов на другие вопросы, касавшиеся фермера и его деловых отношений с Гусяновыми. Видимо почувствовав, что попал в неловкое положение, смущенно проговорил:

– Извините, об этом расскажет сам Богдан Куделькин.

– А вы не хотите говорить из опасения в чем-то его подвести? – спросил Антон.

– Боюсь, что безответственными показаниями в виде голословных предположений могу ввести вас в заблуждение.

– Сотрудники следствия, как и все нормальные люди, не застрахованы от ошибок, но заблуждаются крайне редко.

– Может быть.

– Не может быть, а это точно. У нас есть много способов, чтобы отличить правду от вымысла. Конечно, абстрактные предположения нам не нужны. Нужна объективная информация. Чем ее больше, тем лучше для установления истины.

– О себе я рассказал все честно, а о Куделькине плести лапти не буду, – упрямо сказал Андрей.

– Ну, что ж… Принуждать допрашиваемых к даче показаний не в моих правилах. Оставим Куделькина в покое и вернемся лично к вам… – Бирюков помолчал. – Вы, наверное, слышали о так называемых заказных убийствах?

Андрей усмехнулся:

– Нынче о них не слышат только глухие.

– Так вот, Андрюша, у нас есть достоверные сведения, что за устранение Падунского Семен Максимович заплатил киллеру двадцать миллионов.

– Неужели правда?! – удивился Андрей. – Чем Падунский помешал Семену Максимовичу?

– Инициатор этого убийства – Володя Гусянов, а яблоком раздора явилась Лиза.

– Серьезно?..

– К сожалению, да, – хмуро сказал Бирюков. – На Падунском Гусяновы не успокоились. В прошлую пятницу Володя взял у отца еще двадцать миллионов. По нашим предположениям, они хотели устранить либо вас, либо Куделькина…

– Это уж вообще какая-то несуразица… – с еще большим удивлением проговорил Андрей и задумался. – Нет, меня убивать у Володьки не было резона. Он знал, если со мной что-то случится, то Лизу ему не видать как собственных ушей. А в отношении нее, насколько я понял, Вовик не терял надежды до последнего дня.

– Но Куделькину в последний вечер, по вашим словам, он пригрозил…

– Да, Володька сказал Богдану: «Пожалеешь»… Однако Богдан с ним, насколько мне известно, никаких дел не имел. Неужели Семен Максимович хотел расправиться с Куделькиным ради того, чтобы стать в Раздольном единственным хозяином, каким раньше был?.. Ну, Капелька…

– Поэтому и приходится выяснять их взаимоотношения, – сказал Бирюков.

Андрей опустил голову:

– К сожалению, ничем помочь вам не могу.

– Не из-за Упадышева ли с Замотаевым сыр-бор разгорелся?

– Да что вы…

– Это исключено?

– Конечно. Закадычные друзья могли стать лишь поводом для разборки, а причина, по-моему, в неимоверном властолюбии Семена Максимовича.

– Вам он претензий не предъявляя?

– За что? Ханыга меня надул на половину стоимости новых «Жигулей», да еще и какие-то претензии бы имел. Это я на него хотел в суд подать, но Богдан отсоветовал.

– Почему?

– Сказал: «Не связывайся с Капелькой. У него и в милиции, и в суде друзья. Тебя же и обвинят. Придется еще судебные издержки платить». Поразмышлял я так да сяк и отказался от судебной волокиты.

– Семену Максимовичу не говорили, что хотите обратиться в суд?

– Никому вообще об этом не говорил. Только с Куделькиным посоветовался. Откровенно признаться, первый раз в такой сложный переплет попал.

– С Гусяновым?

– И с Гусяновым, у которого правды никогда не сыщешь, и на допросе впервые. Чувствую себя, как без вины виноватый. Лишнего слова сказать боюсь.

– Лишнее мы отсеем. Нам истина нужна.

– Если бы я знал истину, честное слово, не утаил бы.

– Ну что ж, и на том спасибо, – сказал Бирюков и повернулся к следователю. – У тебя вопросы к Андрею есть?

Лимакин вздохнул:

– У меня вопрос один: кто застрелил Владимира Гусянова?

– Не знаю, – торопливо ответил Андрей.

– С Куделькиным на эту тему не говорили?

– Говорили, но Богдан тоже не знает.

– Может, он свои «знания» утаивает от вас?

– Раньше у него не было тайн от меня.

Лимакин посмотрел на Бирюкова:

– Вопрос исчерпан. Пойдем мы с Андреем в мой кабинет писать протокол.

– Идите, – сказал Антон.

Оставшись один, Бирюков задумался над версией, наметки которой возникли у него еще при выезде на место происшествия. Суть ее заключалась в том, что фермер Куделькин, опасаясь за сохранность заготовленного на лугах сена, по логике заботливого хозяина не мог оставить свои стога в ночь без пристального надзора. Тем более он должен был насторожиться и усилить бдительность после угрозы Владимира Гусянова, способного в нетрезвом состоянии на непредсказуемые поступки. Исходя из этих соображений, не верилось в то, что Богдан уехал в Новосибирск, не поручив охрану стогов кому-то из надежных людей. Ссылка на старика Ванина казалась неубедительной. В азарте первой утиной зорьки, когда встревоженные выстрелами утки стаями носятся над озерами, такому заядлому охотнику, как Егор Захарович, было совсем не до чужих забот.

Глава XXI

Размышления Бирюкова прервал вошедший в кабинет и доложивший о своем прибытии Слава Голубев.

– Куделькина привез? – спросил Антон.

– Так точно. Богдан Афанасьевич в приемной.

– Как он себя чувствует?

– Как ни в чем не бывало.

– Нового ничего не рассказал?

– Никак нет.

– Значит, Слава, сделаем так… Ты пока побудь в компании Лимакина и Андрея Удалого, а я тем временем побеседую с Куделькиным по душам, без протокола.

– Понял. Можно приглашать к тебе Богдана?

– Приглашай.

Куделькин вошел в прокурорский кабинет без тени смущения. Поздоровавшись, он по предложению Бирюкова сел у приставного столика, где обычно садился судмедэксперт Медников, и выжидательно замер.

– Извините, что пришлось срочно оторвать вас от жатвы, – сказал Бирюков. – Надеюсь, понимаете, сделано это не из-за пустяка.

– Конечно, понимаю, – спокойно ответил фермер. – Но все свои соображения о Гусяновых я уже высказал сотруднику уголовного розыска и добавить к тому мне совершенно нечего.

– В таком случае сообщаю вам дополнительную информацию для размышления. Вчера в Кузнецке арестован Семен Максимович Гусянов…

– За что? – недоверчиво спросил Куделькин.

– За организацию убийства мужа Лизы Удалой.

На лице фермера появилось недоумение, быстро сменившееся ироничной усмешкой:

– Освобождал от брачных уз невесту своему великовозрастному олуху?

– Освободить-то освободил, однако невеста оказалась с характером и на шею новоявленному жениху не бросилась. Чтобы поставить Лизу в материальную зависимость, пришлось Гусяновым откупить у вас шашлычную.

Куделькин вздохнул:

– С шашлычной я сам переборщил. Надо было сделать ее поскромнее. Тогда бы обошелся без кредита и в кабалу к Семену Максимовичу не попал.

– У вас очень сложные отношения с ним были?

– Я старался вообще никаких отношений с господами Гусяновыми не поддерживать. Ни с отцом, ни с сыном.

– Видимо, чего-то опасались?

– Точнее сказать, понимал, что с такими людьми честные дела невозможны, а хитрить и заигрывать с ними считал ниже своего достоинства.

– Это сильно раздражало Гусяновых?

– Возможно, и раздражало, но Семен Максимович виду не показывал.

– А Володя?..

– Тот по своей природной дурости иногда взбрыкивал.

– Каким образом?

Куделькин замялся:

– На серьезные пакости у него ума не хватало. Так, по мелочам шкодил.

– Например?..

– Примеры настолько неприятные, что и вспоминать их не хочется.

– В прошлом году не он стог вашего сена спалил?

– Подозрение падало на него. Охотники видели, как от загоревшегося стога умчался его джип. По справке ГАИ, такой марки автомобиля в нашем районе, кроме Гусяновых, тогда ни у кого не было. Я официально заявил об этом в милицию, но оказалось, что наши доблестные правоохранительные органы работают по замшелому принципу: не пойман – не вор. Пришлось мне утереться да сопеть в тряпочку.

– Исходя из своего горького опыта, вы и Андрею Удалому отсоветовали судиться с Гусяновым?.

– Судиться с Семеном Максимовичем все равно, что плевать против ветра. Он даже при крутой партийной власти выходил сухим из воды. Теперь же, когда все спорные вопросы решает чистоган, смешно надеяться на наше сиротское правосудие, у которого не хватает денег даже на канцелярские скрепки.

– И все-таки суд есть суд.

– А судьи кто?.. – краем глаза посмотрев на часы, иронично спросил Куделькин.

Бирюков, перехватив его взгляд, сказал:

– Богдан Афанасьевич, продолжительность нашего разговора полностью зависит от вашей искренности. Поэтому, если торопитесь, давайте говорить начистоту.

Куделькин усмехнулся:

– Я вполне искренне заявляю, что не верю никаким судам. Формулу российского правосудия вывел в своих баснях еще дедушка Крылов: у сильного всегда бессильный виноват.

– Формула не бесспорная и заслуживает серьезной дискуссии, – Бирюков миролюбиво посмотрел на фермера. – Однако вы своим твердым убеждением в ее непогрешимости разъяснили мне многое в поведении дуэлянта, стрелявшегося с Владимиром Гусяновым.

– Кажется, хотите сказать, что Гусянова застрелил я?.. – то ли с недоумением, то ли растерянно спросил Куделькин.

– В несправедливости суда убеждены не только вы, – уклончиво ответил Антон.

– Как это понимать?

– Довольно просто. Проведенное нами расследование и экспертиза показывают, что застреливший Гусянова не превысил меры самообороны и, если бы он не отрицал справедливость судебного разбирательства, то не скрылся бы тайком с места происшествия. Закон на его стороне.

– Откуда обывателю знать тонкости законов?

– Это уж его проблема. Прежде, чем покупать огнестрельное оружие, надо досконально изучить все, что касается его хранения и применения.

– Об этом легко рассуждать в прокурорском кабинете… – Куделькин встретился с Бирюковым взглядом. – Конечно, обстоятельства складываются так, что обойти меня подозрением невозможно. Тут и путаные отношения с Гусяновыми, и труп возле моего сена, при желании можно еще подобрать против меня кучу разных зацепок. Только свидетелей, подтверждающих мое участие в «дуэли», вам никогда не найти. Той ночью меня в Раздольном не было.

– Подбирать «зацепки», Богдан Афанасьевич, мы не станем, – глядя фермеру в глаза, сказал Антон. – Извините за прямоту, но я не верю, что вы, наученный прошлогодним пожаром, пропустили мимо ушей угрозу Владимира Гусянова и не позаботились об охране сена.

– У меня же комбайн вышел из строя в самый разгар жатвы. Пока держится сухая погода, каждый день уборочной страды на вес золота. Необходимость заставила срочно ехать в Новосибирск за шестерней.

– Значит, охрану сена вы поручили кому-то из верных своих людей.

– Да, я попросил приглядывать за стогами Егора Захаровича Ванина.

– Азартный охотник – ненадежный сторож при открытии охоты.

– Больше просить было некого.

– А Андрей Удалой?..

– У него ружья нет.

– Зато у вас есть.

– О том, какими последствиями чревата передача огнестрельного оружия другому лицу, я знаю.

– Это тоже одна из причин, понуждающих хозяина ружья затаиться, чтобы не предстать перед судом.

Куделькин опустил глаза:

– Не надо впутывать в эту скверную историю Андрея, который здесь совершенно ни при чем. А если бы, допустим, он с моим ружьем, как вы предполагаете, попал впросак, всю его вину я, не задумываясь, взял бы на себя и явился в прокуратуру с повинной.

– Явка с повинной автоматически не прекращает расследования.

– Почему же?

– Потому, Богдан Афанасьевич, что следственная практика знает немало случаев, когда плутоватые люди берут чужую вину на себя за деньги или из соображений дурной популярности.

– Выходит, мне бы не поверили?

– На слово – нет.

– А если, допустим, сейчас скажу, что это я застрелил Гусянова?

– Тогда следствие станет выяснять истоки конфликта, приведшего к печальному финалу.

– И если поддерживаемый могущественными связями Семен Максимович в своих показаниях окажется сильнее меня, то мне – верная тюрьма?

Бирюков улыбнулся:

– Богдан Афанасьевич, в старину на Руси говорили: «Не в силе Бог, а в правде».

– Теперь и время не то, и люди другие, – с горечью сказал Куделькин.

Разговор прервался телефонным звонком. Бирюков снял трубку и услышал бодрый голос Тарана:

– Итак, Антон Игнатьевич, сообщаю, как обещал, новые «уточнения». В подробности вникать не буду. Скажу только суть дела. Двадцать миллионов, которые Семен Максимович передал сыну, предназначались Рудольфу Молькину за намеченную ликвидацию фермера Куделькина. Однако неуправляемый сынок, как мы и предполагали, хотел сам в паре с Крупениным решить проблему, но нарвался на достойный отпор.

– Папа, видимо, догадывался, что сын учинил «самодеятельность», – сказал Бирюков. – Не случайно он избежал встречи с оперативной группой, когда мы приезжали в Раздольное, а в воскресенье тайком улизнул от Голубева.

– Волноваться Семен Максимович начал, когда в субботу утром сын не позвонил ему из Кузнецка и не доложил, что деньги переданы по назначению. А когда уж в Раздольном появился оперативный УАЗ, он понял, что дело запахло керосином. Этим и объясняется его странное поведение.

– Чем фермер провинился перед Гусяновым?

– Стремлением стать независимым хозяином, а следовательно, и опасным для Семена Максимовича конкурентом. Словом, ключ от разгадки происшествия на лугах ищи у Куделькина.

– Мы с ним уже беседуем, однако он пока осторожничает.

– Напрасно.

– Вот и я пытаюсь его в этом убедить.

– Ну что ж, желаю вам добиться полного взаимопонимания.

– Спасибо, Анатолий Викторович.

Закончив телефонный разговор, Бирюков посмотрел на Куделькина. Тот хмуро вертел в руках сигаретную пачку «Родопи».

– Такие вот дела, Богдан Афанасьевич, – сказал Антон. – Жизнь ваша была под прицелом. Если бы не сумасбродство Володи Гусянова, «приговор» привел бы в исполнение киллер, который в прошлом году застрелил мужа Лизы Удалой. А стреляет он, разбойник, без промаха.

– Кто это звонил? – спросил Куделькин.

– Начальник уголовного розыска из Кузнецка.

– Семен Максимович на самом деле арестован?

– Не только Семен Максимович, но и киллер, и Володин друг-соучастник, который напрочь лишился пальцев на правой руке, все сидят в следственном изоляторе.

– Думаете, они не откупятся?

– Нет, такой номер у них не пройдет. Двоим придется отбывать сроки в колонии строгого режима, а киллер за прошлые свои грехи наверняка получит высшую меру наказания.

– Хотите, чтобы и я за компанию с Семеном Максимовичем отправился в колонию?

– Вот уж чего искренне не хочу. Однако, чтобы завершить расследование, нужны ваши обстоятельные показания. Без них не обойтись.

– Говорят, следователи и прокуроры обычно мягко стелят, да потом приходится спать на жестких нарах.

– Не думаю, что и дома у вас будет хороший сон, пока не облегчите душу от моральной тяжести. Вы ведь не профессиональный киллер, которому застрелить человека проще простого.

Куделькин машинально достал из пачки сигарету. Разминая ее в пальцах, спросил:

– Закурить можно?

– Пожалуйста, курите, – придвинув к нему пепельницу, ответил Бирюков.

Наступила долгая пауза. Видя, что фермер напряженно размышляет, Антон не торопил его. Богдан глубокими затяжками искурил сигарету, осторожно придавил в пепельнице желтенький фильтр и лишь после этого, встретившись с Бирюковым открытым взглядом, заговорил:

– Вы, конечно, правы. Без оправдательного приговора я не смогу нормально жить. Небо покажется с овчинку. Как ни крути и ни ловчи, а шило в мешке не утаишь. Поэтому расскажу вам все откровенно, и пусть что будет…

– Чтобы не повторять второй раз показания следователю, я сейчас приглашу его сюда, – сказал Бирюков. – Согласны?

– Согласен.

Глава XXII

Служебный конфликт Куделькина с председателем колхоза Гусяновым, когда он из главных инженеров блистательно скатился в рядовые механизаторы, незаметно погасило умиротворенное застоем время. Свое головокружительное падение Богдан отнес на счет собственной доверчивости к партийным лозунгам, без умолку призывавшим трудящихся, не жалея сил, бороться с нарушениями норм социалистической морали. По молодости лет он тогда не знал, что нормы эти были писаны только для рядовых граждан и совсем не касались руководителей, умевших без зазрения совести стряпать победные рапорты. После первых же попыток добиться справедливости Куделькин убедился в правоте народной мудрости о том, что плетью обуха не перешибешь, и донкихотствовать не стал. Его смирение пришлось по душе Семену Максимовичу, который сам предложил Богдану забыть инцидент и пойти на мировую. У кого, дескать, по жизненной неопытности не бывает опрометчивых ошибок.

Установившийся мир дал трещину в прошлом году, когда Лиза Удалая вернулась из Кузнецка в Раздольное, и Куделькин уговорил ее работать в шашлычной. Вскоре к нему заявился нетрезвый Володя Гусянов и предложил на выбор два условия: либо уволить Лизу, либо продать шашлычную Гусяновым.

– Ты что, Вовик, городишь?! – возмутился Богдан. – Иди, сокол ясный, проспись.

– Полегче на поворотах, – обиделся Володя. – Не хочешь по-хорошему, сделаешь себе в убыток.

– Не потей зря.

– Ну, это еще посмотрим, кто из нас вспотеет…

Через неделю после этого разговора ночью в аккурат перед открытием охотничьего сезона на луговом покосе Куделькина сгорела большая скирда сена. Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто запустил «красного петуха». Догадку Богдана подтвердили охотники, видевшие возле вспыхнувшей скирды гусяновский джип. Куделькин собрал письменные показания свидетелей и пришел с ними к Семену Максимовичу, рассчитывая, что тот безоговорочно оплатит причиненный его сыном убыток. Однако Семен Максимович и слышать не захотел ни о какой оплате. Мало ли мол, чего напишут пьяные мужики, чтобы отвести подозрение от самих себя.

– Тогда придется заявить о поджоге в милицию, – сказал Богдан.

Гусянов нахмурился:

– Не советую. Госномер джипа никто из свидетелей не видел, а без этого все их показания – голословный треп.

– Но они же прямо указывают марку автомобиля. В районной ГАИ мне сказали, что, кроме вас, ни у кого из районных автовладельцев такой машины нет.

– Будто на лугах к открытию охоты собираются только районные охотники. Там и новосибирских, и кузнецких хватает. А Володя мой вовсе и не охотник, и на лугах ему делать было нечего.

– Он угрожал мне.

– И ты поверил?

– Как же не верить, если через неделю после угрозы сено сгорело.

– Через месяц или через год у тебя еще что-то случится. И ты во всех своих бедах теперь будешь винить Володю? У меня денег не хватит расплачиваться за бездоказательные подозрения.

Куделькин все-таки передал заявление в милицию, однако там палец о палец не ударили, чтобы провести хотя бы мало-мальское расследование, и отделались формальной отпиской, в которой сообщали заявителю, что для возбуждения уголовного дела в отношении Владимира Гусянова нет оснований. В сердцах разорвав милицейский ответ на мелкие кусочки, Богдан еще раз убедился в непотопляемости Семена Максимовича, а когда в шашлычную зачастили райцентровские контролеры, понял, что Гусяновы тихой сапой объявили ему войну. Пришлось зажать гордыню в кулак и уступить им шашлычную. Володя, довольный тем, что Лиза Удалая попала к нему в материальную зависимость, был на седьмом небе и при встрече с Богданом на радостях чуть не обнимал его. Семен же Максимович в отношениях с Куделькиным нисколько не изменился, но стал поговаривать о грядущих для фермеров трудностях. Разговоры эти сводились к тому, что фермерам не прокормить российский народ, и как будто уже готовится правительственное решение об ошибочности фермерского движения и о возвращении вновь к колхозам. Дескать, только колхозы могут спасти сельское хозяйство от погибели. Поначалу Куделькин пропускал разглагольствования Семена Максимовича мимо ушей, но однажды не вытерпел:

– Не пойму, ради чего вы вдалбливаете мне такую махровую демагогию?

Гусянов ничуть не смутился:

– Ради того, Богдан Афанасьевич, чтобы нам с тобой не проспать момент грядущего раскулачивания и досрочно объединиться в колхоз. Хочешь, возьму тебя своим заместителем с окладом миллионов в пять, а то и побольше…

Куделькин усмехнулся:

– Мне – пять, вам – десять. А колхозникам от калача дырку оставим?

– Это они сейчас в акционерном обществе столько получают, – будто не заметив подначки, сказал Гусянов. – В колхозе, когда укрепимся, станем платить побольше.

– За счет каких шишей?

– Кое-что наскребем от доходов. Потом от государственных дотаций и льготного кредитования будем отстегивать на зарплату.

– Извините, Семен Максимович, но дурачить в компании с вами крестьян я ни за какие коврижки не соглашусь. Вы же отлично понимаете, что при нынешних грабительских налогах и сумасбродных тарифах колхозные доходы будут с гулькин нос, а госдотации и льготное кредитование на воде вилами писаны.

– Не горячись, Богдан Афанасьевич, обдумай мое предложение на холодную голову. Ты ведь ни разу не выиграл, когда шел поперек меня. Смотри, как бы опять не остаться на бобах.

– В вашем предложении нет здравого смысла. Десятилетия показали всю несостоятельность колхозного строя, а вы вновь хотите к нему повернуть. Неужели в самом деле серьезно верите, что только колхозный уклад может вытянуть сельское хозяйство из пропасти?

– Во что я верю, не имеет значения. Мне крестьян жалко. Люди привыкли к колхозному укладу и, лишившись постоянного руководства, чувствуют себя как в воду опущенными. Долго так продолжаться не может. Если сейчас не собрать их в коллектив, пропадут. Без твердой руки тут не обойтись.

– А может, лучше поискать умную голову?

– Умников много, но толку от них нет. Одни разговоры. Который год уже пустозвонят, а дела идут все хуже и хуже. Вот я и предлагаю: давай объединимся и сообща потянем крестьянский воз. Негоже нам с тобой жить, как двум медведям в одной берлоге.

Куделькин засмеялся:

– Так бы прямо и говорили. Нет, Семен Максимович, ни в колхоз, ни в совхоз мне объединяться не с руки. У этих хозяев я уже служил, и они меня обворовали. Потому буду жить своим умом. Что касается двух медведей, то у каждого из нас своя берлога. Я в ваше логово нос не сую, и вы меня оставьте в покое.

– Оставил бы, если б акционеры не попрекали.

– Чем?

Гусянов вздохнул:

– Вон, дескать, фермер сколько оттяпал у общества земли под предлогом заботы о пенсионерах.

– Что ж общество о них не заботится?

– Возможностей нет.

– Значит, грош цена такому обществу.

– Не торопись оценивать. Цыплят по осени считают, – Семен Максимович побагровел. – Рэкет на тебя еще не наезжал?

– Наезжали новосибирские «качки», когда шашлычную открыл. Объяснил им, почем пуд крестьянской соли, успокоились.

– Смотри, как бы из Кузнецка не приехали. Там ребята покруче новосибирских. В случае отказа платить оброк, могут и, как они говорят, «замочить».

– Я недавно отличную двустволку купил. Всех вымогателей, конечно, не перестреляю, но уж одного-то успею на тот свет отправить.

– Зря, Богдан Афанасьевич, рискуешь.

– Ваш Володя любит говорить, кто, мол, не рискует, тот не пьет шампанского.

– Не слушай ты болтуна…

От этого разговора на душе Куделькина остался тяжелый осадок. Упоминание Гусяновым «двух медведей в одной берлоге» наводило на мысль, что Семен Максимович не смирился с утратой единоначалия в Раздольном и любыми путями будет стремиться взять былую власть в свои руки. Его намек на кузнецких ребят, которые могут «замочить», Богдан расценил как серьезное предупреждение. В том, что такое заявление небеспочвенно, он убедился, когда Володя устроил перед земляками демонстрацию снайперского карабина, а затем стал приезжать в родное село не один, как бывало раньше, а с «крутыми» дружками. Каждый его приезд сопровождался обильной выпивкой и наигранной бравадой. При встречах с Куделькиным он перестал безмерно радоваться, однако и показной агрессивности, как с другими земляками, не проявлял. В начале августа даже подсказал Богдану, что новое сиденье для трактора «Беларусь» лучше всего купить по дешевой цене в кузнецкой фирме «Кульбит», где он якобы работает дизелистом и может оказать протекцию.

За сиденьем Куделькин поехал с Андреем Удалым в своем «Москвиче». Володя встретил их панибратски. Был на удивление трезвым и вел себя так, будто является в «Кульбите» своим человеком. С одетыми в камуфляж парнями, которые неизвестно чем там занимались, он был на «ты», а немолодого в сатиновом халате то ли продавца, то ли завхоза называл запросто Рудольфом. Внешне неприметный Рудольф запомнился Куделькину свинцовым взглядом немигающих глаз с короткими, словно подпаленными ресницами. Это же заметил и Андрей. В пути, когда возвращались домой, он спросил Богдана:

– Тебе не показалось, что у Рудольфа взгляд профессионального убийцы?

– Мне не приходилось встречаться с убийцами, но глаза у него, действительно, как свинцовые пули, – ответил Богдан. – А ты откуда знаешь этих «профессионалов»?

– В армии у нас был прапорщик, зациклившийся на афганских событиях, точь-в-точь с такими же оловянными глазами. Бывало, как только выпьет, сразу начинал трепаться о загубленных им душманах.

– Трепачей всяких хватает.

– Конечно, но Рудольф смотрел на тебя так, будто хотел запомнить. Не специально ли Гусянов организовал эту встречу?

– Черт его знает.

– Надо бы тебе поостеречься.

– Может, и надо, но… – Куделькин вздохнул. – В таких делах чему бывать, того не миновать.

Последняя пятница августа выдалась для Куделькина напряженной. На луга стали съезжаться к открытию утиного сезона компании охотников, и Богдану пришлось весь день следить, чтобы они не устраивали ночевок с кострами вблизи стогов сена. В этот же день в Раздольное прикатил с другом Володя Гусянов, а у него, словно назло, сломался комбайн. Надо было срочно ехать в Новосибирск за шестерней, однако, помня прошлогодний пожар, Куделькин умышленно тянул время. Надеялся, что кузнецкие гости вот-вот уберутся из Раздольного. А те, засев в таверне, вроде и не собирались уезжать. Это настораживало и раздражало Богдана. С тревогой он ожидал от непредсказуемого Володи какой-нибудь каверзы. И не ошибся. В двенадцатом часу ночи, когда село погрузилось в плотные по-осеннему потемки, изрядно захмелевший Гусянов вдруг заявился к Куделькину. После неудавшегося разговора у комбайна с Андреем Удалым он подошел к Богдану и, явно нарываясь на конфликт, сказал:

– Добрый вечер, хозяин.

– Скорее, недобрая ночь, – раздраженно ответил Куделькин.

– Ты, кажись, сердишься?

– Нет, уточняю время суток.

– Пойдем ко мне в машину. Поговорить надо.

– О чем?

– У меня претензия к тебе есть.

– Какая?

– Зачем переманиваешь к себе Кешу Упадышева с Гриней Замотаевым?

– Кто такой бред придумал?

– Сами мужики сказали.

– Пусть не брешут пустое.

– Ну, это как посмотреть… Зря копаешь яму против моего батяни. Гляди, как бы самому урытым не оказаться.

– Угрожаешь?

– Предупреждаю, что жить тебе осталось всего ничего.

– Серьезно?

– Вован трепаться не любит.

Куделькин вздохнул:

– Вовик, ты мне осточертел со своими претензиями хуже горькой редьки. Иди проспись, тогда и потолкуем о твоих собутыльниках.

– Ты меня поил?

– Еще чего не хватало!

– А зачем попрекаешь?

– Затем, чтобы не болтал лишнее и не лез не в свое дело. С батяней мы без тебя разберемся.

– Много на себя берешь.

– Вовик, иди спать. Детское время уже кончилось.

– За ребенка меня считаешь?

– Ты и есть большой ребенок.

– Что сказал?

– Что слышал.

– Это я – ребенок?..

– Ты, Вовик, ты.

Гусянов опешил. С трудом соображая, заплетающимся языком спросил:

– Значит, не хочешь со мной поговорить?

– Мы уже поговорили.

– В машину ко мне не пойдешь?

– Не пойду.

– Тогда ошалело побежишь на луга.

– Если побегу, то не с голыми руками.

– Я тоже там буду не голорукий.

– Зря, Володя, бучу затеваешь. Учинишь, как в прошлом году, поджог, горько жалеть станешь.

– Это ты пожалеешь… – угрожающе процедил сквозь зубы Гусянов и с пьяной решимостью зашагал к стоявшей возле таверны машине.

Дело приняло неприятный оборот. Куделькин не стал посвящать Андрея Удалого в подробности разговора с Гусяновым. К утренней зорьке, торопливо затягиваясь на ходу сигаретой, Богдан с заряженной двустволкой был уже на своем покосе и затаился у крайнего стога сена напротив сухой березы. Следом по тропе вышел на луг сват кузнеца Одинеки с ружьем за плечами и сквозь кустарник стал пробираться к озеру. Послышался его приглушенный разговор с Егором Захаровичем Ваниным. В предрассветных сумерках раздавались хлопки выстрелов, предвещая скорую ружейную канонаду.

Свет автомобильных фар в дальнем конце покоса Куделькин увидел, когда огляделся и скорым шагом вышел от стога на луговую дорогу. Он хотел было бежать туда, но машина, развернувшись, медленно поехала ему навстречу. Богдан, опасаясь попасть в полосу света, стал тихо отходить назад к стогу. Как он ни старался быть незамеченным, его все-таки увидели. Фары внезапно погасли. Из остановившейся на дороге машины неуклюже, по-медвежьи вылез Володя Гусянов и, втянув голову в плечи, крадучись, пошел по примятому Богданом в отаве следу. За ним метрах в десяти открыто шагал широкоплечий и рослый «друг».

«Если они оба вооружены, мне – труба», – разглядев в правой руке Гусянова пистолет, подумал Куделькин, однако, на удивление, не почувствовал ни малейшего страха. Вскинув ружье, Богдан громко сказал:

– Вовик, к стогу не подходи!

Гусянов щелкнул предохранителем пистолета и, не останавливаясь, злорадно прохрипел:

– Сдрейфил, хозяин, прибежал…

– Прибежал.

– Ну, хам, прощайся с жизнью.

– Не шали, Володя.

– Я не ребенок, чтобы шалить.

– Вот и одумайся.

– Чего думать, когда ты уже на мушке. Может, напоследок прощенье попросишь?

– Если хочешь, попрошу.

Гусянов вроде бы заколебался, но в этот момент находившийся за его спиной друг басовито крикнул:

– Вован, мочи козла!

Куделькин инстинктивно качнулся вправо. Пистолетный и ружейный выстрелы грохнули разом. Богдан нажал на спуск курка машинально, не целясь, и поначалу даже удивился, что Гусянов, запрокинувшись, грузно упал на спину. Удара пули о сухую березу он не слышал. Все внимание его было сосредоточено на «друге» и, когда тот прыжком кинулся к выпавшему из Володиной руки пистолету, второй выстрел сделал прицельно.

Произошло это настолько быстро и неожиданно для Куделькина, что всю трагичность случившегося он осознал лишь дома после того, как замкнул в сейфе вычищенное от пороховой гари ружье. Мысленно представив, какой тарарам поднимет Семен Максимович, Богдан впервые в жизни смалодушничал и тайком, по-воровски, уехал в Новосибирск.

* * *

Это уголовное дело запомнилось Антону Бирюкову ярым напором высокооплачиваемых адвокатов и руководящих заступников Семена Максимовича Гусянова. В ход запустили все средства, начиная от юридических «вывертов» до попыток подкупа и шантажа. Однако собранные следствием факты были настолько неопровержимыми, что усилия защитников оказались бесплодными. Суд приговорил обвиняемого к длительному сроку тюремного заключения с конфискацией имущества.

Фермер Богдан Куделькин изворотливых адвокатов не нанимал. В его действиях при конфликте с Владимиром Гусяновым судьи не усмотрели превышения мер самообороны, и он был полностью оправдан. Вскоре после суда односельчане единодушно избрали Куделькина председателем акционерного общества. Первым делом на этом посту Богдан через арбитражный суд добился перевода присвоенных Семеном Максимовичем денег на банковский счет «Светлого пути». Их хватило, чтобы рассчитаться с накопившимися долгами и полностью выплатить акционерам зарплату. Мало-помалу общество стало выгребаться из экономической пучины, в которую загнал его заботившийся лишь о собственном обогащении номенклатурный председатель.

Content

Михаил Черненок
Брызги шампанского

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII