Сергей Носов

Музей обстоятельств (сборник)

© ООО «Издательство К. Тублина», 2008

* * *

I. Поцелуй Раскольникова

Территория серого цвета

Как бы ни отличались российские города один от другого, почти в каждом можно забрести в такое место, что уже и не поймешь, где ты – в Москве, Питере, Пскове, Челябинске? На картах городов такие территории обычно закрашивают одинаково серым негостеприимным цветом, это промзона. Речь идет не о крупных – часто не похожих на другие – промышленных предприятиях, действующих или не– (куда без пропуска все равно не пройти), а о всегда обширных городских проплешинах, обычно примыкающих к железнодорожным путям. Низкорослые строения, будто стесняясь неказистости, прячутся за деревянными заборами, стенами из бетонных плит – гаражи, мастерские, пункты сбора цветного металла, базы, склады.

Экскурсий сюда не водят, и мало охотников здесь гулять.

Как-то здесь все конкретно, предметно, рельефно, неизменяемо. Действительность здесь о себе заявляет с такой прозаической определенностью, что порой кажется ирреальной.

Промзона – это коллективный сон российских городов, всегда одинаковый и одинаково серый. Стая бездомных собак, игнорируя часовые пояса, бежит одновременно и в Красноярске, и в Пскове.

Промзона запросто может оказаться на территории бывшего кладбища (как, например, в Петербурге – на месте огромного Митрофаньевского, простиравшегося когда-то между двумя ветвями железной дороги). Кладбища у нас, известно, срывали охотно; из двух возможностей – кладбище, свалка – предпочтение отдавалось второй. Свалку промзоны два раза в неделю утюжит бульдозер. Здание склада металлоизделий когда-то было часовней. Перестроено. Пломбы, замки. Круглосуточная охрана.

Город застраивается и обустраивается, обтекая промзону и отодвигая окраины. Промзона остается внутри. Все глубже и глубже – внутри. Островом. Обширным родимым пятном.

«Кислород по четным. С 10 до 17» – вывеска.

Посвященный поймет.

Что до воздуха, он, как ни странно, чист и даже вполне. Много зелени. (Все заросло.) Кусты сирени, высокие тополя. Чертополох. В конце мая, возможно, запоют соловьи. Если их не прогонят вороны.

Улицы в таких местах носят названия вроде Складская или Химическая, да и улицами назвать их можно с натяжкой; чаще это проезды, тупики, иногда, как дома, пронумерованные по порядку (жилых домов здесь, как правило, нет). В здешнюю топонимику редко привносилась идеология, даже переулок Строителей здесь вряд ли возможен, потому что если уж Строителей, то где-нибудь в центре быть ему (и не переулку – проспекту), рядом с проспектом Ленина или Социалистическим.

Время здесь, понятно, стоит. Не понятно, как ему удается стоять, когда вокруг перемены и вроде бы кипит жизнь в большом городе. О том, что есть оно, время, напоминают даты, выложенные из кирпича на фасадах ремонтных мастерских и подобных им архитектурных сооружениях; почему-то любили у нас датировать такого рода постройки.

Я знаю заводскую трубу (должна быть в промзоне хотя бы одна заводская труба), на самой верхотуре которой значится 1991 – в этот год прекратил работу так до конца и недореконструированный заводик, – уже не вспомнить за утратой вывески, что делали здесь. Могучая, никогда не дымившая труба резко контрастирует с мелкими габаритами заводских корпусов, которые и разглядеть невозможно из-за покореженного забора и густых зарослей крушины. Зато труба видна отовсюду. Для чего ее строили? Не для того ли единственно, чтобы вознести под самые облака историческую дату распада великой державы? Можно сказать, культовое сооружение теперь. Памятник не только стране, которой уже нет места на карте, не только эпохе, но и гению слепой деконструкции, богу крутых перемен, чье тайное имя так и будет – Труба. Нельзя сказать, что труба мертва совершенно, – с наступлением сумерек на ней зажигается огонек – мало ли кто летит по воздуху.

Никогда не знал, для чего на такие трубы ведет лестница: кому надо ползти наверх по металлическим скобам, когда объект уже возведен «до самого неба»? Ради того же фонаря для оповещения летательных аппаратов? – Громоотвод, – предположил мой знакомый, – надо ведь следить за громоотводом, а то как же? Ну-ну. Вспоминается фильм из пионерского детства – там, назло фашистам-врагам (не помню, где) водрузили флаг на трубу. Иногда в газетах сообщают о городских безумцах, устремившихся к небу, их снимают с помощью вертолета. Много не пей. Высоко не лезь.

Сторож, увидев меня, вышел из дежурки-вагончика и смотрит туда, куда я смотрел только что, – на трубу. В глазах тоска. С недосыпа – зевает. (Понимаю. Сам сторожил.)

Вот что. Эти скобы-ступени, их наличие предполагает, говоря просто, возможность долгого, дальнего, невозможно высотного взгляда – на что бы то ни было – а на все! – на, в частности, город, который обычно и называют городом, настоящим городом, и который отличен от всех других городов.

Место где

Место где слово «булочная» по-прежнему произносят как и пишут потому что если идешь в булочную обязательно попадаешь в булочную а не в соответствующий отдел супермаркета и не в киоск

‹где› споткнувшегося о поребрик бесплатно лечат сколько бы костей он ни сломал

‹где› вместо Деда Мороза приходит Петр Первый в зеленом суконном камзоле

‹где› 311 солнечных дней в году а в високосный год – 312

‹где› каждый милиционер если к нему подойти отдает честь и даже знает значение этого слова

‹где› собирают подписи за достойное захоронение мумии египетского жреца из Государственного Эрмитажа и двух естественно мумифицировавшихся из Музея сангигиены

‹где› после рождения слоненка Антона закрыли проезд по Кронверской набережной а зоосад расширили до Кронверского пролива дабы слоновья семья могла выходить беспрепятственно на водопой

‹где› каждое наводнение с которым не справляется дамба отмечают как всегородской праздник – с торжественным барабанным боем и жизнеутверждающим воем роговых инструментов

‹где› человек с топором означает больше чем человек с топором

‹где› дух императора Павла обрел вечный покой а те что бродят по Инженерному замку – обыкновенные симулякры не имеющие отношения ни к той ни к этой истории

‹где› далеко не каждое что способно бросать тень на самом деле ее бросает – тогда как не каждая тень нуждается в существовании бросающего

‹где› идея государства охраняется памятниками

‹где› болотные испарения заставляют задуматься о фундаментальном

‹где› паспортный стол за инвентарным номером 30725 хранится в запасниках музея истории города

‹где› несочувствие к местной футбольной команде карается изгнанием

‹где› корюшка пахнет огурцами но огурцы почему-то никогда не пахнут корюшкой

‹где› трамваи грохочут лишь для того чтобы предупреждать о своем приближении; кондукторы самозабвенно объявляют остановки а в случае необходимости выдают стакан слабогазированной воды чтобы запить счастливый билет

‹где› составлен реестр колдобин и рытвин подлежащих охране как исторические достопримечательности

‹где› едва ли не на каждом углу румяные бабуси в белых накрахмаленных нарукавниках продают жареные пирожки с повидлом которые пахнут пирожками с повидлом а не прогорклым маслом

‹где› так много на улицах беременных женщин что начинает казаться: дело к войне

‹где› вторая сцена Мариинского театра построена в Купчино а третья – в Веселом поселке; остальные пять – на Юго-Западе и острове Белом

‹где› Пиковая дама выходит на сцену в чепце и сидит в старинном кресле похожая на пожилую женщину

‹где› китайцы не устают изумляться снегу

‹где› тем кто способен принимать за снег тополиный пух советуют дожить до зимы

‹где› для нуждающихся в человеческом общении всегда к услугам двухсотметровая очередь за официальным свидетельством о том что очередь действительно преодолена такого-то числа в такое-то время и по такому-то адресу

‹где› обилие поэтов при всеобщем уважении к Платону не мешает горожанам признавать этот край почти идеальным

‹где› многочисленные любители пива натренировав мышцы мочевого пузыря легко обходятся без общественных туалетов

‹где› нет комаров

‹где› первая леди так же хороша как и последняя

‹где› часто снятся брандмауэры – прекраснейшие из прекрасных

‹где› милиционерам запрещено забирать пьяненьких в радиусе десяти метров от памятника Достоевскому

‹где› у входа в метро на станции Достоевская открыт памятник жене писателя

‹где› в бывшем медвытрезвителе № 2 основан Государственный Музей противоконституционных репрессий

‹где› громоздкие архитектурные новоделы напоминающие мебель Собакевича нещадно сносятся под бурные аплодисменты зевак

‹где› самобытные лохотронщики так же ценимы как и гондольеры в Венеции – будучи приманкой для туристов они отчисляют 30 % в казну

‹где› семь городских сумасшедших гарантируют городу стабильность порядок и процветание

‹где› тополя живут вдвое больше чем в любом другом месте

‹где› живут долго

Поцелуй Раскольникова

Вид из окна

За фасадом Юсуповского дворца (не того, что на реке Мойке, где убили Распутина, а другого, на реке Фонтанке, что напротив нашего окна) виднеется башенка. В стародавние времена на ее остроконечном шпиле развевался красный флаг. По нему я определял направление ветра, когда подходил к окну. Каждую осень в наших местах господствует сильный западный ветер с Залива, первопричина петербургских наводнений. В конце ноября флаг нередко меняли, таким он становился потрепанным. Иногда и вовсе его срывало ветром.

В том здании мы поженились. То есть поставили подписи в соответствующих документах. Брак был тайным. Ни гостей, ни свидетелей. На мне не было галстука. Женщина в строгом платье, в чьи обязанности входило напутствовать молодоженов, удивилась: «Вдвоем?» – «Можно без речей, – сказала невеста. – Про ячейку общества мы все знаем».

На потолке расцветала лепнина бутонами, за спиной женщины – герб СССР. «Все-таки я скажу». Спич оказался на удивление неофициальным. Что-то о здравом смысле, которого всем не хватает. Абсурдист, живущий во мне, шевельнулся и замер. Пожалуй, она нарушала инструкцию. Мы улыбались все трое, как заговорщики.

День был по-ленинградски пасмурным. Выйдя на улицу, сразу поссорились. Через час помирились. Потом мы ссорились и мирились, ссорились и мирились, не понимая, из-за чего ссоримся, потому что ссоримся исключительно из-за пустяков, а по большому счету как-то никогда и не ссорились.

Однажды шквальный ветер сорвал красный флаг, и больше здесь флага не вешали. Все в стране изменилось. Государственная символика и все остальное. Название государства.

Город тоже поменял имя.

Наводнений почти нет. Дамба хоть и не достроена, а худо-бедно защищает город.

О направлении ветра я сужу по кронам деревьев.

Дирижер

Высокий, худой, в коротких брюках, в перекошенных башмаках, он появлялся то здесь, то там вблизи перекрестка Невского и Садовой. Он всегда держал деревянную линеечку, которой то и дело размахивал.

Со мной он почему-то здоровался, возможно, признавал во мне еще одного городского сумасшедшего. Я ж, увидев его, старался незамеченным отойти в сторону.

Я видел, как он дирижирует то на автобусных остановках, то у входа в театральную кассу, то возле спуска в метро.

Я видел однажды, как в «Кулинарии» продавщица дала ему бутерброд с куриным паштетом; он отошел к окну и, зажав под мышкой линейку, стал быстро есть. В эти минуты мир был предоставлен самому себе, следовало торопиться.

По Невскому и Садовой курсировала большая белая карета на огромных колесах. Ее везли две угрюмые лошади. Туристы выглядывали из окон. Иду я однажды по галерее Гостиного двора, вижу: едет карета, а улицу наискосок переходит он. Не знаю, что было вначале, он ли взмахнул линеечкой или отвалилось колесо – само по себе, без его участия. В любом случае, вслед за первым отвалились и три других, карета с треском опустилась на рессоры, выломались дверцы, и вся конструкция, чуть помедлив, сложилась как карточный домик. Среди обломков сидели ошарашенные пассажиры, рядом ходил возничий в какой-то невероятной ливрее и озабочено чесал затылок. А дирижер продолжал вдохновенно размахивать линеечкой, и казалось, это он управляет процессом.

Хоронили поэта Андрея Крыжановского. Никто не заметил, как в числе провожающих в автобус проник человек с линеечкой. На кладбище было не до него. Он выдвинулся из толпы, когда гроб на ремнях опускали в яму. И стал дирижировать.

Больше я его никогда не видел. Жив ли – не знаю. Напротив места, где развалилась карета, повесили мемориальную доску, посвященную баснописцу Крылову. Не похоже, что мир стал менее (или более) управляемым. Может, и жив.

Поцелуй Раскольникова

Решив покаяться, Родион Раскольников вышел на середину Сенной площади, встал на колени, поклонился и, не думая о последствиях, поцеловал землю («эту грязную землю», сказано у Достоевского).

Последствия возымели быть через полтора века. На месте поцелуя Раскольникова к юбилею города стремительно вырастает 18-метровый, стеклометаллический, весь изнутри светящийся штырь – «Башня мира». Слово МИР изображено на нем более чем на сорока языках.

Знатоки называют сооружение «архитектурной доминантой площади». Раньше у площади была другая доминанта – колокольня храма Успения Пресвятой Богородицы, памятник высокого барокко.

Мне исполнилось пять лет, когда храм срыли до основания. В тот же год у меня нашли паховую грыжу. Груда камней на месте храма и операция под общим наркозом – одни из первых и самых ярких впечатлений детства. Помню еще, в больничном коридоре что-то гудело, наверное, полотер, а во дворе глухо тюкало: тюк да тюк. Сосед по палате (мальчик постарше меня) говорил, что это отрезают и отрубают ноги.

Отец рубил дрова прямо в прихожей – на чурбане. В наш старый дом недалеко от Сенной очень долго не проводили горячую воду.

Позже нашего школьного военрука зарубила жена топором. Он спал и, говорят, ничего не почувствовал. Хочется верить. За день до этого мы поднимали всем классом на четвертый этаж огромный увесистый сейф – для хранения учебных гранат и автоматов.

Говорят, у него была любовница – наша соседка.

На месте храма образовался вестибюль станции метро. Несколько лет назад у вестибюля рухнул бетонный козырек, погибло семь человек. Я видел машины «скорой помощи» и взъерошенного губернатора.

В советские времена Сенная называлась площадью Мира. Говорили, что ее вновь переименуют в площадь Мира – в честь «Башни мира», выросшей на том самом месте, где Раскольников целовал землю.

Тайная жизнь петербургских памятников

Не-Плеханов

Не помню, когда посадили две липы. Я и не замечал их вовсе. Обратил внимание на деревья, лишь когда летом однажды в их зелени потонула верхняя половина того, кого мы привыкли называть Плехановым. Лишь рука Плеханова тянется к свету. Правая.

Остальное время года, когда листьев нет, монумент практически доступен для обозрения весь.

Памятник Плеханову всегда меня поражал тем, что он двухфигурный. Вроде бы памятник одному человеку, а изображены двое. Один, интеллигентного вида (принято считать, что это и есть Георгий Валентинович), стоит на возвышении за кафедрой или трибуной и, судя по жесту правой руки, произносит яркую речь; другой, с засученными рукавами, представлен тоже во весь рост, но на полтуловища ниже первого, – правой рукой он облокотился на молот, а в левой сжимает древко знамени, надо полагать, красного, – это некий рабочий.

Слово “некий” здесь не вполне уместно, – данный рабочий не есть конкретный рабочий, а, пожалуй, абстракция, пожалуй, аллегория всего рабочего класса. Во всяком случае, так принято думать. На первый взгляд, это действительно так, но почему-то именно с этим и не желает мириться рассудок. Действительно, если Плеханов (человек за кафедрой) – лицо историческое, то и присутствующий рядом с ним человек обязан обладать именем, отчеством и фамилией.

Между тем, поименован только один. “Г. В. Плеханов. 1856-1918”.

Мало того, рабочий не только лишен имени, но еще и уступает верхней фигуре в размерах. По сравнению с “Плехановым” он выглядит сущим подростком.

Помню, в школьные годы, проходя с портфелем, набитым учебниками, мимо этой загадочной композиции, я старался, на нее не глядя, поскорее проскользнуть за спиной великана-трибуна. Диспропорция в размерах фигур откликалась в моей душе смутной тревогой. Может быть, невольно отождествляя себя с юным рабочим, я терялся перед величием и непостижимостью этого – всезнающего и всё видящего, отдаленно напоминающего директора школы, готового уличить меня в тяжких грехах: опять забыл дома сменную обувь или, хуже того, замыслил прогулять обществоведение.

Вспомнилось вдруг: однажды директору школы учитель труда сломал руку. Драка у них приключилась. Наш трудовик пил, приходил на урок датый. Директор в юности был боксером, вряд ли трудовик был самбистом, но руку директору он умудрился как-то сломать – правую, и тот некоторое время ходил с гипсом. После драки директор трудовика уволил.

Дочь трудовика училась в нашем классе. Я ее почти не помню, тихая, незаметная девочка; ей ставили двойки. Потом ее перевели в другую школу.

Зачем они такие разные? В самом деле, зачем?

Легче всего это бьющее в глаза несоответствие объяснить несогласованностью в работе двух скульпторов – действительно, авторство верхней фигуры принадлежит, как теперь мне известно, И. Я. Гинцбургу, а нижней – М. Я. Харламову, но это слишком поверхностное объяснение. Несоразмерность фигур, безусловно, концептуальна. Здесь указание на то, что фигуры принадлежат разным видам реальности. Но вот какая – какой?

А кто нам сказал, что рельефная надпись “Г. В. Плеханов” относится к персоне, стоящей за кафедрой? Откуда такая уверенность?

Сегодня я убежден, что рабочий, стоящий внизу, с молотом и знаменем, это и есть сам Георгий Валентинович Плеханов.

Вспомним знаменитый памятник Суворову между Марсовым полем и Троицким мостом. Суворов не похож на себя, он в латах, со щитом, оголенной шпагой в руке. Но это – Суворов! Точно так же Плеханов. Подобно Суворову, представленному нам в образе Марса, Плеханов явлен в образе молодого рабочего. Фартук на нем – примерно то же, что и римские латы Суворова. Молот и знамя – это как шпага и щит. Плеханов аллегоричен и вместе с тем человечен – он не возвышается над людьми, как тот, кто над ним и над нами – тот, кто стоит за кафедрой.

Так кто же тогда стоит за кафедрой?

А вот это уже чистой воды аллегория. Это гений марксизма.

Аллегория, божество… Чистый гений теории прибавочной стоимости. Он. Или Оно.

Вот оно вытянуло руку из зелени и хочет ветви раздвинуть. Чтобы не застило глаза ему больше – пора! – и чтобы быть самому явленным миру.

Менделеев, его секрет

По крайней мере, два раза в год – по сдаче весенних экзаменов и 1 сентября – бронзовому Менделееву, что сидит в саду по адресу Московский проспект, 19, благодарные студенты Технологического института чистят нос. Подозреваю, они пользуются химическим реактивом.

Вообще-то в институте есть свой Менделеев, как бы ведомственный, во дворе, но возвышается голова того Менделеева на недосягаемой пятиметровой высоте, заданной брускоподобным пьедесталом. Здесь нужна лестница. Общегородской, конечно, доступнее.

Бородатый, длинноволосый Дмитрий Иванович не кажется обиженным на студентов. Сверкающий даже в пасмурную погоду нос выглядит диковато, но выражение лица в эти дни у памятника снисходительно-добродушное: эх, дураки, дураки!..

Он сидит в кресле – вальяжно, нога на ногу, в скверике около дома, в котором когда-то жил. Соответственно и обстановка очень домашняя. Это, пожалуй, самый домашний памятник в городе. Один из самых неброских. Можно пройти мимо и не заметить. Очарователен беспорядок под креслом – груда книг, какие-то свитки… Все очень предметно, конкретно, буквально. Причем буквально “буквально”: на одном из ученых трудов, лежащих под креслом, различимы неровные буквы, из которых складываются слова: “Временник Главной палаты мер и весов”. А вот что за слова, что за цифры и формулы содержит солидный фолиант, в раскрытом виде лежащий на ноге ученого, сказать трудно. Для этого надо перейти Московский проспект, подняться, как минимум, на третий этаж Технологического института и посмотреть в бинокль в окно; проще, однако, вскарабкаться на пьедестал, он невысокий – один метр всего. Нас ждет разочарование. Страницы книги девственно чисты. Менделеев лишь делает вид, что читает. В том-то и фокус. Что можно читать в книге без букв? (Надо полагать, это еще не написанная книга.) А ничего. Так чем же занят ученый? Ничем. Абсолютно ничем. И книгу он открыл для отвода глаз. Я знаю секрет Менделеева. Если мы обратим внимание на левую руку Дмитрия Ивановича, то с удивлением обнаружим, что памятник что-то прячет от нас. Подойдем-ка поближе, присмотримся. Что же мы видим? В руке папироска! У него ж перекур! Менделеев только что затянулся и теперь от посторонних глаз пытается скрыть недокуренную папироску!

Потрясающе. Я не знаю более трогательной детали во всем петербургском сообществе мемориальных фигур. Что слава посмертная, что память, когда нельзя покурить? Скульптор Гинцбург Илья Яковлевич знал, что делал (шел ему семьдесят пятый год, когда открывался памятник), это он, академик, сам одной ногой стоявший в могиле, позаботился о маленькой слабости великого химика: пусть курит себе! В лаборатории нельзя, а здесь можно. А то ведь устанешь вечно сидеть.

Между прочим, автор Плеханова.

Если Менделеев чуть-чуть повернет голову направо, то обязательно увидит – совсем рядом – в каких-то ста шагах от себя, перед главным входом названного его именем института, где он долгие годы заведовал химической лабораторией, Плеханова – Георгия Валентиновича, не химика. Впрочем, памятникам вредно друг на друга смотреть.

С легким сердцем выдаю секрет Менделеева, потому что более чем уверен: прячет он папироску не от нас с вами (нам-то что, мы его понимаем!..), а от членов какого-то там чопорного худсовета образца 1932 г., не способных допустить даже мысли о курении памятников.

Лишь соображениями конспирации объясняется отсутствие пепельницы. Ничего не поделаешь, приходится Дмитрию Ивановичу стряхивать пепел на пол, то есть на газон.

Приложение

Из дневника 2003 года: 19 июня.

У Менделеева блестел нос, рядом с памятником копошилась женщина с тряпкой. Подхожу: действительно, памятник вытирает – докуда может достать. Я поинтересовался, не знает ли она, кто нос начищает. Говорит: кадеты. Ему еще и погоны прилепляют. А я думал, студенты Техноложки. – А при чем тут, спрашивает, Техноложка? – Ну как же, говорю, химик все-таки. – Это он химик? – удивляется женщина. – А кто же? Вот таблица его (показываю на мемориальную таблицу на брандмауэре дома по левую руку от памятника). И тут она мне начинает что-то несусветное нести. Дескать, под Пермью в лагере сидел профессор Б., который сверх элементов таблицы Менделеева открыл еще две тысячи элементов – вот кто был химик. Менделеев к нему специально в Пермь ездил, чтобы поговорить об элементе литии. Ко всему этому имела какое-то отношение президент Академии наук г-жа Дашкова. – Подождите, говорю, Дашкова в восемнадцатом веке жила. – А Менделеев в каком? – насторожилась женщина. Отвечаю: в девятнадцатом, в начале двадцатого. – Нет, говорит, в восемнадцатом! А потом добавляет: вы сами ему и начистили нос!

Все это она говорила с задором – меня, мол, не проведешь, я все знаю. Худая, домашние тапочки. Два зуба во рту.

Грибоедов: последняя стадия

Возможно, все дело в круглых очках, но отдаленно он действительно похож на постаревшего и поумневшего Гарри Поттера, а также отчасти на Джона Леннона, коротко подстриженного и одетого во фрак. Ну и, конечно, на «идеал современника» прежних лет, положительного героя, вроде принципиального учителя из проблемных советских фильмов про среднюю школу, когда еще учили в этой школе наизусть монолог Чацкого (я учил), и не только: но и Фамусова еще и даже Скалозуба.

Он хоть и Грибоедов, но его часто путают с Чернышевским и Добролюбовым.

Да и самому ему, складывается впечатление, знать не важно, кем он объявлен. Грибоедов? Хорошо, пускай. Словно самому безразлично, кто он. И ко всему, что его окружает, кажется, он не менее равнодушен. Присутствует, но как бы между прочим присутствует – если есть, значит есть, а могло б и не быть. Отрешенность, с которой он в пространство глядит, тут словно возведена в принцип. Словно скульптор В. В. Лишев, изваявший фигуру, позаботился о самозащите – не допустил ничего, что могло бы дать повод к интерпретациям. Ни к каким.

Ну да, в кресле сидит, усталый взгляд сквозь очки вязнет в глубине Гороховой. Задумчив. Сутул. Будто бы медитирует. Никаких страстей, никаких порывов, никакой пылкости. Ничего не выражающее лицо, просто на удивление – ничего.

Ясно, что сочиняет. И ясно, что́ сочиняет: «Горе от ума». Что же еще? И что же еще ему делать тут, в этом кресле – если он Грибоедов? Листы бумаги лежат на колене, а вот пера оточенного нет в руке – ни в правой, ни в левой. Может быть, потому и листы чистые. И это нам, стоящим у подножия пьедестала, явлено вполне зримо: бумага наклонена поверхностью к зрителям, вот-вот соскользнет всей тяжестью бронзы с могучего колена вниз – успей отскочить.

Но если ничего не пишет, спрашивается (и не читает), зачем очки надел? Неужели только для того, чтобы рассматривать Гороховую?

Получается, так. Уж очень прям его взгляд. Не целеустремлен (устремленность – это порыв), а прям – прямотой, отвечающей перспективе, что стремительно сходится к Адмиралтейству. А там шпиль, там кораблик… Сейчас даже трудно поверить, что по первоначальному замыслу памятнику надлежало стоять (сидеть?) в другом месте. Куда бы смотрел? Там, где памятник планировали установить первоначально, не было простора для взгляда.

Значит, очки надели на него все-таки для чтения, а не для глядения вдаль. По замыслу.

Да, это вопрос: близорукостью или дальнозоркостью страдал исторический Грибоедов?

Мысль, что без стекол очки и надеты они ради прикола, мы отметаем.

Стекол хоть и нет, но они как бы имеются, поверим в эту условность. Что ни говорите, случай редкий: монументы, как правило, очки не носят.

В любом случае, бронзовому Грибоедову всегда здесь найдется, что почитать (и всегда находилось).

Это очень многое объясняет.

Есть мнение, что рекламные и им подобные растяжки, развешиваются поперек улиц вовсе не для прохожих и не для тех, кто в машинах. Кто из нормальных прохожих и тех, кто в машинах, добровольно читает помещенные тексты на этих растяжках? Я, например, не читатель растяжек. Мне просто в голову никогда не приходит вникать в информацию, которую они на себе несут-растягивают, к тому же подаваемую, как правило, в виде ребуса. Допускаю, что информацию все же усваиваю, но подсознательно, вопреки собственной воле. Однако тут случай другой. Вопреки его собственной воле, Грибоедову – в явном виде и непосредственным образом – навязываются посторонние тексты. Всегда!

Они всегда перед глазами. И не отвернешься от них – сидящему на пьедестале нельзя не смотреть на то, что ему показывают.

Иногда мне кажется, что он – единственный их читатель, этих лозунгов, призывов, реклам, на протяжении десятилетий в убыстряющемся ритме друг друга меняющих. Что это все и вывешивается перед его глазами для него одного исключительно, ибо где вы найдете еще такого постоянного и послушного читателя?

Я готов даже допустить, что это именно очки провоцируют устроителей уличной рекламы на демонстрацию текстов их (очков) обладателю. Если в очках – значит, читатель. Ну так читай же, читай!

И читает. А что ему еще остается?

Как если бы он был посажен в телестудии вместо ведущего какой-нибудь рекламной передачи и смотрел на телеподсказку в монитор, установленный перед глазами. И молчал. А ему бы все показывали, показывали… В надежде что повторит.

Не дождетесь. Он так и будет молчать. Вслух не повторит ни одного текста. Памятники не разговаривают. Даже если их терпение испытывают десятилетиями.

На самом деле, цель опытов неясна. Цель опытов над бронзовым Грибоедовым более чем загадочна.

Что мы имеем? Эпоха меняет эпоху: была улица Дзержинского, стала опять Гороховой. Открыли памятник в 1959, через две недели после ноябрьских праздников и через девять месяцев после того, как отметили скорбную годовщину – 130 лет со дня гибели поэта в далекой Персии. Как раз тогда запустили ракету на Луну. Соответственно появилось перед глазами Александра Сергеевича гордое «Слава советской науке!» Потом его воодушевляли лозунгом «Да здравствует Первомай!» и призывали выполнить решения партийных съездов, начиная с двадцать второго. В советские времена лозунги над улицей Дзержинского висели подолгу, но менялись не часто, репертуар призывов был невелик, причем имели быть даже продолжительные щадящие паузы, позволяющие взгляду Грибоедова отдохнуть на виде Адмиралтейства. Настоящий текстуальный террор по отношению к автору «Горя от ума» начался в постсоветское время. Перед его бронзовыми очками призывы пошли вереницей, потом и вовсе чехардой, потому что дело уже не ограничивалось какой-нибудь одной растяжкой – растягивалось их над Гороховой все больше и больше, и каждая, перебивая других, крикливо взывала к терпеливому Грибоедову. Ему настойчиво советовали взять кредит, зазывали на творческий вечер Жванецкого, на концерт Розенбаума, от него едва ли не требовали сменить у себя в квартире обои, приобрести новый автомобиль, купить фирменные мясопродукты, сделать пластическую операцию и выбрать самый дешевый тариф лучшей из лучших телефонных компаний. Время для памятников течет медленнее, чем для людей. Так что с учетом особенностей восприятия монументов манеру подачи всей этой разнообразной информации можно смело назвать клиповой.

Появление Грибоедова на данном месте в 1959 году пытались мотивировать тем, что вот, дескать, рядом строится ТЮЗ, а Грибоедова в школе проходят. Действительно, вот уже два года как был заложен на Семеновском плацу фундамент нового здания Театра юных зрителей, что давало некоторые преференции историческому Грибоедову, эти места не посещавшему, но зато проходимому в школе, перед, скажем, еще не включенным в школьную программу Достоевским, которому однажды, тем не менее, довелось здесь изрядно померзнуть в ожидании собственной казни. Стало быть, между зданием ТЮЗа и памятником Грибоедову можно допустить наличие связи – отчасти смысловой, но и худо-бедно стилистической тоже. Вид на Адмиралтейство в том конце улицы ко многому обязывает: если там так великолепно, то и здесь тому быть должно конгениальное нечто – в смысле цельности и красоты. В справочниках обычно приводят фотографию памятника Грибоедову на фоне здания ТЮЗа, возвышающегося в глубине Пионерской площади (как именуют Семеновский плац начиная с 1962 года); с двух сторон от Грибоедова тянутся к ТЮЗу параллельные пешеходные пути, выложенные бетонными плитами; за спиной Грибоедова, благо он не видит, приветливо красуются аляповатые фигуры, аллегории всегда охочих до книг юности и девичества (у одной на коленях книга лежит). Короче, в таком педагогическом контексте будто бы и следует воспринимать памятник. По-моему, это неверно. Памятник определенно составляет единство с окружающей средой, но совершенно иного рода. Правильнее воспринимать Грибоедова не на фоне ТЮЗа, не спереди, а со спины, так чтобы видны были рекламные растяжки, которые Грибоедов вынужден читать и без которых его уже давно трудно представить. Именно Гороховая, завешенная растяжками, составляет и смысловое, и стилистическое единство с восседающим в кресле бронзовым Александром Сергеевичем Грибоедовым. Что касается ТЮЗа, он тут вообще ни при чем.

Если мы будем смотреть на Грибоедова со спины, то есть на Грибоедова – читателя этих самых растяжек, мы не сможем не обратить внимание на одну любопытную деталь. Левая нога у него немного подвернута и как бы непринужденно заведена за правую; нам дано увидеть под креслом, на котором сидит Грибоедов, подошву туфли, скажем просто: ботинка – такая вот небрежность в посадке. Если памятник в очках – это редкость, то памятник, демонстрирующий подошву ботинка, – нечто вообще исключительное. Мы способны разглядеть подошву целиком, с каблуком, вполне отчетливым, фактурным, и для этого нам не надо подлезать под кресло, достаточно остановиться за правым плечом Грибоедова, в крайнем случае (кто невысок), подняться на парапет, отделяющий газон от пешеходной дорожки. Мы увидим: подошва почти перпендикулярна поверхности пьедестала. Сама по себе она интереса не представляет. Знаменателен необычный выверт ноги. Непринужденность ли позы выражается этим жестом? Попробуйте-ка так сесть и так вывернуть ногу, да еще обутую в ботинок. Больно будет. Нет, господа, это не что иное, как судорога. Судорогой сводит левую ногу Грибоедова.

Вот и листы бумаги, случайно ли они сползают с колена? Еще мгновение – и действительно соскользнут!.. Правая рука – в безвольной расслабленности – даже не пытается их удержать. Ну-ка, ну-ка… Что с левой рукой? – локоть лежит на спинке кресла, другой опоры нет у руки, долго ли можно ее держать в таком положении? Да ведь тяжелая рука Грибоедова просто съезжает со спинки кресла, соскальзывает!.. Через секунду она упадет!.. И он потеряет равновесие!.. И, завалившись на сторону, рухнет вниз с шестигранного пьедестала, выполненного по рисунку архитектора В. И. Яковлева. И вся история.

Но это будет через секунду-другую, то есть никогда не будет, потому что тем роковым мгновениям должным образом предшествует одно, остановленное навечно мгновение – бесконечная секунда перед глубоким обмороком, в который вот-вот упадет (и не упадет) Грибоедов.

Так вот в чем дело! Вот откуда выражение отрешенности на лице – это отрешенность человека в предобморочном состоянии! Боли он уже не чувствует (в голеностопном суставе), он еще находит силы сидеть, но уже поплыл, поплыл, теряет сознание.

Допекли. Достали. Перед глазами темно. А так хотелось досочинить монолог Фамусова… Вот тебе вместо Фамусова: «КРЕДИТ до 1500000 US…» – «…5 % скидка…» – «…твой идеальный стиль…»

«Забудь геморрой!» – с указанием адреса клиники.

И не будет пытке конца.

Чкалов-на-трубе

Несколько лет назад внучатые племянницы Чкалова сфотографировались для журнала «Плейбой». Об этом я вспомнил, узнав из Сети о криминальной драме, оборвавшей жизнь одного пожилого скульптора, азербайджанца, когда-то работавшего в Ленинграде.

Окна его мастерской выходили на школьную спортплощадку, благополучно исчезнувшую в конце перестройки; с тех пор это место (угол Чкаловского проспекта и Пионерской улицы) знаменито гнездом пивных ларьков-павильонов. Сейчас тут сравнительно респектабельно: прошли времена, когда коробки ларьков иного фасона укреплялись решетками против ночных громил, а паленую водку можно было купить не только в бутылке, но и в пластиковом стаканчике с подогнанной крышечкой, бережно упакованную на манер сметаны. Лично я пивал тут, главным образом, пиво – это когда случай сводил меня с детским писателем Николаем Федоровым, жителем соседней улицы. Открыв по банке «Невского», мы, как здесь было принято, устраивались «у Чкалова», то есть рядом с весьма необычным художественным объектом, скрытым стеной ларьков от праздного внимания посторонних. Мы не были посторонними, памятник нас не стеснялся, был с ними прям, откровенен, был таким, каким он и был. Я любил рассматривать его. От Федорова я и узнал, кто его автор.

Представьте себе громоздкую бетонную голову, вознесенную на высокую металлическую, нижним концом врытую в землю трубу. Голова покрашена в коричневый цвет, а труба – белая. Краска на голове потрескалась и шелушится, а на трубе вроде бы держится – сколь бы тщательно ни процарапывали свои автографы любители их оставлять. Две таблички приделаны к трубе; на одной – «В. П. Чкалов», на другой – Звезда Героя и ордена.

Статус монумента отвечает ауре места: этот памятник – нелегал. Незаконный, несанкционированный памятник. Он был воздвигнут на рубеже восьмидесятых-девяностых, в эпоху великой неразберихи, без разрешения властей и каких бы то ни было согласований – исключительно по воле самого скульптора – Ягуба Алибабаевича Имранова, чья мастерская находилась в пятнадцати метрах отсюда (на огороженном пятачке перед окнами на пустырь и сейчас индевеют какие-то гипсовые фигуры, но это уже приватная территория другого ваятеля). Просто Имранов пригнал однажды МАЗ – с подъемным краном, Чкалова зацепили за крюк, торчащий из головы, а дальше дело техники. Охотников помочь с установкой трубы здесь было достаточно – старожилы этот день не забыли. Что касается крюка, он и сейчас торчит из бетонного темени, как напоминание о непростом техническом предприятии.

Останься Имранов жить в Петербурге, он бы, может, позаботился о том, чтобы этот крюк с головы срезали, но – Советский Союз развалился, бардак бардакович восторжествовал на всей территории когда-то великой державы, и отправился скульптор, всю жизнь воспевавший нравственную красоту советских людей, на свою историческую родину – в суверенный Азербайджан, оставив городу Ленина памятник Чкалову. Как завещание.

А может быть, как укор – безумной эпохе.

Если какой из питерских памятников и живет тайной жизнью, так вот в первую очередь – этот. Незаконно, без паспорта. Будучи нелегалом – без регистрации. Со всеми вытекающими отсюда последствиями, главное из которых – угроза сноса. Власти давно точат зуб на него, хотят ликвидировать, но что-то мешает. Врос! Врос в землю своей монументальной трубой!.. Сдвинь-ка такого…

Удивительный монумент. С точки зрения художественности, тут спорить не о чем. Но есть здесь что-то другое, может быть, более ценное. Интенция жеста. Посыл. – А вот так – и никаких разговоров!.. Воля быть, противостоять, состояться. Стоическим нонконформизмом веет от этой грубой и предельно откровенной работы, при том что в советские времена она б не воспринималась иначе, как сверхконъюнктурная. Сегодня же это зримый протест. Сегодня Чкалов-на-трубе – это вызов гламуру, официозу, и монтажный крюк на темени тут как нельзя к месту. Необходимость прятаться за ларьками и оставаться самим собой придает памятнику дополнительный драматизм, а для всех нас (что бы мы рядом ни пили) это еще и урок сохранять достоинство.

Власти можно понять, особенно после того, как появился другой Чкалов, совсем рядом, у входа в метро – бронзовый, «настоящий», победивший в конкурсе, согласно утвержденному Положению и торжественно открытый в присутствии официальных лиц. В виду того этот сугубо недопустим. Два Чкаловых – это абсурд! Но что делать, если к изящному творению скульптора Чаркина выходящие из метро так же относятся, как к предвыборной листовке, – то есть никак, есть он или нет его, а бетонного с крюком, торчащим из головы, почитают «своим» и по-своему любят.

Когда я заметил грузчику, обслуживающему пивные ларьки, что «скоро, наверное, уберут», он ответил: «Пусть только попробуют! Тут такое начнется…» И рассказал мне, как бабульки уже однажды отстояли Чкалова, когда «за ним приходили».

Курсанты Академии им. Можайского (кто ж как не они?) надели летные очки на бетонного Чкалова. Голова большая, очки едва прикрыли переносицу – чтобы удержать на носу, пришлось воспользоваться проволокой. Представляю, один встает на плечи другому – иначе не достать. Это тоже, своего рода, признание. Не глум. «Уважуха» того же порядка, что и фуражка на голове «екатерининского» Суворова от благодарных суворовцев в белую выпускную ночь или тельняшка на бронзовом Крузенштерне от курсантов Фрунзенки.

А вот чтобы такого внимания был удостоен тот, официально-правильный, бронзовый, у метро, – можно ли это представить?

Чкалов-на-трубе – поистине гений места. Пьющих и бездомных тянет к нему. Ничейная собака подойдет и уляжется рядом. Вечерами у трубы-постамента разыгрываются невероятные представления. Мало того, он еще и страж. Если бы не он, кто знает, какого рода уплотнительная застройка коснулась бы этого уголка?

Покажется невероятным, но первый же прохожий (гулял по Пионерской с собачкой), у которого я спросил, знает ли он что-нибудь о происхождении памятника, рассказал, что был сам моделью у скульптора. «Играем пацанами на площадке, он выйдет к нам: слушай, друг, помоги мне, попозируй немного, – ну, я постою в мастерской, он с меня пионера слепит (все пионеров лепил), потом конфет даст…»

Академия им. Можайского, это рядом. Старейший сотрудник Академии полковник в отставке Тимон Николаевич Федоров (отец писателя) называет по памяти имена заслуженных деятелей науки и техники, чьи бюсты он видел сам. Скульптора здесь почитали, как друга, он даже был оформлен кем-то вроде электрика. Во дворе Академии стоит его «Родина-мать».

А перед отъездом в Азербайджан он изготовил скульптуру Гейдара Алиева и послал ее самому. Наверное, получилось, потому что, говорят, многим показывал.

В Интернете (на русском, конечно) я о нем не нашел ничего, кроме упоминания о его гибели. Нелепая смерть. Настолько нелепая, что сумела – в силу трагичной курьезности – попасть в раздел происшествий.

Собственно, я ничего не знаю о нем – как о человеке. И ничего о нем лично сказать не хочу. Так что это получается не о нем, не о конкретном художнике, а о художнике вообще. Притча такая. Жил-был. Ваял пионеров, ученых, героев труда, деятелей социалистического государства, героев Советского Союза. Не стало Союза, да и сам скульптор состарился. Море, небо, язык детства. Сны о далеком северном городе. Семьдесят два года, а рядом живет – протри глаза – юная соседка-красавица. Вот тебе и идеал красоты. И к чему ты стремился, чего достиг ты, художник? Замысел был ярок, как никогда, и мысленный образ был совершенен. Он рассказал о задуманном. Тут его и убили.

Или посмотреть в другом ракурсе.

В июле 99-го вышел номер «Плейбоя» с откровенными фотографиями Лены и Жени, внучатых племянниц Валерия Чкалова, а в июне 2002-го автор Чкалова-на-трубе был убит в родном Азербайджане благочестивым соседом. За что? За невинную просьбу разрешить его дочке-красавице позировать обнаженной.

Все, кому я говорил об этой невероятной гибели, отвечали одинаково: Восток.

Этак можно, в самом деле, решить, что мы живем на Западе.

При чем здесь Лена и Женя? Не знаю. Наверное, ни при чем.

Гоголь незримый

Вообще-то здесь уже был один памятник – великому князю Николаю Николаевичу. Конную фигуру установили перед первой мировой, а снесли сразу после революции. Пять лет – это для монумента как один миг.

А вот для закладного камня, обещающего воздвижение памятника в скором времени, пятьдесят лет – это уже целая вечность.

Именно столько простоял здесь, в скверике на Манежной площади, неприметный гранитный знак, по форме похожий на те, что устанавливают на могилах. Надпись гласила:

«Здесь будет сооружен

ПАМЯТНИК

великому русскому писателю

Николаю Васильевичу

ГОГОЛЮ

1852 – 1952»

И ниже сообщалось:

«Заложен 4 марта 1952».

Четвертого марта ста годами раньше Гоголь, как известно, скончался. А через год и один день после закладки памятника умер Сталин. Поживи Сталин подольше, был бы здесь бронзовый Гоголь, потому что при Сталине неопределенностей и недосказанностей не любили. Закладывали памятник, как следует из источников, очень торжественно, с речами и украинским хороводом, демонстрируя недвусмысленную серьезность намерений. Но Сталин, которого в обязательном порядке цитировали на митинге, умер, началась другая эпоха, и о закладном камне забыли. А он продолжал быть.

С годами надпись почти стерлась, но к началу восьмидесятых, когда я для себя открыл этот объект, была еще удобочитаемой. Кроме закладного камня в скверике находились еще какие-то бессмысленные гранитные тумбы (они и сейчас там – не фрагменты ли постамента от великого князя?), так что камень-анонс не выделялся, никто на него не обращал внимания. Словно его и не было. Меня же, помню, так поразили эти стершиеся слова, а еще более цифры, особенно дата закладки, что я тут же списал текст в блокнот и немедленно отправил сюда на Манежную своего персонажа, – как раз тогда я начинал сочинительствовать. Герой «Тяжелых вещей» («записок и вариаций») в задумчивости сворачивает с Малой Садовой: «А вот и памятник Гоголю, вернее, отсутствие памятника – только с Гоголем приключится такое!» Тут моему герою и приходит в голову оригинальная мысль о вроде бы неосуществленном памятнике: «А может, он действительно сооружен на этом богохранимом месте, да мы только не видим его, и сидит недоступный зрению Николай Васильевич на гранитном пьедестале, как в кресле на том единственном дагерротипе, наблюдает устало за происходящим. Незримо присутствующий… Это ж лучший монумент Гоголю!»

Я и сейчас полагаю, что это был лучший из всех возможных памятников Гоголю. Как бы тайный, не явный. Но – настоящий. Не каприз ума, не метафора, не умническая производная от слова «незримый», но объективно памятник Гоголю – в самом прямом, отнюдь не фигуральном смысле. Действительно, по мере того как время уничтожало надпись на граните, закладной камень переставал быть обещанием памятника, а следовательно, он сам обращался в обещанное, – ничего ж другого «здесь», на этом месте, не появлялось. Логично? По-моему, да.

Все, с кем я делился своим открытием, со мной соглашались, и, помню, одно время у нас даже появился как бы своеобразный клуб чтивших памятник незримо присутствующему Гоголю. Визуализации образа мы не хотели и, надо заметить, довольно спокойно отнеслись к появлению в другом скверике, примыкающем к Манежной площади, бронзового Тургенева. Хотя в августе 2001-го, кажется, все недоумевали: зачем здесь Тургенев? Почему Тургенев? Да потому и Тургенев, что был обещан Гоголь.

Объясняю. Смысл Тургенева напротив Дома радио не в том, что это Тургенев. А в том, что это не Гоголь. Точнее, не-Гоголь. Демонстративно не-Гоголь. Демонстративное появление бронзового не-Гоголя вблизи места, на котором годами ожидали увидеть Гоголя – это сигнал к тому, что истинный памятник Гоголю, принадлежит иной реальности, отличной от той, которую не-Гоголь-Тургенев способен утяжелять всей своей избыточной массой. Сигнал к тому, что Гоголь где-то рядом и что он невидим.

В 90-е годы, когда вновь заговорили о памятнике Гоголю на Манежной, вспомнили и о «закладном камне» (заключаем выражение в кавычки, потому что истинное значение пьедестала нам уже было хорошо известно), объект стали упоминать в газетах, естественно, как курьез. Распознать же в нем видимый элемент по большей части незримого монумента никто из пишущих так и не сумел.

Для Гоголя, пускай и незримого, это, думаю, было нелегкое время. Похоже, в метапространстве Манежной площади шли распри. Только их отголосками можно было объяснить казусы нашего предметного мира: стоило чему-нибудь гранитному появиться на площади, как с ним сразу же приключалась какая-нибудь чертовщина. Например, осенью 99-го на другой стороне Манежной внезапно возник еще один закладной камень – памятника Шувалову, основателю Академии художеств. Когда я, идучи по Малой Садовой, перед выходом на площадь наткнулся на него и прочитал: «Здесь будет установлен памятник…», – сразу же забеспокоился о Гоголе, но, подумав, сказал себе: дудки!.. ничего здесь установлено не будет! И как в воду глядел: скоро камень пропал, а памятник Шувалову, работы аж самого Церетели, появился не здесь, а далеко отсюда – за Невой, на Васильевском острове, во дворе Академии художеств.

Гоголю памятник тоже образовался – на Малой Конюшенной. Случилось такое в 1997 году, еще до Шувалова. Сразу было объявлено, что это и есть тот самый памятник Гоголю, который так долго ждали на Манежной площади. Но почему? То, что стоит на Малой Конюшенной – то и стоит на Малой Конюшенной, а то, что было обещано «здесь», на Манежной площади, здесь и должно находиться – исключительно на Манежной. Каким бы ни был долгожданным тот, кого дождались на Малой Конюшенной, и как бы он охотно ни бросался в глаза, Гоголь незримый оставался там, где и был.

Пьедестал для незримого, торжественно воздвигнутый к столетию со дня смерти писателя как обычный закладной камень, простоял на этом месте полста лет, что превышает земной срок Гоголя. В начале нового тысячелетия, не выдержав благоустройства сквера, тайный памятник в своей видимой части исчез. Исчез ли Гоголь незримый? Ведь место, обозначенное словом «здесь», здесь и осталось. И теперь на этом месте фонтан. Правда, как и все петербургские фонтаны, большее время года он не действует, деревянный настил закрывает трубу, уходящую куда-то под землю. Трудно поверить, что это и есть новый памятник Гоголю (или тот же – преображенный?). Между тем что же может быть еще на этом месте, как не памятник Гоголю? Только он.

Ныне это – место молодежной тусовки. На деревянной крышке изображены мелом забавные картинки в примитивистском духе. Не берусь интерпретировать идею фонтана. Возможно, он себя еще как-то покажет. Ведь все, что случалось на этом месте, было отмечено каким-то особым значением.

Итальянец Пьетро Канонико, воплотивший в бронзе великого князя Николая Николаевича молодцевато сидящим на стройном орловском рысаке, думал, что этот памятник на века. Снесли практически сразу, но вот постамент продолжал стоять годы и годы. В начале тридцатых замышляли на нем установить (уже без коня) вождя немецких коммунистов Карла Либкнехта. Не срослось. Гоголь, мягко говоря, не любил Германию, немцев терпеть не мог. А вот итальянцев он любил и Италию боготворил. И даже хотел написать повесть «Рим». Говорят, в Риме в музее скульптора Пьетро Канонико хранится авторская модель уничтоженного памятника великому князю Николаю Николаевичу, правда, всего лишь гипсовая. А что касается нашего фонтана, летом все-таки из-под земли на этом удивительном месте бьющего, его окружают сегодня представленные своими головами итальянские зодчие, или, как сказано на мемориальной плите, «великие петербургские архитекторы итальянского происхождения». Они внимательно глядят на фонтан. Отчего-то в чертах их бронзовых лиц проступает что-то до боли знакомое, непоправимо гоголевское. Оставим в стороне Растрелли и Ринальди. Посмотрим на Росси и Кваренги. Росси – вылитый Хлестаков (каким себя Хлестаков, должно быть, представлял в минуты вдохновения), Кваренги – вылитый городничий! Хоть обоих снимай с колонн-пьедесталов и неси в театральный музей при Александринке!..

Как-то это все странно, я вам доложу.

Кстати. Известно ли вам, господа, что Манежная площадь своим возникновением была обязана Персии? Строительство в этих тогда необжитых местах начиналось ввиду того, что персидский шах прислал Анне Иоанновне слонов, – они и были поселены поблизости вместе со своими погонщиками.

По идее, здесь должны были доминировать не итальянские мотивы, а персидские.

Но Гоголь!.. Он очень любил Италию.

О памятниках петру первому и половой конституции

Как помним, далеко не всех привела в восторг установка в Петропавловской крепости памятника Петру I работы Михаила Шемякина. Это монументальное произведение и сейчас воспринимается некоторыми как карикатура на основателя Санкт-Петербурга. Оставим в стороне «портретное сходство», на котором, кстати, настаивал сам художник, и пресловутую лысину, будто бы разрушающую привычный образ царя (был ли Петр лыс или имел кудрявые волосы, для нас в данном случае дело десятое). Если что и разрушает привычный образ царя, причем радикально, так это антропометрические показатели, а именно – отношение тотального роста к длине ноги, определяющее, как известно из сексологии, половую конституцию индивидуума.

Что такое половая конституция человека? Упрощенно говоря, это совокупность специфических особенностей организма, определяющих его сексуальные потребности. Оценку половой конституции совершают по целому ряду параметров, к числу которых, например, относятся тип обволосения лобка и возраст пробуждения либидо. След гормональных бурь, имевших быть в организме в период его роста, запечатляется на всю жизнь так называемым трохантерным индексом (ТИ); вычисляется он очень просто: надо рост человека поделить на длину его ноги. Среднее значение ТИ в разных трудах определяют по-разному, что-то вроде: 1,92–1,98 для мужчин и 1,97–1,99 для женщин. Чем выше ТИ, тем выше половая конституция, и наоборот. (Теоретическое обоснование ТИ можно найти в любом справочнике по сексопатологии.)

Данный показатель хоть и косвенно, но очень наглядно свидетельствует о наших сексуальных потребностях. В самом деле, для количественного определения ТИ нужна всего лишь линейка (метр). Сексологи этот показатель часто используют в диагностических целях, предметом же нашего внимания, главным образом, будут произведения изобразительного искусства. Тот самый случай, когда подход к произведению искусства буквально со «школярской линеечкой» (и калькулятором) позволяет обнаружить прелюбопытнейшие закономерности.

Итак, мы говорим об изображениях Петра I.

…На памятниках Петру I, так или иначе выражающих идею державности, будь то великое творение Фальконе или монумент работы Б.-К. Растрелли (возле Инженерного замка), изображен человек, ТИ которого, по самым приблизительным оценкам, лежит в пределах 2,02 – 2,04, т. е. его половая конституция весьма высока. Опыт Растрелли здесь особенно показателен, потому что именно ему, создателю знаменитой «восковой персоны», лучше, чем кому-либо другому, было известно истинное отношение роста Петра к длине его ноги, хотя, конечно, в те времена ни о каком трохантерном индексе никто и думать не думал.

Схожие представления о половой конституции Петра Великого, точнее, об ее бессознательном отображении благодарными потомками в монументальном искусстве можно получить, обследовав бронзовые фигуры во весь рост, украшающие Петровский парк Кронштадта и Нижний парк Петродворца. Не надо уподобляться поверхностным фрейдистам и радостно указывать пальцем на подзорную трубу и сучковатую палку-опору, занимающие руки величественной петродворцовой фигуры, или на обнаженную шпагу грозно-задорного Петра кронштадтского, – элементарное антропометрическое исследование и без того дает результат, достаточно выгодный для половой конституции российского императора.

Еще интереснее обратиться к опыту живописцев. Возьмем Серова. На его знаменитом полотне «Петр I» (1907) изображен царь, уверенно шагающий против сильного ветра по берегу Невы; за ним с трудом поспевают согнувшиеся в три погибели усталые соратники. Им явно холодно, Петру же ветер нипочем – кровь горяча. Воля, стремительность – казалось бы, чем лучше это выразить, как не шириной шага? И, соответственно, простительным удлинением ног его совершающего? Но что делает Серов. Он пишет уверенный шаг Петра, парадоксально подчеркивая не длину, а, наоборот, несоразмерность коротких ног царя его величественному туловищу! Измерения показывают, что ТИ изображенного Серовым человека очень высок: 2,06 – 2,08. Это значение соответствует чрезвычайно высокому уровню половой конституции. Экспансивность, энергия, темперамент Петра, державника и солдата, под стать его необыкновенным сексуальным потребностям.

Но вот Петр I – персонаж иной эпохи, эпохи господства либеральных идей. Мы видим Петра I в бездействии отдыхающим на лужайке. Расслабленный царь. Как бы кайфующий. Он «торчит» (вот на удивление точное слово для состояния этого сидельца).

Простые измерения показывают, что ТИ шемякинского персонажа чрезвычайно низок – 1,84. Половую конституцию, которой соответствует это значение ТИ, в сексопатологии определяют как «очень низкую». По-видимому, в юношеском возрасте шемякинский Петр претерпел невыявленную патологию развития; диспропорции в росте осевого скелета и трубчатых костей конечностей свидетельствуют о серьезном гормональном сбое. Сексуальные потребности людей с таким значением ТИ независимо от их пола минимальны, чаще всего просто отсутствуют, а что касается мужчин, то, как следует из специальной литературы, в 5 случаях из 7 они никогда не испытывали эякуляции. Будь реальный Петр I похож на шемякинского, он бы не родил сына и, главное, не захотел бы его зачинать, потому что вообще был бы чужд каким бы то ни было сексуальным вожделениям.

Если бы бронзовое шемякинское изображение исторического Петра сумело подняться со своего кресла-стула, мы бы воочию убедились, что оно исполнено не в натуральную величину (как почему-то думают иностранные туристы), а значительно выше своего легендарного первоисточника, чей изрядный рост документально отмечен особой риской на мемориальной доске во дворе Академии тыла и транспорта: «2 аршина 14 вершков» (или «2 м 4 см» – на стене в бревенчатом домике, положившем начало строительству Санкт-Петербурга). Мы бы увидели, что оверзилился шемякинский Петр в основном за счет несообразного приращения длины ног.

Так что же, спрашивается, Шемякин сознательно изобразил карикатуру? Нет – хотя бы потому, что большинство взирающих на монумент уже не видят в нем ничего карикатурного. Привыкли. Шемякин – бессознательно! – отражает общую тенденцию. Его Петр I в той же мере карикатура на царя-реформатора, в какой кукла Барби – карикатура на женщину.

Вот тут бы самое время поговорить о смене парадигм, да это разговор долгий. Один лишь пример.

Звезды советского кино 30-х и 50-х годов. У всех высокий уровень половой конституции. Однако ведут себя на экране почти асексуально – согласно идеологическим установкам. Это относится и к женщинам, и к мужчинам. Немногим – Симонову в роли Петра! – дозволяется поступать в соответствии со значением собственного ТИ: вспомним, как отбирает Симонов-Петр у Жарова-Меншикова будущую царицу!.. Создается впечатление, что государство засекретило сексуальную мощь народа, эта мощь – тайная сила, оружие, источник невероятной энергии, чей избыточный потенциал предстоит реализовывать в сферах, далеких от секса… (Секса-то у нас нет, это мы помним…)

Еще не весь парадокс.

Конец 80-х, развал Империи. Свобода, раскрепощенность, в частности, сексуальная. Но что происходит? Женщины с объективно высокой половой конституцией уходят в тень, они становятся менее привлекательными для мужчин, начинают комплексовать, носить туфли на высоких шпильках, стремясь «удлинить» ноги и «бессознательно» как бы уменьшить ТИ, т. е., по сути, создают видимость более низкого уровня своей же половой конституции.

Тем временем на экране и подиуме появляются женщины нового типа – «ноги из шеи растут» – идеал кукла Барби; значение ТИ падает до низких отметок, половая конституция предельно слаба, но именно этот тип женщины выбирается мужчинами (или навязывается им) в качестве секс-символов. Женщины этого типа в стремлении оправдать ожидания мужчин охотно имитируют свою сексуальность, тогда как объективно их сексуальные потребности минимальны. У них просто другая половая конституция, это нормально; ненормально, что общество заставляет их играть несвойственную им роль.

Вот и о шемякинском Петре приходится иногда слышать, что он «по-своему сексуален». Возможно, мысль о сексуальности нашего героя внушает уже упомянутое его «торчащее» состояние (обойтись без каламбуров тут непросто). Одна моя собеседница призналась, что в облике статуи есть что-то, как она выразилась, «эрогенозное». Другая уточнила, что именно: «Голова!»

Со своей стороны, я легко допускаю, что в недалеком будущем шемякинский Петр I станет тоже секс-символом.

Достоевский на Сенной, или Сенная без Достоевского

1

Известно, рассказ Достоевского «Крокодил. Необыкновенное событие, или Пассаж в Пассаже» был воспринят многими как пасквиль. Прототипом чиновнику, проглоченному крокодилом и вещавшему из нутра чудовища прогрессистские благоглупости, публика назначила осужденного Чернышевского. Спустя годы, протестуя против «аллегорического» прочтения его сочинения, Достоевский передразнивал интерпретаторов: «В чем же аллегория? Ну конечно – крокодил изображает собою Сибирь; самонадеянный и легкомысленный чиновник – Чернышевского. Он попал в крокодила и все еще питает надежду поучать весь мир». Вряд ли бывший каторжник Достоевский, когда писал своего «Крокодила», сомневался в том, что уже никогда и ни при каких обстоятельствах не лишится свободы. Однако лишился. Но ненадолго. Дело в том, что, будучи редактором «Гражданина», он допустил оплошность, наказуемую арестом и штрафом: напечатал без разрешения министра императорского двора материал, содержащий слова Александра II. И случилась эта оплошность всего через три недели после того, как Достоевский в том же «Гражданине» объяснялся по поводу Чернышевского и своего «Крокодила». Приговор Окружного суда был приведен в исполнение в марте 1874 – бывший каторжник на двое суток стал арестантом. Сидел он в здании Гауптвахты на Сенной площади. По воспоминаниям надзирателя (достоверность которых, впрочем, сомнительна), писатель коротал время за картами в компании с неким Александровым, купеческим сыном, тоже отбывающим срок. Чем бы ни занимался Достоевский эти два дня, молодому арестанту о своем каторжном прошлом он, несомненно, рассказывал и наверняка мысленно обращался к своему «Крокодилу» и судьбе Чернышевского. По сути, Достоевский сам «попал в крокодила», было что-то пародийное в его досадном и нелепом аресте. Вот чего точно не мог предугадать автор «Крокодила», так это того, что в том же помещении через век с четвертью будет заключен сам крокодил – живой крокодил в стеклянном террариуме. В 90-е годы двадцатого века в здании бывшей Гауптвахты Сенного рынка (образец классицизма, архитектор В. И. Беретти) разместится выставка экзотических рептилий. Предприятие окажется выгодным – процветать ему и в новом тысячелетии. Я заходил, я видел того арестанта. Назвать его огромным было бы преувеличением; такой не проглотит ни Чернышевского, ни чиновника даже низкого роста; пожалуй, крокодил, которого выставляли в Пассаже в далеком 1864 был покрупнее. Но и наш может схватить за руку. Вряд ли наш потомок того. Хотя кто знает? Я спросил служительницу, не нужны ли на прокорм крокодила дохлые крысы (в старом доме недалеко от Сенной мы боремся с крысами с помощью крысоловок). Я бы мог поставлять. «Только живых, – сказала служительница, – и только бесплатно». Ушел.

2

Вооруженный топором, удаляясь от Сенной все дальше и дальше, Раскольников шел на убийство. В голову ему лезли мысли, несообразные с тяжестью преступного замысла. Известно: «Проходя мимо Юсуповского сада, он даже очень было занялся мыслью об устройстве высоких фонтанов и о том, как бы они хорошо освежали воздух на всех площадях». Кроме того, известно нам, что «ему вспомнились собственные прогулки по Сенной», то есть надо полагать, на короткое время он мысленно перенесся назад по Садовой – шагов на 350-400, именно там и материализовался горячечный бред Раскольникова: возник фонтан. Но не сразу. Через 138 лет, к 300-летию Санкт-Петербурга. Фонтан представляет из себя поилку для лошадей, за отсутствием оных поднятую на возвышение. Вверх не бьет, четыре струи направлены вниз. Вряд ли бы он удовлетворил Раскольникова.

3

Начнем издалека и с общеизвестного.

1) «Преступление и наказание» входит в условную группу «главных», «мировых» романов, скажем, в десятку или двадцатку – не важно.

2) Если бы мы захотели выделить из этой десятки-двадцатки такие произведения, месту действия в которых с максимальной точностью отвечает топография реальной местности, пришлось бы назвать два творения – роман Достоевского и «Улисс» Джойса.

3) Из великого множества уголков Дублина, упомянутых в «Улиссе», нельзя выделить особого места, связанного с ключевым, кульминационным, смыслостягивающим происшествием, по причине отсутствия отвечающего тому эпизода: кульминации в традиционном понимании этого слова в «Улиссе» нет. В «Преступлении и наказании» – есть. Соответственно есть и место, относящееся к этому эпизоду, и оно в романе обозначено точно: середина Сенной площади, перекресток («Поди на перекресток, поклонись народу…»), место, где Раскольников – в экстазе духовного очищения – целует «эту грязную землю».

Но раз так, то, следуя этой логике, надо признать, что перекресток Садовой улицы и Московского (тогда Обуховского) проспекта, продолженного переулком Гривцова (тогда Демидова), есть самый литературный топос на Земном шаре. Более «литературных мест» на планете не существует. Почему-то столь очевидная мысль никому не приходит в голову. Я сам тысячи раз бестрепетно топтал ногами этот участок уже не столько земли, сколько асфальта, множество раз проезжал по нему на трамвае, но никогда и в голову не приходила мне мысль о тайном статусе этого «пятачка».

Место напомнило само о себе. Причем таким фантастическим образом, что, если бы Достоевскому пришло в голову задуматься о будущей судьбе им обозначенных петербургских реалий, ничего похожего он не смог бы и вообразить. Через 138 лет после того как, рухнув на колени, Раскольников целовал здесь грязную землю, из целованной этой земли вырос невероятный объект, именуемый Башней мира.

Он действительно скорее сам вырос, чем был воздвигнут, скорее образовался сам, чем был образован. Ведь по первоначальному замыслу нечто подобное, концептуально высокое и стекло-металлическое, должно было стоять у морских ворот города, изображая из себя маяк, и это, пожалуй, еще как-то могло согласоваться со здравым смыслом. Но на берегу залива Маяку мира, подарку Франции к 300-летию Петербурга, а именно так в то время представляли еще только замышляемый объект, просто не нашлось места. Поскольку от подарков отказываться не принято, место для сооружения выделили по принципу «где придется», пришлось на Сенной площади, она большая; концепция при этом легко исправлялась: не маяк, но башня. В самом деле, давно ли Сенная площадь называлась площадью Мира? Вот пусть Башня мира на ней и стоит. Более убедительных аргументов в пользу выбора данного места не предлагалось. На риторический вопрос «а зачем вообще нужна эта вышка Санкт-Петербургу?» был столь же риторический ответ: «Франция дарит».

За два месяца до юбилейных торжеств выяснилось невероятное: правительство Франции не имеет никакого отношения к Башне мира. Зато к ней имеет персональное отношение генеральный комиссар Генерального Комиссариата по участию Франции в праздновании 300-летия Санкт-Петербурга. Как частное лицо. Как частное лицо он нашел в частном порядке спонсоров частному своему проекту, одним из авторов которого, в частности, касающейся концепции, оказалась его жена, художник. В необходимости воздвижения Башни мира в городе Петербурге он сумел заблаговременно убедить лично президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина. И вдруг выясняется, это не есть дар непосредственно Франции, а плод частной инициативы ее гражданина.

Пресса злорадствовала. Общественность протестовала. Комиссара из Франции обвиняли в лоббировании семейных интересов. Скандал разгорался. Блоки будущего сооружения были задержаны на границе. Таможенники предъявили городу счет. Казалось, Башни, какой бы она ни была, как не было у нас, так и не будет, все говорило против нее. И все-таки она выросла, выросла как из-под земли. Почему? Зачем? Почему именно здесь?

Не потому ли, что 138 лет назад целовал на этом месте землю Раскольников?

Башня светится, и нутряной ее свет словно источается самой землей.

Стоя на коленях, Раскольников поцеловал землю два раза – и вот результат: через 138 лет два вертикальных световых луча гиперболоидов Башни-светильника многозначительно пронзили петербургское небо.

«…Поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету…». Ритуальный жест Раскольникова означает просьбу о прощении у земли, против которой он согрешил, возвращение к людям, закон которых нарушил, примирение с миром. «…Всему миру поклоняется, столичный город Санкт-Петербург и его грунт лобызает…». Но посмотрим на башню. «МИР МИР МИР МИР…» – сорок раз только на русском, и еще тот же «мир» – на тридцати двух языках народов мира!

После встречи с Путиным инициатор проекта дал интервью: «Владимир сказал мне… что ему хотелось бы поднять политическое значение Петербурга. «Башня мира» выполнит эту миссию: рядом с ней президенты 50 стран, которые прибудут на празднование 300-летия Петербурга, подпишут особый «контракт с миром». Они на века поставят здесь свои подписи. И эта традиция продолжится – президенты других стран, которые будут приезжать в Петербург позже, тоже будут расписываться здесь».

То есть, согласно этому фантастическому проекту, к месту, где Раскольникову до́лжно было поклониться на все четыре стороны света, со всех концов света должны съезжаться владыки мира и его частей для выполнения ритуала под стать тому, на который решился Раскольников. Ведь ритуальный жест Родиона Романовича тоже можно интерпретировать как своего рода «контракт с миром». Надо полагать, президенты, привлеченные сюда неведомой силой со всего света, оставляя подписи на Башне мира, тем самым в символическом плане должны были бы просить, подобно Раскольникову, прощение у Матери-Земли, перед которой они все погрешили, а, стало быть, переживать неизбежно минуты духовного очищения.

Поразительно, но, грезя об этой невероятной башне, заинтересованные лица даже не помышляли о Достоевском. Все получалось как бы само собой, без аллюзий на литературный источник.

Жаль, в полной мере осуществить проект не удалось. Было бы интересно. Фаллосообразный объект пятиэтажной вышины, вопреки обстоятельствам, человеческой логике и настроению горожан, словно по злому волшебству, все-таки вырос, образовался на земле, дважды целованной раскаявшимся убийцей, но этим дело и ограничилось. Башня получилась непрезентабельной. Президенты к ней не съезжались. Договор не подписывали. Как-то привезли сюда актера Депардье. Побывав на Сенной, он сказал: «Большая фантасмагория».

Без обмана

…и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде.

Н. В. Гоголь

Демон обмана оставил Невский проспект. Когда же это случилось? Не тогда ли, когда сгинули в Лету коварно фыркающие фонари, готовые исподтишка обрызгать маслом сюртук зазевавшегося пешехода? И не в тот ли никем не отмеченный исторический час, когда заглядывать дамам под шляпки потребность пропала – за досадным исчезновением этих шляпок самых невероятных фасонов, некогда невесомым облаком паривших над Невским проспектом и украшенных черт знает чем – мантоньерками ли, баволетками ли?.. Или это случилось вчера – во время очередной смены градоначалия, когда город, который устал, устал, наконец, пугаться своей же усталости? Юбилей позабылся, и смылся макияж с фасадов домов. Раз дома́ как на духу, то уж люди тем более. Это где-нибудь на проспекте Московском, или в Свечном переулке, или на площади Пролетарской Диктатуры (почему-то сохраняющей имя свое в отличие от улицы Гоголя) – да хоть где угодно: на рынке Сенном! – встретив кого бы то ни было, можешь задаться вопросом: а кто ты, собственно, есть и что ты, собственно, делаешь тут? – но на Невском проспекте такой вопрос неуместен. Сегодня на Невском проспекте каждый является тем, кем он является. И каждый является на Невский проспект за тем, за чем он является. С одного взгляда все видно – все явлено всем. Каждый равен себе самому: клерк – это клерк, приезжий – это приезжий. Вот шопингу предающиеся – муж и жена (поиск подарка: обойдут все и купят в конечном итоге чайник со свистком и пластмассовой ручкой). Из антикварного магазина выносят консоль красного дерева (что-то будет стоять на консоли?), черный «Maybach» уже разинул багажник. Встретились две дамы, обнялись – о чем говорят? – о кремлевской диете. Велосипедные акробаты, умеющие на заднем колесе пронзать толпу, никого не задев, налетают, будто налетчики, чтобы тут же исчезнуть. Пары влюбленных; комбинаторика ориентаций; репрезентация индивидуальностей. Респектабельный муж на Невском проспекте преподносит себя с той же непосредственностью, что и городской сумасшедший. Словно на подиум, выходят на Невский проспект пионеры моды, в их глазах – отрешенность. Странным образом имеют они отдаленное сходство с людьми-бутербродами: и те и другие, во-первых, всегда на ногах и гуляют одними маршрутами, во-вторых, выражают идеи, даже рта не открыв, ну и, в-третьих, с помощью тела. Впрочем, став бутербродом с двусторонней рекламой каких-то там фирм (кто бы это читал?), человек остается собой, выраженьем лица отрицая пафос рекламы. Человек-бутерброд парадоксальнее всех на Невском проспекте – отголосок (едва ль не единственный) гоголевских фантазмов. В остальном же реклама, отметим, корректна: обещают блокбастер – будет блокбастер. Здесь все просто, легко: вам предложат простое решение импорта груза, позовут на концерт. В моду входят безголовые манекены, на редкой витрине манекен с головой, и то верно: голова отвлекает от главного. Нищие здесь помнят о месте под солнцем. Кто обладает увечьями, демонстрирует их; остальные, получая мзду, не скрывают, что отдают долг не столько судьбе, сколько профессии; профессионализм и тех и других почти вызывающ. А если ветром сюда занесет какой-нибудь лохотрон, имейте в виду, на лбу у каждого мастера будет написано, кто он. Обмануться на Невском может лишь тот, кто сам того хочет. Исключенья курьезны. Скажем, один иноземный турист, ужасно порочный во взглядах на женщин, оказался способным вообразить самую непотребную невероятность, узрев на Невском проспекте томящихся вдоль стен чаровниц, чья униформа была украшена бейджами «Юля», «Оксана», «Марина», – откуда же знать ему здешний обычай – выходить продавцам-консультантам на воздух, на солнышко, чтоб покурить?.. Нет, гостям Петербурга чаще видится Невский проспект в истинном свете. Что красавицы наши всех на свете красивей, ими принято за постулат, однако сколько ж можно об этом?.. довольно! – взгляните, взгляните: идут иноземные гости!.. Соблюдая инструкции, надежно убрали кредитные карты, телефоны, документы и деньги и, перекинув сумки с плеча на плечо через шею, полагают себя готовыми к внезапной атаке промышляющих здесь цыганят – такой бесплатный экстрим, небольшой бонус от гостеприимного города; если же событие не состоится, иные покинут Невский проспект с ощущением легкого разочарования. Вспоминаю, как однажды (лет десять назад) я встретил на Невском проспекте Солженицына. Настоящего то есть, живого. Он с женой был – стояли у спуска в подземный переход, наверное, назначили встречу кому-то. В десяти шагах от них играли на гитарах и пели, играющим и поющим внимала публика. Солженицын с женой был один, без ансамбля – никого рядом, кроме жены; улыбался, был в бороде, некоторые прохожие узнавали и, проходя мимо, здоровались. Обратный пример (по признаку одушевленности): восковой Депардье. Отправленный на панель в качестве приманки на выставку ему подобных, он честно корреспондирует нам дистанцию между собой и оригиналом, ибо где же вы видели Депардье в мятых брюках и грязных ботинках? Этот по-настоящему ненастоящий, о чем и заявлено честно, открыто – посредством брюк и ботинок. Все без обмана. Демон обмана покинул Невский проспект, феи очевидности царствуют здесь. Метафизика ушла на обед. Никто никому не припишет ложных намерений, мыслей, идей. Вон господин в круглых очках, вкушающий кусок любительской колбасы, – думает ли он о судьбе художника в России, когда глядит на памятник Гоголю, на который села ворона? Ответит любой: он думает об орнитологии, о птичьем гриппе, о том, что мало на Невском проспекте пернатых, вот только чайки летают над крышами зданий, и то ближе к Фонтанке, а где ж воробьи? И те же вороны, кроме этой – одной? И главное, голуби где? Последних особенно мало. Их убыль отражается в статье городского бюджета по части экономии моющих средств, как в отношении отдельно взятой головы условного монумента, так и суммарно – по всему поголовью. Памятники не могут позволить себе заблуждаться, и чистотой головы монументы не купишь, не проведешь. На бронзовых лицах обоих героев битв с Бонапартом тень едва уловимой тревоги – чувствуют оба: что-то в мире не то, что-то с Природой случилось. А вот Гоголь, совсем молодой (в смысле возраста монумента), отвернулся от Невского вовсе – влево смотрит и вниз. Нос воротит от Невского Гоголь – насколько ему позволяет ориентация массивного тулова относительно всеобщей коммуникации Санкт-Петербурга. Словно думает Гоголь: «А Гоголь ли я?» – и: «А Невский ли это проспект?» Да, пожалуй, что Гоголь, сходство в принципе есть, хотя в целом вопрос не бесспорный. Условимся: Гоголь. А вот то, что Невский проспект это Невский проспект – тут вне всяких сомнений (а иначе о чем наша песнь?). Только Невский другой. А ну-ка, представим: не человек-бутерброд, удрученный щитами с рекламой, но товарищ его по труду – сизый нос из папье-маше, вот такой высоты, вот такой ширины!.. Едва передвигая ногами в стоптанных башмаках, он идет, покачиваясь, по Невскому проспекту и несет на себе табличку с призывом полюбить новейшее средство от насморка. Если б Гоголь увидел, отвернулся бы резче еще – вплоть до слома бронзовой шеи: с ними редко такое бывает, но порой и они, монументы, склоняются к суициду. Мы – живые, подвижные, мы охотно глядим и на то, и на то, и на это – но ведь странное дело – нас ничем не проймешь!.. Доводилось ли вам замечать, что на Невском проспекте не принято удивляться? – принимается все здесь как должное!.. Тот же нос, вернее, как раз и не тот. Появись настоящий на Невском проспекте, раздувающий огромные жадные ноздри – важный Нос в генеральском мундире, – кто же скажет, что это не нос? Кто ж глазам своим не поверит?

Мебель Собакевича

Не знай мы, как выглядит Собакевич, побывав у него дома, мы бы без особого труда сумели представить этого примечательного субъекта по виду принадлежащей ему мебели, каждый предмет которой, согласно Гоголю, как бы заявлял о себе: «И я тоже Собакевич!» или «И я тоже очень похож на Собакевича!»

Соответствие одного другому в случае с тяжеловесной мебелью Собакевича и им самим тем и замечательно, что всегда есть, по крайней мере, одна сторона, считающая необходимым постоянно об этом соответствии напоминать.

С точки зрения мебели Собакевича, Собакевич – это положительный идеал и вполне достижимый. Если заявления типа «И я тоже очень похож на Собакевича!» выражают всего лишь радость уподобления известному образцу, то гордое «И я тоже Собакевич!» уже однозначно свидетельствует о достижимости совершенства.

В обоих случаях обращает на себя внимание слово «тоже». Кому пытаются доказать стулья и кресла Собакевича, что они – как и то самое – «тоже»? Себе самим? То есть пытаются самоутвердиться в собственных, так сказать, глазах? Или это спор в узком семейном кругу, обращение к своим же товарищам по судьбе – по тяжеловесности и аляповатости идеальным в собакевическом смысле, скажем, комодам, чье тождество с человекозаданным Собакевичем вроде бы неоспоримо? Спор, кто больше Собакевич? Стол? Диван? Этажер? – язык не поворачивается сказать «этажерка»…

А может быть, это вызов самому Михаилу Семеновичу Собакевичу, на лице которого всегда написано «Собакевич»? «И я тоже Собакевич!» – отвечает кресло; дескать, не ты один. Тогда в этом гордом ответе слышится не хвастовство вовсе, не самодовольство, не радость причастности, а суровая ревность. Ревность и тоска по подлинному Собакевичу. Ибо «Собакевич», получается, это уже идеал не только мебели Собакевича, но и самого Михаила Семеновича Собакевича, нечто высшее по отношению к Михаилу Семеновичу, отвечать чему в равной мере стремятся обе стороны – он сам, Собакевич, и его мебель. Войдя в гостиную, обставленную Собакевичами, Михаил Семенович Собакевич должен сам произнести гордо: «И я тоже Собакевич!» И доказать это делом. Хотя бы себе.

Невозможно вообразить, чтобы отдельные предметы мебели Собакевича могли вписаться в иную обстановку. Окажись в чужой обстановке стол или стул Собакевича, они с еще большим рвением озаботятся собственной презентацией. Любой Собакевич всегда Собакевич, где бы он ни был и с кем бы ни стоял рядом. И должен об этом четко сказать. В чужой обстановке – особенно громко. Дабы знали. Утверждая, что он Собакевич, любой Собакевич, вне зависимости от степени одушевленности, заявляет о принадлежности целому ордену Собакевичей. Любой Собакевич, мебель он или человек, умеет поставить на место все, что Собакевичем не является. Так же, как Михаил Семенович окружен, по его убеждению, негодяями, свиньями и т. п., любое кресло Собакевича, куда б оно ни попало, даст понять, что оно Собакевич, тогда как все остальное изначально ничтожество, дрянь. И пусть попробуют возразить.

Собакевич – тип не совсем петербургский, но именно в Петербурге мы встречаемся с классом объектов, который хочется назвать Коллективным Собакевичем.

Речь идет о новых архитектурных сооружениях, обнаруживающих себя в исторической части города.

Дело не в том, что они не вписываются в чуждую им архитектурную среду, выламываются из нее, дело в том, что выламываются с принципиальной, концептуально заданной нахрапистостью, беспардонностью, одним словом, просто выламываются. Унижая соседей.

Неуместность – их общая черта; на месте – они лишь в мире Собакевича, но здесь – в иной среде – они изначально на месте чужом, не для них предназначенном. Потому и бесстыжесть, бесцеремонность, с которой они предъявляются внешнему миру, соблазнительно объяснить по-человечески комплексом неполноценности, но не будем усложнять нашу метафору – классический Собакевич всяким комплексам чужд.

В плане самодовольства Собакевич – фигура цельная. И в этом его безусловное преимущество. Ему легко среди других, это другим быть с ним проблема.

Я сказал «унижая соседей». Вот, пожалуй, верное слово: унижение.

«Я – Собакевич. А кто вы рядом со мной?»

Примеров унижения сколько угодно. Вот один – Владимирская площадь. Замечательный трехэтажный дом Дельвига стал действительно казаться никчемным домишкой, когда рядом с ним появился грандиозный комод, на фасаде которого словно написано: «Я тоже Собакевич!» Самое поразительное, что в данном случае это заявление отнюдь не фигуральное: фасад громоздкого здания реально украшает огромный постер с изображением самого здания во всей его неуклюжей громоздкости. Дом Дельвига не изображен. Лишний? Да и то верно: хоть и невелик, а часть новообразования все-таки загораживает. Неплохой повод с домиком разобраться…

Да что Дельвиг! Владимирская церковь померкла рядом с этим комодом, и колокольня ее (творение Кваренги) не кажется больше высокой. Храм не желает отражаться в окнах чудовища, фокусы с зеркалами здесь не проходят.

Есть с чем сравнить: сегодня смотрится олицетворением предельной деликатности здание Кузнечного рынка, расположенного поблизости. Воздвигнутое в двадцатые годы, оно не унижает ни храм, что напротив, ни дом, в котором жил и умер Достоевский. Можно вообразить, какого рода «торговый центр» появился бы на этом месте сегодня. Кто знает, еще и появится.

Мебель Собакевича, кричащая о своем собакевичианстве, возникает повсеместно в исторической части города, и повсюду происходит унижение Петербурга. Собакевич одним лишь своим присутствием переформатирует все пространство, подчиняет среду своему нелепому образу. Все меркнет рядом с ним, теряется. Сколько б ни было Собакевича, его всегда много. Еще немного, и мы будем жить в городе Собакевича. Не хотелось бы.

Чужое место

1

То самое за Крюковым каналом в печати уже иногда называют Мариинский-2, что, по-моему, не совсем справедливо. Справедливее Мариинским-2 назвать то, что имеем сегодня в историческом здании на Театральной площади, – потому что ведь Мариинский эпохи Петипа, согласитесь, не совсем то, что Мариинский времен Гергиева. Уж если нумеровать, так лучше по очередности. Мариинский-1, Кировский, Мариинский-2… По времени, а не по пространственным сдвигам.

Что касается пространства, тут опять же вопрос: справедливо ли будет Театру Перро (за Крюковым каналом) тем же боком называться Мариинским? Может, все-таки память о Марии Александровне – материя куда более тонкая, чем бренд?

2

Первой снесли школу. Я и не заметил, как это получилось. Выхожу на Крюков канал – школы нет.

Положим, мне не сильно нравился общий вид здания, построенного по проекту Троцкого (а кому-то не понравится фамилия архитектора), но ведь как представишь, как в этой школе, Достоевского проходя, вспоминали слезинку ребенка ту самую, на которой ничего хорошего не выстроить, тут и спросишь себя: это что же такое? – знак? пародия? или как? – снести школу, чтобы построить театр? Понимаю, детей на улицу не выгнали, но ведь символ каков! Такое и не придумаешь.

Да уж, тут все символично: школа, Дворец культуры, жилой дом. Не хватает только больницы…

Срыть. Снести.

Плюс еще памятник старины, освященный именем Кваренги.

Снести Кваренги, чтобы воздвигнуть Перро!

А то. – От Кваренги и так осталось чуть-чуть, «лавка Литовского рынка», так, ерунда какая-то. Да и кто он такой, этот Кваренги?

Архитектор Перро, по-своему, прав, его авангардный замысел и «лавка» – две вещи несовместные; никаких лавок первоначальный проект и не предусматривал. После споров и разбирательств, однако, Перро обязали вроде бы «лавку Литовского рынка» сохранить. Наверное, для пущего сюрреализма. Стоять ей под гигантским золотым куполом.

3

Дом № 5 по Крюкову каналу замечателен. Чем? А тем, что другого такого нет. Это очень петербургский и очень «коломенский» дом, на другие петербургские дома он и похож и не похож одновременно. Творение Перро может приключиться где угодно, даже теоретически на Луне (на Луне, пожалуй, его легче всего представить), а дом № 5 по Крюкову каналу только и может быть здесь, вот здесь, где он стоит. Ни в Париже, ни в Нью-Йорке, ни в Праге, ни даже у нас в Петербурге на каком-нибудь другом, более счастливом месте, только здесь, на Крюковом канале.

Этот дом замечателен своей неказистостью, причудливостью, неповторимостью…. фантастичностью, наконец; он как будто весь выдуман, вернее, выдумался сам, словно нарочно в подтверждение мифологемы об умышленном городе. Он примечателен надстройками и над-надстройками, словно тянущимися к свету; несколькими ярусами крыш и на одну из них одиноким окном; брандмауэром, поделенным пополам неглубокой вертикальной складкой, внутри которой, однако ж, сумели образоваться окна; двумя мрачными лестницами (обе «черные», что несколько странно в отсутствии «белых»); нагромождением печных труб; двором-колодцем, в который можно войти и его не заметить, если не задрать кверху голову, и двором-колодцем, в который войти нельзя по причине отсутствия входа, ибо это больше колодец, чем двор, – если хочешь, проникай через окно. Даже заросли полыни здесь естественны и уместны, потому что не где-нибудь – на историческом пепелище. Отчего ж им не быть здесь, если коммунальные службы на всем квартале уже давно поставили жирный крест? Стало быть, и свалка тоже на месте. Чего не скажешь о долговечной свалке по другую сторону канала – между стеной Мариинского театра и чугунной оградой набережной – ящики, какие-то железяки… и это из года в год.

Я далек от мысли, что в доме 5, живут как в раю. Если жильцы мечтают о расселении, значит, у них на то есть основания. Какой уж тут рай, когда в течение одной ночи могут исчезнуть с лестницы батареи парового отопления? Но не стены же в этом винить, не сам дом…

Вообще-то, здесь два дома – сросшихся стена к стене. Объединяет их в одно целое не столько единый порядковый номер 5 и не столько общий сквозной проезд, сколько зримый образ сродства – сращения по судьбе. Он настолько явствен, этот образ, что, говоря о нем, трудно не сбиться на сантименты, да и вообще отрешиться от олицетворений. Ну в самом деле, оба фасадами смотрят в разные стороны: один – фасадом во двор, что само по себе не совсем обычно и даже, по-своему, трогательно (фасадом – во двор); это младший (~1900), он довольно высок, он как бы защищает низкорослого старичка (1789) от какой-то угрозы, будто бы исходящей из глубины Коломны, со стороны, что ли залива, мнимой, конечно, – не знает, что угрожают с другой стороны, из-за канала. Уцелевшее строение Кваренги – в прошлом «торговая лавка» – как бы доверчиво прижимается к могучему брандмауэру своего наивного защитника и печально глядит окнами обоих этажей на Мариинский театр с его отходами в виде упомянутой свалки.

Нельзя сравнивать несравнимое. Но иногда можно. Дом номер 5 по Крюкову каналу лучше (серьезно говорю), лучше Дома Перро. Есть критерий. Вот он.

Дом номер 5 стоит на своем месте.

А дом, который построит Перро, будет стоять не на своем месте.

Надо ли еще объяснять?

4

Нравится нам или не нравится здание ДК им. Первой пятилетки, обреченное, как и все здесь, на слом, стоит оно на своем месте – архитектор Митурич не призывал сжечь Литовский рынок, чтобы на его месте воздвигнуть свое во имя Первой пятилетки творение. Пожар приключился, когда ее (пятилетки) еще и в помине не было. Сначала пожар в середине двадцатых, а уж только потом пятилетка с ее Дворцом культуры на пепелище. Проект Перро предполагает начать с разрушения построенного другими. В этом его беда.

Если есть у зданий судьба, почему бы не быть карме? С кармой у еще не сооруженного Театра Перро уже сегодня проблемы.

Между прочим, история строительства ДК весьма поучительна. Первое решение Дворца культуры в соответствии с громким именем объекта выполнено было в ультрасовременном конструктивистском ключе, что в условиях Коломны выглядело вдвойне вызывающе. И в этом смысле – по радикальности жеста – первоначальный проект Дворца культуры им. Первой пятилетки, конечно, родственен проекту Доминика Перро; в обоих случаях налицо стремление преодолеть «инерцию традиции». Только конструктивизму, как оказалось, трудно было прижиться в Коломне, и вот уже в 50-е годы Митурич в соавторстве с двумя другими архитекторами вновь возвращается к своему детищу – перестраивает здание ДК теперь уже в духе спокойного неоклассицизма – «сталинского», конечно, а точнее, «позднего сталинского», без прибамбасов типа рабочих с отбойными молотками; Сталин уже лежал в Мавзолее. Иными словами, зданию придается вид более скромный, более отвечающий архитектурной среде. Его облик уже не бьет по глазам, не «выламывается». Почти мимикрия. Взгляд может скользнуть по колоннам и их не заметить. При желании в этом несколько тяжеловесном памятнике своей эпохе можно прочитать предвестие перемен, но не только, – можно и привет в будущее – во Францию из Коломны. Как бы урок ему, Доминику Перро.

По сути, этот ДК уже не «имени», а «памяти» Первой пятилетки. Если прежнее здание Дворца культуры чем-то походило на моложавого энтузиаста с комсомольским значком, неожиданно оказавшегося не в своей компании, новое, построенное перед XX съездом КПСС, проще сравнить с угрюмым ветераном, своим убеждениям не изменившим, но и не очень-то их навязывающим другим.

Но вот идет Комиссар. Самоуверенный Комиссар, наделенный особым мандатом. Грядет править и наводить свой порядок.

Да уж, если и говорить об идее тоталитаризма, не Дворцу культуры Первой пятилетки выражать ее в наши дни; воплощает ее как раз проект Доминика Перро – во всяком случае, в контексте Коломны. Ощущение фатальной неизбежности сегодня это многим подсказывает.

2004

P.S. (2006)

…Некоторые считали, что хотя бы Кваренги не тронут. От когда-то сгоревшего Литовского рынка оставался всего лишь один фрагмент, что придавало ему особую ценность, – XVIII век, а это для Петербурга, как для Рима – эпоха Колизея. Не тут-то было…

Случилось мне однажды попасть на так называемые общественные слушания – по каким-то процедурным соображениям, видите ли, требовалось, чтобы проект был обсужден с жителями данных мест. Мероприятие в высшей степени бессмысленное, потому что не жителям данных мест что-либо решать, когда все без них уже решено, но как устройство выпускания пара (гудок) система работает. Давно я не видел такого накала страстей. Чиновники, те по большей части угрюмо отмалчивались. По существу отвечал – один за всех – г-н Ги Мориссо, главный инженер проекта, который специально прибыл к нам из далекой Франции поделиться планами. Подозреваю, г-н Мориссо ожидал, что пройдут слушания в режиме конференции: доклад, вопросы, ответы – а тут вдруг митинг какой-то, гнев народный – протесты, обвинения!.. К концу первого часа, устав обороняться, гость из Франции заметно сник. Тут я и осведомился – конкретно – о строении Джакомо Кваренги, какая же судьба ему уготовлена? Г-н Мориссо заметно оживился и поблагодарил за хороший вопрос: он стал мне обстоятельно рассказывать о новой концепции, согласно которой этот исторический памятник будет сохранен, как особо ценный элемент в общей конструкции Мариинского-2, ничего ему не угрожает. За спиной главного инженера организаторы слушаний установили план, ради которого и проводились эти слушания. Общий вид, виды в разрезе – и вдоль и поперек, с мельчайшими подробностями. Смотрел я на план творенья Перро и не видел Кваренги. Не предусматривался там никакой Кваренги!.. Г-н Мориссо хотел было развеять мои сомнения, но, повернувшись лицом к плану, вдруг замолчал. Мне показалось, он был удивлен. Его ответ перевели как-то невнятно, вроде, здесь что-то не то, это другое, мол, не надо обращать на это внимания.

Я бы и не обратил внимания, но как же не обратить, когда через месяц-другой, проходя по Крюкову каналу, увидел… то есть ничего не увидел. Ничего там уже не стояло. Пустырь.

Как? И Кваренги разрушили?!.

Ну что вы, что вы!.. Вовсе нет. Вслед за школой и Дворцом культуры снесли всего лишь дом № 5. А «лавка Литовского рынка» слишком, знаете, с домом срослась. Сама и рухнула. Что ни говорите, ветхая – восемнадцатый век…

Хорошая карма у «второй сцены». На чужом месте.

Глеб Панфилов на свободе

Дневниковое

Я, кажется, еще не вышел из ума и не дошел до того, чтобы иным радостям жизни предпочитать бессрочное вокноглядение, однако скажу, не таясь: если в меру, если не злоупотреблять этим занятием, если не доводить до зависимости, смотреть в окно не только интересно, но и полезно.

Вид из окна, как бы ни был изменчив, напоминает смотрящему о необходимости устойчивых связей между явлениями реального мира. О началах, обязанных торжествовать.

Как-то услышал я громкий собачий лай. Подошел к окну. У нас через дорогу садик. Вижу: некто в черном пальто собирается вывести на аллею, что сразу за рекламным щитом, почтенного доберман-пинчера. Но лает не доберман-пинчер, этот на поводке как раз помалкивает. Стая бездомных собак медленно надвигается фронтом из глубины сада. Никогда не замечал в нашем саду бездомных дворняг. Не потому ли, что при естественном положении дел у них не появлялось повода себя обнаруживать собачьими голосами? Вот они заняли оборону, каждая на своем месте, и дружно гавкают на пришельцев. Доберман-пинчер и его хозяин минут пять стоят неподвижно, не решаясь двигаться дальше, потом, вняв грозным предупреждениям, послушно разворачиваются и удаляются восвояси. Бездомные собаки, исполнив долг, мгновенно исчезают. Да! – думаю я, – общественный долг! Разве дворняги не исполнили то, что принято называть «общественным долгом», и разве не произошло на моих глазах торжество Закона? Закона, если конкретно, о запрете выгула собак в общественных местах, или как он там называется, неважно. Но – «закон заработал». Это ль не праздник? Часто ли можно такое увидеть?

Человек долга (именно уже человек) стоит перед моими окнами с палочкой регулировщика. Он ничего не регулирует, и можно подумать, охраняет рекламный щит. Нет, он охраняет треугольник, на котором стоит – часть проезжей части, быть переставшей проезжей. Треугольник обозначен двумя сплошными линиями – когда снег, их не видно. Здесь нельзя парковаться. В любую погоду. Однако паркуются ведь. Пренебрегая Законом. Невзирая на присутствие с палочкой человека. Который стоит и стоит. В чем причина, спрашиваю себя, нарушений Закона в присутствии его же блюстителя: в откровенном цинизме, простодушном незнании порядка вещей, наивном доверии к власти? Бог весть. Человек не бьет нарушителя палочкой, нарушитель уходит, оставив машину. Подходя к окну, я знаю, что там увижу – в одном случае из десяти увижу работу эвакуатора. Закон торжествует.

Методичность, с которой торжествует Закон, вселяет уверенность в дне настоящем. И в завтрашнем тоже.

Что касается вчерашнего дня, раньше было все по-другому. Густобровый Брежнев сиял на щите, охраняемом и денно и нощно. Он смотрел нам в окно. Парковаться же тогда здесь разрешалось. Теперь вместо Брежнева – щит рекламный, и тоже изрядных размеров. Я, бывает, подхожу нарочно к окну посмотреть, что рекламируют. Как-то раз на меня дыхнуло суровым дыханьем Закона – впрочем, мнимо дыхнуло (хотя как знать?). Я тогда к окну подошел, а там на щите – печальные глаза убитой горем актрисы Чуриковой. И большими буквами: «Чурикова ждет мужа из тюрьмы». Так и замер, остолбенел. За что посадили Глеба Панфилова? Это первая мысль. А потом: хорошо, но чего реклама тогда, в смысле – рекламируют что? Ведь не просто же так, ведь рекламируют что-то? Неужели идею «Свободу Глебу Панфилову!»? Быть не может. Не верю. И оттого что не в силах понять, что рекламируют, – мурашки по коже. Потом понял: кино. (Ниже было написано: «В круге первом»). Фу ты ну ты. А то ведь не знал, что и подумать. Значит, муж Чуриковой все-таки не в тюрьме, все-таки на свободе, и доверили снять ему по Солженицыну сериал, и жена Глеба Панфилова играет в нем героиню, у которой в тюрьме сидит муж, но не Панфилов. Как, однако, причудливо наша реальность переплетается с виртуальной реальностью. И поди разбери, какая из них действительно наша!

«Защитим лохотрон!» И другие проекты 2004 года

Защитим лохотрон!

Недавно, проходя по Апраксину переулку, я увидел на асфальте толстый, явно чем-то набитый бумажник; он лежал на самом видном месте, рядом с припаркованной «тойотой», на пути переходящих улицу пешеходов, весь такой доступный, аппетитный, красивый. Разумеется, я прошел мимо. На ходу позвонил жене по мобильнику, не для того, чтобы развеять сомнения (которых и быть не могло), а для того, чтобы и ей доставить приятное – пусть активно проявит свою житейскую мудрость. «Слушай, тут бумажник на асфальте. Может, поднять?» – «С ума сошел? Ни в коем случае!»

Пройдя шагов сто, я оглянулся.

Бумажник лежал на прежнем месте. Народ обходил его стороной.

Почему-то вспомнилось безобидное детство. Кошелек на ниточке. Классика: сами прячемся за углом. (Что было, то было.) Наклонялся едва ли не каждый…

Неужели мы поумнели? Неужели в принципе возможен опыт, который способен нас чему-то и впрямь научить?

Я свернул на Садовую и оказался атакованным лохотронщиками. Перед моим лицом замелькали какие-то блестящие карточки, предлагали мне приз или вроде того. Бери, не хочу. Но вот что заметил: было в этой стремительной жестикуляции что-то чрезмерное, отчаянное. Еще бы: когда все, как я, поумневшие, мимо проходят, поневоле впадаешь в отчаянье. Дураков больше нет. Но если так, то откуда же столько здесь представителей этой трудной и опасной профессии? Не один, не два, а как будто десятки, десятки… На что расчет? Почему столь открыто, столь откровенно обозначен на будках скуластых замысел их: мы тебя обберем, мы тебя схаваем, лох?! Помню, раньше их старшие братья (может, отцы?) пытались на лицах выразить нечто, ну конечно, не интеллект, не мысль, но хотя бы намек на возможность задумчивости. А теперь – типажи один к одному, один страшнее другого…

Отвечает ли это интересам всего цеха в целом? Естественно, нет.

И вот что меня больше всего изумило: если бизнес их в силу нашего нарастающего здравомыслия становится все хуже и хуже, почему же стражи порядка их терпят, не погонят весь лохотрон, как бабуль, что торгуют дешевым укропом? В чем стражей порядка тогда интерес? Ведь это же противоречит здравому смыслу!

И тут меня осенило. Я понял, в чем дело. Понял отношение властей к лохотрону.

Лохотронщики – это наша петербургская достопримечательность. Это как гондольеры в Венеции (та же кастовость, между прочим; разве что нет формы единой, и не поют). Где фонарщики? Где извозчики? Куда делись точильщики ножей? Ведь были ж совсем недавно… Попробовали ввести институт городовых – не получилось. Где городовые? Нет их. Нет никого. А лохотронщики есть. Лохотронщики пытаются выжить.

Если бы власть относилась к ним как к преступным элементам, неужели, вы думаете, они бы пятнадцать лет беспрепятственно изо дня в день тусовались в окрестностях Апраксина двора и других скоплений народа? И тем более сейчас, когда город, как сказано, перестал быть криминальной столицей.

Но в том-то и дело, что власть справедливо рассматривает лохотрон не как преступную институцию, а как достопримечательность, как оригинальное историческое украшение города.

Я так понимаю, лохотрон на дотации. Возможно, финансируется из городского бюджета. И это правильно. Иначе – лохотрону не выжить.

Не так давно я писал комментарии к познавательной книге о Сенной площади – коснулся и лохотрона. Почему-то о нем я говорил исключительно в прошедшем времени, мне почему-то казалось, что лохотронщики должны были непременно вывестись после их триумфальной, но и, как мне мнилось тогда, самоубийственной победы над покойным Александром Моисеевичем Володиным. Все помнят, конечно, как наш замечательный драматург, восьмидесятилетний А. М. Володин проиграл лохотронщикам свою президентскую премию. Весь мир узнал о петербургском лохотроне. Ладно бы гонорар, ладно бы премию какую другую, но – президентскую! Многим, в том числе мне, казалось тогда, что лохотрон обязательно будут «мочить», и не надо подсказывать, где. Этого не случилось. Почему? По той же причине: власть оценила лохотрон как уникальный петербургский феномен, который необходимо сохранить для потомков.

Со своей стороны мог бы предложить использовать лохотрон в системе организации бескомфортного туризма. Иностранные экстремалы, специально посещающие Петербург, чтобы выпить из горлышка пива прямо на многолюдной улице или искупаться в фонтане напротив Казанского собора, с удовольствием испытали бы на себе и лохотрон – азарт игры в том и состоит, чтобы играть, зная, что проиграешь, и не знать, сколько. В программу могло бы войти и посещение отделения милиции с гарантированным отказом в приеме заявления и посвящением в причины оного. Такая инициация, даже без учета фактора адреналина, стоила бы отчужденных денег. При умелой организации дела лохотрон мог бы даже пополнять городской бюджет.

Как бы там ни было, Петербург многолик. Один из ликов его – лохотрон. И беречь его – наша обязанность.

Один за всех

Меня всегда удивляло, почему происходящее в Союзе писателей (или в союзах писателей – каких бы то ни было) вызывает общественный интерес; мало ли у нас профессиональных союзов, и кому какое дело, что в них случается? Причем от качества текущей литературы интерес к писательскому быту не зависит никак. В принципе, не так это и важно, как пишут писатели и пишут ли они вообще, главное, они все еще есть и что-то в их среде происходит.

Может, дело в тенденциях? Вот сейчас, например, чем не тенденция? Семидесятилетие уже давно не существующего Союза советских писателей решили ознаменовать новым объединением. Когда-то руководители великой страны в соответствии со своими амбициями поделили территорию на части, и узнали граждане вчера еще единого государства, что живут в разных странах. А тут прямо противоположное. Начальники недавно еще враждовавших писательских союзов решили объединиться, причем под эгидой, что показательно, другой власти, более совершенной, чем писательская. Рядовые же писатели, приглашенные на торжественное совещание, посвященное памятной дате, только там и узнали, что их разобщенности теперь конец, – радовались все, кроме разве что отпетых циников.

Время собирать камни и все такое. Тенденция.

Спрашивается: а зачем разбрасывали?

Если к писательским узковедомственным делам такой у нас интерес, поделюсь одним соображением по частному поводу. Не касаясь вопроса «кто виноват?», попытаюсь ответить на вопрос «что делать?».

Проблема в чем. СП СССР, как и сам СССР, давно не существует. А ведь хочется туда, именно туда, назад, в светлый Эдем – в Союз советских писателей. О нем, судя по всему, тоскует большинство писателей, когда-то в нем состоявших. Но на нет и суда нет. Дело прошлое.

Хотя как посмотреть. СССР, конечно, нет давно, а вот СП СССР в некотором роде все же есть. Потому что, по крайней мере, один член этого творческого союза в нем до сих пор состоит.

Чем ознаменовался развал большого Союза писателей? Тем, что все из него вышли. То есть писатели, выходя, одновременно куда-то входили, вставали, так сказать, на учет – каждый в персональном порядке что-нибудь да подписывал – заявление о вступлении в какой-нибудь другой союз писателей, не сомневаясь притом, что именно его писательский союз истинный и, пожалуй, единственный законный правопреемник большого, переставшего существовать Союза советских писателей.

И лишь один член этого большого Союза из него не выходил и никуда не входил. Ничего не подписывал. Да и не мог подписать хотя бы в силу объективных причин.

Имя этого человека – Борис Пастернак.

Как известно, Б. Л. Пастернак в конце жизни удостоился исключения из Союза советских писателей. А в годы перестройки его в Союзе советских писателей решительно восстановили. Посмертно. Стараниями Андрея Вознесенского и других прогрессивно мысливших писателей. И это было событие общегосударственного масштаба. Почему-то все, что тогда происходило в Союзе писателей, как-то сразу обретало общегосударственный масштаб. Комнаты ли делили, чучело ли Евтушенко жгли во дворе… Публичная угроза одного писателя дать пощечину другому писателю горячо обсуждалась на страницах изданий, выходивших многомиллионными тиражами, и это не было признаком зарождения желтой прессы в Советском Союзе, а совсем даже наоборот – свидетельствовало о накале борьбы самого что ни на есть идеологического характера… Но не будем отвлекаться. Восстановление Пастернака в СП называлось «восстановлением исторической справедливости». Восстановили – и вздохнули свободно: еще одна победа прогресса над реакцией.

Грешным делом я, помнится, по непониманию исторических процессов выражал сомнение в необходимости данного шага. Можно ли принимать в организацию без разрешения принимаемого? А вдруг Борис Леонидович не захотел бы восстанавливаться в Союзе советских писателей? После всего, что этот Союз с ним сделал… Мне это напоминало, беспартийному, один эпизод в кампании, которая, кажется, называлась «обмен партийных документов». Леонид Ильич Брежнев самолично подписывал членский билет за номером один Владимиру Ильичу Ленину. Однако, Ленина из партии, насколько я знаю, никто не исключал никогда.

Я не членствовал в Союзе писателей, а потому мое выступление было не более чем мнение постороннего (ну, если угодно, болельщика); меня не услышали, чему я сейчас даже рад.

Сейчас понимаю, что восстановление Пастернака имело провиденциальный смысл.

Именно Пастернаку мы обязаны сохранением единого, того самого, первозданного СП.

Организация существует, пока в ней есть хотя бы один член.

Посмертное членство Пастернака в Союзе советских писателей гарантирует ни много ни мало бессмертие Союзу советских писателей.

Думали, вышли все, так и Союза нет? Как же нет, когда Пастернак остался?! Восстановить восстановили, сами ушли, а его оставили.

И хорошо. Не надо голову ломать, придумывать новые ассоциации.

Надо обратно – в тот самый Союз, назад – к Пастернаку!

СВ. Михалков прислал письмо петербургским писателям, поздравил с объединением на местном уровне. Вот бы Сергею Владимировичу, как современнику Б. Л. Пастернака, пример показать – написать заявление о восстановлении себя в СП СССР. Первым – по старшинству. А следом и мы, кто помоложе.

Прогрессисты и ретрограды, реалисты и постмодернисты, левые, правые, какие угодно.

Пастернак против не будет. Пастернак всех примирит.

О новой национальной идее

Иногда в голову приходят идеи, которых совсем не ждешь. В том числе и национальные.

Сформулируем новую национальную идею. Какой она должна быть?

Само собой, национальная идея должна быть объединительной. Никакой другой объединительной идеи в России быть не может, кроме идеи борьбы. Борьба бывает «с», а бывает «за». Впрочем, любое «за» – это прежде всего «с». Борьба – это всегда «с». С кем-то борьба. Или с чем-то борьба. «С» не всегда предполагает «за», но если «за», то обязательно «с». За что боремся? «За». Объяснить «за» бывает не просто, тем более трудно поднять на борьбу «за», для этого, как минимум, нужна идеология, организация, духоподъемные лозунги, лидеры, причем желательно харизматические. Однако можно бороться без всяких «за» – ни за что, но с чем-то или против чего-то. Борьба «с» («против») всегда понятнее борьбы «за», потому что то, «за» что, того еще нет, оно в гипотетическом будущем, но то, «с» чем, всегда рядом; его надлежит победить.

Пусть американцы озадачиваются поисками внешнего противника. Наш враг – всегда с нами. Его не надо придумывать, его не надо искать, его надо увидеть и назвать по имени. Обозревая нашу действительность, мы нередко говорим: «Абсурд, абсурд!..» – а между тем все наше жизнеустройство овеяно смыслом – смыслом борьбы с общим врагом. Наш враг – ОБСТОЯТЕЛЬСТВА.

Вот ключевое слово. Оно произнесено.

И президент, и медсестра, и олигарх, и бездомный – все борются с обстоятельствами. И власть, и не-власть. Некоторые думают, что нет иных, кроме враждебных, отношений между властью и невластью, – это не так. Нас больше объединяет, чем разъединяет. Мы все по одну сторону баррикад. Потому что враг у нас общий – и в семье, и в государстве, и в измерении экзистенциальном. Наш враг – обстоятельства. Они бросают нам вызов, и мы его с готовностью принимаем.

Стало быть, есть он, существует – фактор объединения. Заметьте, не обстоятельства объединяют нас, но борьба с обстоятельствами. Ибо иной, повторяю, объединительной идеи в России быть не может – только идея борьбы.

Спросят: а как быть с благоприятными обстоятельствами? С ними тоже борьба? Отвечаю: борьба! Именно с ними, с благоприятными обстоятельствами, у нас накоплен поистине уникальный опыт борьбы; пренебрегать этим опытом было бы безрассудно. Давно установлено: с благоприятными обстоятельствами гораздо легче бороться, чем с неблагоприятными. Если мы желаем вкусить радость победы немедленно, лучше начать с них. В процессе борьбы благоприятные обстоятельства неизбежно превратятся в неблагоприятные, что и будет означать победу над благоприятными обстоятельствами.

Вообще говоря, благоприятные обстоятельства неустойчивы. Многое зависит от взгляда. Стоит посмотреть с другой стороны на так называемое благоприятное обстоятельство, и оно уже неблагоприятное обстоятельство, но это не отменяет необходимость борьбы с обстоятельством. Ибо на вызов любых обстоятельств мы обязаны ответить одним – борьбой.

Обстоятельства у каждого свои – да, безусловно, – но ведь от этого они не перестают быть обстоятельствами.

По Далю, обстоятельство – это «побочный случай, происшествие и отношенья, совместные с каким-либо делом». Вот очень важный момент: обстоятельства всегда при деле. Указав на обстоятельства, мы подразумеваем наличие дела. Нет необходимости объяснять суть общего дела, достаточно указать на общие обстоятельства. И станет ясно, что дело есть. И что делать. Бороться. Бороться с обстоятельствами. За дело.

На любой вопрос «почему?», к чему бы он ни относился, всегда можно дать универсальный ответ: «Такова логика борьбы с обстоятельствами».

Логикой борьбы с обстоятельствами объясняется все.

Перед лицом обстоятельств мы все – вместе!

О нравственном превосходстве Шарикова над профессором Преображенским

[1]

Общеизвестно: даже обыкновенное изменение пола требует помимо клинической операции особых мер по психологической и социальной адаптации индивидуума. Здесь же мы имеем дело не с изменением пола, а с более драматичной метаморфозой – изменением биологического вида. Без продуманной программы адаптации, как психологической, так и социальной, переход из состояния «собака» в состояние «человек», естественно, невозможен. Однако никакой программы у Преображенского не было и быть не могло, он просто безответственно самоустраняется от участия в судьбе произведенного им на свет Шарикова.

Более того, профессор открыто выражает свою незаинтересованность в том, чтобы человек Шариков забыл свое собачье прошлое. «Не забывайте, что вы… так сказать, – неожиданно явившееся существо, лабораторное», – втолковывает профессор вполне разумному уже человеку, единственное прегрешение которого заключается в том, что он захотел получить человеческие документы.

Чем ярче проявляется индивидуальность Шарикова, чем быстрее формируется его характер, тем большее раздражение вызывает Шариков у профессора Преображенского. Но нет у вивисектора ответа на справедливые упреки подопытного: «Разве я просил мне операцию делать?.. Ухватили животную, исполосовали ножиком голову, а теперь гнушаются. Я, может, своего разрешения на операцию не давал».

И ведь верно – не давал. Преображенский ненавидит уже за то Шарикова, что он оказывается способным задуматься о юридической стороне своего положения: «Я иск, может, имею право предъявить».

В любой цивилизованной стране иск Шарикова был бы удовлетворен, профессор по гроб жизни выплачивал бы компенсацию за моральный и физический ущерб. Странно, что гордящийся своей буржуазностью Филипп Филиппович Преображенский не понимает таких простых вещей. Да он просто должен молиться на то, что живет в этой стране и принадлежит этому (вернее, тому) времени. В любой другой стране он как минимум сидел бы за решеткой, если не на электрическом стуле.

Инакофоб, биорасист, безответственный вивисектор профессор Преображенский демонстрирует поразительную нравственную глухоту. В течение трех недель (!) после «полного очеловечивания», констатированного Борменталем, ни профессор, ни его ассистент не находили нужным дать «новой человеческой единице» (по выражению того же Борменталя) нормальное человеческое имя. Вот вам и социальная адаптация! А когда уставший от анонимности человек решается сам изобрести себе имя и отчество, это вызывает и гнев, и сарказм профессора Преображенского: какой, дескать, идиотизм, какая безвкусица – Полиграф Полиграфович! Но кто же запрещал вам, Филипп Филиппович, самому окрестить вашего подопытного и тем облегчить для него невыносимо сложную проблему самоидентификации? И разве так трудно оценить благородство и деликатность Шарикова, не поддавшегося искушению воспользоваться именем мирового светилы, на что он имел, между прочим, все основания. Ведь, по идее, «лабораторному существу» было бы логичнее назваться не в честь ведомственного праздника, а в честь самого профессора – не Полиграфовичем, а Филипповичем, и не Шариковым, а Преображенским. Во всяком случае, Преображенский – столь же родовое имя для этого нового человека, как и Шариков. Если бы профессор Преображенский открыл новую болезнь, мы бы, возможно, знали болезнь Преображенского, мы бы могли знать бациллу Преображенского, шов Преображенского, скальпель Преображенского, но невозможно представить, чтобы Преображенский дал собственное имя произведенному им на свет человеку, имевшему дерзость жить там, где он родился.

Вообще говоря, все несчастия Шарикова начались именно с квартирного вопроса. А ведь эта квартира принадлежит Шарикову точно так же, как и профессору Преображенскому. Профессор должен быть еще благодарен своему созданию за то, что Шариков претендует всего лишь на законные шестнадцать квадратных аршинов, то есть на угол, как лицо постороннее, а не на половину всей многокомнатной квартиры, как родное дитя профессора.

Другие примеры нравственной глухоты Преображенского.

Вот профессор возмущен видом галстука Шарикова: «Откуда взялась эта гадость?» Эту гадость «ядовито-небесного цвета» подарила Шарикову добрая повариха Преображенского Дарья Петровна. Спрашивается, что помешало самому профессору подарить Шарикову один из многочисленных своих стильных и модных галстуков?

Вот профессор обнаружил у Шарикова интерес к чтению книг. Между тем его возмущению нет предела: Шариков, оказывается, читает переписку Энгельса с Каутским, которую подсунул ему Швондер. Спрашивается, что мешало профессору Преображенскому «подсунуть» «Фауста» или «Анну Каренину»?

Шариков появился на свет половозрелым, и это особенно злит профессора и его ассистента. Возможно, ученых головорезов больше бы устроило, если бы либидо Шарикова было обращено на самок собак, на сук, но Шарикова, на его беду, влечет к женщинам. Но разве не сам Перображенский пересадил собаке семенные железы человека? Чем же он теперь недоволен? Вместо того, чтобы помочь человеку осознать его сексуальную аутентичность, Преображенский и Борменталь жестоко пресекают все попытки подопытного (надо сказать, неуклюжие, трагикомичные и, во всяком случае, безобидные), проявить себя как существо сексуальное. Шариков привел барышню, заметьте, к себе домой, на площадь, законно ему принадлежащую согласно официальной прописке. Почему-то это возмутило Преображенского. Отказывая Шарикову в праве быть мужчиной, он сам уединяется с барышней у себя в кабинете и пересказывает ей историю болезни Шарикова, то есть выдает тайну его собачьего прошлого. Не подлость ли это? Уже не говоря о том, что профессор медицины самым циничным и преступным образом нарушил клятву Гиппократа. Садист добился своего – женщина ушла в слезах, ведь Шариков сказал ей, что шрам на его голове – это след ранения на колчаковском фронте. Спросим себя: а что другое должен был сказать Шариков? Что был бездомной собакой и бегал по помойкам? Что голову разрезал ему безумный вивисектор?

За красивыми разговорами о разрухе в головах людей Преображенский и Борменталь ежевечерне пьют водку, причем, следуя логике двойных стандартов, осуждают алкоголизм Шарикова, не давая ему денег на выпивку. То, что не имеющий дохода Шариков слямзил несколько рублей, расценивается как вселенская катастрофа.

Однако трудно не восхититься волей Шарикова обрести подлинную социальность. Он сам себе дает имя, добивается выдачи документов, то есть обретает гражданский статус, и, наконец, не желая материально зависеть от профессора-садиста, Шариков самостоятельно поступает на службу, причем находит работу по призванию, чем дает Преображенскому и его подручному очередной повод для оскорбительного сарказма. Оказывается, отлавливать безнадзорных и больных кошек в плане санитарно-гигиенических мер городских властей – это однозначно плохо и неблагородно, зато хорошо и даже почетно издеваться над собаками, нелегально вживляя в их мозги инородные органы!

Шариков обречен. Профессор Преображенский решается на убийство. Убив человека, он не испытывает угрызений совести. Он убил недочеловека, как ему представляется. Он может найти себе множество оправданий.

Можно посетовать, например, как сетует Борменталь на стечение обстоятельств, на случай: не того человека гипофиз пересадили собаке. Получился Шариков, а мог быть Спиноза.

Лукавит Борменталь. Ведь и Спиноза кончил бы так же.

Во-первых, Спинозе тоже где-то надо было бы жить, а 16 квадратных аршинов Спинозе, пожалуй, покажется мало.

Во-вторых, Спиноза, как и Шариков, тоже бы не любил кошек и, несмотря на всю свою мудрость и гениальность, при случае на них бы набрасывался.

Этих двух причин вполне достаточно, чтобы и Спинозу отправить под скальпель.

2001

Будущее за мокроступами

Ну и кто сказал, что слово «мокроступы» не прижилось? Еще как прижилось. Пять тысяч упоминаний в интернете – не слишком ли много для несуществующего слова? И это не важно, в каком контексте употребимы «мокроступы» – в ироническом ли, в откровенно ли глумливом – двести лет издевок и насмешек над словом-изгоем лишь подтверждают его парадоксальную жизнестойкость. В том и парадокс, что бытовало оно все эти долгие годы исключительно как объект насмешек, как анекдотический пример нелепого словообразования, как слово, которого быть не должно, да его и не было (как бы), и, тем не менее, оно было, пускай даже в этом изгойском качестве. Между тем понятие «мокроступы» не превратилось в абстракцию, и, хотя словом этим сегодня выражается нечто большее, чем только «галоши», к историческим галошам оно свое отношение не утратило.

Это с «галошами» еще проблема. Если за те же двести лет так и не удалось выработать единую языковую норму – «галоши» или «калоши», смеем ли мы утверждать, что сей варваризм действительно у нас прижился?

Не одного меня веселит сохранившаяся надпись над дверцей лифта в Доме радио: «Вход в галошах запрещен». Последний раз сюда входили в галошах во времена Зощенко. Забавен не только анахронизм, даже в самой дискриминации по признаку наличия галош есть что-то комичное. С галошами так всегда происходило. Даже в одной потребности галош всегда было что-то юмористическое. Почему крокодилы в сказке Чуковского питаются галошами? Потому что само название продукта указывает на его иноземное происхождение. Не знаю, задумывался ли об этом Чуковский, но то, что мы называем галошами, изобрели именно на родине южноамериканских крокодилов – это там индейцы получали непромокаемые пленки на ногах путем опускания ног в смолу каучукового дерева, что и было подсмотрено конкистадорами. Крокодил Чуковского и его детишки едят родное. А стали бы они есть галоши, если бы те назывались мокроступами? В мокроступах они бы отказались признать свое. Они бы не стали есть мокроступы так же, как не стали бы есть бескозырки, ушанки, ватники, тулупы, валенки… Это не их.

Кстати, о валенках. Исчезнув из городского быта, галоши нужны еще там, где носят валенки. Но если вслушаться в слова «галоши на валенках», – это же и есть лучший пример смеси французского и нижегородского. Хорошо, мы, положим, привыкли, но адмирала Шишкова, когда-то изобретшего слово «мокроступы», эти «валенки в галошах» могли коробить без дураков.

Вот, говорят, «мокроступы» – смешное слово. И чем же слово «мокроступы» смешнее слова «вертолет»? Против «вертолета» мы, кажется, ничего не имеем. Нет, это как раз слово «галоши» смешное… и несолидное.

Предрекаю: слово «мокроступы» переживет слово «галоши». Слово «галоши» будет забываться по мере исчезновения галош. Каждый ли знает, что такое «гамаши»? А когда-то знал каждый. Вот и «галоши» забудутся. Не будет галош, и никому в голову не придет назвать что-нибудь галошами. А «мокроступы» – емкое, звучное слово. Даже бравое, хочется сказать (даром что изобрел адмирал). Жизнеутверждающее. Волевое. Идущий вперед и не смотрящий под ноги да услышит все коннотации. Освящено оно исторической памятью, а то, что память эта дурная – дело десятое. Уже сегодня это слово можно использовать как бренд. И не обязательно какой-нибудь там разновидности резиновой обуви. Да хоть обуви всей! Да и не только обуви!.. Вот увидите, появится литературный журнал «Мокроступ», сайт mokrostoop!.. Такие имена на дороге не валяются.

Что касается обуви, представим себе: новая сеть обувных магазинов решила назвать себя «Мокроступом» (почему бы и нет – ведь есть же «Буквоед»?..). Несколько дней рекламы по ящику – и мы будем произносить «мокроступы» абсолютно нейтрально, без всякой иронии. Войдешь в «Мокроступ» – навстречу продавец-консультант: «Добрый день! Новая коллекция осенних мокроступов». – «Эти мокроступы китайские?» – «Нет, это испанские мокроступы». – «Разрешите примерить».

Тихий гений Ширали

Впервые имя Виктор Ширали я услышал в конце семидесятых от поэта Евгения Сливкина, ныне проживающего в Нью-Йорке. Как-то он меня, далекого от забот богемы, привел к художнику Б. в его жилище у Балтийского вокзала, там мы что-то пили вместе с такими же, как мы, пришельцами, а когда покинули компанию и вышли на Обводный, Сливкин для полноты впечатлений поведал мне еще две фамилии – Ширали и Охапкин – и не так, чтобы по секрету, а как бы в плане посвящения: он был старше меня и «принадлежал к кругам», а я был юн и невежествен. Произнес ли он слово «гении», я не помню, если да, наверное, я не очень поверил; во всяком случае, единственное, что усвоил тогда: Ширали – это легенда.

Охапкин – тоже легенда. Но сейчас речь о Ширали.

Тут казус. Едва ли не тридцать лет прошло, а мне – при множестве наших общих знакомых – так и не случилось лично с ним познакомиться. И это хорошо, во всяком случае, для данных заметок: я способен воспринимать Ширали легендой в ее чистом, незамутненном виде.

А видел я его не однажды, – например, на выступлениях. Первое впечатление – четвертьвековой давности. Красная гостиная Дома писателей. «Я буду сидя читать». Кто-то из публики: «Лучше лежа». Ширали нехотя встает, закрывает глаза, словно обозначая барьер между внутренним миром и внешним, и – посредством голоса – предается священнодействию… На старинном витраже в баре того Дома была трещина; говорили, что это Ширали в ответ на чью-то грубую шутку будто бы метнул стакан, однако шутник сумел увернуться. Витража нет – Дом сгорел, и последнее, что слышали те стены, были опять же стихи Ширали. Его авторским вечером завершилась история Дома.

Помню Ширали едущим в метро. Держится за поручни. Ну и что? Абсолютно ничего. Мало ли кого и где встречаем. Но именно Ширали зачем-то запомнился. Потому что (с какой бы иронией не относился к этим материям) я все равно знал – легенда.

Это стало синонимом его репутации. Человек-легенда.

А вот случай с покойным Нестеровским. Встретил я его как-то в пирожковой напротив стадиона в прошлом имени Ленина, а к тому времени уже переименованного. Поэт Нестеровский примостился у окна и пил обретенную в аптеке настойку боярышника. Увидев меня, он обрадовался, тут же завел разговор о поэзии – философия сонета и все такое, то да се, пятое-десятое – и вдруг: ах! – в чем дело? – пока мы с ним о поэзии беседовали, какой-то бомж, ошивавшийся рядом (к разговору прислушивался), украл у него полиэтиленовый пакет. Что в пакете-то? Десять экземпляров его собственной книги и двенадцать Виктора Ширали. Боря Хосид, бескорыстный издатель Ширали, помог Нестеровскому несколькими экземплярами – продашь, а деньги себе. Бомжу книги даром не нужны, все равно выбросит. Очень расстроился Нестеровский, более потерянным я его никогда не видел.

Уже потом я подумал, что в моральном смысле утрата не столь бессмысленная, то есть смысл в этой утрате, может быть, есть, причем моральный. Может, бомж и не выбросил, может, ходят по рукам, по подвалам и по брошенным на запасных путях вагонам – как священный текст – засаленные, зачитанные экземпляры книги ни о чем не подозревающего Ширали, и у кого-нибудь, у неприкаянного и бездомного, перехватывает временами дыхание, например, от:

И заснул он

И сразу поплыл

По реке что неспешно несла

Было ночью

И звездами крыл

Осеняли его небеса.

Так и меня когда-то, да и многих, знаю, завораживало:

Брал меня Господь

И подносил к губам,

В раны мои вкладывал персты.

И наигрывал –

И Аз воздам

Этой музыкою с Божьего листа.

Нестеровского похоронили в 2003. Только недавно я понял, что, распространяя за деньги книгу Ширали, он распространял и дружеские стихи на свою же смерть, написанные более чем за четверть века до его реальной физической кончины. Это то самое «На смерть Нестеровского», где словом «печалился» отзывается слово «печень», где «Стыли мы на ветру / Серебряной флейты отростки», где слышится живое пушкинское дыхание – потому и слышится, потому и живое (и пушкинское потому), что: «Только смерть всех выводит в Соборность».

О значении смерти в поэзии Ширали говорили не раз. Что она там являет собой в поэзии Ширали? Предмет ли поэтического высказывания или фигуру адресата, молчаливого собеседника (чей ответ на любое – только шаг и единственно шаг)?.. Есть еще такое загадочное слово «лицо». Знак соприсутствия. Ну, это как пионеры клялись «перед лицом своих товарищей». Вот и стихи Ширали – даже самые радужные, самые светлые – написаны перед ее незримым лицом.

Смерть. Любовь. Дружество. Бог. Пушкин.

Запятые обычно игнорирует, культивирует неточные рифмы, но каждая строка с большой буквы. Вся его поэзия с большой буквы. В эпоху тотального глума, не боясь показаться смешным, поэт Виктор Ширали держит высокую ноту. «Слез не пряча / И Глагола не тая». Кто знает, может, когда-нибудь это назовут подвигом.

Вот еще картинка. Пушкинская улица, скверик с памятником А. С. Через полчаса здесь начнется какое-то юбилейное мероприятие (1999). Я прохожу мимо – останавливаюсь. Вижу забредшего сюда Ширали. Он стоит возле памятника – тросточка, руки за спину. Поразило визуальное сходство с юбиляром – только не с тем Пушкиным, которого мы знаем по Кипренскому, а с Пушкиным невозможным, пережившим всех – и Лермонтова, и Гоголя с Белинским, и даже самого царя Николая. Вокруг «новые веянья», «энтузиазм», а он, которому далеко за полтинник, печально стоит посреди чужой эпохи, зацепившись взглядом за какой-то крючок на ограде, и то ли ничего не понимает, то ли понимает все. От кого-то слышал как раз, что будто бы совсем Ширали сдвинулся на Пушкине (еще одна сплетня-легенда), а тут такое буквальное безотчетное сходство.

И я подумал: жил бы Виктор Ширали в те годы, он ведь наверняка уложился бы в известные сроки, и дело не в институте дуэли, Кавказе и прочих селекционных факторах, а в объективности тогдашнего порядка вещей, один из громких псевдонимов которой – «Судьба поэта». Виктор Ширали из тех поэтов, кто судьбу безоглядно испытывает.

Коль скоро человек-легенда, то и существует двояко: и живет, и бытует. Сюжет бытования может сходить на нет, может назваться как-нибудь так: «Забытый Ширали», например, – и в случае с Ширали это тоже будет легендой. Легенда о Ширали на каком-то этапе порождает себе подобную – легенду о себе, о том, как она забывается. Когда говорят о живом «забытый» (в конце девяностых в суждениях о Ширали – общее место), значит, все-таки помнят.

Эпизод «Возвращение Ширали» красив и похож на чудо. Вдруг обнаруживается, что Виктор Гейдарович абсолютный (день в день!) ровесник Победы. Круглая дата. У меня в руках роскошно изданный том избранного («том Избранного» – невольная двусмыслица, которую не хочется исправлять); называется «Поэзии глухое торжество», и действительно, есть что-то торжественное в черном переплете с тиснением; когда-то похожим образом издавали тибетскую Книгу Мертвых. Но нет, здесь все живое и трепетное.

И вот, читая и старое и новое, и знакомое и неизвестное, я невольно задумываюсь о тихом гении Ширали. Речь, собственно, и не о Ширали вовсе; и не о том, что «В. Г. Ширали – это гений», хотя бы и «тихий» («притихший»), – это мы под словом «гений» всё теперь «сверхспособности» подразумеваем, «исключительный талант» (мало ли у нас гениев), я-то как раз о гении в античном (и пушкинском) понимании – как о духе, о божестве. А уж в какую он оболочку там попадет, оно всяко случается. Вон современник Пушкина расстраивался: «Аполлон обидел нас: / Посадил он обезьяну / В первом месте на Парнас». Один знакомый поэт в сильном подпитии говорил мне: «Да что ваш Пушкин! Подумаешь, Пушкин. Я бы тоже так мог. Ему там сверху все диктовалось, а он только записывал!»

Виктору Ширали тоже, несомненно, диктуется.

В объятьях Аполлона

Этюд

Шум моря.

Три поэта на палубе. Первый и Третий – бывалые

поэты. Второй – молодой.

Первый (восторженно.) Сеньоры поэты! Взгляните, как причудлив закат!.. Верите ли вы, что завтра наступит новая эпоха?

Второй (восторженно). Нет, не в Неаполь плывет наш корабль, не в Неаполь!.. К чертогам Феба!.. вот куда!.. В объятья Аполлона!..

Третий (восторженно). Собрать себе свиту из лучших поэтов Испании – какая великолепная идея!.. Я нахожусь в четвертом десятке. А вы?

Первый. Никогда не молился так истово, как в ту ночь. Благодарю тебя, Всевышний, за то, что ты допустил назначение его сиятельства графа Лемоса вице-королем Неаполя!

Второй. Там бьет кастальский ключ!.. кастальский ключ!.. он бьет…

Первый. Вы правы, сеньоры, от конкретной должности в наше время зависит многое. Особенно если должность принадлежит вашему благодетелю. Какова власть, таково и вдохновение.

Второй. Я счастлив, я счастлив, я счастлив…

Третий. Жизнь меняется к лучшему.

Первый. Несомненно.

Молчат.

Шум моря.

Второй. А что Сервантес, он еще жив?

Первый. Сервантес? А почему вы спросили про Сервантеса? Вот о ком хочется думать меньше всего.

Второй. Все как будто забыли о нем. Ничего не публикует уже несколько лет. Его Дон Кихот, этот сумасшедший идальго, далеко опередил в известности самого автора.

Третий. Дон Кихот на виду, Сервантес – в тени. Мы – в море.

Первый. Не беспокойтесь, он жив. Говорят, даже пишет.

Второй. Прозу? Стихи?

Первый. И комедии тоже.

Второй. Отчего ж он не с нами?

Первый. Догадайтесь. Загадка.

Третий. А вам бы очень хотелось увидеть Сервантеса на корабле поэтов?

Второй. Я с ним не знаком…

Третий. Мое мнение таково, сеньоры: единственная причина отсутствия Сервантеса на этой палубе – его собственная гордыня.

Второй. Неужели гордыня Сервантеса так велика, что не позволила ему принять предложение его сиятельства? Неужели почетное и доходное место в свите вице-короля Неаполя не привлекает Сервантеса? Можно ли в это поверить?

Первый. Нельзя. Я и не верю, ибо знаю, это не так. Во всяком случае к нашему предприятию гордыня его отношения не имеет. В свиту он, конечно, попасть хотел и не меньше любого из нас, я это знаю наверняка. Мечтал – невзирая на возраст!.. И даже, сказывают, заручился поддержкой неких весьма влиятельных лиц… как, впрочем, и все мы, не будем скрывать, заручались так или иначе необходимой поддержкой… но… но теперь, когда все позади, когда выдержан конкурс и мы на палубе этого прекрасного судна, ответьте мне, сеньоры, душой не кривя… возможно ли по ходатайству попасть в число лучших испанских писателей?

Третий. Нет.

Второй. Разумеется, нет.

Первый. Что делать – он и не попал, сеньоры.

Третий. Ах вот оно что! Его просто не взяли?

Первый. Не получил приглашения.

Второй. Сервантес???

Первый. Чем же Сервантес лучше других? Отбор был суровый.

Третий. И справедливый. Целиком доверяю такту его сиятельства графа Лемоса, а также вкусу многолюбезных наших коллег, осуществивших по воле его сиятельства и по обязанности придворных поэтов безупречно достойный отбор.

Первый. А вы говорите, гордыня… При его-то бедственном положении? При его-то нужде?..

Второй. Но список лучших поэтов Испании оказался довольно пространным, и мне кажется, Сервантес… наравне с нами мог бы…

Первый. Нет, нет, даже не представляю, как бы он вписался в нашу компанию. Вообразите его на этой палубе… Прежде всего, он старик…

Третий. Тогда как все знают, поэзия – удел молодых. По крайней мере, не старых. Не слишком старых.

Первый. И добавлю, здоровых! Здоровых!.. Не только душой, но и телом.

Третий. А Сервантес – калека!.. Однорук. Инвалид.

Первый. Какая тут свита!..

Третий. Какая гармония!..

Первый. Какой Неаполь!..

Пауза.

Первый. Это, однако, не означает, что мы не воздаем должное его героическому прошлому. Сорок лет назад он был солдатом, он воевал. Получил увечья – в бою.

Второй. В бою?

Третий. Несколько турецких пуль.

Первый. Вы не знали? У него паралич левой руки.

Второй. Я слышал, что он инвалид, но я думал, он такой от рождения.

Третий. О молодость, да вы же ничего не знаете. Сорок лет назад, сеньор!.. Грандиозное сражение под Лепанто!.. Надо знать свою историю!.. Тогда наш объединенный флот решительно разгромил турецкий!

Первый. Если бы не мы, не наша победа, здесь бы до сих пор хозяйничали турки! Представьте, нас берут на абордаж… вот с этого борта!..

Третий. Ну уж нет. Нам бы и в голову не пришло плыть в Неаполь!

Первый. Ваша правда, они бы опустошили Неаполь…

Второй. Выходит, Сервантес – герой.

Первый. Герой? И мы о том же – герой. Конечно, герой! Турецкий плен, три или четыре побега… Да, герой!.. Тем более, ответьте мне, а как, по-вашему, если он герой, пристало ли герою развенчивать героизм?

Второй. Вы имеете в виду «Дон Кихота»?

Первый. Откуда это зубоскальство? Что за пародия? Кто позволил ему?

Третий. Откуда эти обиды? И на кого?

Первый. На меня!?

Второй. На вас?

Первый. И на вас! Я имею в виду, на всех – на нас, на писателей.

Третий. Эти выпады против литературных ремесленников!..

Первый. Если он герой, почему тогда не напишет героическую поэму на годовщину победы над турками?!

Третий. Сорок лет!

Первый. Да, почему?

Третий. Потому что не может!

Первый. Вот!.. Вот где истина! Вот! Пародию-то каждый сумеет…

Третий. А вы читали его стихи? В самом деле, где они, перлы?.. покажите мне хоть один истинный перл!

Первый. Покажите мне хоть одного поэта, который бы любил Сервантеса! Да нет таких, он всеми презираем!

Первый. Устарел, прошло его время… Отстал. К новейшей поэтической школе он не относится…

Третий. А вы спрашиваете, почему его не взяли на наш корабль!

Второй. Говорят, «Дон Кихот» очень популярен во Франции?…

Третий. Пусть!.. Но что они знают о нас?

Первый. Испания для француза – это белое пятно на карте, почти Африка. Поверьте мне, я знаю французов.

Третий. И у нас читают, но кто?.. Я, положим, читал, и вы читали… но я спрашиваю: кто?.. кто восторгается?

Второй. Я слышал, он еще и комедиограф?..

Первый. Вот именно, слышал. Слышал, да не видел. Лет двадцать назад у него шли какие-то пьесы в Мадриде… Нет, он и сейчас пишет комедии… Их никто не ставит, а он пишет и пишет… Их не ставят, он пишет… Зачем?

Третий. В самом деле, зачем? Ведь не ставят!..

Первый. Ведь есть уже Лопе де Вега!

Второй. Право, мне трудно ответить…

Третий. Нищий!.. бедствует!.. нечем кормить семью!.. Какой сейчас год, сеньоры?.. Какое столетье?… Послушайте, да есть ли сегодня хоть один уважающий себя писатель, который бы не нашел богатого покровителя?

Первый. Да любой гранд так и смотрит по сторонам, нет ли рядом поэта… а то бы сразу взял бы к себе…

Второй. Счастливое время, прекрасное время…

Третий. Положим, и я не считаю себя слишком богатым. Не имею права считать! Ибо, будучи уважающим себя поэтом, я не хочу оскорблять горделивым отказом протянутый мне кошелек. Чувствуешь – нужен? Бери – и пиши. Трудно быть невостребованным.

Второй. Признаться, я когда спросил про Сервантеса, думал, что он уже умер.

Первый. Куда там, живет!

Третий. Все настроение испортил. А такой был закат!..

Первый. Ничего, сеньоры поэты. Мы уже в списке. Из списка не вычеркнешь. Плывем, плывем… Новое время – новые люди!..Клянусь полным собранием своих сочинений, помяните мое слово, друзья, лет через пять этого «Дон Кихота» у нас надежно забудут!..

Третий. И у нас, и во Франции… и везде, где он есть.

Первый. Солнце село. Идемте спать. Все хорошо. Не турок же нам бояться.

Шум волн.

II. Музей обстоятельств

Музей обстоятельств

[2]

Обмануть обстоятельства

«Судьба, судьба» – слово вертится на языке, но впервые по-настоящему я задумался о судьбе четыре года назад, когда выносил из квартиры пятнадцатое ведро штукатурки. У нас рухнул потолок на кухне, покорежив стулья и стол, но никого не убив, потому что, несмотря на час ужина, ни детей, ни жены, вопреки обычаю, за столом не было. Грех жаловаться на судьбу. И вот опять же судьба: живу я в этой старой петербургской квартире с самого своего рождения (мои быстро взрослеющие дети тоже родились здесь), и вообще наша семья проживает в этих стенах уже более семидесяти лет! Моему отцу не было девяти, когда в 1932 он въехал сюда вместе с братом и сестрами и своими родителями, моими дедом и бабушкой. Правда, сейчас мой пожилой отец, инвалид войны, предпочитает большее время проводить в деревне, где, хоть и нет ни магазина, ни почты, ни аптеки, но и потолки все же не падают.

Кстати, об аптеке. Мы живем в бывшей аптеке. До тридцать второго года на месте нашей и соседской квартир была большая аптека, и, как недавно я узнал, называлась она «аптека имени Софьи Перовской». Ленинградские аптеки в конце двадцатых носили имена революционеров. Но если на улице Желябова закономерно находилась аптека им. Желябова, а на улице Слуцкой – аптека им. Слуцкой, не совсем понятно, почему аптека на Фонтанке, рядом с Обуховским мостом, на весьма почтенном расстоянии от улицы Софьи Перовской носила-таки имя этой Софьи Перовской. Не потому ли, что год постройки нашего дома – это год казни знаменитой народоволки – 1881? В том же году, между прочим, скончался Достоевский. Право, мне, обитателю дома вблизи Сенной, было бы понятнее, если бы наша юдоль носила имя Ф. М. Достоевского. Дух Федора Михайловича незримо витает в нашей квартире, как и во многих других петербургских жилищах, – скажем, в начале двадцать первого века для меня, горожанина, ответственного квартиросъемщика, стала актуальной тема топора… Бог даст, о топоре поговорим в другой раз как-нибудь.

Не стало Достоевского, не стало Софьи Перовской, рухнула одна государственность, потом другая, так много событий произошло, столько эпох сменилось, а дом как не знал капитального ремонта, так и не знает. Ветхие балки гниют, прогибаются, пол проваливается, потолок опускается. После исторического обрушения потолка и чудесного спасения нашей семьи жена моя и отец обращались в соответствующие эксплуатационные службы. Письма, комиссии… Ну, это особый сюжет. Не будем касаться. Квартиру официально признали «в аварийном состоянии». Ни приватизации, ни обмену она не подлежит, потому что как бы находится, насколько я могу понять, вне закона. Вне реальности как бы. Потому что все наши законы вне реальности как бы, да и сама законность нашей реальности весьма проблематична. Потолок еще тогда попробовали восстановить посредством косметического ремонта, но через несколько месяцев стало возможным засунуть кулак в обширную, вновь образовавшуюся щель между потолком и стеной. Пол в прихожей опустился примерно на ступеньку лестницы, при этом половицы постоянно раздвигаются, замысловато топорщатся, и мы затыкаем образовавшиеся проемы газетами, чтобы знать, из какой именно дыры покажется очередная крыса (а то иначе охота будет сильно затруднена). Двери я сверху подтесываю тем самым топором, потому что вследствие неравномерного опускания стен косяки перекашиваются, отчего двери заклинивает. Что касается ванной, эксперт порекомендовал не входить в нее без лишней надобности; грех сказать, входим. Правда, перестали наполнять ванну водой. Лет пятнадцать назад (давно это было…) сосед по лестничной площадке провалился вместе с ванной к соседу снизу; урок усвоен.

И все-таки дом жив. Убеждаешься в этом ночью, когда загадочные метаморфозы выдают себя звуками – то резким щелчком, то сердитым потрескиванием. Недвижимость движется, вот парадокс!

Недавно приходил прораб, очень деловой, серьезный, произвел самое благоприятное впечатление; посмотрев, сказал со знанием дела: «Скоро провалитесь». Впрочем, приходил не для того, чтобы позлорадствовать, а как раз по делу. Дело дошло до капитального ремонта квартиры, замены перекрытий. Правда, тут же возникли препятствия, о которых мне даже и говорить не хочется. Если кто читал мой роман «Член общества, или Голодное время», знает, как мне противна коммунальная тема и как я по-человечески устал прозревать родовые признаки абсурда в самом что ни на есть обыденном.

Между тем, куда не кинь взгляд, все пронизано смыслом. Вот власть, вот мы. Некоторые считают, что между властью и нами (то есть не-властью) никаких иных, кроме враждебных, не может быть отношений. А вот я так не думаю. Нас больше объединяет, чем разъединяет. И объединяет нас вот что: общий враг. Я назову его: ОБСТОЯТЕЛЬСТВА.

Я нашел ключевое слово.

Подумайте сами: и власть борется с обстоятельствами, и мы боремся с обстоятельствами. Мы все по одну сторону баррикад. Но враг хитер и зловреден. Обстоятельства сильнее нас, с ними нельзя не считаться. Сдаваться на милость обстоятельствам тоже нельзя, надо бороться. И по возможности побеждать.

Вряд ли мои заметки прочтут в Кремле. А жаль. Ведь я предлагаю ни много ни мало национальную идею. Она такова: борьба с обстоятельствами. Или так: всеобщее объединение под стягом борьбы с обстоятельствами. В самом деле, последний бомж и первый олигарх в нашей стране делают одно общее дело – борются с обстоятельствами. Как же они не могут друг друга понять?

Признаться, я не верю в капитальный ремонт с заменой обветшавших перекрытий, хотя и знаю, каких искренних огорчений доставляет чиновникам из жилищного фонда обстоятельства существования квартир, подобных нашей. Я пытаюсь войти в их положение. Кажется, я знаю, что надо делать. Надо обмануть обстоятельства, заставить работать на нас (на всех нас!). Предлагаю не устраивать капитального ремонта в нашей квартире, ее аварийное состояние зафиксировать как данность, а на базе квартиры основать Музей петербургского быта и борьбы с обстоятельствами.

Все эти трещины, провалы, дыры и пр. представляют собой безусловную историческую ценность, их необходимо сохранить для потомков как обстоятельства по-своему уникального быта петербуржцев. Я бы с удовольствием взял на себя труд директора Музея, сам бы водил экскурсии. Нет-нет, здесь не будет мазохистских демонстраций отвратительных язв – никакой прибедненности, никаких самоуничижений! Пафос нашей экспозиции будет в другом – в достоинстве, с которым петербуржец-квартиросъемщик отвечает на вызов исключительных (равно как и типичных для обстоятельств города) обстоятельств. Уж чем-чем, а тем, что живу я в этой квартире, я, в самом деле, горжусь; надеюсь, читатель, это почувствовал.

В прошлом году мне довелось побывать в Венеции. Помните, предвыборный слоган – «наш город устал»? Венеция устала еще больше, но она сумела свои морщины, пигментные пятна и раны превратить в элементы эстетики. Безобразие сделалось образом – образом увядания и сопротивления смерти. А мы? Да мы сами не подозреваем, какими сокровищами мы владеем.

Но для осуществления моего скромного проекта в границах одной отдельно взятой жилплощади необходимо на этой жилплощади законсервировать все, как есть, остановить динамику разрушения. Сэкономив на утопической идее капитального ремонта всей квартиры, власти могли бы, думаю, меньшими силами осуществить необходимую консервацию. Ну, ничего не поделаешь, надо на это пойти. В противном случае, боюсь, к сентябрю все уже рухнет вниз, и ни о каком Музее говорить не придется. К тому же не следует забывать и о безопасности будущих посетителей.

А пока… Пока Музей официально не учрежден, я позволю себе провести несколько пробных виртуальных экскурсий. Обещаю вас познакомить с удивительными экспонатами; вы узнаете, сколько тайн и загадок хранит наша квартира.

Экспонаты «Набор крысоловок», «Яд», «Сковородка»

Не думаю, что в Музее петербургского быта и борьбы с обстоятельствами, который, возможно, учредится в нашей квартире, следует устанавливать чучело крысы. Все эти чучела, муляжи, макеты и прочие заменители чего бы то ни было настоящего – стиль не наш, мы поборники естественности во всей ее полноте. Крыса, хотя и наглеет порой до такой степени, что не стесняется показываться на глаза (особенно часто – на старой петербургской кухне, которую традиционно считает своей территорией), в целом она существо достаточно осторожное, и, по большому счету, ее место под полом.

Речь идет о нашей – в буквальном смысле – доморощенной серой крысе, или пасюке, хорошо известной «старому фонду» Петербурга, той самой, что за раз мечет от 6 до 23 детенышей, и это при трехнедельной беременности! А всего она способна, утверждают ученые, производить потомство восемь раз и быть уже половозрелой в два месяца от роду.

Пусть себе красуется в Зоологическом музее.

В нашем Музее будут представлены крысоловки. Как в жизни. То есть одна на кухне под батареей, другая на своем обычном месте за плитой.

До недавнего времени мы пользовались исключительно классическими крысоловками, цельнометаллической и на деревянном основании. Обе купили в хозяйственном магазине рядом с Сенной площадью, расположенном едва ли не на том самом месте, где раньше находился трактир – место встречи Раскольникова и Свидригайлова. Крысоловки срабатывают, но не всегда успешно; к тому же крысы научились их игнорировать.

С некоторых пор мы обладаем совершенно уникальной крысоловкой, нам повезло. Изготовил ее один пенсионер, знакомый наших знакомых, и существует она всего в нескольких опытных экземплярах. Данная крысоловка представляет собой сосновую колобашку величиной чуть больше кирпича, снабженную остроумным металлическим приспособлением на пружине. В колобашке отверстия – как бы норы, в них кладется приманка. Чтобы дотянуться до бесплатного сыра, крыса должна перегрызть натянутую веревочку. Тут и срабатывает система. Подробнее объяснять не буду, потому что устройство, как я понимаю, не запатентовано. Одно скажу, впервые увидев это диковинную крысоловку, я отнесся к ней иронически. Ну, с какой это стати крыса, умнейшее и хитрейшее животное, будет перегрызать веревочку на собственную голову? Каково же было мое удивление, когда менее чем через час после зарядки крысоловки в нее угодила крупная, дородная особь, может быть, самая большая из всех, какие когда-либо попадались в нашей квартире! И произошло это, между прочим, сразу же после того, как соответствующее ведомство, занятое общегородской дератизацией, устами ведущего новостей рапортовало об уничтожении 20 000 крыс, правда, я упустил, не запомнил, начиная с какого момента велся отсчет… Неважно. Как бы там ни было, крыса, попавшая в эту бесподобную крысоловку, получается, по счету 20 001-я, или, сказать иначе, первая в третьем десятитысячнике. И это мне представляется глубоко знаменательным.

Еще в нашем Музее должен обязательно экспонироваться крысиный яд. Представленный в разноцветных гранулах, он смотрелся бы весьма эстетично в стеклянных банках с этикетками, но правда жизни заставляет нас рассыпать яд по полу. Было время, когда моя жена куда-то звонила, кажется, в санэпидемстанцию, и сообщала о ситуации с крысами. В условленный час приезжала сотрудница антикрысиного ведомства с двумя большими сумками, набитыми кулечками с ядом. Этот яд она разносила по квартирам. Яд был бесплатен. Но под расписку. Сотрудница не жалела яда, щедро рассыпала его по углам и вдоль стен, иногда оставляла где-нибудь под фановой трубой цельным нераспечатанным кулечком, предлагая крысе действовать самостоятельно, без подсказки. Крысы с удовольствием жрали яд, некоторые подыхали, но не сразу. Яд медленного действия. Видите ли, крысы настолько хитры, что к новой пище приступают, лишь опробовав ее на испытателях, которых делегируют из своей среды. Быстродействующий яд не годится: он может убить разведчика, но не повредит сообществу. Поэтому надо набраться терпения и ждать, а по мере пожирания крысами яда подсыпать новые порции. Беда вот в чем. Сдохнув, крыса начинает источать, мягко говоря, неприятный запах. А подыхать они предпочитают под полом, где-нибудь между перекрытий, в самых недоступных местах…

Теперь полагается покупать яд в магазине. Но наши крысы знают цену магазинному яду, есть его не хотят.

Несколько лет назад мне приходилось беседовать с человеком, который надеялся сделать бизнес на внедрении в петербургских условиях старинного корабельного способа борьбы с крысами. Речь шла о воспитании синатропофагов, яростных антикрыс, крыс-каннибалов. Метод, сразу отметим, малогуманный. Это когда берется большая бочка, в нее запускается несколько десятков крыс, бочка закрывается наглухо, ну и т. д. Спустя пару недель, в бочке остается одна самая сильная, самая жестокая и свирепая крыса-чудовище, вкусившая плоти себе подобных. Обезумевшего крысоеда выпускают на волю. Все крысы немедленно покидают освоенную территорию.

Поговаривали, что крысоедоводческая ферма существовала где-то у нас, кажется, под Волосово, и что будто бы одна порядочная антикрыса стоила не менее ста долларов. Признаться, я этому не очень верю, и уж совсем кажется мне фантастическим слух о том, что будто бы на проспекте Римского-Корсакова таким способом от крыс избавилось два или три дома. Хотя все может быть. Интересно, куда ушли эти крысы? Уж не к нам ли на набережную Фонтанки?

Но вот случай доподлинный. Произошел он со мной 11 мая 1999 г. Дело обстояло так. Вышел я средь белого дня на кухню, вижу: на плите крыса сидит. Повела она себя странно – вместо того, чтобы рвануть, как обычно, вниз и дать деру, спряталась под алюминиевую крышку, частично закрывавшую сковородку. Я делаю шаг к плите и, сдвинув крышку, плотно прижимаю ее к сковороде. А как быть дальше? От сковородки я отойти не могу, приподниму крышку – выпущу крысу. Я даже ботинки не могу надеть, чтобы вынести добычу из дома. Надо держать. По счастью, за несколько минут до этого происшествия звонил мне мой соавтор по детским радиопередачам на «Радио России» поэт Геннадий Григорьев, предупредил, что в гости идет. Дохожу до двери, в одной руке сковородку держу, другой крышку прижимаю – жду Григорьева. Минут через пятнадцать звонок в дверь. Не выпуская из рук ни крышки, ни сковородки, открываю локтем замок с большим трудом; говорю: «Раз ты в ботинках, будь добр, снеси, пожалуйста, на середину Обуховского моста и выкинь содержимое прямо в Фонтанку, только держи очень крепко, как я, вот так прижимая, и ни в коем случае не смотри, что там…» Григорьев, разумеется, спросил, что там. А я, разумеется, не сказал. Он ушел, заинтригованный. Добрался до середины моста – глядь, девушки идут. Склонный к артистизму, поэт Григорьев говорит: «Девушки, отгадайте, что у меня здесь?» – «Подгоревшие макароны», – отвечают девушки. «А ну-ка посмотрим…» – и…

Возвратился Геннадий Анатольевич чрезвычайно довольный, с вдохновенным блеском в глазах, взбудораженный нечаянным выбросом адреналина. Правда, нашлись потом знатоки, которые злорадно утверждали, что крыса, доплыв до набережной, непременно вернулась в квартиру по канализации. Но если такому можно поверить, это значит, что жить надо с опущенными руками, без всякой надежды на торжество здравого смысла.

Экспонат «Дырка»

«Дыркой в бытии» Сартр называл сознание. Раскольники одного из толков обращали к Богу свое молитвенное сознание через дырку в потолке или крыше. Язык не повернется назвать такую дырку элементом быта. «А в России, между прочим, / быта и в помине нет», – писал поэт Олег Чухонцев. Это из его книги «Слуховое окно». Слуховое окно – тоже своего рода отверстие в небо.

А если дырка в полу? Сквозная – вниз – в чужую жизнь… И если сосед снизу, словно пародируя преисподнюю, допустим, вулканизирует шины или хотя бы (его право) что-то жарит на постном масле?

Да где ж еще есть «быт», кроме как в России?

В Англии – model of life, просто life, family life.

Звучит красиво.

Только у нас – «быт». И при этом он у нас всегда больше, чем «быт», всегда больше самого себя. Недаром в родных словарях «быт» и «бытие» стоят рядом.

Если наша старая, всего повидавшая квартира когда-нибудь действительно обретет официальный статус Музея петербургского быта и борьбы с обстоятельствами, обширная дырка под раковиной рядом с фановой трубой будет наверняка одним из главных экспонатов Музея. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы это был литературный музей и тем более музей такого-то (меня то есть), нет, нет: просто Музей петербургского быта и борьбы с обстоятельствами – и все же, говоря конкретно об этой дырке, я не могу не затрагивать струн, тешащих мое авторское тщеславие. Знаете ли вы, господа посетители будущего Музея, что прототипы могут иметься не только у литературных персонажей, но и таких примечательных объектов, как дырки? А между тем это так.

Вот уже лет восемь идет моя пьеса «Дон Педро». Там два петербургских пенсионера Антон Антонович и Григорий Васильевич выясняют свои непростые отношения. Пьеса об одиночестве, что ли, о том, как легко потерять самого себя. Ну, мне трудно говорить, о чем пьеса. Трагикомедия. Есть там сцена, когда Григорий Васильевич принимает на кухне гостя, Антона Антоновича, и они вдвоем распивают водочку, купленную в подарок жителю далекой Бразилии дону Педро, который так и не появится на сцене. А под раковиной, знаете ли, дырка к соседу снизу, и слышно, как тот внизу жарит рыбу (иногда он вулканизирует шины). Может быть, на какой-нибудь иноплеменный, скажем, бразильский взгляд, дырка к соседям – из области сюрреализма, но петербуржцев, особенно обитателей старого фонда, этим явлением не удивишь. В такие дырки постоянно что-нибудь закатывается… И вот когда разговор на сцене начинает обретать, так сказать, экзистенциальное измерение и, того гляди, пойдет «о главном», Антон Антонович неожиданно подходит к дырке, запускает туда руку, игнорируя предупреждения Григория Васильевича («сейчас вас за руку кто-нибудь цап!..»), шарит там рукой, что-то нащупывает, находит и – вынимает к своему ужасу и к восторгу Григория Васильевича, но что именно – не так это важно сейчас, потому что говорю не о сюжете, а о дырке как таковой. Так вот, мне безумно повезло: моих старичков в различных постановках играли замечательные актеры – Алексей Петренко, Альберт Филозов, Михаил Светин, Игорь Дмитриев, покойный Александр Демьяненко, Николай Мартон, все, как один, народные и не только по званию, но и по признанию. И все произносили соответствующие реплики о той дырке, даже не подозревая, что такая дырка существовала в действительности. Без ложной скромности скажу, это самая известная дырка из всех, которые когда-либо существовали под раковинами. Удивительно, что театральный художник, никогда не видевшей нашей дырки и даже не подозревавший о ее существовании, в точности реконструировал ее на сцене. Как настоящую! Вряд ли у него была дома такая же.

Зрители воспринимают игру очень радушно. До овации, стоя. Игра актеров! Но дырка… Именно в эпизоде с дыркой достигается удивительное состояние какой-то запредельной и жутковатой задушевности, объединяющей все – и сцену, и зал. Ведь и дырка под раковиной – символ тот еще, да? И не просто «элемент быта» дырка под раковиной, не просто «памятник борьбы с обстоятельствами». Дырка – это всегда дырка в чужое, может быть, в никуда (только оставим в покое психоанализ). Дырка – это всегда возможность потери, убыль своего, утрата, убыток. Дырка под раковиной – это дырка в нашем сознании, потому что если сознание мирится с фактом существования дырки, дырки нет, это дырка в сознании. Но дырка есть. Дырка в прошлое – мало ли что может туда закатиться (лучше не лезть). Дырка в будущее, потому что еще неизвестно, какие она скрывает угрозы. Да и слово смешное какое-то – «дырка». Дырка. Ну, дырка. Вот так всегда: смешно, смешно, а потом – бац!

Выпивали в том эпизоде не так чтобы сильно, но по-черному – без закуски. И вот однажды во время спектакля произошло следующее. Когда гиперреализм происходящего на сцене вот-вот должен был, благодаря происшествию с дыркой, обернуться едва ль не абсурдом и когда прозвучали слова Григория Васильевича: «Я-то в общем-то уважаю, в принципе. Горькая, она и есть горькая… А вот Лариса моя не очень любила. Ей вкус подавай», – на сцену Театра комедии неспешно поднялась пожилая женщина из зала. Оба актера, не зная, чего ожидать, застыли в изумлении с поднятыми стаканами, а женщина подошла к ним и молча положила на стол четвертинку хлеба. Михаил Семенович Светин, игравший Григория Васильевича, хоть и побледнел, но нашел в себе силы сказать «спасибо». Женщина повернулась и, не говоря ни слова, при полном безмолвии зала вернулась на место. Светин вытер пот со лба и продолжил прерванный монолог – дальше игра пошла своим чередом.

Господа будущие посетители Музея петербургского быта и борьбы с обстоятельствами, я воздерживаюсь от комментариев этого события. Если кто думает, что автор безразличен к эксцессам столь парадоксального восприятия пьесы, скажу лишь: это не так. И еще. Ведь такое могло произойти только у нас, в России. Точнее, только у нас, в Петербурге. В Санкт-Петербурге, когда-то именовавшемся Ленинградом.

Не гамбургер. Хлеб.

Но все, замолкаю.

Что касается реальной дыры на кухне, моя жена, побывав еще на премьере, восприняла реплику Антона Антоновича: «Давно заделали бы… Ведерко цемента всего!» – как своего рода укор, и в свою очередь, как в укор уже мне, сама зацементировала прототип сюжетообразующего объекта. Искренне жаль. Если наш Музей действительно обретет официальный статус, полагаю, дырку придется реставрировать.

Впрочем, она у нас не единственная. Есть, например, еще на потолке в туалете, которая в свое время восхитила эксперта, извлекавшего из нее труху на предмет изучения изношенности перекрытий. «Как я люблю такие квартиры!» – сказала тогда женщина на стремянке. А то я не люблю. Еще как. Знала бы эксперт, что лет тридцать назад, когда впервые здесь рухнула штукатурка и стали вынимать гнилые доски, из образовавшейся бреши с потолка посыпались косточки. Чьи? Хотелось бы думать, кошачьи. Шестьдесят лет прошло после блокады – что было, то было.

Экспонат «Двери»

Не скрою, на выставке Ильи Кабакова я был предвзятым зрителем. С особой придирчивостью я рассматривал дары художника Государственному Эрмитажу, две инсталляции – «Туалет в углу» и «В шкафу». Пристрастность моя легко объяснима: оба объекта имеют прямое отношение к тематике Музея петербургского быта и борьбы с обстоятельствами, который, как мне мечтается, когда-нибудь будет организован в одной из квартир старого фонда Санкт-Петербурга, – со своей стороны, будучи ответственным квартиросъемщиком, я уже предложил для этих целей наше жилище.

Итак, на выставку Ильи Кабакова меня привела не столько любовь к «романтическому концептуализму», сколько, сказать попросту, ревность. Из восторженных отзывов о «Туалете в углу» я усвоил одно: основной элемент инсталляции – натуральная двустворчатая дверь, на нее-то больше всего и хотелось взглянуть, потому что о дверях, в частности дверях нашей квартиры как экспонатах будущего Музея быта, я много размышлял в эти дни. Не буду лукавить, идея «Туалета в углу» мне показалась оригинальной и совершенно успокоила меня по части оригинальности моих собственных мыслей. Надеюсь, «Туалет в углу» не разделит угрюмую участь 95 % шедевров Эрмитажа, вынужденных покоиться в запасниках. Но вот что важно. С этим художественным объектом связано одно занятное недоразумение. Большинство посетителей выставки (включая моих знакомых, среди которых есть художники) находят «Туалет», если и не настоящим туалетом, то, по крайней мере, копией реально существующего туалета. Между тем это, конечно, неверно. Давайте приглядимся к объекту поближе. В основании «Туалета» лежит равнобедренный прямоугольный треугольник, стало быть, углы при гипотенузе равны 45°. Очевидно, что высота такого треугольника равна половине гипотенузы. Я измерил гипотенузу, то есть ширину дверей – от стенки до стенки: 129 см. Значит, высота треугольника – 64,5 см. Длина боковых стен: 64,5/Cos 45° = 90,8 (см). Общая площадь туалета, как показывают нехитрые расчеты, весьма мала – 0,416 м², но полезная часть этой площади будет еще меньше, так как никакая сантехника целиком не впишется в угол. «Туалет в углу» проблематично эксплуатировать, если высота прямоугольного треугольника, лежащего в основании туалета, менее хотя бы одного метра. А ведь мы должны помнить еще о существовании фановых труб. Значит, ширина дверей должна быть более двух метров. Если бы Кабаков отгородил угол в музейном зале такими дверями, у посетителей создалось бы неверное мнение о неимоверной просторности советских мест общего пользования. Ибо это уже не двери, а ворота!

Неудивительно, что двери «Туалета в углу» надежно закрыты, и даже в щель нельзя подсмотреть, что ж там внутри. Внутри нет ничего из того, что есть в других туалетах.

Вывод прост. В реальном быту треугольных туалетов с углом при вершине в 90° никогда не было и быть не могло. Треугольный «туалет в углу», если угол прямой, – это абсурд, ему просто не найдется места в квартире. Однако он вполне уместен в пространстве музея современного искусства. Инсталляция «Туалет в углу» – это, своего рода, модель (уменьшенная примерно в два раза) некоего идеального геометрически выверенного туалета, рожденного причудливой фантазией художника. Не более того. Но и не менее. Просто наивно верить признанию автора инсталляции в том, что он (или его «герой») в детстве находил убежище от коммунальных невзгод именно в таком туалете. Мистификация, художественный вымысел, литература. И уж совсем не правы те, кто воспринимают этот художественный объект как элемент быта, как материальный памятник коммунальной культуры определенной эпохи.

С другой стороны, распространенность именно такого взгляда на данную инсталляцию Кабакова доказывает только одно: посетители ждут чего-то «настоящего», «неподдельного», и они готовы обманываться в своих ожиданиях. Тем очевиднее необходимость музеев типа Музея быта.

Что ж, в нашем Музее двери будут далеко не последними экспонатами. В том числе двери двустворчатые. Но двери, ведущие не в умозрительные идеальные пространства, а в реально существующие помещения, обжитые людьми.

Что я могу рассказать о наших дверях? Двери старые (кроме входных), им более семидесяти лет; их не сожгли в блокаду (в блокаду жгли стулья, а двери худо-бедно держали тепло). Широкие, высокие, довольно прочные двери, каких уже не делают сейчас. Лично у меня с детства нежное отношение к нашим дверям. Когда я был маленький, я на них качался – во всяком случае, на тех, что ведут из прихожей в комнату и на кухню. Достаточно было, поджав ноги, повиснуть на латунных ручках и совершать колебательные движения туда-сюда, то вправо, то влево – ввиду изрядной ширины дверей амплитуда отклонения от некой условной линии была вполне удовлетворительной для бесплатного развлечения. Качаться на дверях мне запрещалось. Говорили, петли не выдержат. Родители хотели, чтобы я осознавал причину запрета, а потому объясняли мне физику явления. Рычаг. Плечо. Направление действия силы. Так, на примере качания на дверях, я узнал об архимедовой «точке опоры» и возможности (или невозможности) «перевернуть мир». Мои сын и дочь тоже имеют опыт качания на дверях. Достоверно знаю, что мой отец тоже качался на тех же дверях, и мой дядя – мой старший дядя – тоже качался за десять лет до того, как – в сегодняшнем возрасте моей дочери – погиб на Волховском фронте.

И дверные петли выдержали наши качания.

На косяке двери в кладовку карандашными пометами зафиксированы этапы физического подрастания моих двух детей, а также меня самого, при константном уровне роста моих родителей. (Ранняя из различимых дат: 1969.) Не знаю, отслеживалась ли в тридцатые годы динамика роста моего отца, – в любом случае, слой краски скрывает намеки на давнее прошлое.

Что касается времени, оно напоминает о себе, в частности, так. Раз в два месяца (ускорением можно для простоты пренебречь) я подтесываю топором верхние края дверей в комнату сына, а также на кухню и в туалет (естественно, не треугольный). Дело в том, что стены нашего старого дома оседают не всегда равномерно, – приходится корректировать приращения кособокости дверных косяков. Топором я владею неважно. Однако всегда готов при случае заглянуть в литературу по столярному делу, если она попадается на глаза. Не так давно я отыскал в кладовке потрясающую книгу – еще тех времен (как раз тех, когда создавались наши двери). Это «Расценки на строительные работы». Фолиант принадлежал деду, в нем 840 страниц. «Издание официальное». «Орготдел Ленинградского облисполкома». Перечислено и подробно расписано ни много ни мало несколько тысяч работ – от земляных до переноски материалов. На каждую приводятся нормативы, цены в рублях с точностью до половины копейки. Поскольку речь идет у нас о дверях, я приведу один абзац, касающийся непосредственного изготовления дверей. Наших дверей! Это работа за номером 4024. Не все слова мне понятны, но звучат словно музыка. Музыка социализма. Ибо социализм (как нам известно) это учет. С точностью до половины копейки. Короче:

«Сделать 1 кв. м самой тщательной работы створчатых с окладными калевками дверных полотен о 4 филенках и 3 средниках, с обвязкою из 2 рядов досок толщ. 3,8 см, склеенных пластом для предупреждения трещин и коробления, с распиловкою досок на обвязки и филенки, с вырезкою заболони и сердцевины, склейкою филенок и перемет, навескою и прирезкою приборов (§ 284 У.П.): Досок соснов. столярных 6,4 м, 3,8×27,9 см… Клею столярного… Столяров…»

Нет, это музыка сфер! И дальше – цифры, и цифры, и цифры!

Столяров, к примеру, – 3,95. Не хватило пяти сотых столяра, чтобы получилось ровно 4.

Материала на все дело уходит 8 рублей 51 с половиной копеек (8,515 руб.).

Это наши двери! Еще бы им не висеть!

Слава советским дверям с вырезкою заболони! Вы не боитесь ни времени, ни меня с топором! Висите на петлях, служите людям! Будут внуки, Бог даст, тоже, ноги поджав, еще покачаются!

В следующий раз буду рассказывать, на какие мысли навела меня инсталляция Ильи Кабакова «В шкафу».

Экспонат «Тумба»

Внимательно изучив инсталляцию «В шкафу», подаренную Ильей Кабаковым Государственному Эрмитажу, я вспомнил о собственных опытах пребывания в замкнутых и стесненных пространствах.

Спору нет, в детстве мы все куда-нибудь прятались, кто по тяге к уединению, кто по обстоятельствам игры в прятки, кто по необходимости. Спрятаться в шкаф – это, конечно, святое. И хотя шкаф во всех домах относился к табуированным зонам пряток, укрытие в нем не представляло угрозы, по крайней мере, для жизни. Иное дело сундук: в нем, говорят, легко задохнуться. Подобие сундука у нас находилось в прихожей и хранило доисторические учебники, журналы «Радио-фронт», «Крокодил», книги по лесоводству. Нельзя прятаться в холодильник. Первые советские холодильники захлопывались так, что открыть их изнутри не представлялось возможным; ведь внутри холодильника нет ручки. Помню, душераздирающую историю о маленькой девочке, будто бы спрятавшейся от братика в холодильник марки, кажется, «Орск», – бедняжка кричала, ее не услышали… У нас тоже стоял холодильник «Орск», я в нем не прятался.

Иногда я прятался в тумбе.

О, эта бесподобная тумба достойна отдельного описания.

Самый экзотический экспонат в Музее петербургского быта и борьбы с обстоятельствами, каковым с некоторых пор я воображаю нашу квартиру.

Деревянная, параллелепипедообразная, высотой чуть больше комода, покрытая лаком громоздкая тумба. По вертикали с четырех сторон продолговатые вырезы на краях; освобожденное пространство занимают четыре высокие фигурные, я бы сказал, балясины (не уверен, что правильно употребил слово), отдаленно напоминающие греческие колонны. Рельефный низ тумбы смахивает на основание древнегреческого храма, то, что, кажется, именуется стилобатом. Не менее величествен верх. Вся тумба исполнена строгих форм, от нее так и веет (в моем понимании) классицизмом.

Готов держать пари: ни за что не догадаетесь об истинном предназначении этого деревянного сооружения. Да тут и спорить не о чем – отгадать, зачем оно произведено на свет, не дано никому. Уверен. Я, конечно, скажу, зачем, только сначала – о неглавном, вторичном использовании удивительной тумбы. К чему ее приспособили.

Мой дед задолго до войны выпилил значительную часть одной из четырех стенок тумбы и, укрепив образовавшийся прямоугольник дощечки на металлических петельках, превратил его в обычную дверцу. В тумбу он вставил две полки. Получился как бы деревянный сейф. Или очень вместительный шкаф. В разное время в нем хранились и журналы, и книги, и постельное белье… и чего в нем только не хранилось. Мне тоже хватало места залезть.

А теперь об истинном предназначении тумбы.

Это тумба-постамент. Подобные тумбы изготовлялись специально под бюсты Ленина к первой годовщине его смерти. Устанавливались в «красных уголках», в актовых залах советских учреждений. Не знаю, при каких обстоятельствах мой дед приобрел тумбу, но бесспорно то, что приобретал он ее, дабы употребить как мебель. Уж точно не под бюст. В доме бюстов не было. На тумбе, по воспоминаниям старших, стояла весьма аляповатая ваза. Недолго – разбилась. А уже при мне – ламповый приемник «Восток», замечательный своей допотопностью, ибо было у него помимо обычных два коротковолновых диапазона, в новых приемниках не предусматриваемых, и я, подросши, мог ловить на тех 19 и 13 метрах почему-то почти (на них) неглушимые «голоса», хотя, по правде сказать, приемник хреново работал…

Ну да, это все хорошо, но все-таки тумба… зачем? Списывали их, что ли? Заменяли, по прошествии траурных дней, другими подставками – более оптимистичными? Допустим. И что? Ставлю себя на место «руководителя производства», члена партии с 18-го года, и нахожу предприимчивость деда несколько странной – вещь-то, надо заметить, из рода культовых…

Может быть, приспосабливая траурную тумбу под книжный шкаф, дед мой действовал буквально по формуле «дело Ленина живет»? Символ всенародной потери материализовался приватным обретением. Атрибут скорбной памяти стал элементом живой повседневности. Диалектика, так сказать. И потом, где же еще хранить комплекты журнала «Большевик», как не в недрах ленинской тумбы?.. «Большевик», действительно, обрел пристанище в ленинской тумбе. Ирония истории здесь в том, что вовсе не в этом. А в том, что сама грозит обернуться негаданным смыслом. Зимой 42-го в холодную комнату с окнами на Международный проспект (ныне Московский), забитыми, как вспоминают, фанерой, входили лишь для того, чтобы подойти к исторической тумбе, забрать из нее очередную порцию партийных журналов, унести в комнату с окном во двор, маленькую, а потому хранящую тепло, и сжечь «Большевика» из тумбы в круглой кирпичной печке, обитой железом. Так поступали блокадники нашей семьи – женщины и мой отец, еще не взятый на фронт, – там и жили, в той комнатенке. Дело Ленина грело.

А может быть, так: изощренная изобретательность деда в переосмыслении идеи ленинской тумбы – это из ряда бессознательных проявлений бытового, житейского диссидентства?

А я? Шестилетний, в тумбе сидящий и задумчиво ковыряющий в носу, что был я такое, как не идеальная – до святотатства – пародия на слова Маяковского: «Я себя под Лениным чищу»?.. («Но не было Ленина…» – это уже Вознесенский, спорадически обновлявший лениниану в середине шестидесятых; сидя в тумбе, его я тоже нечаянно пародировал.)

Жена и дети мои тумбу не любят. Уже несколько раз порывались выбросить. А я за тумбу горой.

Таких тумб не сохранилось больше. А если и сохранился где-нибудь один-другой экземпляр, все равно наша тумба наиуникальнейшая. Потому что это не просто стандартная тумба-постамент, но именно тумба-шкаф, тумба-сейф-деревянный, тумба-умелые-руки, тумба-место-пустое – неповторимый памятник истории быта, что, впрочем, не мешает ему (памятнику) оставаться самодостаточной инсталляцией, надо всего лишь открыть дверцу.

Мне, кажется, Илья Кабаков, если бы узнал о существовании такого предмета, просто бы умер от зависти. Долгих лет жизни ему! Вот что. А подарю-ка я ее Илье Кабакову. Если возьмет. Для Кабакова – не жалко. Наш музей – вашему музею! Вам пригодится. Где вы, Илья Кабаков? Возьмите тумбу!

В Америку!

А вдруг он когда-нибудь подарит ее Эрмитажу…

Экспонат «Справка»

Ниже приводимый текст был написан двенадцать лет назад – задолго до идеи создать в нашей квартире Музей петербургского быта и борьбы с обстоятельствами. Перечитал. Странное ощущение: «Ничего не меняется», когда меняется едва ли не все. Сюрреалистичность нашего быта, похоже, это одна из непоколебимых констант.

…Моя бабушка – ответственный квартиросъемщик. Она давно умерла, но это не мешает ей до сих пор оставаться ответственным квартиросъемщиком. Когда мы вспоминаем бабушку, менее всего представляем ее в этом умопостигаемом качестве. Что за квартиросъемщик? Перед кем ответственный? Она, моя бабушка, того и сама не помнила, избывая свою глубокую старость, как не помнила и не понимала многого куда более важного. И никому другому в нашей семье тоже не было нужды знать и помнить – ни при жизни бабушки, ни после смерти ее – что есть у нас ответственный перед кем-то съемщик этой ленинградской (дому сто двадцать лет: петербургской) квартиры – квартиры, в которой живет наша семья много десятилетий.

Но о том, что он есть, или, вернее, был, или, вернее, и был и есть, потому что не может не быть, обязан быть, ненавязчиво напоминает паспортный стол, где кому-нибудь из нас, бывает, приходится получать по житейской надобности документ, именуемый формой 9, также известный в народе как справка о прописке.

Справку эту, отпечатанную принтером, я, признаться, беру в руки не без смущения. Список проживающих в нашей квартире (так и сказано: проживают) открывается моей покойной бабушкой, ответственным квартиросъемщиком, или, как здесь обозначено, нанимателем. Напротив ее фамилии, имени и отчества бесстрастно указано: выписан по смерти, и поставлена дата. Далее следуют мои родители и дети, чьи родственные отношения к нанимателю определены словами «сын», «невестка», «правнучка» и «правнук». Правнучка и правнук родились уже после смерти бабушки, она никогда их не видела.

Поскольку справка выписана на мое имя, мое имя с примечанием «внук», акцента ради, вынесено за пределы таблицы – точнее, над. Вся таблица, таким образом, это список тех, кто проживает, как сказано, совместно со мной (именно), включая покойного ответственного квартиросъемщика.

Когда слово “квартиросъемщик” относят к мертвому человеку, это, пожалуй, из области черного юмора, хотя нельзя не признать, что суровое слово “ответственный” (все-таки перед кем?) побуждает к ассоциациям уже не столь легкомысленным. Я читал у кого-то, что лишь две силы обещают человеку посмертное существование: религия и бюрократия; суждение интересное, тем более с тем уточнением (если говорить о спасении), что чаемое в первом случае, удручающее – во втором. Обескураженно взираешь на проявление некоей бюрократической воли, попирающей даже саму смерть, – ведь бабушка моя не просто числится в ответственных квартиросъемщиких, но и действительно, актуально им остается быть.

Я понял это только сейчас – сейчас, когда вслед за сознанием людей, уже основательно потрясенным, удар на себя принимает их устоявшийся быт. Понятия, казалось бы, позабытые – ордер, лицевой счет, ответственный квартиросъемщик – перестают быть пустым звуком, и подобно тому, как некогда на устах у всех было зловеще-емкое уплотнение, теперь произносится холодно-подозрительное приватизация, как совет хирурга лечь на стол, а что дальше будет, одному Богу известно.

Настало время подумать о формальностях. На семейном совете решено, что ответственным квартиросъемщиком должен быть я. Семейный совет – это взрослые жильцы нашей квартиры: мои родители (впрочем, предпочитающие жить не в городе, а в деревне) и моя жена, со мной расписанная (как еще недавно говаривали), но вместе с тем со мной не прописанная. В общем, на меня необходимо оформить ордер.

И вот, получив справку о прописке, я с удивлением узнаю, что записи выписан по смерти недостаточно для того, чтобы считать доказанным принадлежность моей бабушки миру мертвых (сказано же о ней: проживает). Запись выписан по смерти есть свидетельство не смерти человека, но лишь того заурядного факта, что он, человек, выписан по известной, как и должно ей быть таковой, причине. Мне предписано предъявить настоящее свидетельство о смерти.

За утратой настоящего следует получить в установленном порядке повторное – на таком же торжественном бланке с водяными знаками и черной рамкой по краям. Странно как-то звучит: повторное свидетельство – вообще; и уж совсем жутковато: повторное свидетельство о смерти.

А тогда, в поисках настоящего, неповторного, первого, мы с женой перерыли два ящика в секретере. Мои родители, окрестьянясь, разводят кур в деревне, разбирать семейный архив они предоставили нам. Каких только не сохранилось бумажек! Квитанции какие-то, квиточки, едва ли не фантики, записи номеров телефонов на обрывках газет, пригласительные билеты куда-то, программки, аттестаты, удостоверения, вкладыши, несусветные карты прохождения членских взносов, даже двадцатилетней давности заключения о флюорографии с желанным штампом патологии нет – все есть, не нашли свидетельства. Вероятно, осталось у других родственников. Зато обнаружился такой документ: определение народного суда по делу об установлении факта регистрации брака моей бабушки с дедом. Ни о каком суде я никогда не слышал.

Оказывается, в октябре 1958 года, сразу же по смерти деда, моя шестидесятилетняя бабушка, приступив к всевозможным оформлениям и переоформлениям, оказалась в подобном нашему положении, только более драматичном. В ее случае все осложнялось тем, что отсутствие каких-то бумаг, не знаю где, вероятно в ЗАГСе (может, погибли во время блокады?), ставило под сомнение законность ее брака с ответственным квартиросъемщиком. Разобраться в этом, понятно, мог только суд.

«Суд допросил свидетелей и установил, что…»

Он установил, что бабушка «имела от брака 4 детей».

«Кроме того, – читаем в определении, – суд обозрел паспорт…»

Обозрев, таким образом, паспорт моей бабушки, суд сделал открытие: он обнаружил «штамп о регистрации брака».

И вот вердикт:

“В силу изложенного и руководствуясь ст. ст. 5 и 118 ГПК Постановлением Пленума Верховного Суда от 7/V 54 года

Суд определил

Установить…” –

Короче, они установили (и правильно сделали), что бабушка «состояла в зарегистрированном браке» с моим дедом с 1917 года.

Очевидно, после суда она и стала ответственным квартиросъемщиком.

Насколько я понимаю, дед мой был атеистом. Бабушка, жена большевика, была верующим человеком, но верующим по-своему. Вера жила в ней как память о чем-то смутно усвоенном и не до конца понятом в детстве. Она именно помнила, что она верующая, и берегла эту память как залог спасения. Впрочем, само понятие «память», бывшее для нее сакраментальным, она больше связывала с материальным миром. Когда в середине 60-x по прихоти тогдашней моды несли на помойку старые вещи, бабушка многие отстояла, но не потому, что видела ценность предметов, а потому, что каждый из них для нее составлял ту самую память («Не трогайте этот стул – это память о деде!»). Она верила: память о ней о самой тоже запечатлится в обыденном мире. Так многие верят. И вот, словно в насмешку над простодушной верой людей, из памяти компьютера извлекается всякое… Сведения об ответственном квартиросъемщике, неприкаянно отвечающем за квартиру.

Так что это очень серьезно для меня – стать ответственным квартиросъемщиком. Стать ответственным квартиросъемщиком для меня – это как пройти обряд инициации. Даже больше того: став ответственным квартиросъемщиком, я не просто обретаю новое метафизическое состояние, но и навсегда вытесняю из списка живых жильцов мою покойную бабушку. В одно мгновение, как в калейдоскопе, все переменится: названные по отношению к ней теперь назовутся по отношению ко мне: «сын» станет «отцом», «невестка» – «матерью», «правнучка» – «дочкой», «правнук» – «сыном».

Только “жена внука” – моя жена, не здесь прописанная, останется снова неназванной, и мне жутко представить, какого рода еще свидетельства и определения смогут найти (или не смогут найти) в ящиках письменного стола наши повзрослевшие дети.

Всего глупее, что это не воспринимается как абсурд. Если это и абсурд, то не лежит ли на нем отсвет какого-то неуловимого смысла? Я начинаю думать, что все эти бюрократо-инобытийные сферы, эти места заточения наших имен, наших нищих теней тем удручают еще, что в них различимы образы – образы чего-то существенного, что есть в нас самих, в общем-то их и создавших. Отражение общественного какого-нибудь подсознания, что ли, коллективного там бессознательного или еще чего-то, столь же неясного и эфемерного.

Пассажиры не глядят в глаза друг другу, по крайней мере, в городском транспорте. Лица сумрачны и сосредоточенны. Каждый везет свой документ. У меня в кармане – свидетельство. Свидетельство о смерти моей бабушки (повторное!) и справка о моей прописке. Я еду в трамвае.

Слякоть. Дождь. Санкт-Петербург.

В Ленинграде прописан – живой – постоянно.

P. S. После многочисленных комиссий (1998 – 2003) состояние нашей квартиры наконец было признано аварийным. Недавно я с удивлением узнал, что это не признание, но его подтверждение. По документам, оказывается, квартиру признали аварийной еще в 1986 году, о чем жильцы даже не догадывались, а те, кто признал, надо думать, забыли.

Экспонат «Печь»

Никогда не думал, что так методично буду описывать достопримечательности нашей квартиры. (Кажется, скаламбурил: глагол «описывать» одинаково относится и к «описи», и к «описанию».) Однако устал. Пора бы и точку поставить. Но вот читатели рубрики «Музей обстоятельств» просят меня объяснить толком: наша квартира приватизирована или нет? Нет! В том-то и дело, что нет. Была бы приватизирована, я бы просто повесил табличку Музей петербургского быта и борьбы с обстоятельствами, и дело с концом – был бы частный музей, один из первых в городе! Но поскольку квартира принадлежит государству, то и наш Музей не может не быть не-государственным, а я, ответственный квартиросъемщик, на большее, чем должность в Музее, претендовать не могу – смотрителя или директора, кого угодно, на худой конец просто экскурсовода – я согласен на все. Но для этого государство в лице… уж и не знаю, в чьем лице… должно что-то сказать по поводу музеефикации нашей квартиры, а оно молчит. Летний сезон. Между тем в сентябре (по более оптимистическим прогнозам – в середине октября) рухнет потолок (как уже было однажды), и пол окончательно провалится. Что будет тогда? На один музей в Петербурге станет меньше.

Итак, что же нам своевременно помешало приватизировать нашу квартиру? Отвечаю: печка. И чувствую, что обязан рассказать еще об одном экспонате – о нашей замечательной кафельной печке.

В начале девяностых мы поддались общему настроению и решили, как многие, квартиру приватизировать. Собрали документы, с подписями и печатями, снесли, куда их несут, оставалось получить еще один, последний – заключение об условиях приватизации – в Управлении государственной инспекции по охране памятников. Там, порывшись в бумагах, меня спросили: «А камин у вас сохранился?» – «Какой камин? Не было никогда камина! Обычная печка стоит». – «Она и называется камином. Что же вы не срыли?» Действительно, в середине шестидесятых, когда провели в нашем старом доме паровое отопление, все нормальные жильцы свои печки срыли, а мои родители по какой-то причине оставили. Теперь это не просто печка, а архитектурно-художественный элемент, и ценность его должна оценить специальная комиссия. Если комиссия определит, что наша печка памятник, то и приватизация отменяется, потому что это сейчас можно приватизировать памятники, а тогда было нельзя. «И каковы шансы, – поинтересовался я, – лишиться из-за этой печки права на приватизацию?» – «Шансы есть, камину более ста лет». Ничего себе, думаю, к памятникам как у нас относятся!.. «Послушайте, – говорю, – ну зачем нам комиссия? Самая обыкновенная печь, кафельная, недействующая, без прибамбасов, к тому же я не собираюсь ее срывать, пусть стоит, не мешает». – «Вот в том и есть ваша проблема, что не мешает. Давно бы срыли». Я понял намек: срой я сейчас эту печь, и никакой комиссии не надо будет.

Есть печка – есть проблема. Нет печки – нет проблем.

Жена моя уже давно зуб точила на эту печку, но когда я пересказал ей мой разговор с чиновниками, печку зауважала. И решили мы и печку не срывать, и комиссию не вызывать – оставить все как есть. А тут еще и потолки треснули, и стены покорежило, и пол поехал. Сама судьба была против приватизации.

Печку не срыли, а наоборот – реанимировали, пробудили после тридцатилетней летаргии. Дело в том, что муж мастерицы, штукатурившей потолок на кухне после его первого обрушения, был трубочистом. Вот он и пришел к нам со своими изумительными инструментами, и, когда я с ним залез на крышу, он, окинув окрестности долгим взглядом, поведал мне, что нет ни одной печи до самой Гороховой.

Никогда не забуду минуту нашего торжества. Когда трубочист, на трубе восседая, свой труд завершил, он сказал моему сыну, выглядывавшему из слухового окна: «Давай!» – тот побежал вниз, к маме, – жена моя уже сидела у открытой заслонки и только ждала сигнала; она сожгла газеты клочок и – о тяга! – мы там, наверху, узрели дымок из трубы. «Я самому Пиотровскому трубу чистил!» – гордо сказал трубочист.

Господа посетители будущего Музея петербургского быта и борьбы с обстоятельствами! Завидуйте, у нас есть действующая печь! Придете зимой, в мороз, обязательно затоплю. Раньше в морозы – сами знаете, как бывает в морозы. А теперь сидишь у печи, одно удовольствие. Сам я, глядя на огонь, предаюсь наисентиментальнейшим воспоминаниям. Ведь я еще застал то время, когда в подвале не комаров разводили, а хранили дрова. Помню длинный проход между дровяными секциями, вот – наша квартира, вот – соседей; бабушка взяла меня за дровами в подвал, и я, пятилетний, несу полешко.

Я уже рассказывал, что во время блокады печь топили не только стульями, но и журналом «Большевик». Дед, отправляясь в свой зенитный полк, сам распорядился, что и в какой последовательности жечь. На очереди был Ленин. Не потому что дед был против Ленина. Куда там. Просто у Ленина тоньше бумага, его легче ворошить. К тому же, как я подозреваю, Ленин был слегка опоганен фамилией Каменева, под редакцией которого он выходил с 1926 года, а потом соответственно – Бухарина и других врагов народа. Впрочем, не знаю, не буду фантазировать. Ленин-то как раз уцелел. Лишь нет двух последних томов. А вот от Большой Советской Энциклопедии (издание по счету первое, опять же «бухаринское») осталась лишь одна полка, значит, сожгли две. Просматривая уцелевшее, я пытался понять принцип отбора – по-видимому, не было такового – жгли, что попадалось под руку. В конце концов, том 10 (Венгрия – Вильно) горит так же плохо, как и том 27 (Зерновые – Империализм).

Любой пишущий, наверное, когда-нибудь сжигал что-либо из им написанного. Знаем на опыте, как рукописи горят. Особенно скверно горит (практически не горит) переплетенное. Сжигать книги – тяжкий труд. Надо вырывать страницы, мять по отдельности, засовывать в печь малыми дозами, постоянно вороша, вороша. От хорошей жизни книги не жгут. Если бы не исполнительный мальчик с кочергой, разве смог бы Гоголь сжечь второй том «Мертвых душ»?

Что касается нас, мы в морозные дни топим дровами. Взял доску во дворе – вжих-вжих ножовкой.

Летом 98-го был жуткий пожар – в соседнем доме по Фонтанке; говорят, крупнейший пожар в жилом фонде за все послевоенное время. Дом расселили, потом отремонтировали. Одно время несгоревшие балки, порезанные на чурбаны высотой около метра, валялись во дворе вместе с иным хламом. В первую зиму нового тысячелетия (достаточно суровую, чтобы задуматься о дровах) мы на саночках всем семейством перетаскивали эти чурбаны к нам во двор (№ 110); на второй этаж, в квартиру, я уж таскал один. Не буду рассказывать, как я из них делал поленья. Всего у нас таких рюх стояло в прихожей и на кухне тринадцать штук. Кажется, мы пожадничали. В ту зиму сожгли всего шесть рюх, в следующую – четыре, а в эту – только одну (потепление климата?.. парниковый эффект?). И еще две рюхи до сих пор стоят, как деревянные солдатики… какое «солдатики» – солдаты! Право, мне жалко их жечь. Я к ним привык. Дозор. Сохраним для Музея. Пусть будут.

Когда прораб Валерий Викторович пришел осмотреть достопримечательности квартиры, первое, что увидел, две рюхи в прихожей: «Ой, ведь это ж мои, из сто восьмого дома! Я там ремонтировал!» Так дантист по двум зубам узнает их обладателя. Бывшего, правда, но все равно.

Обливаясь потом, пишу. Странно в конце июля вспоминать печь. Сейчас бы холодненького чего-нибудь. Со льдом.

Экспонат «Черновик письма губернатору»

Один мой знакомый филолог, внимательный читатель рубрики «Музей обстоятельств», изучив тексты моих заметок (коих без этой насчиталось, кажется, семь), сделал вывод, меня поразивший до крайности. Он сравнил меня с Булгаковым. Видите ли, если верить М. О. Чудаковой, нашему первому булгаковеду, Михаил Афанасьевич Булгаков создавал знаменитый роман с прицелом на одного – самого главного! – читателя, с которым была у Булгакова определенно ментальная связь и который, кабы прочел «Мастера и Маргариту», обнаружил бы там скрытое для иных глаз к нему обращение; тайный адресат булгаковского мессиджа не кто иной, как товарищ Сталин. Так вот, будто бы и я, сочиняя эти заметки, бессознательно держу в голове одного адресата – Валентину Ивановну Матвиенко.

Я, разумеется, возражал. Во-первых, помимо губернатора газету «СПб Час пик» и другие читают читатели; во-вторых, как раз уж мои-то выступления в оригинальном жанре губернатору читать наверняка некогда. Но возражал я не слишком заносчиво, потому что знал за собой чаянье – и отнюдь не бессознательное, а даже очень осознанное – знак какой уловить от сильных мира сего: вдруг там слышат, вдруг там внимают?

Пожалуй, и слышат. Уж не знаю, в сферах каких, но, пожалуй, что да. Не так давно напечатан был мой материал под названием «Защитим лохотрон». Предлагал я беречь лохотрон, как неповторимую петербургскую достопримечательность, относиться к лохотронщикам с Апраксина двора, как относятся венецианцы к своим гондольерам. Был ли я услышан? О да! Был ли я понят? Не знаю. Так или иначе, лохотронщики на какое-то время куда-то пропали (надо думать, не по своей воле), но это было бы еще полбеды – тут же в Петербурге появился живой гондольер в венецианской гондоле («как настоящий»). Я не верил своим глазам – возле Петропавловки плавают по Кронверкскому проливу гондольеры, ей-ей! Когда я слышу вопрос: «А что здесь гондольеры забыли?» – отвечаю: это же отклик на мое выступление! Полагаю, если Венеция захочет передать ответный привет Петербургу, надо ей разогнать своих гондольеров и пригласить питерских лохотронщиков.

В той же статье я писал о мастерах лохотронного жанра: «Помню, раньше их старшие братья (может, отцы?) пытались на лицах выразить нечто, ну конечно, не интеллект, не мысль, но хотя бы намек на возможность задумчивости. А теперь – типажи один к одному, один страшнее другого…» Не знаю, надолго ли, но все изменилось. Вы еще не замечали до странности благообразных субъектов, что стоят в оживленных местах подле торговых точек и читают толстые умные книги? Один такой, не сходя с места, третий день кряду читает второй том Генриха Белля. Другой с Апдайком стоит (перевод Райт-Ковалевой?). Вокруг торговля, суета, многолюдье, а он с Апдайком стоит. Я, проходя мимо, невольно задержал взгляд на книге, он отвел от Апдайка лицо и подчеркнуто вежливо, негромко изрек: «Пожалуйста, спирт?» Я едва не купил, растроганный. Вот оно! А вы говорите, никто не читает! Стало быть, и статью мою прочли и обсудили ее бригадиры теневой экономики! И нашли справедливыми мои замечания!

В первой главе нашего саморазрастающегося повествования, помнится, я изложил новую национальную идею: речь шла о борьбе с обстоятельствами. Все мы боремся с обстоятельствами – и наш президент, и наш губернатор, и любой банкир, и любой бездомный… и терапевт в поликлинике, и постовой на посту, лохотронщики и гондольеры, и даже я, озабоченный открытием музея по месту прописки, – все мы боремся с обстоятельствами. Значит, есть он, фактор, нас всех объединяющий! Заметьте, не обстоятельства объединяют нас, но борьба с обстоятельствами. Потому что не может быть в России другой объединительной идеи, кроме идеи борьбы. И вот враг назван: обстоятельства! И мы – вместе!

Меня часто спрашивают: а как быть с благоприятными обстоятельствами? С ними тоже борьба? Отвечаю: борьба! Именно с ними, с благоприятными обстоятельствами, у нас накоплен поистине уникальный опыт борьбы. Хотя как посмотреть, есть ли они вообще, благоприятные обстоятельства? Стоит взглянуть с другой стороны на благоприятное обстоятельство, и оно вмиг превратится в неблагоприятное.

Для наглядности поясню на личном примере. Взять наш еще не открытый Музей. Пора признаться, мысль создать в нашей квартире Музей петербургского быта и борьбы с обстоятельствами посетила меня не по любви к музейному делу, а в силу обстоятельств борьбы с обстоятельствами. И случилось это в момент, когда обстоятельства складывались, казалось бы, благоприятным образом. Если кто подумает, что пафос мой против властей, это не так; наоборот, данный текст – властям панегирик. В самом деле, потолок провис, пол почти провалился, жить в квартире стало опасно, но в один замечательный день сверху голос нам возвестил: «Довольно! Время менять прогнившие балки!» Наконец-то: «Ремонт!» – помню, возликовали мои домочадцы. А я не поверил. Не бывает такого. Обстоятельства высшего порядка, сказал я ликовавшим, обязательно помешают ремонту. – Какие могут быть обстоятельства, спрашивали меня, если уже решение принято! Если приходил сам прораб Валерий Викторович, все осмотрел и сказал, что, пока не рухнуло, будут весь пол разбирать, а заодно отремонтируют потолок соседям снизу! А иначе истлевшие балки заменить невозможно! Капитальный будет ремонт на два этажа! И какие же обстоятельства могут помешать такому почину?

Я не знал, какие. Но знал, что они обязательно появятся. Они и появились. Причем с неожиданной стороны. Снизу.

Дело в том, что в отличие от нашей квартиры, квартира под нами приватизированная. Сосед-снизу должен дать разрешение на ремонт своего потолка. А он не желает ремонта.

То есть как? То есть бесплатного ремонта не желает? Не ему ли три года назад подпирали потолок бревнами? Почему не желает? Что это значит?

То и значит, что не моего ума это дело, ибо, уважая частную собственность, я обязан уважать нежелание Соседа-снизу что-либо менять в жилище своем. Имеет право. Пусть другие гадают о мотивах соседского противления бесплатному ремонту. Экстремальный ли спорт, принципы ли нравственного характера – меня не касается. Единственное, чего бы мне не хотелось, это конкуренции: вдруг он сам откроет Музей борьбы с обстоятельствами, и это будет частный музей, тогда как я в силу фатальной не-приватизированности нашей квартиры обречен рассчитывать на Музей Государственный.

Кажется, в шахматах это называется цуг-цванг. Любой ход ни к чему не приводит. Искренне сочувствую тем, кто перед лицом обстоятельств олицетворяет мощь Государства, вознамерившегося заменить Истлевшие Балки. Остается одно: зафиксировать, пока не поздно, с помощью технических приемов взаиморасположение потолка и пола и открыть, наконец, в нашей бренной квартире Государственный музей петербургского быта и борьбы с обстоятельствами. Вот почему я апеллирую к Государству. Прошу назначить меня на должность смотрителя Государственного Музея… с окладом… Впрочем, рано пока об окладе. Об окладе – потом.

Экспонаты «Отклики»

В «Музей обстоятельств» поступают отклики!

Вот уж не думал, что некоторых читателей заденет за живое запрет моего Соседа-снизу на ремонт его же собственного потолка и, как следствие, невозможность замены истлевших балок под нами. Предлагают мне действовать радикально – «не нянчиться». Например, читательница Галина Д. (о себе она пишет: «педагог по призванию») советует присоединить к кухонному крану шланг, другой конец опустить под пол в прихожей («в какую-нибудь щель») и заливать Соседа водой, пока тот не одумается и не вызовет «аварийную». Еще более жестокий способ воздействия на Соседа-снизу предлагает бывший десантник Сергей Иванович К. – чтобы понять смысл его совета, надо представить меня залезающим ночью в канализационный люк и затыкающим тряпкой (лучше рукавом от ватника) выход нашей фановой трубы – теперь фекалии, согласно закону сообщающихся сосудов, будут через унитаз непосредственно поступать в квартиру на первом этаже – к Соседу-снизу Вызов «аварийной» неизбежен, равно как и согласие на ремонт.

В Государственном музее петербургского быта и борьбы с обстоятельствами, который вот-вот откроется в нашей квартире, читательские (посетительские…) отклики займут, естественно, достойное место (можно для наглядности экспонировать и шланг, и рукав ватника – оба предмета имеются). За сочувствие благодарю. Но все же… больше гуманности, друзья! Мы таким путем не пойдем. Повторяю: я глубоко уважаю законное право моего Соседа не желать бесплатного ремонта своего провисшего потолка, пускай даже подпираемого снизу досками.

Более конструктивным мне представляется письмо, присланное Николаем Александровичем Орловым. Взяться за перо Николая Александровича побудило мое описание экспоната «Крысоловка» и вообще тема борьбы с крысами. «Вот что я Вам хочу сообщить, – пишет Николай Александрович. – Издавна существует чрезвычайно эффективный способ борьбы с крысами, полевками, мышами и мышевидными грызунами. Есть такое растение, морской лук, «двоюродный сородич» нашего обыкновенного репчатого лука. Луковица красной разновидности морского лука содержит глюкозид сцилитин, чрезвычайно ядовитый для упомянутых грызунов ‹…›. Эту луковицу используют как в свежем виде, так и в форме экстракта. До Отечественной войны морской лук широко и очень успешно использовался для борьбы с крысами в Московском зоопарке, где эти грызуны приносили совершенно чудовищный урон. А вот морской лук позволил справиться со злом! Об этом можно прочитать и в научных трудах Московского зоопарка довоенной поры, и в работах проф. П. А. Мантейфеля, научного консультанта Московского зоопарка. Об этом же можно прочитать в книге «Культура лекарственных растений», М., 1952».

Николай Александрович недоумевает: «Никак не могу понять, почему сейчас не используют это очень эффективное и ценное средство!» Я тоже не знаю. Может быть, дело в дороговизне морского лука? Растет он на побережье Средиземного моря. Еще мне известно, что Ибн Сина (Авиценна) рекомендовал это растение как средство от бородавок и облысения, а древние греки швыряли морской лук в деревянное изваяние Пана из каких-то ритуальных соображений.

Я, конечно, не рассматриваю как отклик на публикацию разнос, который учинила наш губернатор службам, ответственным за городскую дератизацию, – разумеется, имело быть совпадение. В противном случае, пришлось бы допустить, что во всем виновата 20 001-я крыса, та самая, которая (помните?) попалась в нашу крысоловку сразу же после рапорта упомянутых служб о ликвидации 20 000 петербургских крыс.

Во избежание недоразумений сообщаю, что вот уже два месяца крысы нас не беспокоят, а знаменитая крысоловка несколько недель стоит незаряженная.

Электронной почтой прислала письмо из Эстонии Татьяна Васильевна Зилотова, специалист по деревообработке, редактор, издатель, переводчик отраслевой литературы. Внимательно прочитав мой материал «Экспонат «Двери»», Татьяна Васильевна как эксперт утверждает: «Дверь при статье изображенная ‹…› о трех филёнках и двух средниках. Из скольких рядов обвязка (то есть сама рама дверного полотна) – судить трудно. А вот вырезка заболони (ударение на «а») и сердцевины относится не к изготовлению двери, а к распиловке досок (ударение на «о»)». Последнее замечание, по-видимому, касается моей фразы «Слава советским дверям с вырезкою заболони!». Ну что сказать, слово понравилось, вот и употребил…

Я восхищен подвижничеством Т. В. Зилотовой. Она перевела с немецкого около тысячи терминов по деревообработке, многих из них в русском языке до сих пор вообще не существовало – причем стремилась, как я понимаю, избегать примитивного калькирования. По сути, она подарила русскому языку несколько сотен новых слов и выражений. Обнаружить их можно в только что вышедшей в Таллинне книге с очаровательным названием «Номенклатура изделий и услуг для лесопромышленного комплекса». Неудивительно, что Т. В. Зилотова проявила профессиональный интерес к «Расценкам на строительные работы», 1928 – книге, которую я нашел в кладовке и цитировал в своей статье. Просит дать почитать. Спрашивает: не собираюсь ли я после дверей описать окна нашей старой квартиры? Собираюсь, Татьяна Васильевна; руки дойдут – опишу окна.

По поводу моего утверждения, что инсталляция «Туалет в углу», подаренная Ильей Кабаковым Государственному Эрмитажу, не может иметь в быту функциональных аналогов, Т. В. Зилотова пишет: «А может, там прямоугольная трапеция в плане, и в инсталляцию попал лишь фрагмент фасада? У нас в коммуналке на Малодетскосельском был как раз такой нужник в торце коридора: малая из параллельных сторон трапеции была сопряжена с кухней, и ось главного сосуда располагалась не по гипотенузе прямого угла, а перпендикулярно к этой короткой стороне, в коридор перед кухней выходила как раз-таки скошенная сторона, и в ней была дверь, а длинное основание трапеции служило для развешивания швабр и тазов. Все было вполне просторно и функционально, хотя со стороны и могло показаться, что внутреннее пространство треугольное».

Нет, нет, «Туалет в углу», подаренный Эрмитажу, имеет в основании действительно треугольник с ничтожно малой для таких мест площадью. Здесь я прав. Но план трапецеидального туалета сам по себе хорош, и он обязательно должен быть в нашем музее (имею в виду не Эрмитаж, конечно, а Государственный музей петербургского быта и борьбы с обстоятельствами).

Еще одно очень интересное письмо, опять же связанное с геометрией.

Ирина Владимировна Тарасова, в прошлом преподаватель русского языка, пишет, что если бы это она устраивала Музей обстоятельств, непременно выставила бы в нем «четыре десятых условного квадратного метра». Когда-то ее семью «не поставили на общегородскую очередь», потому что жилая площадь квартиры, согласно справке, выданной в жилконторе, была 25,4 кв. м., тогда как для включения в очередь должно было быть не более 25,0. Спустя годы в процессе приватизации квартиры обнаружилось, что истинная жилая площадь – 25,0. А четыре десятых квадратных метра (меньше полосы газеты и чуть меньше основания кабаковского «Туалета») были просто припиской, подлогом, цель которого вполне ясна.

По-моему, это неплохая идея – присылать описания своих экспонатов. Обязуюсь, Ирина Владимировна, ваши четыре десятых квадратного метра экспонировать в виде проволочной рамочки на стене (текст изложения коллизии помещу внутрь). Господа! Если у кого есть интересные экспонаты, присылайте их описания! Будем смотреть. Размещать. Что-нибудь опубликуем. Музей обстоятельств открыт для всех.

Экспонат «Окна»

Экспонаты Государственного музея петербургского быта и борьбы с обстоятельствами, который в силу ряда обстоятельств самообразуется в нашей старой квартире, можно описывать до бесконечности. Но пора и честь знать. Это уже десятый материал, если я не сбился со счета. Я обещал рассказать об окнах. Окно – это отверстие в стене, как мы все понимаем. Для оттока и притока воздуха, освещения помещения дневным светом и наблюдений за тем, что происходит снаружи. Два окна нашей квартиры смотрят во двор. Из них одно – на глухую стену. Темная комната, которой принадлежит это окно, по одним сведениям, считается нежилой, а по другим – наоборот, жилой. Судя по тому, что мы платим за эту комнату как жилую, она жилая. Жить можно.

Окна, смотрящие на Московский проспект, интереснее, и прежде всего своими рамами. «Мама мыла раму». Это всегда было событием – весенняя мойка окон. Осенняя оклейка – тоже событие, но здесь уже парадом командовал отец. Я помогал мазать бумажные ленты клейстером – и подавал. После оклейки становилось тише в квартире, словно машины ездили теперь не под окнами, а где-то далеко. А после мойки стекла становились такими прозрачными, что их как будто и не было. Оконные переплеты у нас «не стандартные» – с полукруглой фрамугой. Я с малолетства знал, что мойка наших окон сопряжена с некоторым риском, такие были старые рамы. С тех пор, как в 1932 г. дед с семьей въехал в эту квартиру, занимавшую часть бывшей аптеки имени Софьи Перовской, рамы у нас не менялись. Не исключено, что их и раньше никто не менял. Возможно, они так и служат с момента постройки дома. То есть им 124 года.

Да и стекла тоже…

«Стекла»!.. Мне рассказывали об американце, который купил квартиру в доме недалеко от Казанского собора. В квартире, естественно, был ремонт, в частности, заменили рамы и стекла в окнах – во всех, кроме одного: в том окне на стекле было нацарапано внизу: «1942». Теперь хозяин квартиры показывает стекло гостям как историческую реликвию. И очень этим стеклом гордится.

На наших оконных стеклах ничего не нацарапано, но есть такие у нас, которые не новее. В одном из четырех окон на Московский проспект (я не знаю, в каком) стекла еще довоенные; в трех остальных окнах стекла повыбивало при первых бомбежках, и эти окна были всю блокаду заколочены фанерой. Новые стекла вставили сразу же после войны. Так что все стекла старые, даже очень.

О возрасте стекол можно судить по тому, как они «плывут». Стекло ведь вещество, известно, аморфное. Со временем, казалось бы, гладкое оконное стекло может начать слегка преломлять световые лучи вместо того, чтобы пропускать их прямо.

Я люблю рассказывать о Брежневе, который смотрел нам в окна. На протяжении многих лет мы ощущали на себе его бессмысленный взгляд, излучаемый с противоположной стороны Московского проспекта – с огромного щита, заслонявшего вход в сад, когда-то принадлежавший артиллерийскому училищу. Лично я относился к Брежневу по-домашнему: по утрам здоровался с ним, спрашивал, «как дела». Выражение лица у Леонида Ильича было безукоризненно отсутствующее, в чем можно было распознать проявление идейности в степени наивысшей (а что, кроме идейности, читается на лице, если на нем ничего не читается?). Брежнев был в черном пиджаке со звездами Героя, в белой рубашке, при галстуке. Он не был репродуцирован, он принадлежал кисти (и валику?) неизвестного художника, может быть, группы художников – был написан самой настоящей краской. Иногда Брежнева подновляли, это всегда происходило ночью. С годами, в противоположность своему дряхлеющему прообразу, наш, нарисованный, молодел и, по-своему, хорошел даже. Помню, как я порадовался за Леонида Ильича, когда однажды утром подошел к окну и, потянувшись, увидел новую Звезду Героя. Пока спал, ночью подрисовали.

За годы игры в гляделки у нас с Брежневым установился тонкий контакт – я научился выводить генсека из нирваны – и все благодаря нашим старым стеклам, которые уже тогда сильно «плыли». Достаточно было, глядя на Брежнева, повести головой, и мой партнер по гляделкам начинал энергично гримасничать: лицо Леонида Ильича то вытягивалось, то перекашивалось – он усмехался, подмигивал, поджимал губы, морщил нос. Так оконные стекла, искажавшие действительность, оживляли неодушевленное.

И вот что значит «память места». Эпоха сменила эпоху – агитпроповский щит сменился рекламным. Вместо безучастного Брежнева в наши окна участливо пялятся придурковатые символические потребители всевозможных товаров, пытаются корреспондировать сквозь оплывшие стекла наших окон неуемный экстаз обладания чем бы то ни было – пачкой сигарет, бутылкой пива, автомобилем, машинным маслом… Я бы не поверил, если бы мне сказали в поздние застойные годы, что однажды вместо Брежнева будут смотреть в наши окна голые ягодицы, перемазанные мукой. Однако смотрели ведь! Рекламируя какие-то там (не помню какие) пельмени!

Потому я часто об этом рассказываю, что не вижу конца нашей заоконной истории. Сколько бы раз ни обозревал данный вернисаж, всегда что-нибудь появляется новенькое, неожиданное. Каждый раз кажется, что предел идиотизма уже достигнут (знаю: не мне одному!), и всегда твое наивное понимание природы вещей бывает посрамлено очередным оригинальным высказыванием. Сейчас, например, яйцеголовое обиженное жизнью существо в тельняшке под пиджаком (позаимствованной, скорее всего, у «митьков»), приставило дуло пистолета себе к виску и с выражением неописуемого идиотизма таращит выпуклые глаза, готовые выскочить наружу – прямо к нам в окна. Голос из запредельных сфер воплощается в тексте: «Не те обои?» – читаем вопрос. Мол, не идиот ли, действительно? Шел бы и купил те, правильные, с 30-процентной скидкой.

Я все равно не понимаю, почему он решил застрелиться? Потому что «не те обои» трагически отклеиваются за его спиной, поэтому, да? Мне не нравится, что он смотрит в наши окна. Тем более перед самоубийством. Зачем? Что этим хочет сказать? А нам, что нам делать, чей дом разваливается с вполне предсказуемой быстротой, а обои отклеиваются исключительно по причине смещения стен? У меня нет ружья – иногда испытываю желание высунуться ночью из окна и пульнуть ему в равномерно подсвеченный лоб, чтобы больше не мучился сам и других не нервировал.

В остальном вид из окон вполне пристойный. Фонтанка, по ней кораблики плавают, катера. Зимой рыбаки сидят на льду.

Вот мы и вышли за пределы квартиры.

И хорошо.

Музей обстоятельств – он везде.

2004

Старые толстые

Призрак капитального ремонта, блуждающий по нашей квартире, временами побуждает меня на не свойственные мне акции – очистить кладовку, например, перед угрозой возможного переезда. У нас там ниша в стене, вся заставленная каким-то хламом, природа его уже позабылась, но вот добрался-таки, стал доставать – макулатура никак? Ну да: связки толстых журналов эпохи перестройки.

Это все теперь грудой лежит на полу в прихожей. Больше центнера. Домочадцы обходят стороной, с трудом протискиваясь между этим и шкафом. Дети поглядывают на кучу с недоумением. Что это? Зачем все это? Откуда?

Объясни-ка детям, зачем выписывали…

Вот, например, журнал «Урал» за 1988 год.

Ну, как же «зачем»? Затем, что в четырех номерах «Урала» печатали, шутка ли сказать, набоковский «Дар».

Ну и что?

Да ничего… Возвращенная литература…

Однако теперь эта литература на полках отдельными книгами стоит, тот же Набоков. Надо ли было на журнал подписываться?

А кто верил, что книгами выпустят? Казалось, вот-вот и все прекратится… Когда-то я «Дар» читал первый раз, мне его дали на несколько часов под честное слово – непереплетенными листами, слепо ксерокопированного… Это в году восьмидесятом…

А если раньше читал, зачем же на «Урал» подписывался?

Так ведь чудо. Один анонс воспринимался как чудо. Набоков – у нас! Помню, на Новый год мне в качестве подарка Евгений Борисович Шиховцев, костромич, большой знаток творчества В.В. (состоял в переписке с сестрой Набокова), прислал с поздравительным письмом квитанцию о подписке меня на «Урал», а я, не будь дураком, уже и сам подписался. И приходило в наш адрес в течение года по два номера журнала «Урал», один годовой комплект я потом сам подарил другому человеку – на день рожденья, и этот подарок был встречен с восторгом. С восторгом! Можно ли представить, чтобы сегодня кто-нибудь кому-нибудь преподнес на день рожденья прошлогодний комплект толстых журналов?

Тиражу тогдашнего регионального «Урала» сегодня позавидует любой столичный литературный журнал, – даже суммарный тираж всех нынешних обоестоличных «толстяков» не дотянет до тогдашнего «уральского» в 90 000.

«Иностранная литература» своим гигантским тиражом в 1989 году была обязана не какому-нибудь переводному детективу, а «Улиссу» Джойса. Это где еще, как не у нас, «Улисс» мог стать по-настоящему бестселлером?

А 775 000 читателей, подписавшихся в тот же год на «Москву» из-за «Истории государства Российского», труда Карамзина?

В моей многокилограммовой груде журналов нет «Лит. учебы», но о том, что произошло тогда с «Литературной учебой», я знаю и помню. Издание очень специальное, рассчитанное на весьма узкую аудиторию, – главным образом, начинающих литераторов, разборы произведений которых здесь же и осуществлялись. Так вот, то, что произошло в 1990 году, так и просится в книгу Гиннеса. Мало кому известный журнал по отношению к предыдущему году взвинтил тираж почти в сорок раз, едва не дотянув до миллиона; даже на фоне тогдашних успехов толстых журналов этот тиражный скачок выглядел беспрецедентным. Причина? Четвероевангелие, новый перевод – с греческого, художественный; «для внекультовых целей». Священник Леонид Лутковский, осуществивший перевод четырех Евангелий, вряд ли мог предположить, что труд его попадет даже в глухие деревни и, если верить редакционной почте, будет переписываться от руки.

Все рекорды по тиражам бил, конечно, «Новый мир». Последние номера за 1989 (с главами «Архипелага ГУЛАГ») – 1 600 000 экземпляров, но и это был не предел. Заглядываю на последнюю страницу «тетради» из кипы 90-го года – ничего себе! – 2 710 000: два миллиона семьсот десять тысяч; особенно выразителен этот десятитысячный довесок, потому что он целиком перекрывает весь нынешний тираж «Нового мира» – 8 600 экземпляров, значительная часть которых – это дотационная рассылка по библиотекам страны.

Я бы, конечно, не поверил, если бы мне сказали, что молодежь сегодня читает толстые журналы, – разумеется, не читает (а кто их читает?), но все ж я не ожидал, что многие вообще этих журналов ни разу не видели – ни одного, просто не знают, что это такое. Вот бы удивились живой картинке: в щель почтового ящика пожилая почтальонша старательно засовывает нечто многостраничное толщиной в палец. Реклама, что ли? Вроде бы не похоже… (Тогда и рекламы не было.) Вот идет по двору, груженная сумками, ворчит: мученье одно, мы ж не носильщики! Кодовых замков на дверях парадных не было, и, к счастью почтальонов, почтовые ящики очень скоро стали активно обворовывать. Ждете вы с нетерпением «Чевенгур» в «Дружбе народов», а ваш ящик уже давно на примете. В результате подписчики были вынуждены получать свои журналы прямо на почте. Зайдешь после работы, здесь уже очередь небольшая, обсуждают, что где напечатано. Отдел доставки больше был похож на библиотеку. Стеллажи заставлены журналами сплошь, и не только столичными, много региональных – «Волга», например (там печатали Сашу Соколова), тот же «Урал». На отдельной полке книги стоят – Бердяев, Розанов, Флоренский, почему-то Писарев, Ткачев… – это все приложение к «Вопросам философии», научно-теоретическому журналу Академии наук. Ради Розанова и Флоренского подписались на «Вопросы философии» аж 83 000 человек! И я среди них.

Какое-то время считалась престижной работа – продавец киоска Союзпечати. Небольшая часть тиража толстых журналов шла в розничную продажу. Вместо глянцевых (их не было) выставлялись за стеклом «Октябрь» и «Знамя». В эпоху публикаторского бума, чтобы попасть продавцом в киоск, надо было заплатить кому-то, поговаривали, 50 рублей. Примерно так же устраивались на разлив пива («на розлив»), только за место больше платили. Но если сидеть на «пивной точке» было выгодно в отношении материальном, то газетно-журнальный киоск обещал духовную пищу: здесь можно было читать.

Я работал в детском журнале «Костер», тираж переваливал за полтора миллиона. Письма приносили мешками. Четыре учетчицы лишь тем занимались, что разбирали почту. «Костер» не комиксы печатал, а тексты, то есть то, что глазами читалось – слово за словом, фраза за фразой (как вами сейчас) – повести, в частности, и рассказы. Сегодня тогдашним подписчикам «Костра» где-то под тридцать. Где они, эти полтора миллиона когда-то юных читателей? Читают ли что-нибудь сегодня?

А где те миллионы ненасытных читателей, еще не так давно одержимых русской литературой – от Карамзина до Набокова, от Хармса до Солженицына?.. Неужели, в самом деле, объелись? Читают ли сегодня хоть что-нибудь?.. Что?

Старые журналы в «Букинист» не принимают. Знакомым они не нужны. Рубль за килограмм – это без меня, пожалуйста. Ближайший пункт – у Сенной. Складываю на выходе из подъезда, не донося до помойки. Мимо люди идут. «Кому-нибудь пригодится», – сказала жена, хотя мы оба понимаем, кому.

Он уже наготове: отошел от баков.

Доброе дело. Может, зачтется.

III. Опыт чтения в начале нулевых

Иногда мне кажется, что читать в России перестали в связи с отсутствием рекламы этого занятия – чтения. Без рекламы и пиара теперь у нас ничего не бывает. Все хорошее следует рекламировать – милость к павшим, любовь к ближним, чтение книг… Я, например, по-прежнему считаю, что уметь читать – это хорошо. Поэтому я за чтение. Полагаю, надо рекламировать не столько конкретные книги, сколько само чтение – как занятие, как времяпрепровождение (подобное времяпрепровождению на спортивных тренажерах, образцово облагороженное упорной рекламой). Не надо ничего объяснять, не надо ничего доказывать. Надо просто сказать: читать – полезно. Иногда даже в кайф. Чтоб знали. Не претендую на оригинальность идеи, наверняка и до меня высказывались в том же духе, но со своей стороны могу предложить самого себя в качестве положительного примера (ведь должен быть положительный пример!..) Я много читаю. Раньше читал еще больше. И ничего. Живой. Более того: всем хорошим во мне я обязан книгам…

Короче.

С. В. Белов. Энциклопедический словарь «Ф. М. Достоевский и его окружение». Тома 1, 2

…Подруга жены, надзиратель гауптвахты Сенного рынка, атаман разбойничьей шайки, петербургская процентщица, английский лорд, «бабушка хорошей знакомой», академик, семипалатинский полицмейстер, дворовая женщина, революционер-народник, легендарная актриса, автор нигилистического романа, историк государственного права, тайный советник, окружной судья… От родственников прислуги в доме родителей до Великих князей и самого цесаревича, от каторжников до знаменитых юристов, от типографского наборщика до писателей первой величины – и все в алфавитном порядке и числом, едва не доходящим до двух с половиной тысяч! Результат почти детективного расследования вопроса о возможности встречи Достоевского с Гоголем дал повод и Николая Васильевича включить в этот обширнейший ряд, а вот создателя «Войны и мира» здесь нет – единственная встреча двух писателей на лекции Вл. Соловьева (1878) не ознаменовалась знакомством.

Одних лишь авторов воспоминаний, обильно цитируемых в этом уникальном издании, около ста. О Достоевском вспоминают и трепетно, и трогательно, и раздраженно, и зло. С. В. Белов, автор двухтомника, не устает опровергать «клевету». Есть и курьезное. Венгеров утверждает, что Достоевский, будто бы обладавший плохой памятью, в разговоре с ним о «Преступлении и наказании» простодушно спросил: «А кто такой Свидригайлов?»

«Я и Достоевский» – позволю себе тоже высказаться на тему. Когда-то я изобрел героя, завсегдатая Публички, озабоченного «шумовым фоном истории»; он пытался докопаться до всяких маргинальных личностей, так или иначе оставивших по себе след. Например, студент, грохнувшийся от восторга в обморок после знаменитой Пушкинской речи – кто он был, что с ним дальше случилось? Мой персонаж (середины 80-х) так тогда ничего и не узнал о бедном студенте. А тут читаю: фамилия, имя, отчество. Биографическая справка. Библиография. Я потрясен.

Сергей Спирихин. «Конина (Записки скотовода)»

Опять же к вопросу о маргинальности.

Уже предвкушал особую радость рецензента, положившего глаз на книгу, изданную тиражом всего 50 экземпляров, причем за границей, в Ташкенте! – да автор успел попасть в шорт-лист премии им. Андрея Белого и в одночасье обрести известность; теперь в Петербурге аж 200 штук тиражом переиздали «Конину», и прицениваются к ней уже московские крутые издательства.

Понятие «заброшенность» – из области экзистенциализма – в случае со Спирихиным находит буквальное выражение. Он художник, идеолог «Новых тупых», на респектабельный взгляд, фигура как бы периферийная, а здесь еще этот Ташкент – «воссоединение семьи», то да сё (даром что сам изобрел философию «сёизма»). Вагинова перечитывает. Порой кажется, «Конина» – это и есть дневник вагиновского персонажа: ностальгия, тщета, острота наблюдений, чудачества, культурология.

Поверим Спирихину: «конина», согласно Флоберу, – это «прекрасный сюжет для брошюры, если автор желает сойти за серьезного человека». Отмечено: «Работа идет обычным для Флобера порядком». Вот и здесь и жизнь, и работа идут обычным для Спирихина порядком. День за днем. Попытки время за хвост ухватить, убедить в чем-то себя, преодолеть отчуждение. Местами переходит на узбекский и немецкий (который учит), подобно Афанасию Никитину, срывающемуся на арабский в своих запредельных странствиях.

Кажется, сама история подыгрывает Спирихину. Вроде пора закругляться, а тут как раз 11 сентября и тревожное ожидание акта возмездия (Средняя Азия все-таки, Афганистан близко). «Тебе надо бежать». Книга и без того об ожидании бегства, о его подготовке и к нему неготовности. В Петербург ли, в Германию ли – от себя ли, от времени ли – человека, которому нигде не будет уютно.

Татьяна Москвина. «Смерть – это все мужчины»

О чем бы ни был роман «Смерть – это все мужчины», он, мне кажется, еще и об этом: о катастрофической недооценке мужчинами тех, кого поздравляют они с Женским днем и от кого получают подарки на День защитника Отечества.

Сильное средство, бьющее по мозгам.

Помню, при встрече с автором я тепло отозвался о прочитанном романе, а потом отметил шутя одно неудобство: как представитель мужской половины человечества, я за чтением, знаете ли, был вынужден мысленно «перебинтовываться», дабы защититься от ментальных силовых линий этого на редкость суггестивного текста. Татьяна Москвина ответила вполне серьезно: «Сергей, вам нечего бояться, ведь вы мужчина правого пути».

Отлично. Не совсем ясно, чем я хорош, но пусть. Только как быть с другими, чей путь не знаю какой, но иной? Не опасно ли этим мужам читать «Смерть – это все мужчины», роман помимо всего о силе женской любви и ненависти? Как быть, наконец, непутевым – не знающим пути своего?

Вопреки названию романа, угрозу жизни, и в первую очередь жизни мужчин, несет в нем женщина, зовут ее Александра Зимина, волею автора она журналист. С автором героиню объединяет, по крайней мере, одно – сила слова, атакующая мощь высказывания. От себя – от первого лица. В случае героини эта сила даже избыточна, резкие жесты здесь чреваты крушениями. Истребила фотографию мужа – и его поражает инфаркт. Но это грубая магия. Можно и потоньше…

«Владимир Иванович, надеюсь, что у вас, как у всех людей, есть-таки задница, так вот засуньте туда свое Отечество», – ласково советует Александра Зимина опекающему ее гэбисту в связи с его предложением «насчет ударного труда на благо Отечества». И хотя в романе это сильное заявление выделено курсивом, у меня нет уверенности, что героиня осознает… нет, не что говорит, а что делает. О будущем Владимира Ивановича нам ничего не сообщается, однако можно не сомневаться, проблемы со здоровьем ему гарантированы и, в частности, по линии проктологии. Впрочем, сия скрытая и, пожалуй, невольная магия имеет себе объектом не единственно Владимира Ивановича, но и то, что названо здесь «Отечеством» – в известной степени и нас с вами. Не дан ли тут образ того, где нам не следует быть и куда не надо стремиться?

Для героини романа весь мир – как один мужчина, он изменник и эгоист, ошибка богов, «падшее дитя». Уж лучше ему не быть, чем быть.

Мужчины в своих аффектах, особенно поэтических, тоже порой склоняются к глобализму. Для сравнения – поэт Геннадий Григорьев, есть у него: «Я бы так с этой женщиной жил, что в морях возникали цунами». Чем не пример мужского лукавства? Грамматика здесь принесена в жертву экспрессии. При желании в этом тоже можно различить своего рода скрытую магию, – изымая частицу «бы» из придаточного предложения, поэт как бы – бы! – возможное преобразует в достоверное. Так желаемое ненавязчиво смещается в область будто бы уже совершившегося. Грех против истины в пользу стихотворного размера тем более очевиден, – цунами, как известно, образуются не в морях, а в океане.

Женщина в предельных своих жестах, даже если подчинены они пресловутой женской логике, бескомпромиссна и идет до конца. Предельный случай (действительно, предельный): свести счеты не с кем-то одним и даже не самой с собой, а со всем светом, всем миропорядком в целом. Героиня Москвиной в последней главе романа расчетливо и методично протыкает глобус ножом, исполняя какой-то дьявольский танец; при этом прекрасно отдает себе отчет в силе своих ментальных способностей. И что же? В свет роман выходит незадолго до чудовищного катаклизма в Индийском океане. У первых читателей наверняка холодела спина от немыслимых соответствий действительности литературе – новостных телесюжетов с реальным цунами, накрывающим людей и постройки, тем магическим манипуляциям, которые позволила себе героиня романа с несчастным глобусом.

Я, конечно, не апеллирую к Святой Инквизиции или Международному Трибуналу. На процессе я бы, пожалуй, речь произнес – в защиту автора. Не спешите разводить костер и все такое. Здесь не ведьма вам, а предвестник. Может быть, такой душевной организации человек, что душа у него, у нее, ну что ли как бы совершенный сейсмограф (тот самый, о котором опять затосковали ученые). Тонкие мембраны там или что-то вроде, отзывающееся на глубинное неблагополучие этого мира. Надо лишь уметь распознать предупреждение. Но увы, увы.

А что до мужчин, пусть называют женскими именами всякие ураганы, а также такие замечательные объекты, как мебель и орбитальные спутники (недавно запустили в космос «Татьяну»).

Главное, не доводить женщин до гнева.

Михаил Кононов. «Голая пионерка»

Что более всего поражает в «Голой пионерке», так это сам факт осуществления романа. Не выхода в свет, а появления на свет, факт реализации, возникновения. Как такое вообще могло прийти кому-либо в голову? Трудно освободиться от ощущения непреднамеренности текста. Кажется, это не автор изобретает роман, а сам роман выбрал себе писателя. Ну-ка, ну-ка, Михаил Борисович, осуществите-ка меня, как вы умеете, с барочными вашими завитушечками. Ась?

Сон, страшный сон – причем наведенный.

Выразил ли Кононов о войне «новую правду»? Да кому нужна эта «новая правда»? Обличить прославленного генерала мог бы и другой кто-нибудь – другими словами; ему бы, допускаю, больше поверили. Но есть правда иного порядка, угадать которую можно лишь одним-единственным порядком слов, одной-единственной в мире мелодией. Каким личным опытом Михаила Кононова обязаны мы появлению «Пионерки», мне знать не дано, но страшно тот опыт пожелать кому-нибудь. Написать такой роман – это больше, чем совершить поступок, это, если угодно, подвиг – в том смысле подвиг, в каком подвигом является юродство. Героиню ведут на расстрел, о чем ее мысли? О резинке на трусах, о том, как будет в глаза смотреть однополчанам, если расстреливать передумают. И т. д. и т. п. – о чем весь этот роман, о том и мысли. Пьер Безухов при более счастливых обстоятельствах, как помним, прозрел: «Кого меня?.. Меня – мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!..» Не из этого ли «ха, ха, ха» через две запятых вырастает «Голая пионерка»? Словом, момент истины, извините за выражение. С неизбежными деформациями смыслов и всевозможных масштабов. И война ли это? Расстрел ли это? Может, это и не пионерка никакая, а какой-нибудь там, что к ней в землянке лез под трусы, Аника-воин, получающий в свой черед горячую пулю в живот? Князь Андрей, глядящий на вращающееся ядро? Любой из ста миллиардов (уже подсчитали) представителей рода человеческого, иванов ильичей, раньше нашего смерть испытавших? Чья она инкарнация, бляха-муха? «Обнародуй нам, отец, что такое есть Потец». «Голая пионерка» – это и есть тот самый Потец. «Роса смерти, вот что такое…» Страшная, жуткая вещь.

Владимир Рекшан. «Сестра таланта»

Владимир Рекшан – персона легендарная. Пионер ленинградского рока, профессиональный спортсмен, общественный, страшно сказать, деятель, учредивший институт петербургского гражданства, проповедник трезвого образа жизни, писатель. Как писатель, проповедник и учредитель он не то что бы менее легендарен, а как бы являет собой легенду живую – потому что тексты живые, их можно всегда прочитать, проповедь иногда услышать, а гражданство можно получить по адресу Пушкинская, 10 (вход с Лиговского, 47). Только прыжок в высоту более чем тридцатилетней давности, по следам студенческих беспорядков мастерски исполненный на стадионе в Париже, принадлежит целиком истории так же, как принадлежат истории выступления группы “Санкт-Петербург” тех давних лет, – остались одни фотографии.

Всем говорю: пишите мемуары, не напишете вы – напишут другие.

Кстати, о фотографиях. Разглядывать их в книге Рекшана одно удовольствие. Одни подписи чего стоят. “1986. Б.Г. в юбке (в центре), Рекшан в брюках (слева)”, – оба на сцене с гитарами. “1997. Как всегда в окружении красоток”. Примечательно, что за красоток представительствует лишь нос одной из них, целиком в кадр поместился только автор книги. В том же духе: “1998. С женой и сыном в гостях у принцессы Лиа де Фонтеней” – принцесса тоже где-то за кадром.

Вот и формат прозаической миниатюры не допускает лишнего. Не растекаясь мыслью по древу, прихотливый мемуарист Владимир Рекшан обнаруживает себя мастером жанрового портрета. Читателю совсем необязательно лично знать писателя Николая Коняева, чтобы представить его степенно открывающим перед сном малахитовую шкатулку, в которой под образами хранятся долговые расписки Рекшана за проигранные им Коняеву (в шахматы как-то) сыроварню в Саратове, медные копи в Голодной степи, дубовую рощу под Брянском… Вот г-н Тропилло – исторический герой ленинградского андеграунда и кроме того герой литературный – книг Рекшана, он пытается пиратски записать с помощью гигантского микрофона на палке мастера индийской раги; когда-то Тропилло уступил будущему автору “Сестры таланта” старинный “мерседес” невероятных размеров… А вот “лепший друг” Сергей Л. с норвежской мелочью в винном отсеке магазина “Диета”. Не тот ли это Сергей Л., что иллюстрировал в свое время книгу стихотворений поэта Геннадия Григорьева? О поэте Григорьеве аж четыре истории. “Слушай, – говорю при встрече Рекшану, – эту же байку про Григорьева тебе я рассказал!” – “То, что ты рассказал, – отвечает Рекшан, – это уже фольклор”. И он прав.

Все персонажи в фокусе. Все герои в декорациях времени.

Читая “Сестру таланта”, хочется самому предаваться воспоминаниям.

Перехожу я Фонтанку однажды и вдруг слышу рядом с собой характерный “тюк!” – мать честная, да это же Рекшану старинный “мерседес” припечатали сзади. Вижу: вышел, сутулится, тяжелую голову набок склонил. Разобрались они, надо отметить, интеллигентно и быстро. Я рядом стоял, Рекшану сочувствовал. “Ладно, давай подвезу”, – говорит мне Владимир, когда обидчик отъехал. “Да нет, спасибо, мне рядом, двести метров до булочной”. – “Все равно садись”. Я сел. И вот везет он меня 200 метров до булочной, молчит, – на устах грустная улыбка, и куда-то вдаль печальный взгляд устремлен. Как там у него в “Эпилоге”:

“Купил я себе машину.

Старинный “Мерседес-Бенц”.

А вот куда ехать – не знаю”.

Павел Крусанов. «Отковать траву»

«Отковать траву» – хорошее название книги.

«Версия письма» – хорошее название для серии хороших книг. Спасибо «borey art center» – в дательном падеже. Одна из самых убедительных «бореевских» акций, иным словом – событие.

Проза Крусанова обладает тем свойством, что, говоря о ней, трудно не поддаться двум искушениям. Хочется, во-первых, рассуждать об общекультурном контексте и, стало быть, вспоминать (но не будем сейчас) великие имена и, во-вторых, цитировать самого Крусанова. Почти наугад: «…И тут наступило молчание, абсолютно немотствующая тишина. Звук исчез – так внезапно и безболезненно выпадает расшатанный молочный зуб. Осталась доступная языку голая десна – тишина без значения, полная, неодолимая и беспомощная, как одежда, из которой вышло тело…»

То, что Крусанов пишет хорошо, знал и без его книги. Но что настолько – да, для меня неожиданно.

Собственно, дело даже не в мастерстве лично Крусанова (хотя куда же без этого?); неожиданной кажется, вообще говоря, сама возможность, казалось бы, невозможной сегодня претензии – без шутовства, без иронии, без реверансов, без глума – серьезно и честно соответствовать духу высокой литературы. Экий анахронизм! Давно ли хоронили старушку, отпевали всем миром!

И еще – без высокомерия, надо добавить. При том, что мера высока и соответственно высоко поднята планка.

Только вот трибуны почти пустые. Иные мастера спорта, да простится сравнение, отойдя в сторонку, по-детски задорно забавляются игрой в поддавки, благо судьи слиняли, – ну и что, что в состязаниях «кто ниже» победителей не предвидится? Ну, еще в раздевалке истинные профессионалы виртуозно подпрыгивают на одной ноге, толкаясь то плечами, то всем корпусом, – вот вам и гамбургский счет. Вкусы изменчивы, новые правила игры соблазняют доступностью. На какой планете живет Крусанов? Бесстрашие, с каким он позволяет себе не замечать конъюнктуру, можно было бы назвать донкихотством, если бы не другой образ: несуетный Вагинов Константин Константинович, упрямо пишущий при свечах, словно в укор слепящему свету сколько-там-ваттной действительности.

Представляю, как некий далеко продвинутый читатель с отстраненной ухмылкой оценщика мысленно (и мстительно) переводит мелодику и пластику крусановского письма в эквивалентные килограммы голубого сала, что даст в отдаленном будущем какой-нибудь клон Крусанов-7.

Время такое.

Засветился. Будешь терпеть.

Олег Павлов. «Карагандинские девятины»

… о будничном торжестве зла в мире, злом перенасыщенном. Садист начдив, два сатанинствующих медбрата, безумный офицер, застреливший ни за что ни про что солдатика, костоломы-охранники, чьих не только имен, но даже числа знать не дано, методично и долго – в соответствии с графиком заступления на дежурство – избивающие ни в чем не повинного заключенного. Голое, стерильное зло, беззастенчиво предъявляющее себя ничем иным, как именно злом – была бы жертва.

Предметом издевательств могут быть живые – как демобилизованный Леша Холмогоров, которого для начала принудили «одолжить» обворованному покойнику свою парадную форму, или отец солдата, тщетно добивающийся выдачи трупа сына, – а могут быть и сами мертвые, вроде того же застреленного, которого и в цинковый гроб нельзя запаять без почти что обрядового святотатства.

Повесть исполнена мрачныых парадоксов. Отец приехал в Караганду, он здесь, но тело убитого ему не покажут – чтобы скрыть преступление, цинковый гроб спешно отправлен домой – своим ходом. Труп не дослужившего солдата едет на родину при параде, с чужими значками чужого отличия, тогда как демобилизованный солдат – живой – застревает в Караганде в одежде покойника. Он задержался, чтобы вставить «железный зуб», такова маленькая награда за службу – в итоге останется без зубов. «Служи хорошо», – писала солдату мать из деревни. Он служил хорошо. Зачем?

Олег Павлов написал сильную, мрачную и предельно безысходную повесть. Время, которое изображается так, – в самом деле, «последнее». После него можно ждать лишь одного – Кары.

Эдуард Лимонов. «Торжество метафизики»

Было бы испытание, выпавшее на долю Лимонова, под стать его максимализму, бескомпромиссности, размаху идей, готовности пострадать, как учил Достоевский, соответствовало бы оно высокому статусу Лимонова как Вождя Партии, он бы нам всем показал, он бы засунул за пояс и автора «Записок из Мертвого дома», и автора «Архипелага ГУЛАГ». Кто б сомневался? Ирония, однако, в том, что конкретный герой в конкретных условиях достойным оказывается не высокой трагедии, а почти издевательской пародии на нее. Представим себе, сошествие во ад грешника, которого адова администрация грешным делом боится, одновременно боясь свою боязнь обнаружить. Почти анекдот. А Лимонов – человек очень серьезный.

Мы и без Лимонова осведомлены: пенитенциарная система в нашей стране во многом обязана своей стабильностью нечеловеческому абсурду, до которого сознательно доведен принудительный быт заключенных. В «Торжестве метафизики» все это есть – бесконечная муштра, пение хором идиотских песен, необходимость таращить глаза на многочисленных культурных мероприятиях во избежание наказания за несанкционированный сон, коллективные кричалки, самоцельные мойки и чистки всевозможных горизонтальных поверхностей, «Рамштайн», под грохот которого в столовой свершается массовое поедание обезжиренной каши… и т. д., и т. п… Но Лимонов не бытописатель и тем более не абсурдист, ему хочется, чтобы жизнь и борьба были по-настоящему освещены высоким смыслом. А со смыслом на этой территории изначально проблема. Зона и Лимонов – две вещи несовместные; и не только она противопоказана ему, он, что главное, – ей. Уж очень он «специальный» заключенный. Начальство, которому зачем-то навязали знаменитость, не знает, как с ней поступать, – Лимонов для них как инопланетянин какой-то (еще бы: сам советник президента по правам человека ищет встречи с Лимоновым), похоже, его как будто стесняются даже – как постороннего, проведавшего о сокровенном, – о том же сакраментальном исправительно-воспитательном абсурдизме. Вот ведь считал Хозяина лагеря достойным себя противником (суров, жесток, неглуп), да и тот подсуетился в конце – устроил на всякий случай знаменитому писателю культпоход на кухню, где завхоз ему демонстрировал образцовые достижения лагерной кулинарии и рассказывал байки о килокалориях (это после того, как Лимонов ел изо дня в день в этой столовой какую-то гадость). Герой, естественно, разочарован отношением начальства к себе: за дурака принимают? Переживание Лимоновым своей «эксклюзивности» в заданных обстоятельствах (не всегда осознанное, надо заметить) – самое интересное в этой книге.

Что же касается метафизики и ее торжества, мистических прозрений наказуемого писателя, его ментальной связи с картинкой на стене и апелляций к древнему ересиарху – все это не то что бы от лукавого, но явления, на мой взгляд, ситуативные – как бы осмысление ситуации в смысле вос-смысление, то есть попытка – трогательная весьма – облагородить ситуацию возвышенным смыслом, тогда как смысла там заведомо нет.

Несколько месяцев, проведенных Лимоновым на зоне, это урок не столько ему самому, сколько нашему замечательному правосудию: зачем усугубляете абсурд, господа? Хочется о себе почитать? – Пожалуйста.

Ольга Трифонова. «Единственная». Роман-версия

Роман об Аллилуевой – как ее тиранил, тиранил и дотиранил муж.

Сталин – грубый, злой, злопамятный, он ругается матом, оскорбляет жену, не бережет, изнуряет абортами. Хотя и любит по-своему. Но странною любовью – нецивилизованной, варварской. Цивилизованная любовь настигнет героиню в Чехии, куда ее (инкогнито) отправляют лечиться.

Если смотреть на ситуацию глазами героини, как предлагает нам автор, все очень трогательно и бесспорно. Тут сразу два воспитательных романа взаимодействуют в одном: вот преподает героине уроки жестокий тиран Сталин, понимающий любовь как подчинение, а вот – чешский врач либерал Эрик Менцель, понимающий любовь как любовь. Контраст налицо.

Но роман «Единственная» тем замечателен, что допускает еще и возможность взгляда со стороны, автором не предусмотренного. Этот взгляд, в свою очередь, предполагает поправку на депрессивное, болезненное состояние героини.

Так вот, позволю себе еретическую мысль, виноват во всем доктор Менцель, психоаналитик. Я понимаю, что глубоко извращаю идею романа, – виноват во всем, разумеется, злодей Сталин, – но если читать текст без чрезмерного предубеждения к личности генсека и не поддаваться воздействию мелодраматических эффектов, окажется, что Аллилуева стала жертвой недобросовестности и некомпетентности врача, нуждающегося, между прочим, в серьезной психотерапевтической помощи. Дело даже не в том, что психоаналитик влюбился в пациентку и навязал ей отношения, противоречащие профессиональной этике (о чем, страдая, сам же пациентке при случае напоминает), а в том, как он «грузит», методично «закомплексовывает» объект своей страсти: «У нас возможны только два варианта: ты возненавидишь меня, ты полюбишь меня по-настоящему – и останешься со мной…», «Я не верю, что ты любишь его» (т. е. Сталина, мужа), «Господи, как трудно двум несчастным людям лечь в постель!», «Неужели ты слепа – ведь у них лица упырей и вурдалаков!» И уж совсем походит на зомбирование: «Не уезжай! Там тебе гибель». Так и едет домой Аллилуева, «заряженная» на гибель – на самоубийство, стало быть, – хотя автор, конечно, с такой трактовкой не согласится. Но текст есть текст, и будь я на месте Ягоды, прочитав роман Ольги Трифоновой, совершенно искренне заподозрил бы в докторе Менцеле представителя какой-нибудь разведки. Все знает, даже то, что через девять лет СССР с Германией воевать будет. Жену первого лица страны Советов лечит с помощью ни много ни мало гипноза (одни вопросы чего стоят: «Вашего мужа зовут Иосиф?», «Кто такой Иосиф?», или вот пример внушения, особенно выразительный в перспективе будущего самоубийства: «Вам очень жалко себя. Очень, очень жалко…»), и после сеанса на жалость давит, обрабатывает. Ольга Трифонова, а вслед за ней романная Надежда Аллилуева, объясняют парадоксальные отношения между доктором и пациентом любовью. Не знаю, не знаю. Именно герр Менцель своим неудачным (?) лечением провоцирует настроение героини и соответственно тональность всего романа. А мы думаем – Сталин один виноват. Что Сталин? Он, конечно, злодей. С ним и так все понятно. Доктор Менцель – вот кто чудовище.

Маруся Климова. «Моя история русской литературы»

«…литературой теперь занимаются исключительно обыватели, поймать которых на чем-нибудь гениальном практически невозможно… И это тоже заставляет меня обратить свой взор в прошлое и вступить в мысленное соревнование с безжизненными тенями…»

Ну, о настоящем Маруся Климова, преодолев отвращение, когда-нибудь еще напишет, будем надеяться, а что до прошлого, это да: в «мысленном соревновании с безжизненными тенями» она берет верх легко и играючи, мертвые ж не кусаются. Пушкин – дурак (зато Дантес молодец). Хлебников и Платонов – олигофрены. Большинство русских писателей – просто кретины, что и доказывать даже не надо, это принимается за постулат. Известно: если не изменять однажды сформулированным постулатам, всегда можно построить непротиворечивую теорию. Каковы постулаты, такова и теория. Теория Маруси Климовой проста, по-своему строга, непротиворечива, называется она «Моя история русской литературы». Можно было бы постулировать и другое что-нибудь, например, то, что все русские писатели – гермафродиты; «история русской литературы» получилась бы несколько иной, но, возможно, не менее интересной.

Разумеется, главный герой Маруси Климовой – она сама (детство, школьные подруги, буйная молодость), следующий по важности герой ее «истории русской литературы» – француз Селин, которому посчастливилось быть переведенным Марусей Климовой. Персоналии из сонма отечественных «гениев» (автор заключает это слово в кавычки) маячат на третьем плане, было бы хорошо обойтись без чудовищ, но, к сожалению, «история русской литературы» без них невозможна.

Сложные отношения Маруси Климовой с ее литературными предшественниками соблазнительно трактовать как конфликт с неким коллективным отцом – действительно, 44 главы книги напоминают свод монологов пациента перед воображаемым аналитиком (молчаливым аналитиком волен вообразить себя сам читатель). Пожалуй, это тот самый случай, когда, усвоив главное правило анализа – говорить все, что приходит в голову, пациент выражает агрессивное сопротивление в форме «воспроизведения демонстративной ерунды» под тем предлогом, что «именно это и приходит ему в голову» (так, вообще говоря, формулирует проблему Нина Савченкова в статье «Психоанализ как практика», опубликованной в журнале «Городская зебра», № 1, 2005, с. 56, – номер своевременно попался мне на глаза).

Случай Маруси Климовой и ее читателя благоприятен для возникновения так называемой аналитической ситуации. Это когда «пациент погружается в грезу о самом себе, а аналитик, активизируя свое бессознательное, в состоянии аналитического драйва готовится к перехвату бессознательного пациента» (там же).

Ей-ей, у меня получилось.

Сергей Коровин. «Прощание с телом»

Приветствуя объективные достижения этого замечательного и примечательного произведения, остановлюсь лишь на одном, очень субъективном моменте – на том, собственно, с чем в своей читательской практике я столкнулся впервые. Как известно, о достоинствах иной прозы нередко судят по послевкусию, которое она оставляет; здесь случай особый – хочется говорить о последействии. Сейчас объясню. Итак, текст в тексте. Один обрамляет другой. На первый взгляд, способ представления – традиционный: обретенная рукопись. Существенно, что обретает ее не издатель, не товарищ по литературному цеху и не какой-нибудь штабс-капитан, а эксперт-психоаналитик. Фокус в том, что этот основной, центральный текст чрезвычайно активизирован; он требует не просто читательского внимания (обычное дело: следим за сюжетом, разгадываем преступление…), но и побуждает к весьма специфической (и увлекательной) «работе мозга», то есть: в результате ловкой авторской провокации, солидарно с «внешним» персонажем романа д-ром Фаиной Бек, я – тот самый читатель – не могу, читая, не воображать себя «как бы что ли» психоаналитиком (безотносительно того, что я вообще понимаю в этом фрейдизме). Так меня, получается, позиционировали. Автор затевает с нами, с читателями, рискованную игру. Он словно предлагает охоту на себя. Он как будто все время подставляется. Мы воспринимаем текст двояко: читаем историю нескольких драматических дней из жизни импульсивного интеллектуала (пьянки, секс-пересекс, чад любви, рыбалка-отдушина… а рядом убийства, угроза… – короче, сюжет…) и в то же время бессовестно охотимся на автора. Кажется, еще немного, и мы выявим наконец травму автора (не персонажа!) и скажем: вот оно, вот!.. Как бы не так. «Оно», да не «вот». Что до персонажа-рассказчика, не касаясь его поступков, отметим, что он прелюбопытнейший субъект – именно как рассказчик. Странное дело, при всей своей едва ли не шокирующей откровенности и словоохотливости, он обнаруживает себя на редкость скрытным. Кажется, откровенность и словоохотливость для того и нужны ему, чтобы замаскировать свою скрытность. Скрытая скрытность. В этом произведении, как я понимаю, не менее важно (и содержательно) то, что остается за кадром – сокровенное, недосказанное, не выявленное и не заявленное. Даже сам неясный мотив говорения (кому и зачем?) можно рассматривать как интригу. В конечном итоге хитрый автор, конечно, обманет читателя, и тот останется, как принято, с носом – в данном случае со своим доморощенным психоанализом, который он теперь в качестве бесплатного приза сможет сравнить с профессиональными выкладками многоумной Фаины Бек (мало, впрочем, что проясняющими). В известном смысле читатель и Фаина оказываются в одинаковом положении: рассказчик исчез – физически, по тексту романа, а собственно текст – суггестивный, горячий – вот он здесь, и с ним надо как-то немедленно поступить, избыть его, превозмочь. Он словно дразнит: ага, от меня так легко не отделаетесь. Текст действительно не из тех, от которых просто отделаться. Фаина – не без чувства тревоги – отправляет рукопись коллеге-психоаналитику, с комментариями. Но мы-то видим, как ее «зацепило». Цепкая вещь.

Дина Рубина. «Вот идет Мессия!»

Помню, как однажды, треснув с пожилым набоковедом, многое повидавшим на своем веку, сколько-то грамм в рюмочной (задушевная беседа обо всем на свете), я вдруг почувствовал на себе проницательный взгляд собеседника и услышал, показалось мне, странное: «Сергей, почему вы не антисемит?» Поговорили. Вспомнил сие, читая роман Дины Рубиной – именно то место, где герой, оставив в стороне иронию (кажется, свойственную всем персонажам писательницы), произносит нешуточное: «Вот либидо этого мира, его подспудное сокровенное желание: превратить нас в дым». Фобия? Мания отношений? Как это «этого мира»? Всего «этого мира»? То есть чтобы так это было в подкорке?.. Ну вот я – почему я не антисемит? А если антисемит, то до какой степени? (Один из героев романа обзывает антисемитским родное израильское правительство.) Кому надо, роман давно прочитал, и, может, я из тех, кому не очень-то надо, – иначе откуда такой царапающий дискомфорт, словно входишь в чужой дом не уверенный в приглашении или читаешь письмо не тебе? Бывший хирург, менее всего склонный к моралистике, вынужден объясняться с алкашом-соседом, не оставившим на прежней родине привычки мочиться в парадном (и обладавшим, судя по всему, сомнительными документами). «Так работай, сука! – тихо посоветовал Витя. – Живи тихо, лечи дочку, будь евреем, блядь!» Проникновенно сказано. Есть тут у Виктора такая задача конкретная – не выдать в себе «страшной ненависти, горящей в его горле ровным кварцевым светом», не показать ее третьему лицу, постороннему, добродушному, не понимающему, к счастью, по-русски репатрианту из Пловдива, который здесь же на лестнице стоит и глядит, как мило беседуют эти двое. Интимная сцена, ничего не скажешь (я, впрочем, упрощаю блестяще прописанный эпизод), но вот парадокс: тот из Пловдива ничего не поймет, не услышит – услышим, вернее, невольно подслушаем – мы, держащие книгу в руках, что евреи, что неевреи. Пишут, это роман о «самоидентификации русских евреев». По TV полуночный спор в передаче Александра Гордона, что значит «быть евреем». Дина Рубина не говорит, что значит быть, – устами своего героя она говорит: «будь». Может, это и есть из области общечеловеческого. Рядом с постоянно (и болезненно) «самоидентфицирующимися» русскими евреями, что делать русскому нееврею, как не «самоидентифицироваться»? Будь русским, татарином, вепсом. Баранкин, будь человеком. Быть человеком – значит быть равным себе. Вот и будь. Может, Машиах и придет и поднимется на белой ослице по узкой улочке, где живет праведница Йохевет, но это будет праздник не «на нашей улице», не на моей; я там не нужен. Может, в том и есть общечеловеческое, что этот роман, исполненный редкого достоинства, оставляет каждого со своим, ну допустим, меня – наедине с моей невостребованной «всемирной отзывчивостью», «своей рубашкой» и «своей колокольней», со всем тем, о чем проще сказать: «ваши проблемы». А что до проблем тамошних русских – их и так предостаточно.

А. Плуцер-Сарно. «Большой словарь мата». Т. 1

Труд, надо сказать, сугубо научный, ошеломляющий масштабностью замысла.

О серьезности подхода к вопросу можно судить хотя бы по Списку источников словарной базы данных, насчитывающему более 600 единиц (Лимонов и поэт Мякишев оказались полезными автору словаря сорока пятью текстами каждый, Сорокин и остальные им значительно уступают). Кроме того, Плуцер-Сарно пользовался сведениями большого числа информантов, 115 из которых поименованы в отдельном списке с указанием года рождения, образования и профессии.

Библиография словарей, содержащих обсценную лексику и использованных при подготовке базы данных настоящего словаря, включает около 50 наименований – о научной ценности большинства этих источников, как мы узнаем из предисловия, автор очень невысокого мнения (не исключая словаря В. Даля в знаменитой редакции И. А. Бодуэна де Куртенэ).

Всего словарь содержит «523 фразеологических статьи, в которых представлено около 400 идиом и языковых клише и более 1000 фразеологически связанных значений слова хуй».

Одно наблюдение. Что бы ни говорили о раскрепощении общественного сознания, к легализации русского мата общество, на мой взгляд, не готово. Признаки этой неготовности можно различить в самом словаре. Настоящий труд предваряется статьями экспертов. Если автор первой статьи доктор филологических наук В. П. Руднев употребляет смело слово «хуй» в таком обильном количестве, что вынужден даже порой разжижать свой текст эвфемизмами («главный герой» [книги] и т. п.), то автор второй обстоятельной статьи профессор А. Д. Дуличенко объект словаря Алексея Плуцера-Сарно (и собственных исследований) обозначает не иначе как скромным иероглифом в виде заглавной буквы Х. Справедливая оценка труда А. Плуцера-Сарно, данная А. Д. Дуличенко, соответственно, выглядит несколько курьезно: «…В отечественной лексикографии и истории духовной культуры сделан большой прорыв в понимании и дальнейшем познании феномена, называемого в народе кратким, четким и весьма образным словом Х». И это в предисловии к словарю, где заветное слово употреблено несколько тысяч раз в своем первозданном величии!

Анатолий Королев. «Человек-язык»

Своеобразный эксперимент над читателем.

Роман конструируется прямо у нас на глазах, при нашем молчаливом и посильном участии – как русская параллель фильму Дэвида Линча «Человек-слон» – с неизбежными нравственными девиациями, обусловленными несходством менталитетов (по версии Королева). У них человек-слон Джон Меррик, у нас – человек-язык, некто Муму. Идеи сострадания, жертвенности, а также ответственности («за тех, кого приручили») автор доводит до крайности, практически до абсурда: молодой врач забирает домой из спец. клиники беспомощного слабоумного урода с непомерно огромным языком, вводит в семью и по нравственным соображениям женит на своей невесте, еще большей идеалистке, чем сам он. Причем психологически все достаточно тонко выверено, автор вообще, кажется, способен замотивировать все что угодно.

Надо отметить тактичность Анатолия Королева, уместность его «veto! veto!» – когда лучше остановиться и замолчать. В противном случае мог бы начаться Вик. Ерофеев. Но нет: при всем «постмодернизме» проекта «гуманистический пафос», как принято сие называть, имеет присутствовать. Другое дело, что пафос этот провокативен, и, главное, он следствие умственной игры. «Оставим взаправду за порогом текста вкупе с дурной злободневностью и не пустим басы биографии в пенье птиц». Роман принципиально двусмыслен и этим еще больше «цепляет» читателя. Вот и финал героя предложен в трех вариантах – на читательский выбор. А вот кого родила героиня: мальчика? девочку? урода? – выбирайте, критерий дан: «нусное тля спасения фашей туши» (говоря уродливым языком, вываливающимся изо рта).

Так что можно сказать – роман о спасении. О душе. И о возможности постановки проблемы.

Дмитрий Липскеров. «Родичи»

Эскимос-старожил вспоминает о встречах с Берингом, тоже, по его разумению, эскимосом. Брат съел брата, за что был расстрелян по приговору, оба зависли между небом и землей и по ночам бьют нового сожителя вдовы расстрелянного. Беспамятный тридцатитрехлетний студент-альбинос, изувеченный рельсом, демонстрирует чудо регенерации и попадает на сцену Большого театра, солистом которого он и без того является. Его импресарио – бывший патологоанатом, обнаруживший в ноздрях мертвецов землянику.

Белый медведь в песчаной пустыне. Железнодорожные колеса из платины.

Намек на второе пришествие. Тонкая стилизация под графоманский дискурс (особенно в диалогах). Местами смешно.

Возможно, смысл романа следует искать в оппозиции «живое/неживое», заявленной в начале и конце «Родичей». Но, по-моему, лучше не искать вовсе. Похоже, автор апеллирует к «внутреннему идиоту», подобно тому, как делают это герои знаменитого фильма фон Триера. Если есть в тебе, читатель, «внутренний идиот», обнаружь его, разбуди, и ты будешь благодарным читателем «Родичей».

Ольга Славникова. «Бессмертный. Повесть о настоящем человеке»

Берусь за отзыв о «Бессмертном», а в новостях – опять про дискуссию в Англии по поводу эвтаназии; показывают скособоченную женщину в инвалидной коляске – пытается отсудить себе право на смерть. Если бы «Бессмертного» решили написать на Западе, получилось бы что-нибудь социальное. У Славниковой тоже социального много – выборы, грязные технологии, пенсия, собес, – но только не там, где дело касается собственно смерти.

Пишет Славникова хорошо, даже очень, а читать трудно. Девяносто страниц плотного журнального текста, от которого веет неустроенностью не просто бытовой, но метафизической: это срок тебе, строгий срок, читатель, режим – быть с паралитиком рядом, смотреть на него глазами жены и стараться ее старанием почувствовать, что чувствует он. «Постоянное напряжение чувств», в котором пребывает не парализованный старик даже, а вполне здоровая еще Нина Александровна, требуется и от читателя. Чтение не из легких.

Славникова знает, что делает. Она уже сделала, что надо. Нравится не нравится, хочешь не хочешь, а придется воспринимать и принимать, как предъявлено, ибо оно уже есть – с вязким текстом, особенностями бездиаложного стиля, метафорами, метафизикой, парадоксами, скучноватой суетой подвижных героев и совсем уж невеселым четырнадцатилетним бессмертьем героя взаправду войны (разведчик), чей мутный пот – «как самогон… сжигающий постельное белье».

В подзаголовке «Повесть о настоящем человеке» я не вижу особой иронии. Живой он был или умер, живет или умирает – человек всегда настоящий, не симулякр (пардон).

Не представляю, как ей удается, – и не в смысле техники письма, а в смысле волевого усилия. Лично я снимаю перед Ольгой Славниковой шляпу.

Но я не решусь никому подарить эту книгу на день рождения.

Анатолий Ким. «Остров Ионы. Метароман»

Поклонники мифотворческих романов Анатолия Кима, по-видимому, не будут разочарованы и на этот раз. «Пристальный астральный взгляд» рассказчика способен менять направление не только в пространстве, но и во времени, как мифа, так и реальности. Впрочем, понятие «рассказчик» в данном случае не очень уместно, ибо пишет Анатолий Ким (в авторской ипостаси) то, что внушает ему высшая сила – некий божественный Хранитель Слова, о чем мы и узнаем с первой же фразы этого метаромана. В определенный момент повествования автор проявляет своеволие по отношению к Хранителю и самоутверждается в качестве персонажа.

Метафизика личной свободы и личного безсмертия (именно через «з», на чем настаивает Ким – на то ведь и личное), многослойность авторского Я, синкретизм религиозных представлений (метемпсихоз, конечно же, не забыт…), причудливость фантазии, метафоричность, воля к письму – все это будет в радость «идеальному читателю» Кима (по такому к себе применительно тосковал автор «Улисса»). Думаю, «идеальный читатель» у Кима есть; чего не хватает Анатолию Киму – «идеального критика»…

Не «идеальный» же читатель, и тем более равнодушный к метафорам этого визионера, вряд ли дочитает роман до конца. И зря. Конец по-настоящему сильный: библейский пророк Иона за три тысячи лет своего чудовищного без-смертия (куда там ваш Агасфер!) превратился в моржеподобное существо, не способное достать ластами до затылка, а затылок ему точит червяк, и лишь голубь Кима – писателя Кима – освободит от мучений человека-моржа – во исполнение миссии писателя Кима.

Отправляясь в Тихий океан на Остров Ионы, писатель Ким как персонаж писателя Кима, кажется, сам ждал другого финала.

Александр Покровский. «Каюта: Книжка записей»

Автор не захотел называть вещи своими именами и обозначил стихотворения словом «записи». Ну что ж, дело хозяйское. Лейтенант на крейсере рапорт / Подал: / «Прошу списать меня на берег. Укачиваюсь». / Ему рассмеялись в лицо, / А он пошел и повесился. Такой верлибр нетрадиционный, причем нетрадиционный как раз в силу парадоксальной традиционности, классичности; вот уставная форма одежды – знаки препинания все на месте и каждая строка с большой буквы. Лирический герой застегнут на все пуговицы, только не мундир на нем, а ночная пижама, потому что в совокупности этот свод коротких текстов есть мучительный сон, тягостный кошмар, когда работает память, память, память, а мозг следит за вибрацией несуществующих приборов и пересчитывает мертвецов. Стихи Александра Покровского напоминают вытяжку из его собственной прозы. А проза у него известно какая – с авторским клеймом. В повести «72 метра», написанной задолго до гибели «Курска», он рассказал, что чувствуют моряки в подлодке, лежащей на дне. Когда-то от него ждали нового «Полосатого рейса», планка поднята, теперь вправе ждать – конгениального «Моби Дику».

Леонид Костомаров. «Слово»

Действие происходит главным образом в Тбилиси примерно за год до смерти Сталина. Роман представляет собой последовательность всевозможных сцен из жизни обитателей города (и не только), перемежающихся многочисленными комментариями, репликами, монологами, заявлениями, выступлениями, рассказами как людей, так и зверей, птиц, мифологических существ, неодушевленных предметов, географических объектов и даже явлений природы. Такой вот плюрализм: высказаться может все что угодно. Среди имеющих слово – Зебра, Слон, Кура́ (река), Портрет (вождя), Муха-он и Муха-она (занимающиеся на портрете Вождя любовью), Свет луны, Свет зари, Луч солнца, некто Горыныч (змей-мутант), двуглавый Орел… Но герои романа все же, разумеется, люди – их много в романе – от нищих курдов и безногого инвалида Артема до представителей советской элиты и лично товарища Берии (да и сам Вождь тоже произнес, по воле автора, несколько необязательных слов в этом общем какофоническом хоре).

Для изображения событий Леонид Костомаров (профессиональный кибернетик) выбирает, можно сказать, логарифмическую шкалу, позволяющую в одном масштабе показать и ядерный взрыв, и удар газетой по мухе. Все в мире связано со всем – по-видимому, так надо понимать Костомарова. Скажем, судьба собравшихся на курдскую свадьбу – с испытаниями под Семипалатинском, обернувшимися горным обвалом («Ой, качнуло! И еще! Качусь!..» – «восклицает» Сабурталинский камень) и, как следствие, катастрофическим наводненьем в Тбилиси, фантасмагорическая картина которого дана на последних страницах романа. Оголив прием с первой же фразы, автор легко вводит в роман любой, какой ему нужно мотив, например мотив Ковчега, доминирующий в конце. «И жизнь человеческая, добавлю, протекает под всеобщий беззвучный крик: «Больше света!»

Это не просто роман. Это роман-мистерия. Совершенно неожиданный жанр для нашего времени. Самое неприятное, что грозит произведению Костомарова – формальное сравнение с мистерией Козьмы Пруткова «Сродство мировых сил», где действуют Южный ураган, Кочка, Высокий дуб, Полевая мышь, Солнце на небесах и т. п. С другой стороны, кто-нибудь может вспомнить финальные сцены «Фауста» (на худой конец – «Мистерию-буфф») и сказать, что роман Костомарова гениален. Лично у меня сложное отношение к этой работе. Я и обескуражен, и преисполнен уважения к почти безумному замыслу.

Анатолий Афанасьев. «Гражданин тьмы»

Роман, может, и идеальный для пляжного чтения (согласно намеку в анонсе издательства), но в домашних условиях заглатыванье проблематично. Уж больно велик. Велик и монотонен. Создается впечатление, что автор претендует на большее, чем «криминальное чтиво».

Однако триллер. Наши дни. В хосписе с красивым названием «Надежда» творятся страшные дела: там клонируют людей против их воли – на продажу и для иных нужд. Пятидесятилетний переводчик, попав в передел, подвергается чудовищным экспериментам; его сознание переделывают-перестраивают-переплавляют; он сопротивляется по мере сил. Первая часть романа читается с интересом – повествование здесь ведется от первого лица, мы вместе с героем недоумеваем, пугаемся, хитрим – мы находимся в шкуре объекта эксперимента. Потом – триллер как триллер. Знакомый набор персонажей. Хорошая путана, попавшая в трудную ситуацию, хороший эфэсбэшник, всегда готовый ее защитить… Плохие коварные буржуины… Плохой продажный генерал… Чем дальше, тем больше похоже на кино. Вот уже и приемчики рукопашного боя, и злой оскал наемного убийцы, переодетого в медсестру. (Где-то я видел такое?) Чем отличается от других триллеров – чаще обычного ругают русскую интеллигенцию. Наверно, за дело.

Сергей Алиханов. «Оленька, Живчик и туз. Роман-феерия»

Язвительная сатира, гротеск. Гиперфельетон. Ни одного положительного героя. Всяк, дорвавшийся до власти, – аферист, и всякий, приблизившийся к власти, не может не быть аферистом. Для воровства в масштабах, описанных в романе, хорошо бы придумать особое слово. Язык не поворачивается называть это ни воровством, ни хищениями в каких бы то ни было размерах. Здесь воруют не миллионы долларов, а миллиарды, даже десятки миллиардов. Авторское предуведомление о случайном характере «возможной переклички имен, фамилий и действий героев с именами, фамилиями и действиями реальных персонажей российской действительности» звучит издевательски. Имена и фамилии более чем говорящие: Рор Петрович, Чмомордин и т. п… Авантюристка Оленька, обольстившая Рора Петровича, Основного Диспетчера Тузпрома, получит от него самолет в подарок. Вор в законе, скупивший более миллиона ваучеров, становится владельцем 50 миллиардов «гринов», соответствующих 7 процентам акций Тузпрома (столько же у Мавроди), а что за «туз» течет по трубам в Европу, голову читателю ломать не надо… Чем поражает автор – знанием тонкостей всевозможных афер. Чтобы вникнуть в детали некоторых, иные страницы романа надо перечитывать по три раза. Батальное полотно Великого Грабежа (и это ничего, что героев можно пересчитать по пальцам).

И вот странность: чем фантасмагоричнее действительность в этом романе, тем больше в нее веришь, тем больше похожа на жизнь. Даже совсем уж гротесковая атака авиамоделью, начиненной взрывчаткой, кабинета Рора Петровича на 18-м этаже Тузпрома могла бы показаться пародией на не наше 11 сентября, не будь роман написан годом раньше – у нас.

Владимир Березин. «Свидетель»

О чем свидетельствует «Свидетель»? О нескончаемой войне, когда для большинства она давно прекратилась, о мире, пропитанном войной, о зависимости от войны, о попытке освободить от войны войне подчиненное сознание.

Свидетельствование как образ жизни, как форма существования и спасения, как, может быть, единственный способ неучастия, когда убивают друг друга ради убийства друг друга.

Герой романа Березина – человек, для которого война не прекращается нигде и никогда, она всегда вместе с ним – в снах, воспоминаниях, непредсказуемых ассоциациях. Бывший военный (военный переводчик), он как будто наделен особым слухом и зрением различать в мирном быту, в повседневной жизни признаки вечно длящейся бойни. «Отзвуки войны, как шум соседей, существовали вокруг меня. Война преследовала меня, как параноика преследует придуманная опасность». Герой романа Березина – своего рода Агасфер от войны – скитающийся по свету, тоскующий по «выходу из игры» и знающий, что война никогда не даст отпущения.

Это еще и философ войны, понимающий войну как процесс ради процесса.

Усталость – вот основное состояние героя, и что касается мастерства автора: данное состояние своего героя, усталость «свидетеля», Березин почти физически передает (хочется сказать: мастерски навязывает) читателю. По прочтении романа чувствуешь себя выжатым как лимон. Хочется выпить.

Дмитрий Бавильский. «Едоки картофеля»

…забирает. Пронзительная история. Когда заберет – легко простишь и затянутость экспозиции, и неторопливость письма с пробуксовкой местами.

В первом приближении – Антилолита. Странные отношения между пятидесятилетней замужней женщиной и юным другом ее сына – причем инициатором связи является молодой человек. Чье чувство отнюдь не бескорыстно.

А вообще – о том, как легко обманываться, о силе иллюзий, о способности зла быть привлекательным, о превратностях судьбы, скоротечности жизни, «дыхании вечности» и пределах человеческого терпения. И о многом еще о чем, что, подражая автору, можно было бы записать в столбик и назвать «То, о чем роман «Едоки картофеля».

Это я к тому, что дополнительное измерение – лирико-кинематографическое – придают роману вставные главы, отмеченные знаком (*), – «для необязательного чтения». Они, впрочем, вполне читабельны. Своего рода каталоги – перечисления определений по темам, вроде: «То, что мы называем осень», «То, что сегодня кажется архаичным», «То, что наводит на мысль о несовершенстве». (К последнему отнесены, например, «стильные столовые приборы… паутина в лесу на свету… морской закат…»)

Почти стихи. Верлибр. «Конкретная поэзия» что ли. Вполне уместная здесь. Проза и стихи взаимооживляют друг друга.

Смущает одно – букет финалов. Читаю третий роман за неделю, где конец предлагается на выбор читателю. Мода такая.

Анатолий Гаврилов. «Весь Гаврилов»

Название можно трактовать двояко: «весь» – это как весь на ладони, никуда не скроешься, все на виду, но в первую очередь «весь» – это все-таки практически полное собрание сочинений.

«Весь» – это канонизация Анатолия Гаврилова, причисление к лику классиков. Тут и спорить не о чем, мастер он и есть мастер. Некоторые рассказы хочется перечитывать по нескольку раз. Есть просто шедевры. И чем короче рассказ, тем лучше он удается Гаврилову. Его коронный объем – страница-две. И здесь Гаврилову нет равных.

А еще есть две повести, пьеса.

Несмотря на скромный объем собрания, «Весь Гаврилов», как и любое ПСС, оставляет впечатление избыточности. Между тем он особенно хорош в небольших дозах, так же, как Леонид Добычин, к прозе которого отчасти восходит генеалогия коротких текстов Гаврилова.

Книга адресована, как сказано в издательском анонсе, – «ценителям и знатокам русской прозы и литературы, специалистам-филологам и всем интересующимся». Не совсем ясно, чем «интересующимся», но круг ценителей в целом очерчен верно. «Весь Гаврилов» – событие литературы, но вряд ли будет – по крайней мере, в этом объеме – событием книжного рынка.

Идеально было бы учредить для Анатолия Гаврилова что-нибудь особое, специальное. Место в Академии бессмертных он, безусловно, заслужил, но такой у нас нет.

Олег Зайончковский. «Сергеев и городок»

Проблески человеческого в условиях мрачной беспросветности – вот так, укрупнив, хочется выделить главную тему книги. Это можно сравнить с модным телевизионным приемом: показываются картинки повседневности в самых что ни на есть серых тонах, и вдруг – раз – луч света, ожившие краски. Но бывает у Зайончковского и наоборот: сумерки сгущаются, куриная слепота поражает читателя, уже не люди, а какие-то тени, различаемые только по голосам…

Рассказы, названные в совокупности романом, объединяют общее настроение и место действия – городок с каким-то заводиком, котельными, общежитиями; есть еще общий не первого ряда персонаж – некто Сергеев, свидетель всевозможных событий, в чьей памяти они, по-видимому, и запечатлеваются (как бы для нас). Этого Сергеева можно было бы назвать тенью автора, если бы он не погиб в предпоследнем рассказе, спасая старуху в охваченной огнем больнице, и сделал это так буднично, что и подвигом язык не повернется назвать, просто поступок. А может, вовсе и не погиб, кто его знает. В последнем рассказе о нем говорят как о живом.

Автор легко обходится с оптическими линзами – то сфокусирует внимание на ком-то, то собьет фокус. Многое остается «вне резкости», а то и вовсе за кадром.

Лучшие, на мой взгляд, рассказы – «Переезд», «Муха», «Друзья». Читая «Друзей», понимаешь: последовательный реализм (если речь идет об изображении нашей действительности) – это и есть драма абсурда.

Марина Лукьянова. «Документ. doc.»

Хор голосов, вернее, разноголосица, почти шум. Говорящие редко слышат друг друга. Главным образом, все произносится в пустоту или, если угодно, «в зал». Но есть и диалоги, похожие на беседы, и базар в чате – когда все и со всеми. Есть сценки, как бы увиденные со стороны.

Центральное событие – взрыв дома (март 2000). Мертвые дети, мясо – опыт шока. И то состояние, о котором говорят в новостях: «Жизнь продолжается» (когда переходят к другому сюжету).

Книга о восприятии катастрофы.

О Боге. По какую сторону Он от нас?

doc. – по сетевой терминологии «расширение»; проблематика книги такова, что предполагает расширение смысла – за пределы собственно текста. Каждый, имеющий свое мнение на тему, становится ее невольным соавтором.

«Мир держится на соплях».

Вся планета – вулкан. «Помпеяне оставили после себя т. н. материальную культуру. Они, кажется, занимались только тем, что ели свою тухлую рыбу, трахались, сплетничали на улицах, сидели в своей госдуме, парились в термах, мучили жен, драли три шкуры с заезжих купцов, мордовали слуг и ходили болеть на стадион».

Очевидна близость к эстетике популярного в Москве «документального театра». Не знаю, ставился ли спектакль по этому тексту. Больше текст похож на обширное драматургическое произведение, чем на роман, что, впрочем, не мешает ему оставаться «романом».

Марина Москвина. «Мусорная корзина для Алмазной сутры»

Родственное этому было у Пелевина – Василий Иванович Чапаев в разговорах с Петькой обнаруживал себя буддистским мыслителем.

Собственно, еще одна альтернативка, но история не государства, не социума, не тем более планеты всей, а домашняя, семейная альтернативная история конкретного рода – на фоне реальных событий страны. Дед рассказчицы Степан Степанович в молодости обрел просветление, с тех пор благотворно влиял на родных и знакомых, ненавязчиво распространяя буддизм. Герои книги Марины Москвиной, трудящиеся страны Советов, задаются вопросами типа: «В чем смысл прибытия Бодхидхармы в Китай?» (Правильный ответ: «Никакого смысла!») К действительности они относятся с поистине буддистским смирением, воспринимая ее как нечто иллюзорное и недостойное никакого внимания.

Идея и остроумная, и продуктивная. Действительно, допуская приверженность наших предков буддизму, нетрудно объяснить многое проблемное в советском менталитете.

Не чудо ли это? Издательство «София», публикующее книги с претензией на эзотерику, до сих пор умело скрывало свой интерес к юмористическим жестам. Или дело намного серьезнее, чем могло б показаться? Не удивлюсь, если кто-нибудь прочтет «Корзину» как по-настоящему священный текст, а Марину Москвину объявит воплощением Будды.

Марта Петрова. «Валторна Шилклопера»

Трудно определить объект: хочется сказать «сочинение», но нельзя – на титуле указано «нон-фикшн», хочется сказать «дневник», но чей? – а вдруг стилизация? – меньше всего это похоже на роман, но именно как роман данный текст обрел известность по линии Букера (2004). Пожалуй, последнее обстоятельство – попадание, будем считать, «романа» в шорт-лист Букера – и заставляет отнестись к произведению с повышенной серьезностью.

«Вернулась из школы Фрося. Пообедали. Отправили ее делать уроки в нашу комнату».

«Поехали поздравлять Яшку Галкина».

«Поужинали, посмотрели футбол».

«Пили пиво с чипсами и воблой».

«Позвонили из детского журнала. Попросили срочно сделать несколько иллюстраций к стихам. Заказ приняла».

Тихая, размеренная, спокойная жизнь, семейный уют, безоблачность, беззлобность, бесконфликтность, покупки продуктов, ремонт стиральной машины, гости, родственники, друзья, книжки на ночь, журналы. Тур-поездка в Стамбул. И тому подобное. Читать можно с любого места и в любом направлении – хочешь, с начала, хочешь, с конца.

Начинаешь задумываться, не дурачат ли тебя, дневник ли это, то есть документ ли это чего-либо (скажем, «быта культурного москвича начала нового тысячелетия») или же нечто совсем авангардное – вроде музыки того же Аркадия Шилклопера, которую иногда слушает наша Марта-дизайнер вместе с мужем и дочкой? Уж не новый ли «новый роман» с оглядкой на Роб-Грийе? Или то, что у актуальных художников называется нонспектакуляризмом, – утверждение «новой образности» через неприметное, заведомо невыразительное, необязательное?

В общем, благостность, разлитая по тексту, настолько чрезмерна, что ничем иным, как приемом, объяснить ее не умею.

Или вот. По всему тексту рассыпаны выписки из толстых журналов – «Нового мира», «Октября», «Иностранной литературы», а чаще всего из «Знамени». – «Перед сном открыла…» – далее следует указание на открываемое, часто приводится номер страницы, затем идет цитата без комментариев. Логику цитирования понять трудно. Неясно также, практикуется ли в данном случае чтение перед сном в качестве снотворного средства; если да, то когда же записывается цитата – сразу по прочтении или утром? Обращает на себя регулярность выписок. Возникает чувство тревоги, когда в октябрьских и ноябрьских записях не обнаруживаем почему-то цитат из «Знамени». Но ничего, в декабре цитирование «Знамени» возобновляется. Все хорошо.

Ближайший аналог такой навязчивой зацикленности – чай и тектонические сдвиги земной коры в знаменитых «Записках о чаепитии и землетрясениях» Леона Богданова.

Это я к тому, что текст Марты Петровой, быть может, сложнее, чем хочет прикинуться, или я чего-то не понимаю. Пожалуй, второе вернее.

Оксана Робски. «Casual»

Начинал читать с предубеждением. Почему название по-английски? Если так важно назвать по-английски, надо ли тогда давать перевод? Нет, приведен: «повседневное»; хорошо, тогда зачем «Casual»?.. Или такие милые штучки: на передней обложке имя автора оптимистически сигнализирует сразу двумя прописными буквами: ОК («ОКсана»); реклама на задней обложке пытается меня обольстить «скромным обаянием российской буржуазии». Вот мы и обуржуазились.

Роман, однако, увлек. Во-первых, Робски, как говорится, владеет пером: ловкий диалог, пульсирующий ритм, лапидарная фраза; в этом отношении меня не обманули, роман действительно стильный. Во-вторых, сюжет, который, кроме того что наличествует (уже плюс), еще и достаточно напряжен, к тому же устойчив к размыванию заявленным «повседневным». В-третьих, особых уступок пресловутому «гламуру» я не заметил. Героиня принадлежит определенному миру, на который мы глядим ее глазами. С ней интересно. Ее образ и есть главное – волевая, умная женщина, привыкшая рисковать… Показали бы нам этот мир глазами любой из ее недалеких подруг, вот тогда бы получился в худшем смысле гламур.

Теперь – что трудно принять. Первое: happy end, демонстративный до эпатажа. Имеющая все, кроме любви, молодая вдова встречает принца. Суперзолушка, одним словом. Роман не об этом, и ничто не предвещает такого финала. Но каково? Последняя глава состоит из двух фраз, замысловато набранных в форме кольца: «Костя согласился финансировать этот проект. И все остальные проекты в моей жизни тоже…» Мы рады за Костю и Костину любовь. Наши поздравления. – Второе: роль, которая в этой книге отведена читателю. Повсеместно сопровождая героиню, не отлучаясь от нее ни на шаг – ни в дорогих ресторанах, ни в клубах элитных, ни в кабинетах массажных – я, читатель, в какой-то момент начинаю ощущать себя нанятым телохранителем, которого не принято замечать, но чье присутствие вроде бы необходимо. Работа, конечно, не пыльная, но я на нее не подписывался. Не мое.

Анна Старобинец. «Переходный возраст». Повести и рассказы

Если можно представить что-то среднее между Кафкой и Кингом, то, пожалуй, это и будут фантастические истории Анны Старобинец.

Один из основных мотивов – отчуждение человека от реальности вследствие рокового вмешательства сторонних сил. Едешь в поезде, и вдруг ты – это не ты. Параллельное существование. Сознание, живущее само по себе – вопреки интересам биологического целого.

Другой мотив – может, и не первостепенный, но весьма показательный для миросозерцания писательницы – это порождение человекоподобного из черт знает чего. Брат, например, оплодотворяет сестру «спермой, насыщенной муравьиными личинками», в результате на свет появляются детки, близнецы, живые вместилища для муравьев-паразитов (повесть «Переходный возраст»). Из загадочного субстрата, опущенного героиней в аквариум, вырастает подобие ее погибшего мужа («Агентство»). Любовью к себе подчиняет героя нечто, вырастающее из бытовой плесени, поразившей не съеденные вовремя щи («Я жду»).

Автору нельзя отказать в изобретательности, умении портить настроение и аппетит. Сюжетные линии – с вывертом. Читать интересно, хочется узнать, чем кончится дело.

Отметим рассказ «Яшина вечность». Казус, приключившийся с незадачливым журналистом, казалось бы, дающий автору повод лишь к социальной сатире, вдруг оборачивается метафорой нового Агасфера.

Александр Гольдштейн. «Аспекты духовного брака»

…в-четвертых, эта книга еще и интересная. (Мисима, Арто, Добычин – вот из того, что нашел для себя; где-то наши пристрастия совпадают.) Читать интересно даже тогда, когда вроде бы не сообщается ничего нового – как, например, в случае с Леонидом Добычиным. Но тут интересно следить за направлением взгляда, интересен выбранный ракурс. Гольдштейн парадоксален. Добычин (тишайший Леонид Иванович!), согласно Александру Гольдштейну, «один из самых патетичных авторов эпохи – пафос притягивает не надрывной восклицательной интонацией, его добиваются одержимостью, вложенной в поступок искусства, чистотой выполнения своей предназначенности». И с этим трудно не согласиться. Апологии пафоса посвящено отдельное эссе.

«Никогда в мире не было так много искусства, и никогда оно не относилось с таким пренебрежением к духу и мировому событию».

Гольдштейн сам патетичен (в том же «добычинском» смысле).

И еще. От Александра Гольдштейна я узнал о причине молчания Саши Соколова. Нет оснований не верить.

Владимир Тучков. «Танцор. Ставка больше, чем жизнь». – «Танцор-2. Дважды не живут». – «Танцор-3. И на погосте бывают гости»

Три романа, едва ли не клоны. В конце каждого – ритуальное воскрешение виртуальных покойников. Интересно, что главы первого романа пронумерованы в двоичном коде, второго – в троичном, третьего – в четверичном. Логично вообразить, что проект предполагает девять романов; тогда нумерация глав последнего в десятичной системе исчисления, нами принятой в повседневности, могла бы символизировать реальность в ее общежитейском (не виртуальном) значении, а весь цикл романов стал бы метафорой всего, что есть и чего нет, то есть всего. Проект «Танцор» будоражит фантазию.

Читать интересно. Особенно тем, кто свой в Интернете. Правда, для чистоты восприятия желательно отрешиться от привычных мотивов. Если надо убить, отчего ж не убить? «Он сделал это!» Это не Достоевский.

Любопытна мысль хакерши Стрелки о существовании волнолоидов – существ, имеющих не атомарную, но волновую природу. Понятна тревога Танцора, ощутившего себя программой.

Познавательное значение романов несомненно. Читатель извлечет полезный урок. Например, о недопустимости открытия файла, «приаттаченного» к сомнительному сообщению.

Никого не жалко. Тех, кого забыл оживить во втором романе, автор оживит в конце третьего.

Жалко, что с развитием Интернета все это быстро устареет.

Геннадий Айги. «Разговор на расстоянии»

В начале страницы глагол: притронься – далее пробел по всему полю – и внизу в столбик: (я)/(ты). Я «пересказываю» стихотворение, точнее законченный фрагмент стихотворения (страницу) Геннадия Айги. «В России публикуется впервые», – сказано в авторском примечании. Самое удивительное, что двадцать с небольшим лет назад я это уже слышал (именно слышал, а не читал). Начинающий стихотворец, я был просвещаем другим неофитом поэзии, считавшим себя нонконформистом. Он что-то говорил о «неофициальной поэзии» («только между нами, ты понял?»), он назвал необычную фамилию поэта, которую я тут же забыл, но запомнил на годы едва сдерживаемый восторг моего знакомца – и собственно текст: «Прикоснись. Я. Ты.» – по крайней мере, так звучал в его устной редакции «лучший верлибр на русском». Мы ехали в трамвае. Различив недоверие в моем взгляде, он сказал: «Ты не понимаешь, это же гениально». Сейчас я думаю, он тоже не читал, но слышал, иначе бы сообщил мне о концептуально важном зримом пробеле и скобках, в которые заключены местоимения. Прошли годы, и теперь этим воспоминанием я констатирую поразительный факт – факт бытования стихов Геннадия Айги как фольклора.

Что касается книги в целом, она превосходно издана. Честь и хвала редактору и со-составителю (вместе с Айги) Арсену Мирзаеву, без которого событие не состоялось бы. Геннадий Айги представлен не только как поэт, но и как эссеист, мемуарист, собеседник, художник. И все это в широком контексте русской, чувашской и европейской культуры – с привлечением богатейшего иллюстративного материала.

Дадут ему Нобелевскую или нет, «культурологического шока» «широким кругам» какой бы то ни было «литературной общественности» все равно избежать не удастся. Шила в мешке не утаишь. В том и проблема. Чтобы воспринять поэзию Айги, нужен фермент, который сейчас у нас в дефиците. Может не получиться. Не схлопотать бы комплекс неполноценности.

А. Нуне. «После запятой»

В предисловии к роману Андрей Битов уверяет читателя, что ничего не знает об авторе, называет загадочную А. Нуне не иначе как «подозрительной», не убежден даже, что это оригинальный текст, а не перевод с латышского (говорит) или молдавского. Да уж не сам ли Андрей Георгиевич решился на мистификацию? Впрочем, перейдя к роману («по-видимому, принадлежащему женщине»), понимаешь, Битов здесь ни при чем.

А в Интернете об авторе есть все – и как зовут полностью, и где живет, и кто по профессии… Но Интернет нас не касается, мы имеем дело с книгой.

Одно можно угадать сразу, без Битова и без Интернета: роман, который начинается с запятой, наверняка оборвется на полуслове. Не выдержал, заглянул на последнюю страницу, так и есть: «Но скоро они разойду-» Знак переноса. Конец.

Потом узнал, что «они» – это те, кто пришел на поминки. Все мы кого-нибудь хоронили, и, наверное, каждому знакомо это смутное похоронное ощущение: будто умерший видит нас и слышит, грешных, – как мы его и о нем… Вот о том и роман. Как видит и слышит (и предается запредельной рефлексии) молодая художница, мертвая, грубо говоря, или, вернее, некий флюид, представительствующий за нее в иных эмпиреях. О смерти роман.

Если верить А. Нуне, смерть логоцентрична, даже логонавязчива. Слова, слова, слова… «И я вновь нахожусь в водовороте слов, крепко меня опутавших и неожиданно подаривших мне новое существование». Слова «там» означают то же самое, что и «здесь» (а не как у Александра Введенского). И логика «там» та же, человеческая, житейская, вполне земная. Интеллект по крайней мере не пострадал. Наоборот, можно обрести новый дар, в данном случае писательский, – а иначе кто все это рассказывает?

Издательство упорно подчеркивает, что это проза дебютанта. Интересный дебют – глазами уже перешагнувшего земной предел!

Конечно, вспоминается «банька с пауками». Но тут другой образ. Не «банька», а громадный текст сплошняком – примерно в девятьсот пятьдесят пять тысяч печатных знаков, исключая пробелы.

Фигль-Мигль. «Тартар, Лтд»

«Я вышел на авеню Двадцать Пятого Октября», – начинается роман; так и хочется продолжить фразой из Вагинова: «Проспект 25 Октября носил в те времена иное название». Перед нами «петербургский текст». Правда, Петербург здесь весьма условный, вневременной – пролетки, современные бары и клубы, Вяземская лавра и т. п. Все охвачено тленом – и культура и действительность, как если бы вспомнить того же Вагинова: «В стране гипербореев // Есть остров – Петербург, // И музы бьют ногами, // Хотя давно мертвы».

«Повесть об утраченных иллюзиях», как замечает рассказчик на предпоследней странице. Впрочем, иллюзии, кажется, он утратил еще до того, как приступил к повествованию. В том числе – иллюзию ада как персонального наказания за грехи; то ли дело Тартар, «где под землей глубочайшая пропасть», – общий для всех. «Во что я верю? В бренность, конечную бесцельность. В то, что вода мокрая».

О содержании романа, равно как и о духовных, так сказать, поисках героя, можно судить по примечательной фразе из финальной части: «После знакомства с молодой порослью хай-лайфа, после знакомства с молодыми революционерами, после клубов, кабаков, организованного туризма, организованного оккультизма, после бандитов с тягой к мистике и прекрасному и старших научных сотрудников с тягой к наживе уже никакие новые знакомства не могли мне показаться удивительными».

Авторская интонация, довольно-таки личная, неподдельная, приглушенно-выразительная, парадоксально противоречит псевдониму, который и воспринимается-то даже не как псевдоним, а как просто отказ от имени. Кто автор? – А никто. Фигль-Мигль какой-то. Без имени, возраста, пола… Какая разница. «Автор умер». Причем раньше всех своих персонажей…

Умер-то умер, да не совсем. Скорее, спрятался. Однако – жив, жив.

Стильно и пессимистично.

Виктор Широков. «Шутка Приапа»

Замысловатая плетенка из двух текстов. Первый – труды и дни некоего Владимира Михайловича Гордина, пятидесятилетнего сибарита, эстета, поэта, переводчика, книгочея, «любимого героя и соавтора» истинного автора, каковым мы не без основания считаем Виктора Широкова, – от прихотливо-неторопливого описания похождений героя в этой части романа веет неподдельной меланхолией. Второй текст – собственно «Шутка Приапа», своего рода, готический роман, как бы написанный Гординым и в котором он будто бы пересказывает по памяти найденную в детстве на чердаке у бабки рукописную книгу. Роковые совпадения, двойное кровосмешение, любовь, страсть и самоубийства героев – эдакий Эдип в квадрате, доведенный почти до абсурда. «Дозированная пошлость, – между прочим замечает рассказчик, – по-своему гениальна, как «секрет» ряда животных необходим для производства лучших духов». Ход для интеллектуального романа, надо сказать, действительно смелый. Виктор Широков не похож на утописта, мне лично не совсем ясно, зачем он заставляет своего умного и тонкого Гордина серьезно полагать, что «жуткая тайна», так излагаемая, может «позволить оттягиваться миллионам потенциальных читателей»? Какие миллионы? Откуда? Не для того ли использован сей прием, чтобы ввести в заблуждение «Издательский дом Гелиос» и спровоцировать его на громкий анонс: «Новый эротический роман Виктора Широкова наверняка заинтересует читателей не меньше набоковской «Лолиты». Но: роман абсолютно не эротический, это раз, и второе: уместнее вспомнить здесь не «Лолиту», а куда менее популярную «Аду». Что не отнимешь от романа Широкова, он и сложнее, и хитрее, чем хочет прикинуться.

«Шутку Приапа» можно было бы назвать «Шуткой Широкова», ибо в роли Приапа здесь выступает сам автор, понуждающий читателя на глубокую интертекстуальную вовлеченность под стать, пожалуй, солидарному кровосмешению, – ведь сказал же рассказчик, что находит с другими «исследователями виртуального рая и ада» мистически духовное родство, «если не кровное».

Андрей Дмитриев. «Дорога обратно»

Премия имени Аполлона Григорьева.

Я долго не мог сформулировать, что меня не устраивает в этой снискавшей общее признание повести. Сейчас попробую.

Судя по всему, действие происходит в начале 60-х (после денежной реформы). Сорокалетнюю женщину (няню рассказчика), безграмотную, без царя в голове, такие же остолопы, подпоив, везут в Пушкинские горы на праздник поэзии, где накачивают спиртным до потери сознания, а потом забывают спящую на траве. Обратно в Псков она добирается пешком, претерпевая мучения. В воинской части ее имеют старшина и солдат. Никто ей ничем не поможет. Унизить каждый горазд.

Неторопливо-реалистическая манера письма без постмодернистских вывертов, акцент на бытовых деталях, топографии местности, топонимике деревень, именах тогдашних поэтов – это все указывает на некую «правду жизни», так или иначе запечатленную повестью, более того – на «правду о времени». Всякие претензии на «правду о времени» лично мне подозрительны. Откуда рассказчику известны подробности злоключений его несчастной няни? Сам же признался: «Я не запомнил от нее, кроме того, что рассказала, почти ничего». Но ведь не рассказывала же подробности няня младенцу? Повесть, понятно, сочинена, что естественно. Но было бы естественнее, если бы автор удосужился мотивировать ее сочиненность. А то няня ему рассказала! Значит, как было, автор не знает, а просто представил себе? Писатель. Ну что ж, тогда понимаю, почему в этой жестокой, бессердечной и равнодушной к чужой беде биомассе мне не хочется узнавать людей именно того времени. Марию словно насильственно погрузили в раствор, из которого выпарено все, кроме человеческой низости и равнодушия, – по авторской установке. Возможно, что-то подобное могло произойти с реальной няней рассказчика, только, как говорил телеперсонаж из моего детства, «сумневаюсь я». Что-то так, да не «так» – и как раз в деталях. Я скорее поверю, что «так» могло бы произойти сейчас. Очень уж узнаваемо. (Сам разговаривал с двумя бомжами, оборванцами, идущими пешком по киевскому шоссе из Луги в Псков без всякой надежды на попутки и кров.) Не хочу говорить о банальных вещах вроде того, что люди тогда были добрее. Я о другом. Это не встречные люди не помогают несчастной Марии и не бессмыслица обстоятельств ей препятствует на пути – воля автора, вот что, и только. А на самом деле как было (как могло даже быть), увы, уже никто не расскажет.

Юрий Мамлеев. «Блуждающее время»

Читая роман Мамлеева, хочется думать о тайных учениях, о гностицизме, об онтологических казусах, о беспредельности, синонимом которой, по Мамлееву, будет Россия, и о многих других, столь же приятных вещах. Мало того, что человек блуждает по времени, или, вернее, это время блуждает в человеке, но данному феномену посвящены еще и страницы теории. «Мне и говорить на языке ума тошно», – по-(андрей) – платоновски сознается персонаж Мамлеева и – говорит, говорит, говорит…

Те, кто знает прозу Мамлеева, не будут обмануты в ожиданиях: роман неподражаемо мамлеевский. «Труп пил крепкий чай у себя» – совершенно обыденная для Мамлеева мизансцена, такая же, как у иного писателя – появление тещи в дверях или съедание гамбургера страховым агентом. Новым, пожалуй, можно назвать некоторую задушевность, даже сердечность метафизических разговоров. Мамлеевские «метафизики» на сей раз очень милы, трогательны в своих стремлениях преодолевать рискованные пределы, так что этих героев за редким исключением хочется называть «положительными»…

Александр Пятигорский. «Девний Человек в Городе»

Действие происходит в неком загадочном Городе. В нем все необычно – от языка жителей до системы страхования и способов казни. История Города туманна и восходит к вражде двух народов: керов и ледов, – последние покорили первых, восприняв их культуру. Хотя все может быть и не так. А как было, пытается понять герой романа по имени Август, прибывший в Город извне. Своеобразным откровением для Августа будет встреча с неким метафизическим Древним Человеком, надысторическим персонажем, пребывающим вне времени и знающим все, – собственно, то и происходит в Истории, что «знает» этот субъект.

Смысл истории, метафизика власти, понимание истины, границы познания – вот вопросы, занимающие героев романа. Роман переполнен парадоксами («У истории не может быть очевидцев», «Истина, если ее хочешь, нужна, а если не хочешь, то никакая»…). Что сказать? Замысловатостью сюжета, отвлеченностью тем, герметичностью бесед, недоговоренностью, игрою символами и аллюзиями автор как бы испытывает читателя на «свой/чужой» и творит над ним (если тот не решается улизнуть) что-то вроде обряда инициации…

Леонид Гиршович. «Суббота навсегда»

Огромный роман, отличительной особенностью которого наряду с демонстративной словоохотливостью автора является столь же демонстративное оголение приема. Бесчисленные аллюзии на все подряд – от басни Крылова и до Набокова. Центон. Авантюрный сюжет из жизни, главным образом, испанских донов проступает сквозь сетку (марлю, капрон…) классической, в основном, русской литературы. Кажется, реминисценции возникают сами по себе, часто немотивированно, почти рефлекторно («Ну вот, скажешь», – почему-то обиделась та. (Все засмеялись, а Ваня заплакал.)») Такая, едва ли не клоунская манера повествования, выразительно контрастирует с философскими отступлениями автора – например, касаемо судеб еврейства и культурологическими высказываниями.

Главный герой, разумеется, сам текст. Похоже, автор относится к нему как к живому существу. «Отныне ты остаешься с текстом наедине, – обращается автор к читателю в конце первой части романа. – Не обижай его. А уж он тебя не обидит». И далее: «Автор молит об этом Бога – да ниспошлет Он нам обоим здоровья и слоновью кожу в придачу». – «Нам обоим» – кому? Автору и читателю или автору и тексту? Пожалуй, второе.

Что касается «слоновьей кожи», т. е. терпенья, читателю это бы не помешало. Осилить «Субботу» ничуть не проще, чем «Улисса», которого, если верить Гиршовичу (с. 485), он начал читать уже во время работы над своей эпопеей. С романом Джойса роман Гиршовича роднит не только размер и литературомания (и употребление современным автором названия романа Джойса в качестве имени корабля), но и своеобразная музыкальность, все эти кадансы-контрапункты (не говоря уже о включении нот непосредственно в текст). Вообще, не надо знать биографию Гиршовича, чтобы понять, что роман написан музыкантом.

Михаил Попов. «План спасения СССР»

Михаил Попов написал детектив – достаточно традиционный, с убийством, слежкой, сменой ролевых масок. Под конец – публичное расследование на веранде, «в манере Агаты Кристи» (по справедливому замечанию одного из героев).

Конец сентября 1990. У себя на даче зарезан академик Петухов. По мере приближения к финалу узнаем, что многие персонажи романа не те, за кого себя выдавали. Секретарь академика оказывается гипнотизером и представителем тайной секты, сторож – научным оппонентом, майор КГБ, официально расследующий убийство, – агентом более высоких сфер, озабоченным иными загадками. Мнимая дочь оказалась едва ли не любовницей убитого, но вроде бы «ничего не было». Было или не было, убит он женой – из ревности, а вовсе не из-за «Плана спасения СССР», якобы содержащегося в его драгоценной рукописи и лишь, на самый поверхностный читательский взгляд, составляющего предмет интриги. Нет никакого «плана», и, вообще, подобные «планы» волнуют героев лишь на уровне разговоров за водкой и чаем. Предмет же, привлекающий к даче Петухова внимание сторонних сил, интересен исключительно для очень узкого и специфического круга, возможно, даже инопланетян, на что есть намек на последней странице.

Михаил Попов – мастер тонкой психологической прозы, незаурядный стилист; во всяком случае, таковым он себя обнаруживал в прежних произведениях. Настоящий, прежний Попов в «Плане спасения» проявляется редко – ну вот разве что на 41-й странице, где позволяет герою посреди ночи «овладевать звуковой картиной дома» и «выйти слухом наружу». В остальном автор как будто играет с читателем в поддавки, чем дальше – тем небрежнее. Как будто надоело по-настоящему.

Александр Покровский. «Кот»

Покровский – рассказчик замечательный. Но всяко бывает. Я как-то писал в одной рецензии, что вот, дескать, ждали от него «Полосатого рейса», а теперь впору ждать «Моби Дика» (после книги «Каюта»). И был, похоже, не прав. Вектор движения угадан с точностью до наоборот. Большинство рассказов из нового сборника – байки, просто байки. Такое ощущение, что автор слил в «Кота» то, что не вошло в предыдущие книги. Если это новое, пора подумать о кризисе жанра. Много необязательного, «стенгазетного» даже. Вот и повторы: в одном рассказе втроем бегут от медведицы (словно гайдаевские самогонщики), в другом – втроем – от полчища крыс. Ненормативная лексика, на сей раз обильно расточаемая автором, часто коробит, и не потому что – мат, а потому что слишком уж функциональна: «для оживляжу».

Роман симпатичнее. В рассказах Покровский и раньше не позволял себе щеголять образованностью. В романе – можно, ибо повествует нам в данном случае кот, довольно ученый. «Повествует» громко сказано – поток сознания кошачьего, полив, болтовня. Знаток Лейбница и всего на свете в шестнадцатой главе попадает на подводную лодку. Спец по человековедению. Установил информационный контакт с крысами и Духом корабля; на глаза подводников предпочитает не показываться. От прочих литературных собратьев по животному царству (вроде рассудительного фокстерьера Саши Черного или Шарика, до того как он стал Шариковым) его отличает не только среда обитания, но и кошмар перспективы. Будет съеден голодными моряками после того, как лодка потерпит аварию. Сначала смешно, потом не до смеха. Вот здесь Покровский верен себе.

К. Э. Циолковский. «Гений среди людей»

Циолковский хотел как лучше. Это бесспорно. Прежде всего – как лучше атомам. Каждый атом он считал бессмертным существом, наделенным чувствительностью, «зачаточной способностью ощущать в зависимости от окружающей его обстановки». Когда атом в неорганическом веществе, он как бы в обмороке, как бы мертв или спит. А когда в мозгу живого организма – вот тогда он чувствует себя хорошо. Чем совершеннее организм, тем лучше атому. Циолковский тосковал о совершенстве. Цель совершенных существ – «в поддержке блаженства Вселенной». «Мы должны все превратить в совершенство».

А для этого избавиться от несовершенного. Крыс и волков и тому подобного… «Не должно быть в мире несознательных животных, но и их нужно не убивать, а изоляцией полов или другими безболезненными способами остановить их размножение».

Все поразительно – о чем бы он ни писал. Например, о том, что совершенный человек будущего не будет унижать себя половыми актами. Что оплодотворять жен должны не женихи, а «отборные мужчины-производители». О том, что совершенное существо, «выработанное тысячами лет искусственного подбора (как сахарная свекла), с одним головным мозгом и его проводами не будет так сильно страдать, как теперешние люди».

Читать Циолковского – занятие преувлекательнейшее. На тех, кто привык полагать, что Константина Эдуардовича занимали вопросы исключительно ракетодинамики, книга произведет ошарашивающее впечатление.

Филип Рот. «Случай Портного»

Это уже не первый и даже не третий перевод знаменитого романа. Приходится слышать, что переводчик на сей раз будто бы улучшил оригинал. Не думаю. То, что Сергей Коровин сам отличный прозаик и тонкий стилист, это известно, но ведь и Филип Рот тоже не лыком шит – все-таки из американских писателей едва ли не первый претендент на Нобелевскую премию.

Изданный в 1969, роман до сих пор воспринимается как произведение скандалезное; успех был шумным. Ничего, впрочем, не возникает на ровном месте. Замечу из патриотических соображений, что герой романа американец Александр Портной, чей «случай» осложнен присутствием «нравственных альтруистических побуждений» и чья принадлежность к благонравной еврейской семье переживается им самим как источник невероятных кошмаров, имеет среди литературных предшественников нашу русскую Катерину (ту самую, из «Грозы»). Обоим невыносимо тяжело под гнетом условностей, оба бунтуют. Но если Катерина лишь позволила себе влюбиться и сразу кинулась в реку, то Портной спасается от самоубийства, не знаю, насколько уж бессмысленным, но, точно, беспощадным – к себе, во всяком случае, – сексом. Макс Фрай включил отрывок из романа (правда, в другом переводе) в свою «Антологию непристойностей».

Прежде название переводили «Жалоба Портного», «Болезнь Портного». На жалобу этот неистовый монолог меньше всего похож. А вот «случай» – понятие, узаконенное в психоанализе еще самим Фрейдом («случай Доры», «случай Человека-крысы»…). Между прочим, «описание случая» представляет в психоанализе определенную методологическую проблему; еще сам Фрейд на себя дивился, признаваясь, что истории болезней, им запечатленные, «читаются, как роман». Перед нами роман, который читается как заключение в истории болезни конкретного общества. Конкретное общество, как водится, поспешило автору отомстить, заставив его сменить место жительства. Автора со сцены! (В Лондон уехал.) Вообще, «случай автора», совершающего на наших глазах прыжок в изгойство, этот отчаянный опыт предельно откровенного письма на грани самосожжения, не менее драматичен, чем «случай» романного персонажа. Что до героя, то Портной еще тот провокатор. Вслед за «случаем автора» можно вообразить «случай переводчика», зарядившего русский текст нешуточной, почти надрывной энергией. Или «случай редактора», как представляется, отнюдь не формального. Или, например, «случай» лично меня – читателя, проглотившего роман в один присест и взявшегося за рецензию, или, скажем, «случай» моей жены, с омерзением отбросившей книгу, не дочитав до тридцатой страницы.

Альфред Жарри. «Убю король» и другие произведения

В Петербурге появился абсент. Тут же обнаружились любители и любительницы абсента, владеющие секретами употребления (надо видеть, как горит на кончике ножа кусочек сахара, пропитанный этим зеленым напитком!..). Рецептом Альфреда Жарри вряд ли кто-нибудь воспользуется. Он будто бы разбавлял абсент уксусом один к одному и добавлял каплю чернил на стакан. Мистифицировал как пить дать. Такое не пьют. Хотя ничего не попишешь, умер-то он в возрасте 34-х лет от злоупотребления все тем же абсентом (а также эфиром).

Жарри считается предтечей сюрреалистов и дадаистов. Нам он рекомендован как «один из немногих французских классиков французской литературы, чье творчество оставалось до сих пор неизвестным российскому читателю». Прославился эпатажной пьесой «Убю король» и ее продолжениями. Премьера, конечно, ознаменовалась великим скандалом, едва ли не дракой в зрительном зале. Гуляка, дебошир, эстет, раблезианец – последние годы жизни превратил в сплошной, сейчас бы сказали, хэппенинг – напялил на себя маску своего малосимпатичного Убю и не расставался с ней ни в домашнем быту, ни на людях.

О нем писали Бретон, Аполлинер – все это есть в книге. На суперобложке – рисунок Пикассо. Автор «Любительницы абсента» изобразил персонажа Альфреда Жарри похожим на чудовищный корнеплод, мало теряющий от поворота рисунка на 180°.

Поль Верлен. «Сатурнийские стихи. Галантные празднества. Песни без слов». Перевод Игоря Булатовского

Верлен и Рембо стали киногероями. Те, кто видел фильм «Полное затмение», взяв книгу в руки, могут сами решить, похож ли Дэвид Тьюлис на Верлена, а Ди Каприо на Рембо, – портрет обоих поэтов приводится на обложке. Соответствуют ли переводы И. Булатовского тому, что написал Верлен, знают те, кто знает французский: издание двуязычное, извольте сравнивать.

Печатать переводы вкупе с оригинальными текстами – дело не только рискованное, но и претенциозное. А претензия действительно велика. Данное издание отличается (читаем на «спинке» обложки) «нетрадиционностью предлагаемой методологии перевода, позволяющей наиболее адекватно воссоздать на русском языке интонационно-ритмический образ поэтики Верлена». Иными словами, Игорь Булатовский не побоялся в своих переводах допускать элементы силлабики. В результате «адекватный» Верлен иногда похож на Симеона Полоцкого: «На тибрских берегах есть руины, они / Скитальцу возвестят минувшей славы дни, / Увитые плющем, лишайником укрыты, / Средь зеленой травы сереют камни, плиты». Характерно, что «плющем», а не «плющом». «Плющом» бы было ритмически гладко, а переводчик бежит гладкости как черт ладана.

Свой метод Булатовский называет «интуитивным». «Мой опыт типологически близок к песням Дебюсси на стихи Верлена. Это – интерпретация. В каждом отдельном случае интуитивно выбиралась необходимая степень «проявления», проработки выразительной основы стиха. Поэтому некоторые переводы звучат вполне традиционно, иные могут показаться трудными для чтения из-за полиритмии».

Словом, это не Брюсов, не Кублицкая-Пиоттух, не Антокольский, не Левик. Другой и другое.

Август Коцебу. «Достопамятный год моей жизни. Воспоминания»

Вот еще одна книга, происхождение которой крайне загадочно. Автор послесловия Г. Ратгауз сообщает, что здесь «воспроизводится перевод, выполненный В. Кряжевым (1816)», а в «Предисловии переводчика» отмечены события вплоть до смерти сына Августа Коцебу в 1846 году. Между тем известно, что переводчик Василий Степанович Кряжев умер в 1832 году и не мог написать такое предисловие. Читая послесловие, не сомневаешься, что перевод мемуаров осуществлен с немецкого, а в «Предисловии переводчика» прямо говорится – с французского. Послесловие содержит признание в том, что данный перевод «не всегда точен» (т. е. перевод Кряжева, 1816), а в «Предисловии переводчика» (т. е. опять-таки Кряжева?) утверждается: книга эта «была уже переведена на русский язык в 1816 г., но с большими пропусками». Короче: кем, когда и с какого языка выполнен предъявленный перевод? С пропусками он или без пропусков?

Как бы то ни было, мемуары немецкого драматурга весьма занятны. Августу Коцебу довелось при Екатерине побывать на русской службе. Спустя годы он решил еще раз посетить Россию. Разрешение на въезд подписал сам император Павел. Коцебу пересекает границу. Его тут же арестовывают и под белы рученьки отправляют в Сибирь, в Тобольск – к вящему удивлению тамошнего губернатора, большого поклонника творчества знаменитого немца. За что пострадал Коцебу от Павла? «Я возбуждал в нем недоверие как писатель».

Первая часть мемуаров – дорога «туда», вторая – «оттуда», на сей раз в Петербург. Все очень просто, Павел прочитал новый перевод давней пьесы Коцебу «Первый кучер императора», пришел в восторг, велел возвратить немца из ссылки, наградил его имением, чином, пенсией и назначил директором немецкого придворного театра.

Своеобразный шарм воспоминаниям Августа Коцебу придает неповторимое сочетание верноподданнического почтения к сильным мира сего и совершенно непосредственного изумления перед особенностями российской действительности.

«Нежные узы», связавшие Коцебу с Россией, оказалась для писателя роковыми. У себя на родине он приобрел репутацию едва ли не русского шпиона. За что и был там зарезан студентом.

«Морис Метерлинк в России Серебряного века». Составитель М. В. Линдстрем; авт. вступ. статьи Н. В. Марусяк

У русских поклонников Метерлинка, судя по всему, праздник. Надеюсь, их наберется число, соразмерное с тиражом этой книги – 300 экземпляров. Издание побуждает к театральным ассоциациям. В самом деле, соотношение действующих лиц и потенциальных зрителей, если под последними понимать все тех же 300, а под первыми – невольных участников этого неожиданного проекта (Блок, Розанов, Бальмонт, Мейерхольд…), вполне театральное – 1:10. Театр теней, блики на сцене. Северянин: «Из мистиков любил я Метерлинка…» Суворин: «Метерлинк – бельгиец. Ему теперь 33 года». Чехов: «Три пьесы Метерлинка не мешало бы поставить, как я говорил, с музыкой».

Статьи, стихи, дневники, письма, высказывания…

Россия переболела Метерлинком, как ветрянкой; такие болезни не повторяются. Советско-американский кинематографический перл «Синяя птица», этакий манифест эпохи «разрядки напряженности» – помните, с Элизабет Тейлор? – уже был симуляцией.

Ну что тут сказать. Издание осуществлено при поддержке Французского Сообщества Бельгии. Книги сами не издаются.

Эдвард Лир. «Книга нонсенса». Перевод Ю. Сабанцева

Когда по ящику одно безумие, где найти отдушину, как не в бессмыслицах Эдварда Лира?

Помимо двух книг лимериков в собрание вошли «Песни Нонсенса», прозаические «Нонсенс-Истории» и еще пара аналогичных трудов знаменитого абсурдиста. Собственно автор представлен не только текстами на английском языке (что очень похвально), но и бесчисленными своими рисунками. Таким образом, на две трети издание можно считать оригинальным. Оставшаяся треть – переводы Юрия Сабанцева.

Судя по «Послесловию переводчика», переводчик своей работой доволен. Особенно гордится тем, что сумел бережно отнестись к топонимам Эдварда Лира. Если старик из Квебека, так именно из Квебека; если старушонка из Джодда, так именно из Джодда (не всегда это удается: Спарта, например, превратилась в Опочку). По правде говоря, такая пунктуальность в случае с Лиром смахивает на каприз. Понятно, что географические названия он брал с потолка и поверял их рифмой. Куда более важным было бы сохранить интонацию и, само собой разумеется, форму лимериков; между тем третьи и четвертые строки – по канону двустопный анапест – иногда переведены как-то странно весьма: Она по утрам залезала на пинию, / Чтоб море в бинокль исследовать синее… (ср. те же строки в переводе М. Фрейдкина, верные в отношении размера: Взгромоздясь на сосну, / Знай глядит на волну…). Кроме того, хотелось бы поменьше глагольных и неточных рифм. Трудно? Конечно, трудно. А как же иначе?

В целом, издание веселое, праздничное. Может служить прекрасным пособием для изучающих английский. В полном соответствии с представлениями об абсурдистской книге после трех предисловий-вступлений, стихотворного текста и своеобразного посвящения обнаруживаем наконец на с. 27 долгожданное «Содержание». Наверное, так Лира издавали в Англии. Что делать – родина нонсенса.

Эльфрида Елинек. «Любовницы»

Автор одного из первых откликов на русский перевод «Любовниц» был так задет за живое, что выразил печатно свою нетривиальную мечту приехать в Австрию, найти дом, где живет Эльфрида Елинек, позвонить в дверь, а когда писательница откроет, вмазать ей что есть силы ногой по голове – от лица всех мужчин планеты, мол, знай, что такое равноправие. Где ж ему самому было знать, что через несколько дней после публикации его экстравагантной рецензии прогремит на Каннском фестивале фильм «Пианистка», снятый по одноименному роману Елинек, и будет там эпизод: сорокалетнюю героиню избивает ногами в воспитательных целях молодой человек – по голове, а потом назидательно насилует, чтобы знала, где грань между фантазиями и реальностью.

«Любовницы» были изданы в 1975, чему предшествовало вступление Елинек в компартию Австрии (откуда вышла в памятном 1991). Может, этим и объясняется социальный мотив. Да уж, с описанием нравов лесорубов, дальнобойщиков и работниц фабрики по производству бюстгальтеров не способно конкурировать даже мрачное изображение «среды» в начале горьковской «Матери» (никогда не знал, допустимо ли склонять это название). Но если у Горького все «реалистично», у австрийской писательницы «метафизично», ибо в изображении человекоподобных уродов, ничтожеств, немыслимых дегенератов быдлоидность общества – на примере австрийской деревни – нам дана как некая универсаль. Даже мутанты у Татьяны Толстой и те человечнее. Недотыкомки слабого пола (в чем сюжет!) пытаются захомутать – чего и добиваются с переменным успехом – недотыкомок сильного пола, вся сила которых в осознании своего превосходства над слабыми недотыкомками. Когда во второй половине романа натыкаешься на высказывание: «Знаете, читатели дорогие, за те деньги, что вы заплатили, не рассчитывайте на красочные описания природы! Тут вам не кино!» – поневоле проникаешься благодарностью к автору, словно это вам стоматолог, мучитель, садист, всматриваясь в рот ваш онемевший, сказал, сжалясь: плохо, все плохо… ничего, потерпите, скоро конец.

IV. 90-е. – взгляд туда и взгляд оттуда

Обладая коллекцией

(Взгляд туда)

Во второй половине восьмидесятых мы перенесли приступ коллективной эйфории, граничившей с массовым психозом. Какое-то обостренное, гипертрофированное восприятие действительности, нашей истории, самих себя. Кашпировский, миллионные тиражи толстых журналов, грандиозные политические представления в прямом эфире, с которыми не мог конкурировать никакой футбол. Дерзость, доверчивость, глупость, истерика, восторг. Помню, Саша Соколов, приехавший из-за границы, выступая в ЦДЛ, говорил: «Москва сейчас – это самое интересное место на земном шаре». Потом «перестройкой» обожрались до такой степени, что и вспоминать ее никому не хотелось. Да и сегодня что-то не много охотников осмыслять «духовный опыт тех лет». 90-е – это уже «прощай, надежды», время похмелья, жизнь после Поражения. Можно было весело жить и даже легко, и даже красиво, должным образом смоделировав свой приватный мирок, но, если говорить о стране в целом, все пропиталось воздухом тотального Поражения. Безотносительно цен на нефть взгляд у меня на будущее пессимистичен, поэтому не буду его навязывать. Тем более знаю, что ошибусь, так же, как и любой, кто возьмется рассуждать о будущем. История обманет всех.

Вот в эпоху застоя могли показаться универсальными – на все времена – и солженицынский императив «жить не по лжи», и беспафосная формула «неучастия», больше отвечающая повседневности бессознательных правдолюбов. Скажем, не вступай в партию (всего-то делов). Вступил? Так хотя бы не гадь. Не продавайся, не сдавай ближнего. Не аплодируй пошлости. Не надевай ливрею. Подумать только, слово «конъюнктура» было ругательным, хуже «конъюнктурщика» мог быть только «стукач». Да и формул-то никаких не надо было, всем и так было ясно, что такое хорошо, а что такое плохо. «Не уроним достоинство тихое наше и продрогшую честь», – писал о ту пору Кушнер. И вот – девяностые. «Честь», «достоинство» – даже произносить слова такие стало смешно. Честные и достойные столько наподписывали коллективного и с душком, что можно было уже издавать антологию «Новое о человеке». Но, надо заметить, восприимчивость к дурным запахам в обществе стремительно притуплялась, и теперь уже способность их обонять сигнализировала о серьезных патологиях обоняющего, как-то: о гипертрофии совестливости, приверженности к здравому смыслу, долгой памяти, наконец. Этим страдающие, со своей стороны, отравляли общественную атмосферу неявно выраженным непониманием происходящего или, хуже того, тихим нытьем; пассионарии же, ни к чему не принюхиваясь, образцово дышали здоровьем. Все мыслимое и немыслимое подвергалось метаморфозам – отношения, структуры, структуры отношений и отношения структур, и так до существеннейших сторон самых тонких материй – взять, к примеру, дерьмо: оно стало как с гуся вода, можно было бесстрашно подвергать себя публичному окунанию, точно зная, что завтра об этом ничего не напомнит. Да и сама возможность завтрашнего дня, вообще говоря, казалась проблематичной. Будет ли завтра-то? Жить полагалось исключительно сегодняшним днем, завтрашний не предвиделся. Во всяком случае, здесь, в «этой стране».

После октября 93-го мне стало казаться, что единственно возможный общественный подвиг на этих просторах – это юродство. Если допустимо неучастие представить активным, то юродство и будет подвигом активного неучастия. Юродство – по определению подвиг, причем подвиг духовный. Я-то лично о подвигах не мечтал (равно как о доблести и славе), но миссию свою осознавал вполне: произприсутствуя, воспроизсвидетельствовать. (Благо словам становилось тесно, а мысли просторно). Конечно, приятно, что спустя годы некоторые бескорыстно написанные тогда тексты оказались как-то востребованными, но куда забавнее то, что составленная из них книга в 94-м вышла с типографским браком во всем тираже – слепая печать! – и практически не поступала в продажу. На том и книжная серия прекратилась. Рынок суров. Знай наших. Или не знай. А что до бескорыстности и нестяжания, время предлагало свои фокусы: косить под юродивого становилось модной профессией, и многие хорошо преуспевали здесь – кто на поприще актуального искусства, кто – политического пиара.

Карты путал президент, главный участник и неучастник одновременно – вот кто демонстрировал пример неподдельного юродства. Невообразимые пляски в Германии, экстравагантные публичные заявления, мгновенно дезавуируемые помощниками, показательное бодание лбами с кинорежиссером Рязановым или, например, приказ сбросить за борт корабля своего же пресс-секретаря, моментально выполненный услужливыми телохранителями (не аллюзия ли на собственное падение в мешке в Москву-реку, когда-то потрясшее мир?) и т. д., и т. п… Да если бы Ельцину пришло в голову придать своим поступкам значение художественных жестов, разве знали бы мы сейчас человеков-собак русского актуализма? Кулик и К° были бы просто посрамлены. Ельцин как актуальный художник был бы вне конкуренции, и никакие особые условия вроде должности, счастливо обеспечивающей «медиапригодность» (термин Секацкого), не смогли бы умалить безотчетную расточительность, природную щедрость таланта. Уж коли президент РФ отказывался выйти из самолета навстречу премьер-министру Ирландии, целый час ждавшему его у трапа, то в том не было никакого расчета, напротив, он, как истинный нонконформист, так поступал вопреки всем мыслимым интересам – в частности, личным.

Поистине «карнавальной ночью» стала ночь на 1 января 92-го года, памятного в первую голову «шоковой терапией». Лечение шоком начиналось вовсе не с повышения цен, о действительных масштабах которого узнали только после новогодних праздников, а несколько раньше – непосредственно с новогоднего поздравления. Поздравлял изумленный народ с Новым годом в отсутствие действующего президента Ельцина знатный юморист Задорнов – и в полном соответствии с карнавальной эстетикой: царь уступил место шуту.

Ельцин и уходил как настоящий юродивый – знаково, за несколько часов до нового тысячелетия – попросив прощение у всего народа и прослезясь.

«Вот преемник». И – в Палестину.

Целесообразности экономических мер, нареченных «шоковой терапией», историки, полагаю, дадут оценку, равно как объяснят феномен долготерпения законопослушных граждан. Но вот что объяснить очень трудно: творцы реформ сами охотно рекламировали свой проект именно как «шоковую терапию», причем не столько в теоретических трудах, сколько перед общенациональной аудиторией будущих пациентов; хорошо помню праздничный энтузиазм, с которым они щеголяли этим названием, словно приглашая к совместному предвкушению чуда преображения. С шоковой (или электросудорожной, как ее еще называют медики) терапией может сравниться лишь лоботомия – эффективность обеих процедур примерно одинакова. Круче будет лишь электрический стул. А поскольку экономику не лечили, а именно казнили, нам и был предложен электрический стул. Девяностые годы – это Россия на электрическом стуле, с сухими, не смоченными губкой электродами, – это когда трясет долго-долго, и буквально жареным пахнет, и буквально дым из ушей.

Авторы будущих учебников свихнут мозги за разъяснением перипетий нашей новейшей истории. Как можно без потери смысла высказываний даже не объяснить, а хотя бы членораздельно изложить последовательность ключевых событий? Ну, например. Вот: вице-президент и спикер парламента. Защищая конституцию страны от президента этой страны, то есть от гаранта как раз конституции, они в числе других поборников Основного Закона отправляются за решетку как государственные преступники. События идут своим чередом, и генеральный прокурор выпускает вице-президента и спикера на волю, вопреки, разумеется, воле самого президента, отчего и уходит в отставку. Конституцию президент давно отменил, а заодно и должность вице-президента, правда, согласно одной из поправок к этой уже отмененной конституции, президент, отменяющий конституцию, перестает быть президентом, а вице-президент автоматически приступает к исполнению обязанностей президента… Однако стоп – голова кругом. Но ведь главное что? Что от главного сюжета ответвляются боковые, и какие сюжеты!.. Лишь один, наиудивительнейший (мой любимый). Ричард Никсон. Восьмидесятилетнему экс-президенту US в эти дни случилось побывать в России. Желая разобраться в происходящем, он встречается с опальным, недавно выпущенным на свободу экс-вице-президентом РФ, и это воспринимается действующим президентом РФ как личное оскорбление. Президент РФ в грубой форме отказывает экс-президенту US в прежде запланированной встрече. В свою очередь оскорбленный экс-президент US отправляется на митинг радикальной оппозиции, где выступает с небольшой речью и, не владея русским, щедро ставит автографы на предъявляемых ему листовках типа «Да здравствует СССР!» и «Долой оккупационный режим!» Очень смешно. Было бы еще смешнее, если бы не помнить, как трясло и колбасило наше Отечество – электрический стул в терапевтических целях и дым из ушей. Никсону тоже не позавидуешь: его долгая жизнь достойна других финальных аккордов. А ведь речь его та была одной из последних. Возвратился в Америку и вскорости умер.

Я бы хотел иметь листовку «Борьку Ельцина под суд!», подписанную Ричардом Никсоном. Я бы отдал за нее всю мою коллекцию избирательных бюллетеней, включая удостоверенный соответствующей печатью, замечательный «Избирательный бюллетень для выборов депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации второго созыва 17 декабря 1995 года». Сохранность идеальная. Формат А2 (полоса «Известий»). Содержит список 43 партий, блоков, объединений – с перечнем их первых лиц и представителей региональных групп, а всего указано на этом листе около 250 фамилий! Все партии кроме одной (почему-то «Партии самоуправления трудящихся») имеют эмблемы. Есть тут и «Партия любителей пива» с изображением, разумеется, пены пивной и «Блок Ивана Рыбкина» с изображением рыбки. Да, да, официальная эмблема «Блока Ивана Рыбкина» – головастенькая рыбка, честное слово, не вру. Глаза большие и – улыбается, весело так, оптимистически! Словно в ответ на печальный вопрос Николая Олейникова: «Жареная рыбка / Дорогой карась, / Где ж ваша улыбка, / Что была вчерась?..» Да помните ли вы Рыбкина, господа? Того самого Рыбкина, который уже в путинскую эпоху напугал все человечество, когда, будучи кандидатом на президентских выборах и едва ли не главным соперником самому В.В., вдруг исчез из Москвы, пропал, растворился, а через несколько дней как ни в чем не бывало обнаружился в далеком Киеве – то ли прятался от жены, то ли от Березовского. Грех смеяться над Рыбкиным, по губам мне, по губам! Иван Петрович в самое что ни на есть грозное время чеченской войны, шутка ли сказать, возглавлял ни много ни мало Совет Безопасности, и в заместителях у стратега был сам Березовский!

И вы хотели, чтобы я этот уникальный документ своей же рукой опустил в урну?!

Не для того ходил я на выборы, чтобы истреблять раритеты.

Однажды даже попал в скандальную хронику – была заметка, кажется, в «Комсомольской правде», дескать, гражданин Носов С. А., член Союза писателей России, подвергся задержанию на избирательном участке таком-то при попытке вынести избирательный бюллетень. Помню, председатель избиркома действительно призвала тогда на помощь милиционера, но за меня неожиданно вступились общественные наблюдатели со стороны явно проигрывающих кандидатов: «Это коллекционер! Имеет право!» Пока длился юридический спор, имею ли я право или нет, я и прошмыгнул на улицу тихой сапой, унося очередную единицу своей коллекции.

Если есть еще такие, как я, то – ау! Готов меняться.

Только не надо упрекать нас, пожалуйста, в равнодушии к демократическим завоеваниям, они ни при чем.

Вспоминая за разбором коллекции девяностые годы, вновь и вновь хочу повторять: История всех обманет. А можно и так: История обманет всех. Всех нострадамусов, всех советников королей, вождей, президентов, всех сильных мира сего, их жен и детей, и даже их любимых собак с умными, почти человеческими глазами. Всех участников и всех неучастников.

История – это непобедимый игрок, всегда прикидывающийся новичком.

2006

Семь текстов

(Взгляд оттуда)

1. Пора подумать о человеке

Наша открытая зона полна слухов. Только и говорят о самоприватизации. Особенно беспокоит людей деятельность медицинских чрезвычайных комиссий, от которых не ждут ничего, кроме злоупотреблений: коэффициент изношенности, считают многие, безбожно завышается.

Выступал мэр – воодушевлял, успокаивал. Был, как всегда, жизнерадостен. Говоря о новом этапе реформ, даже позволил себе подмигнуть телезрителям, – что-то на него совсем не похоже.

Рассказывал о нашей вековой несвободе, о том, что больше нельзя так жить (лично он, истовый прогрессист, больше никак не может). Настало время, сказал мэр, определиться каждому, кем он видит себя завтра: подданным страны рабов или суверенной единицей свободного общества. Если мы, продолжал мэр, в самом деле, решили вступить в цивилизованный мир рыночных отношений, то нам, бывшим винтикам распавшейся командно-административной системы, нужно сделать еще один шаг – обрести себя, то есть приобрести каждому самого себя себе в собственность, то есть подвергнуться личному разгосударствлению, или, иначе говоря, самоприватизироваться. Приватизации подлежат: печень, почки, кости, желчный пузырь, желудок и все остальное.

Когда самоприватизируемся, вдохновлял мэр, никто не скажет уже, что он себе не хозяин. Сам себе хозяин – это только тот человек, который самоприватизировался.

Мэр так сказал:

– Пора подумать о человеке. Мы больше думаем о колбасе, о хлебе. А ведь “человеческий фактор” – помните? – вот что было написано на наших знаменах.

Но это все, разумеется, общие слова. От него ждали другого. Всех интересовал собственно механизм самоприватизации – будем ли приобретать сами себя бесплатно (а потом, вероятно, платить налог на тело, уже прозванный в газетах “потельным” – в отличие от “подушного” в Англии) или же сразу придется внести всю сумму, и, должно быть, немалую?

Мэр объявил себя противником того и другого.

Бесплатная самоприватизация, по его мнению, не оправдана психологически: обретший себя в собственность не сможет себя как собственность ощутить. Свобода не осознается им как осознанная необходимость. Он не почувствует себя освободившимся.

С другой стороны, требовать от человека единовременной оплаты всего своего существа представляется мэру безнравственным (невыгодным). Многие пожалеют денег и предпочтут несвободу свободе. Насилию же самоприватизироваться никого не заставишь. Это дело исключительно добровольное.

Мэр предложил компромисс. Бесплатной самоприватизации подлежат 60 килограммов живого веса, остальное оплачивается – как излишки – с учетом коэффициента изношенности, устанавливаемого медицинской чрезвычайной комиссией.

Методику расчета мэр проиллюстрировал своим личным примером. Оказывается, весит он в настоящее время 82 килограмма. Значит, 60 килограммов он приобретает бесплатно, а за 22 – платит деньги. Цена одного килограмма живого веса для мужчин его возраста (55 лет) установлена в 500 рублей. Поскольку здоровье мэра не идеальное (здесь он в подробности не вдавался), медицинская чрезвычайная комиссия положила ему коэффициент изношенности, равный 0,6. Таким образом, наш мэр выкупает себя у государства за 22 × 500 × 0,6 = 6 600 рублей. Это, пожалуй, не очень дорого. Выкупив себя, пошутил, мэр, он станет настолько свободным, что сможет уехать куда глаза глядят.

Веским аргументом в пользу этого варианта мэр считает решение продовольственной проблемы. Предполагается, что значительная часть освобождающихся от цепей тоталитаризма заблаговременно освободится от лишнего веса.

Во всем этом есть своя логика. И все же программу радикальной самоприватизации, разработанную в кабинетах мэрии, нельзя считать до конца продуманной. Много неясного.

Как быть, например, с теми, кто, скажем так, чего-то на себе или в себе не имеет (простейший случай: с лысыми и беззубыми)? Могут ли они надеяться на соответствующую компенсацию?

Получат ли компенсацию те из пожелавших самоприватизироваться. кто весит менее 60 килограммов? Похоже, государство платить не намерено. Между тем эти лица, еще не вполне свободные, уже сейчас требуют компенсировать недостаток их живого веса хотя бы мясными консервами. Что же будет, когда они освободятся полностью?

Как быть с детьми? Считать ли их всех освобождающимися по достижении 16 лет или только тех из них, кто родился после апреля 1985 года? Или после августа 1991-го? Распространяется ли на детей статус родителей? Кем вообще рождается человек – теоретический спор в газетах, которому конца не видно, – рабом или свободным? Очень, очень много вопросов.

Наконец, такой: не таит ли в себе опасность социального взрыва совместное общежитие тех. кто хозяин сам себе, и тех. кто сам себе не хозяин? Кстати, последние в большинстве, они консервативно бойкотируют самоприватизацию. Молчаливое большинство, этот вечный недруг всякого радикализма, заметно встревожено. Говорят, те, кто не захочет самоприватизироваться, рискуют попасть на свободный рынок товаров, если их пожелают в один прекрасный день принудительно приватизировать (но, разумеется, с разрешения местных властей) некие сторонние силы. Я ничего не понимаю в этом, но общество, говорят, получит уникальный шанс утолить свой товарный голод.

1992

2. Доказательство делом

Другом не назову, просто старый знакомый, мы работали с ним в одном институте – давно. Нет, не друг, но, когда открыл ему дверь и увидел его в полном здравии (в полном ли здравии? – вот в чем вопрос…), улыбающегося, довольного, и когда спросил он весело: “Узнаешь?” – я настолько за него обрадовался, настолько рад был встрече, что и сам дал волю эмоциям: обнялись мы.

Илья принес зачем-то кастрюлю. Он принес кастрюлю вареных сосисок.

– Извини, если не так. Давай перекусим.

Я тоже к столу достал кое-что. Но на жест мой вопросительный он ответил:

– Не пью.

Я не стал уговаривать. Сосиски ели. Он рассказывал о пережитом. Я слушал. Слушал и все не мог понять, кончились ли его злоключения.

– Не поверишь, я ведь начальником стал.

– Вот как?

– Да. Я заведую пищеблоком.

Оказывается, заведующий пищеблоком – это очень высокая и почетная должность. При назначении будто бы учитывался опыт работы на кафедре.

Мне не понравились его объяснения. Я спросил осторожно:

– Илюша… ты по-прежнему… там?

Он сказал:

– Я к тебе на минутку.

Я понял. И сразу же как-то скис. Радость моя была преждевременной.

– Извини, на минутку. Много дел. Я теперь, поверь, уважаем. Сильные мира сего почитают за благо получить мой совет.

Я молчал.

– Отвечай: в чем оригинальность нашего положения?

Он сам и ответил:

– Наш Сумасшедший Дом, запомни это, отличается от всех иных сумасшедших домов тем, в первую очередь, что в нем обезумело руководство. Особенно главный врач. Главный врач объявил себя Самым Главным Врачом и обещал все вылечить.

– Что – все?

Лучше бы я не спрашивал.

– Ты не знаешь? Все. Все, что его и нас окружает. Людей, зверей, птиц, рыб, насекомых…

– А, – как бы понял я, соглашаясь.

– Но не только. Кроме одушевленных он лечит и неодушевленные предметы, а также, представь себе, отношения. В первую очередь экономические, политические, эротические, плутократические, централистические, гедонистические и характеристические. Также лечит понятия и категории, законы, причины и следствия. Что до законов, то – исторические, логики и государства. Иными словами, он лечит все, что – первое: попадает ему под руку, – второе: приходит ему в голову. Можешь не сомневаться, он сумасшедший.

– Ты в этом уверен? – спросил я неуверенно.

– Абсолютно уверен. Ешь, ешь, не стесняйся. Я еще принесу.

Как-то не елось.

– И главное, – вновь заговорил Илья, – нигде никогда не было ничего подобного. Случай массового безумия в верхнем эшелоне власти! А? Каково? Поверь мне на слово, к нашему Сумасшедшему Дому приковано внимание лучших психиатров Европы, нет, всего мира! Благо сам Самый объявил двери Дома открытыми. От иностранных делегаций отбоя нет. Присылаются наблюдатели. Постоянные. Все хотят наблюдать руководство в естественных для него условиях. О, наш Сумасшедший Дом уже давно стал заповедником, уникальной лабораторией, храмом науки…

– Должен тебе сказать, – продолжал Илья, убедившись, что я не возражаю, – иностранные специалисты проявляют максимум деликатности и осторожности. Открою секрет: наблюдать Самого Главного Врача всего любопытнее, когда он выступает на конференции, – иностранные специалисты их для того и организуют, чтобы на него посмотреть. Прямо в нашем Сумасшедшем Доме. Кстати, доклады, им прочитанные, представляют для науки исключительный интерес. Но ты, кажется, мне не веришь?

– Нет, почему же, – пробормотал я поеживаясь.

– Кроме того, они приглашают его к себе, туда, за рубеж, показывают друг другу, устраивают ему там выступления. Он читает у них лекции. Они поощряют его. Награждают премиями, чтобы он ничего не заподозрил. Берут интервью, которые печатаются в медицинских журналах. Как тебе это все нравится? Ответь.

– Поразительно, – деланно удивился я услышанному. Мой голос прозвучал, должно быть, слишком печально. Илья стал меня успокаивать:

– Не волнуйся, я все контролирую. Пока я рядом, он глупостей не наделает. Все-таки я заместитель. Ты же видишь, все схвачено, я отвечаю за продовольствие. Это очень ответственный пост. К тому же я единственный нормальный человек в его окружении.

– Если так, то конечно, – кивнул я.

Илья встал.

– Извини, но мне надо спешить. Меня ждут в представительстве иностранной державы. Самый Главный поручил мне заверить его почтение и возвратиться домой к половине седьмого. Ему нельзя волноваться.

– Да, да… волноваться…

На площадке я крепко пожал руку: Илья, дескать, держись, друг. Он торопливо спустился по лестнице.

Размышляя о горестной судьбе моего бывшего сослуживца, я возвратился на кухню, к столу. Меня ждали сосиски.

Однако, сосиски… черт бы их побрал.

Да… но сосиски!

Ведь они что-то доказывают.

1993

3. Ниже пояса

Марина Константиновна и Андрей Сергеевич. Последний в темных очках.

Марина Константиновна. Довольно, Андрей Сергеевич, поговорили. Мы уже с полчаса обсуждаем погоду, но вы, надеюсь, не за этим приехали? Ближе к делу, пожалуйста.

Андрей Сергеевич. «Ближе к делу… ближе к делу…» Как у вас, Марина Константиновна, все теперь по этому… по-деловому…

Марина Константиновна. И имейте в виду. Я не сделаю ничего, что бы шло вразрез с деятельностью моего мужа.

Андрей Сергеевич. О, кто бы мог на это рассчитывать!

Марина Константиновна. И без политики, понятно? Я давно ушла из политики. Меня тошнит от политики. С меня достаточно и того, что мой муж… заметный политик.

Андрей Сергеевич. Вы так скромничаете: заметный политик… – о муже…

Марина Константиновна. Не беспокойтесь, вашей деятельности я воздаю должное.

Андрей Сергеевич. Я тронут.

Марина Константиновна. А что до иронии, Андрей Сергеевич, так вы знаете, как я к ней отношусь. У меня плохо с юмором. Говорите. Я слушаю.

Андрей Сергеевич. И рад бы сказать, да что теперь скажешь? После таких условий, Марина Константиновна, мне что остается? Раскланяться и удалиться…

Марина Константиновна. А я и не задерживаю.

Андрей Сергеевич. Потому что не знаете, не можете знать, каких мне усилий стоило заставить себя принять это решение – к вам пойти!..

Марина Константиновна….В отсутствие мужа!

Андрей Сергеевич. В присутствии мужа… мое присутствие… увы!

Марина Константиновна. Еще бы! После ваших публичных заявлений…

Андрей Сергеевич. После наших публичных заявлений.

Марина Константиновна. Ваших.

Андрей Сергеевич. Наших. Его и моих.

Марина Константиновна. Короче.

Андрей Сергеевич. И вот я прихожу к вам… в отсутствие мужа… боясь быть узнанным… в черных очках… с приподнятым воротником…

Марина Константиновна. Короче.

Андрей Сергеевич. Почему вы так неласковы со мной?..

Марина Константиновна. Короче.

Андрей Сергеевич. Теперь, когда наши разногласия…

Марина Константиновна. Короче. Короче.

Андрей Сергеевич. Да хоть что-нибудь вы мне дадите сказать? Вы же видите, я взволнован! Должен я или нет что-нибудь подобающее сказать… данному положению?

Марина Константиновна. Какой жалкий лепет! И как знаменит этот оратор!

Андрей Сергеевич. Политика… о которой вы мне запрещаете упоминать и о которой я слова больше не скажу… вот увидите… делается, как вы прекрасно знаете, не в белых перчатках. Мы уважаем право наших оппонентов, да и они, уверен, не отказывают нам в аналогичном праве… праве на жесткость, а то и жестокость… в определенных, зачастую нелицеприятных ситуациях… Есть правила игры, но бывают игры без правил… Но есть и такое понятие, как достоинство, наше общее достоинство, не сказать о котором…

Марина Константиновна. Нельзя ли все-таки покороче, Андрей Сергеич?

Андрей Сергеевич. Можно и покороче, Марина Константиновна. (Снимает очки, кладет на стол.) Можно и покороче… Я хочу, я хочу, Марина Константиновна, чтобы вы по старой дружбе отдали мне ту фотографию. Буду вам очень признателен. Вот и вся моя просьба.

Марина Константиновна. Фотографию? Это которую?

Андрей Сергеевич. Вы прекрасно знаете, которую. Ту самую.

Марина Константиновна. Ту самую… ту самую… Это не ту ли самую, где вы держите на вытянутой руке кошку… извините, за… за…

Андрей Сергеевич (испуганно). Молчи, Марина! Что ты несешь! Это не кошка! У кошки…

Марина Константиновна (строго). Только без пошлостей!

Пауза.

Андрей Сергеевич (устало). То был кот.

Пауза.

И все было не так. Отдай фотографию.

Марина Константиновна. Нет, Андрей, если бы это касалось одного тебя.

Андрей Сергеевич. А кого еще это касается?

Марина Константиновна. Всех.

Андрей Сергеевич. Кого «всех»? Только меня и кота!..

Марина Константиновна. Всех, кто отдал за тебя свои голоса на прошедших выборах.

Андрей Сергеевич. Вы не посмеете опубликовать этот гадкий снимок!

Марина Константиновна. Обязательно опубликуем.

Андрей Сергеевич. Марина, послушай меня, я не ангел. Ты прекрасно знаешь, какой я неангел!.. Я часто бываю неосторожным, легкомысленным… даже слишком часто для деятеля такого уровня… И получаю по заслугам! И правильно! Так шпионьте за мною по-человечески, выслеживайте меня, вынюхивайте!.. но по-человечески!.. Проверяйте счета, ждите, когда снова поперхнусь устрицей… буду воду пить из-под крана после тяжелого бодуна, как тогда в гостинице… застукайте меня с любовницей, черт побери… твой муж теперь борец за нравственность номер один… пусть застукает с любовницей, пусть!.. но не делайте из меня того, кем я не являюсь! Я не кошачий садист! Это неправда! Неправда! Зачем распускать обо мне заведомую ложь?! Это же низко, противно, грязно!.. У меня нет патологии, нет! Бейте меня по роже, но не бейте меня ниже пояса!

Марина Константиновна. Ниже пояса?! Как заговорил!.. А зачем же ты его – ниже пояса?..

Андрей Сергеевич. Ты про кого?

Марина Константиновна. Про кота! В конце концов, тебя никто не просил с ним фотографироваться!

Андрей Сергеевич. Уж не думаешь ли ты, в самом деле, что я действительно их… того?.. ниже пояса?.. Мариночка, ты же меня хорошо знаешь… Я не поверю, что ты такого мнения обо мне… Ну послушай, послушай, Марина… Это было лет десять назад… Была веселая компания, все дурачились… Поверь, я ему не сделал больно… это только на фотографии так получилось, а по-настоящему ничего ведь не было… Очень симпатичный, к тому же кастрированный… он и потом меня не боялся… Ласковый, ленивый, пушистый кот… Васька или Мурзик, уже не помню по имени…

Марина Константиновна. Мне это неинтересно.

Андрей Сергеевич. Ну так отдашь?

Марина Константиновна. Нет.

Андрей Сергеевич. Почему?

Марина Константиновна. Я уже сказала почему.

Андрей Сергеевич. Неужели, Марина, ты стала такой циничной? В чем дело, Марина? Ты была не такой. Вспомни, какими мы были в молодости. Разве мы знали, что такое холодный расчет?.. Мы были идеалистами, мечтателями… Чему мы только не верили, помнишь? И нас обманывали… И жизнь учила нас… И мы были вместе… И жаждали справедливости… И в бой рвались безоглядно… Мне грустно часто бывает, Марина, что мы так разъединены теперь. Очень грустно.

Марина Константиновна. Андрей, ты попался. Я тебе сочувствую, но в межпартийную борьбу я не собираюсь вмешиваться. Если хочешь, обратись к мужу.

Андрей Сергеевич. Браво! Ты всегда умела дать хороший совет. Кстати, Мариночка, а не забыла ли ты, кто тебя познакомил с твоим будущим мужем?

Марина Константиновна. Ты познакомил.

Андрей Сергеевич. Я познакомил.

Марина Константиновна. Да, ты, я помню, что ты.

Андрей Сергеевич. Будучи твоим первым мужем…

Марина Константиновна. Я помню, что ты был моим первым мужем.

Андрей Сергеевич….И познакомил тебя со вторым…

Марина Константиновна. Можешь не напоминать, Андрюша. Ничего не забыто.

Андрей Сергеевич. Мною тоже ничего не забыто.

Марина Константиновна. А ты злопамятен.

Андрей Сергеевич. Ничуть.

Марина Константиновна. Тебе надо, чтобы я одну измену искупила другой.

Андрей Сергеевич. Громко сказано. Чересчур громко.

Марина Константиновна. А как я буду смотреть ему в глаза?

Андрей Сергеевич. А мне как ты смотришь в глаза?

Марина Константиновна. Вот так. (Берет очки со стола, надевает.) Так и смотрю.

Андрей Сергеевич. Сними, тебе не идут.

Марина Константиновна. Я не должна, Андрей…

Андрей Сергеевич. Должна – не должна… Ну, послушай, отнесись к этому проще. О какой измене ты говоришь? Речь идет об услуге, крохотной такой услуге… никто не заметит… Марина! Мне плохо. Я в западне. Все наше движение… под угрозой. Пожалуйста, я тебя очень прошу… Мне очень плохо, Марина…

Марина Константиновна. Хорошо. (Снимает очки. Кладет на стол.) Я отдам фотографию.

Андрей Сергеевич. Спасибо, Марина.

Марина Константиновна. И – уходи. Мы с тобой не встречались.

Андрей Сергеевич. Спасибо, Марина.

Марина Константиновна. На. (Отдает.)

Андрей Сергеевич. Марина, спасибо!

Марина Константиновна. Уходи, Андрей, убирайся!

Андрей Сергеевич (пятясь к двери). Марина! Спасибо! (Ушел.)

Марина Константиновна (одна: схватилась за голову). Что я наделала! Что я наделала!

Андрей Сергеевич возвращается.

Андрей Сергеевич. Мариночка, там кто-то открывает дверь… входную!..

Марина Константиновна. Вот мы и влипли с тобой!

Андрей Сергеевич. Мариночка, мне надо деться куда-нибудь. Иначе конец.

Марина Константиновна. Некуда деться, Андрюшка…

Андрей Сергеевич. Мариночка, ну придумай хоть что-нибудь!..

Марина Константиновна. Прыгай в окно!

Андрей Сергеевич. Третий этаж… Нет, я в шкаф! (Открывает шкаф, пытается влезть.)

Марина Константиновна. Ты не поместишься!.. Там вещи!.. Ну скорее, скорее же!.. Какой неуклюжий!.. (Заталкивает.) Мужики пошли, в окно прыгнуть не могут!.. (Закрыла дверцу.)

Входит муж.

Андрей Тимофеевич. Солнце мое ненаглядное, с кем ты тут разговариваешь?

Марина Константиновна. Ах! Андрюша пришел!..

Андрей Тимофеевич. Нет никого, а ты говоришь.

Марина Константиновна. Я с тобой. Тебя нет, а я все с тобой разговариваю.

Андрей Тимофеевич. Здравствуй, милая, здравствуй! (Целует.) Не ждала, что так рано?

Марина Константиновна. Нет, Андрюшенька, не ждала. И не ждала. И ждала. И опять не ждала.

Андрей Тимофеевич. Вечернее заседание решили не проводить. Уложились в регламент! Все как по маслу прошло, без всяких дискуссий! По существу, нашей программе не было альтернативы! И все мои пункты – до единого! – приняты без сучка и задоринки! Это победа, победа!

Марина Константиновна. Здорово! (Смотрит на шкаф.) А я слышала в новостях…

Андрей Тимофеевич. Пустое! От места председателя я отказался сам. Все-таки женское движение должна возглавлять женщина. Буду вторым. По списку… Что это? (Увидел очки на столе.)

Марина Константиновна. Это подарок тебе… Где-то был еще футляр… Посмотри-ка. А?! (Надевает очки на нос мужу.) Нравится, да?

Андрей Тимофеевич. Великолепно!

Марина Константиновна. Почему ты не носишь темные очки? Они тебе так идут… Ну иди же, иди в ту комнату, посмотрись в зеркало…

Андрей Тимофеевич. Сейчас. Я так устал, Марина. Я выступал двенадцать раз. По каждому поводу.

Марина Константиновна. Пойдем, Андрюша, отдохнем.

Андрей Тимофеевич. Главное, удалось избежать раскола.

Шум из шкафа. Пауза.

Что это?

Марина Константиновна. Мыши. Не обращай внимания.

Андрей Тимофеевич. Откуда?

Марина Константиновна. Да откуда ж я знаю? Надо вызвать санэпидемстанцию.

Андрей Тимофеевич. И знаешь, до чего они докатились? Эти негодяи распространяют слух, будто я, представь себе, эксгибиционист, каково? И подглядываю в женские бани в Кривом переулке!.. Купили какого-то мерзавца, который согласился лжесвидетельствовать… Ты представляешь?

Марина Константиновна. Плюнь на них.

Андрей Тимофеевич. Идиоты. Ну ничего, мы им покажем!

Резко снимает галстук и подходит к шкафу.

Марина Константиновна. (пытаясь остановить.) Андрюша! Андрюша!

Поздно: шкаф открыт. Андрей Тимофеевич смотрит на Андрея Сергеевича. Медленно закрывает шкаф. Поворачивает ключ. Ставит стул спиной к дверце. Садится на стул.

Андрей Тимофеевич. Попался, голубчик!

Марина Константиновна. Ой.

Андрей Тимофеевич. Не бойся, я закрыл его на ключ.

Марина Константиновна (робко). Кого?

Андрей Тимофеевич. Сапогова, вот кого! Андрейка там Сапогов, защитничек животных!.. Будет знать, как побеждать на выборах!..

Марина Константиновна. Андрюшечка, Андрюшенька… но…

Андрей Тимофеевич. Не спрашивай ничего! Я сам ничего не понимаю.

Марина Константиновна. Дюшенька, миленький…

Андрей Тимофеевич. Что он делает в моем шкафу?

Марина Константиновна. Ты все поймешь, я объясню…

Андрей Тимофеевич. Как? Он приходил к тебе… без меня?

Марина Константиновна. Ну что ты, Дюшечка… ну Дюша, ты что…

Андрей Тимофеевич. И ты… вместе с ним?..

Марина Константиновна. Дюша…

Андрей Тимофеевич. Разговаривала?..

Марина Константиновна. Дюша… подожди…

Андрей Тимофеевич. Ты отдала ему фотографию!

Марина Константиновна. Подожди… Дай мне сказать… Ты все поймешь…

Андрей Тимофеевич. Нельзя терять ни секунды! Надо его немедленно сфотографировать! Паразита!.. Где мой фотоаппарат?.. Нет, нет, это будет не профессионально… Марина! Я поражен! Что же это такое? Как это могло получиться? Как ты смогла? Как ты сумела? Как тебе удалось?

Марина Константиновна. Дюшенька, ты не будешь ругаться?

Андрей Тимофеевич. Беги скорее вниз, беги! Там ждет водитель, поезжай в редакцию, забирай фотографа… нет, двух фотографов!.. и всех наших! и мигом сюда!.. Это такая удача!

Марина Константиновна. Может… чем-нибудь подпереть?

Андрей Тимофеевич. Беги! Беги! Я обмотаю веревками! Весь шкаф обмотаю! Беги!

Марина Константиновна исчезает за дверью.

Но где же веревки?.. веревки… в кладовке!.. (Туда же.)

На сцене нет никого. Только Андрей Сергеевич в шкафу.

Голос из шкафа. Э!.. Эй! Есть тут кто?.. Вы, ребята, что там придумали?.. Эй!..

Пауза.

Господа!.. Товарищи!.. Товарищи!.. Господа!..

1994

4. Из дневника

Включил телевизор. Театральный режиссер морщится (на что жалуемся?):

– Я хочу видеть поэта, которому не на что выпить!

…14 марта, в воскресенье, «Радио России» сообщило народу, что проснулись мы-де в другом государстве.

– Вы проснулись в другом государстве, – сказал диктор.

«Положительный сдвиг в этом направлении».

«Вас ждет полный набор приключенческих корнеплодов…»

«… даже трудные пятна на детской одежде…»

– Трупные?

– Трудные, трудные!..

это полезно

это выгодно

это любезно

вогнуто-выгнуто

жить стало страшнее

зато смешнее

Телевизионный вечер 5.04.92.

1. Конкурс двойников.

Марчелло Мастроянни (поет вдохновенно):

«На гастроли пригласили в вашу новую страну,

Но, эскюзми, угодили на гражданскую войну…»

Гэбэшники с помощью Кашпировского вызывают Николая II, который просит показать ему Ленина, что тот и выполняет: появляется Ленин в четырех экземплярах (самый популярный двойниковский персонаж). Следом – Хрущев и под бурные аплодисменты – Берия. Сталин сам явился из зала. Ленины пляшут. Мирей Матье поет:

«Пусть нерушимый ваш Союз,

Сегодня потерпел конфуз,

Но это, право, ерунда…»

А вот и Яковлев (А.Н.), «дядя перестройки, отец рыночной экономики»:

– Я говорил Михаилу Сергеевичу, не слушай этого Егора… Стол – а водки нет. (Демонстрирует.)

В тот же вечер (точнее, ночь), через несколько минут после конкурса двойников:

2. Некто Джордже Бокджованни (?), итальянец, он «носит Христовы раны». Будет проповедовать в Лужниках на Малой спортивной сцене. Мадонна приказала свидетельствовать «Третье Послание» – об НЛО. «Моя задача свидетельствовать их присутствие на Земле». – «Призван объявить время Апокалипсиса».

Новое правило: залог.

В пышечной берут залог за стакан и тарелку. 5 рублей за стакан и 5 рублей за тарелку.

Мне налит чай без залога. (Доверие.)

– Только верните, пожалуйста.

Беру, обжигаясь, несу. Чувствую на себе пристальный взгляд продавщицы: не ошиблась ли? нет? (Авг. 92.)

«Даже при полном хаосе вы обретаете прочную основу, став акционером…» и т. д. (1.09)

24.09.92. Передача «13-е кресло». На вопросы отвечает Юрий Власов, депутат, писатель, бывший штангист, чемпион мира. Автор лучшего вопроса (из публики) сажается, как победитель, в Кресло № 13. Таковым становится иеромонах Зиновий, спросивший что-то мудреное о Льве Толстом. Юрию Власову вопрос иеромонаха понравился больше других. За это «батюшку» (как сказано) посадили в 13-е кресло и подарили на память керамический штоф, остальным – значки с изображением черной кошки.

После – реклама. Призыв прийти на встречу с протестантским проповедником, она состоится 22-го, т. е. уже позавчера состоялась. (И вчера звали. И само собой, до этого всю неделю. Значит, так надо: и до, и после.)

– Это что он такое, однако…

– Ба!

Он выдавливает раба

он выдавливает

он выдавливает раба

не жалея ни зада ни лба

Ельцин (о чьем-то снятии):

– Мне надо это объяснение подпереть прямо под съезд. (30.11.92)

«Девушки! Целуйте их, они заслуживают этого! Они заслуживают круг почета! Вы сильнейшие, вы поражаете нас своей игрой! Песня «Машины времени» для сильнейших!»

Сильнейшие: отгадали загадку.

5. О голом короле

Когда невинный младенец громко прокричал то, о чем каждый боялся себе признаться, что ж, собственно, произошло? Все разом прозрели – не меньше того, но и не больше. Голый король сумел найти в себе силы сделать вид, что все так и задумано, свита голого короля тактично ничего не заметила.

Но что было дальше? Что-то да было. Жаль, не написано продолжение, ведь самое интересное впереди. Отречется ли от трона король, не перенеся позора? Не взбунтуется ли народ, оскорбленный? Как поведет себя обескураженное королевское окружение? А главы иностранных держав, не отзовут ли они своих послов, удрученных чудовищной непристойностью невиданного действия?

Как-то дальше будут жить в королевстве?

Да ведь как-нибудь будут. Куда ж теперь деться…

Что до короля, отдадим должное его собранности и хладнокровию – не растеряться в такую ужасную минуту и в таком ужасном положении! Это вселяет надежду. Конечно, король очень расстроится, но ненадолго, потому что при здравом размышлении он должен будет понять: нет никакого смысла драматизировать ситуацию. Все идет своим путем. Все развивается… При здравом размышлении король поймет обязательно, что у него все-таки есть выход – один-единственный: продолжать играть роль человека, довольного собой и, понятное дело, своим гардеробом. Теперь уже нельзя одеваться. Ни в коем случае! Одеться – это значит потерять все. Это значит признать свой великий позор.

Отныне голый король – это голый король. Его величество бросило вызов. Ну что, господа, видите, я каков? Нет, не видите? Так-то. Ну-ну. Посмотрим, как вы себя поведете.

Как себя повести (и что можно увидеть, а что нельзя) – это уже проблема не столько голого короля, сколько всех его подданных. Посмеясь и позлословив, народ разойдется по домам, успокоится и, предавшись повседневным заботам, будет вспоминать голого короля не чаще, чем одетого. Впрочем, если король будет последовательным до конца и не откажет себе в труде напоминать населению о своем сушествовании, многие, очевидно, решат, что в его наготе есть какой-то таинственный смысл, так и быть должно, решат многие, ведь не может же это ничего не значить. Хотя, конечно, большинство нормальных людей позволят своему воображению просто дорисовать недостающее. Вот и первый иллюстратор Андерсена (и к тому же друг сказочника) изобразил голого короля не совсем-таки голым, но в ночной рубашке. Что же ждать от других?

Тем более от приближенных. В придворных кругах королевская нагота останется незамеченной по причинам, не требующим объяснений. Между прочим, голый король сможет извлечь из сложившейся ситуации даже некоторую выгоду. В самом деле, если вы меня принимаете голым, даже целиком голым, и не находите нужным дать мне понять, что я, собственно, гол, а вам это известно, то есть недвусмысленно демонстрируете уважение к моему безусловному праву быть голым, извольте подчиняться моему обнаженному величеству с еще большим усердием в полном соответствии с чрезвычайностью исторического момента.

Чрезвычайность исторического момента в том и заключается, что все теперь все знают, дураков больше нет. Согласие иметь (и терпеть) во главе государства раздетого предполагает особое отношение каждого к самому себе лично и к своему ближнему. Никому ничего теперь не надо стесняться. Жулик пусть будет жуликом. Корыстолюбец – корыстолюбцем. Любителю силовых методов не надо беспокоиться о правах человека. Приверженцу олигархии – о судьбе демократии.

Ну а как отнесется ко всему этому мировое сообщество? О, с большим пониманием! Конечно, байка о “новом платье короля”, удовлетворительная для внутреннего пользования, здесь уже не сработает, и, если голый король пожелает нанести визит в сопредельные государства, он должен будет обогатить идею “нового платья” соответственно новым содержанием. Концептуалистам голого короля следовало бы разъяснить всему миру, что “новое платье” обязательно что-то символизирует. Очень плодотворна мысль интерпретировать “новое платье” как символ открытости. С другой стороны, рационалистическое сознание, мало восприимчивое к символам, легко успокоить, объяснив наготу короля чем-нибудь незамысловатым, да хотя бы эксгибиционизмом, понимаемым, разумеется, расширительно. В самом деле, то, что непозволительно ни одному одетому правителю, в случае с голым королем может выглядеть вполне естественным, ведь положение голого подскажет ему естественную для эксгибициониста линию поведения: надо, к примеру, поносить все родное, открыто презирать историю своего государства, глумиться над его прошлым и выставлять напоказ то, что другие никогда не показывают. Замечательно, что фактор обмана (первопричина всего происшедшего, вспомним сказку) выносится за скобки: нудистская инициатива будет целиком приписана королю, а не каким-то там придворным ткачам или советникам.

Кстати, об обмане. Мы ничего не сказали о тех двух обманщиках (а именно так аттестует их сказочник на протяжении всей этой неприглядной истории). Обманывали же они, как известно, не только короля и его приближение, но и весь народ, пока тот не прозрел. Есть мнение, что, обобрав казну (вспомним, сколько золота ушло на осуществление их затеи), обманщики благополучно улизнули из королевства. Однако в сказке на этот счет нет никаких намеков кроме того, что обманщики были пришлые. Но я думаю, им незачем торопиться.

Правила игры ставят их, приближенных к августейшей особе, вне всякой опасности. Что до самого короля, то он даже заинтересован в расширении эксперимента: разве не заманчиво это – одеть (вернее, раздеть) все население королевства?

1993

6. Последнее предупреждение,

сделанное на спиритическом сеансе в Доме культуры железнодорожников

Я в ужасе, я в ящике, во льду.

Я еду в пломбированном вагоне.

Россия задыхается в бреду,

в страдальческом и диком чертогоне.

Я вещь в себе – в границах пиджака

немодного, но сверх того, я больше,

чем вещь в себе. О, как болит рука!

А впереди Галиция и Польша.

А позади – все пущено в трубу,

и не кипит ваш разум возмущенный,

Я столько лет лежал лежмя в гробу,

проклятием великим заклейменный.

Я столько лет один в гробу лежал,

на мне одежды медленно ветшали,

я никому на свете не мешал,

мне пролежни проклятые мешали.

И вот явились. Марлю на лицо

мне положили. И снимали мерку

для ящика. И щупали мясцо.

И мазали, чтоб кожею не меркнул.

Терпеть пришлось. Унылая возня

была обременительна. И тайный

постиг я замысел: они ж меня, меня! –

украсть хотят… И вот уж гроб хрустальный

лишен хозяина. Запачкан воротник.

А лед колюч, и неуютен ящик.

И под стекло положен мой двойник,

мой восковой, не я, не настоящий.

Вам повезло. Вам, как всегда, везет.

Туда, где купят, несмотря на запах,

меня своя же мафия везет

в вагоне пломбированном – на Запад –

и думает, что это только труп

идеи, заточенной в одиночку,

из косточек, из хрящиков, из губ,

навек зажатых… Дурни! Оболочку

продать несложно. Закопайте воск

фальшивой куклы, вату и опилки,

но – ум, но – честь, но – совесть – это мозг,

хранящийся в особой морозилке.

Не надо песен! Кто придет ко мне

с открытым сердцем, сколько ни побудет,

пробег мурашек по своей спине

тот никогда уже не позабудет.

Ведь привлекает все-таки не так

сам труп идеи, как идея трупа.

Недаром шли Бухарин, Рудзутак,

опять же Сталин, Киров и Цюрупа.

Спускаясь вниз и глядя на черты

лица знакомого и видя непомерно

огромный лоб, величьем простоты

охватывались члены Коминтерна.

Ко мне спускался, воздуху набрав,

сдержав дыханье, искренний печальник,

наш дворянин, точнее, красный граф,

прославившийся как родоначальник.

И шли ко мне прибывшие на съезд,

удостоверив список поименный,

а я лежал, лежал один, как перст,

перст указующий, проклятьем заклейменный.

Забыв о Боге, чающий зарю,

предсказанную Марксом, и прельщенный

моим заветом, словно к алтарю,

крещеный шел, как будто некрещеный.

Не мне судить, зачем они идут,

хотят увидеть, как сложили руки.

Да, я не сгнил и не был я раздут,

спасенный достижением науки.

А тех зарыли. А иных сожгли.

Другие живы, бьются в круговерти

истории. Но все, кто шли и шли.

вы много ль поняли о смерти и бессмертье?

Поэт один, объехав белый свет

и в космосе заметив перекосы,

ко мне входил, как входят в кабинет

рентгеновский, и задавал вопросы.

Ответы есть. Но как болит плечо!

Какая еще очередь большая!

Здесь Брежнев был. И Суслов. Горбачев,

грядущие реформы предвкушая.

Здесь Ельцин был. Оторванный от дел

приказом сердца, он не по-таковски,

но скромно шел и на меня глядел,

а вместе с ним – известный мэр московский.

Ступени те запомнят Кравчука,

как он пришел и постоял недолго,

а также не забудут Собчака,

явившегося по веленью долга.

Кто шел по площади и те, кто вдоль стены,

там, где могилы, и с другого входа,

предать себя сомнениям вольны,

насколько познаваема природа.

Ученики, пришедшие ко мне,

в моем лице угадывали вечность

материи первичной и вполне

осознанно искали человечность.

А кто-то думал: это только лоск.

Да, я лежу как будто при параде.

Но – ум, но – честь, но – совесть – это мозг,

хранящийся в особом препарате.

Не надо песен. Вас влечет не так

сам труп идеи, как идея трупа.

Все предано, все продано за так

под лозунгом большого перекупа.

Все продано. Все пущено в трубу,

и не кипит ваш разум возмущенный.

Я столько лет лежмя лежал в гробу,

проклятием великим заклейменный.

Легко вам жить, теперь меня браня?

Но, может быть, потом – на переломе

Тысячелетья – вспомните меня

в таком же пломбированном вагоне.

Опомнитесь! Ужели не понять,

что общие, невидимые нити

связуют нас. Но вы опять, опять

не знаете, что делать.

ПОДЫМИТЕ

МНЕ ВЕКИ!

Вы.

Подайте руку мне.

В моих глазах прочтете все, что будет.

Пробег мурашек по своей спине

тогда уже никто не позабудет.

1992

7. Движение бывших двоечников

Старик, рассказчик. Внук Константина Петровича Коломейцева. Сейчас ему за 60

Костя Коломейцев, в будущем Константин Петрович. Но пока – юн

Зинаида Васильевна, учительница. Всегда молодая.

Старик (например, в кресле-качалке или, наоборот, подвижен… – откашливаясь.) Стодвадцатилетие моего дедушки прошло незамеченным. Собрались внуки и правнуки, помянули Константина Петровича за общим столом, вот и все, пожалуй, что было. Как время быстро летит! Мои виски тронуты сединою, а кажется, давно ли сидел у него на коленях… вчера!.. вчера, а не где-то там в две тысячи пятьдесят каком-то году… слушал рассказы о детских подвигах деда и не верил, не верил ему, не мог допустить, видя морщины, что дедушка мой тоже был когда-то ребенком!..

Костя Коломейцев (появляясь из ниоткуда.) Эту двойку можно стереть… Нет… лучше вырвать страницу. Вот так.

Старик. Детские годы Константина Петровича Коломейцева пришлись на конец второго тысячелетия. Допустимо сказать: он родился до Нашей Эры. Но как личность, как государственный муж мой дедушка принадлежит, бесспорно, новейшему времени.

Костя Коломейцев. Ну а эту двоечку… эту двоечку мы исправим на четверочку… Надо только подтереть кончик…

Старик. Несправедливая система оценок человеческих знаний доставляла дедушке большие страдания. Но, непокорный обстоятельствам, он уже тогда разрабатывал методы борьбы с этой системой. К счастью, ему везло на учителей. Не потому что они ставили ему пятерки (такого никогда не было), а потому что были просто терпимыми, если не забывать о силе тогдашних условностей…

Учительница (и она появилась.) Что же мы с тобой, Коломейцев, делать будем? Ты бы подсказал, что делать с тобой, Коломейцев.

Старик. Зинаида Васильевна, первая учительница моего дедушки.

Учительница. Скажи-ка, сколько будет семью семь?

Старик. Она приходила на урок с длинной указкой, носила вязаный свитер и чуть-чуть сутулилась. Это была незамужняя женщина, беззлобная и чадолюбивая, правда, иногда вспыльчивая, но с добрым и открытым сердцем… И по-своему справедливая. Ученики любили Зинаиду Васильевну, хотя немного побаивались.

Учительница. Ну так что же, Коломейцев? Я жду.

Костя Коломейцев. Семью семь?

Учительница. Семью семь.

Костя Коломейцев. Семью семь… семью семь…

Старик. Справедливости ради заметим, что Зинаида Васильевна, как и все учителя конца второго тысячелетия, разделяла во многом ошибочные убеждения своего времени. Она, например, наивно считала (сегодня это покажется странным)… наивно считала, что семью семь – сорок девять…

Костя Коломейцев. Семью семь… семью семь… Семьдесят семь!

Учительница. Когда я возвращаюсь домой, мне кажется, на мне пахали весь день. Сядь, Коломейцев, сделай, пожалуйста, так, чтобы я тебя больше не видела.

Старик. Невероятно, но в то время, действительно, господствовало убеждение, что семью семь – сорок девять! Это был один из предрассудков эпохи. Не самый серьезный. Простительный. Поэтому не будем упрекать Зинаиду Васильевну. В конце концов, она честно учила тому, во что сама верила. А в сорок девять верило большинство, едва ли не все… Но что поделаешь, таков был уровень тогдашних знаний.

Учительница. Коломейцев! Ты, наконец, выучил таблицу умножения?

Костя Коломейцев. Я?

Учительница. Ты, Коломейцев.

Костя Коломейцев. Да, Зинаида Васильевна… А что?

Учительница. Ну тогда… сколько же будет… семью семь, Коломейцев?

Старик. Мой дедушка знал. Он знал, сколько будет семью семь… Но как это объяснить Зинаиде Васильевне, поймет ли она, поверит ли?

Учительница. Я жду.

Костя Коломейцев. Семью семь?

Старик. Семьдесят семь, сказал бы сейчас любой первоклассник.

Костя Коломейцев. Семьдесят семь.

Старик. Сказал мой дедушка.

Учительница. Два. Два. Нет – кол!

Старик. Упорство – вот основная черта характера Константина Петровича Коломейцева. Скажем сильнее: упрямство. Упрямство – благодаря ему дедушка добился так много в жизни, именно упрямству благодаря снискал Константин Петрович любовь и доверие своих современников.

Учительница. Коломейцев, я надеюсь, ты, наконец, выучил таблицу умножения? Сколько будет семь умножить на семь? Только подумай, не торопись с ответом.

Костя Коломейцев. Семьдесят семь, Зинаида Васильевна.

Старик. В конце концов мой дедушка перестал отвечать. Он словно воды в рот набрал. Его оставили. Моего дедушку оставили на второй год, но не сломили. Никогда, никогда Константин Коломейцев не предавал открывшуюся ему истину. Свое понимание таблицы умножения он пронес через годы как тайное знание. Насмешки, язвительность, порой вражда сопровождали дедушку на жизненном пути. Но в 2048 году положение резко меняется. Именно в тот год мой дедушка (действительно, дедушка – ибо я, внук, уже был на свете…), именно в тот год дедушка возглавил небольшое объединение единомышленников, известное теперь как Движение Бывших Двоечников. В кругу соратников не было необходимости скрывать свои взгляды.

Костя Коломейцев. Семью семь – семьдесят семь! Восемью восемь – восемьдесят восемь! Девятью девять – девяносто девять!

Старик. Эти люди не забывали идеалов юности. Их движение стремительно крепло, росло.

Костя Коломейцев. Пятью пять – пятьдесят пять!

Старик. Иногда, собираясь вместе, бывшие двоечники вспоминали, сколько сил потратили зря на усвоение ложных представлений.

Костя Коломейцев. От перестановки мест слагаемых… от перестановки слагаемых мест… сумма мест не меняется… от перестановки слагаемых мест… ничего не меняется!.

Старик. О, им было что вспомнить!

Костя Коломейцев (с отвращением). Жи-ши пиши через и… Ча-ща пиши через а… Безударные гласные в корне проверяются ударением.

Старик. Страшно подумать, сколько усвоено зря. А ведь могло быть еще больше!.. И все это училось!.. Нет, определенно нет, хулителям сегодняшней действительности надо почаще вспоминать день вчерашний…

Учительница. Коломейцев, а где твердый знак?

Старик. «Как слышится, так и пишется». Конечно, это замечательное правило, сегодня принятое всеми, изобрел не мой дедушка, но именно в годы его правления оно сделалось универсальным.

Учительница. Коломейцев, задумайся над своим будущим.

Старик. Да, да. В 2049 году (мне тогда исполнилось шесть лет) мой дедушка неожиданно для многих стал президентом. Выдвинутый кандидатом от Движения Бывших Двоечников, он с блеском провел предвыборную кампанию и легко победил своих именитых, но малоинтересных соперников. Иначе быть не могло, ведь двоечников, тем более бывших, оказалось немыслимо много, они с радостью поддержали дедушку – все как один! Самое яркое воспоминание моего счастливого детства: дача, веранда, Константин Петрович Коломейцев принимает поздравления бывших отличников.

Учительница. Ну а ты, Хоботов? Ты же хуже Коломейцева учишься!.. Ой, Хоботов, смотри… ой, доиграешься.

Старик. Дядя Сережа Хоботов к нам часто приезжал на дачу. Он был очень высокого роста и, когда входил в дверь, всегда наклонял голову. А если забывал наклонить, стукался лбом. С дядей Сережей дедушка учился в одной школе. Тот был старше дедушки на два года и тоже был двоечником. На второй год Хоботов оставался трижды, тогда как дедушка всего только раз. Поэтому уже в пятом классе оба двоечника оказались за одной партой и стали друзьями не-разлей-вода. Когда дедушка сделался президентом, он тут же назначил премьер-министром дядю Сережу. Тогда это назначение понравилось не всем.

Костя Коломейцев. Цыц!

Старик. Дедушка не любил возражений.

Костя Коломейцев. Цыц! Цыпленок! Цып-цып! На цыпочках!

Старик. Эту букву он упразднил первой.

Костя Коломейцев. Ы.

Старик. Потом отменил и-краткое и твердый знак.

Учительница. Между прочим, интеллигенция пишется с двумя «эль».

Старик. Раньше писалось. А теперь с одним. Реформу языка завершил министр культуры Мостильщиков, тоже из двоечников… Еще в школьные годы дедушка сделал несколько географических открытий.

Учительница. Нет-нет, Коломейцев, никому не говори об этом! Слышишь? Пожалуйста.

Старик. К сожалению, нигде не зафиксированные, они быстро забылись. Пришлось открывать заново – уже будучи президентом.

Учительница. Вот и историю ты прогулял.

Старик. Так тогда выражались. На самом деле, дедушку посетила догадка о переоценке значения предмета истории в школьной программе. Позднее, когда дедушка учредил Институт переоценки истории, эти юношеские догадки нашли развитие в стройной теории, разрабатываемой идеологами из бывших двоечников. Согласно новой концепции, что было, того нет, но есть то, что я способен подумать об этом.

Учительница. Коломейцев, ты думаешь, да?

Старик. А дедушка не только умел читать. Он читал. Сейчас, когда мало кто помнит, что такое книга, многим покажется невероятным, что мой дедушка прочитал две. Есть свидетельство моей бабушки о том, что дедушка прочитал даже три книги, но если это действительно так, то, по-видимому, третью книгу, вернее, первую дедушка прочитал еще в детстве, может быть, в первые годы третьего тысячелетия, когда чтение так называемых книг не выглядело еще чем-то экстраординарным.

Учительница. Книга – наш друг и учитель. Испокон века книга растит человека. Ум без книги что птица без крыльев.

Старик. Книга представляет собой бумажный предмет, состоящий из большого числа особым образом укомплектованных страниц, на которых посредством букв выражается та или иная информация. Никогда не забуду тот удивительный вечер на квартире министра культуры Мостильщикова. Дедушка взял меня с собой, и я видел, как это делается. Собрались все руководители Движения: дядя Сережа, премьер-министр, дядя Дюк, возглавлявший при дедушке оборону, дядя Алик, руководивший, кажется, сельским хозяйством, были Кирпич, Огурец, Кузя, был Прыщ и многие другие, чьи имена и партийные клички я сейчас и не вспомню, пожалуй… Читал сам дедушка. Он держал книгу перед собой, а сам сидел в кресле. Читал вслух. И на удивление бегло. Не помню, как называлась книга, не помню о чем. Но помню, что все много смеялись. Больше всех смеялся сам дедушка. Он то и дело отрывал взгляд от книги и, глядя поверх очков на своих соратников, как бы приглашал их к веселью. Было действительно очень смешно, и я, помню, тоже хохотал до слез.

Костя Коломейцев. Пас! Пас!.. Прыщ! Не водись!.. Отдай Огурцу!.. Огурец, бей!.. Бей!.. Бей!.. Мазила!!! Я был свободен, а ты?! Кузя, не жиль, были руки, штрафной!..

Старик. Теперь моего дедушку, если и вспоминают, то редко по-доброму. Говорят, его правление было малоудачным. И кто говорит! – те, кто больше всего получили от дедушкиных преобразований!.. Что ж, такова, по-видимому, посмертная слава всех реформаторов… Теперь на него списано все – и конец производству, и развал когда-то рыночной экономики… Дедушку обвиняют в падении общей культуры до уровня всеобщей безграмотности, говорят, что при нем, как никогда близко, мы приблизились к первобытно-общинному строю… Защищать его я не намерен. Мой дед не нуждается в адвокатах, история сама расставит все по местам. Я знаю одно: пусть он ошибался, но он всегда хотел только как лучше. Он не хотел плохого, и мне никогда, никогда не забыть свободу бессрочных каникул…

Костя Коломейцев. Гол! Гол! Гол!

Старик….футбольные страсти тех лет.

Костя Коломейцев. Гол, Прыщ! Гол! Прыщ забил гооол!.. Ураааа!

Старик. Дядя Гоша, по кличке Прыщ, снова забьет гол с углового. Он возглавляет министерство финансов, и меня опять возьмут на трибуну… Никогда и нигде в мире ни одно правительство не играло в футбол так воодушевленно, как у нас, так весело, с такой самоотдачей!.. И так регулярно. Бабушка, помню, гладила шнурки для дедушкиных президентских бутсов большим таким чугунным, прямо-таки антикварным утюгом (в тот год отключилось почему-то в стране электричество), а дедушка, предвкушая победу, стоял в трусах у окна, и мне казалось, ребенку, что это было уже когда-то… со мной, не со мной… пережито и забыто, – дед в трусах и бабушка со шнурками… а я сижу за столом и смотрю…

Учительница. Когда-нибудь вы вспомните все, все, о чем вам говорила. Учтите.

Старик. Господи, как время летит… Как время помчалось!.. Куда?..

1995

V. Скользящее окно. Конец девяток

Сентябрь

2. …жанровые сценки у памятника: бомж, бомжиха… Ф.М. глядит вниз укоризненно. Есть что-то провоцирующее в некоторых монументах. Шемякинскому Петру постоянно залезают фотографироваться на колени. На бюсте Ломоносова почему-то всегда сидит голубь. А здесь так и тянет сесть на ступеньку, причем надолго устроиться, по себе знаю: как-то, нагруженный пивом, сам прикорнул, опоздав на метро – и что удивительно: не забрали.

Сегодня закрыли Петербургское ТВ из-за невзоровской передачи.

5. Духота. Смог. Марево.

7. …Опять же помню только конец. От имени незнакомой старушки я сочиняю жалобу в стихах на ее тяжелую жизнь. Будто бы старушка меня о том попросила. С текстом работаю, рифмоплетствовую. Кажется, получается – я доволен работой. И вот эта старушка, сухонькая такая, маленькая, должна тайно подбросить бумажку с моими стихами в квартиру, что ли, высокопоставленного чиновника. С этого момента сон становится до жуткости кинематографичным – с голосами за кадром, с наплывами, и что самое замечательное, – с выразительным монтажом; просто кино, и я наслаждаюсь эстетикой. Вот старушка поднимается на лифте, вот подслеповато смотрит на номер квартиры, вот подбирает ключи. Я ей сочувствую. Она не торопится. А вот комиссар полиции (сон обретает французский колорит) командует своим:

“Не стрелять!” – а у самого пистолет, и притаился на лестнице. Все в приглушенных тонах. Старушка открыла дверь и входит в квартиру. В прихожей десятка два полицейских, они расступаются, пропускают старушку. Теперь я гляжу глазами старушки; что-то заподозрив, она оборачивается. Толпа полицейских – все на одно лицо. Полицейские в черных плащах, а на головах у них черные щегольские котелки. Плотно стоят, затаились. Видят, что на них смотрит старушка, и тихонечко приседают, наклоняя лица, так что перед глазами лишь поверхность их котелков, отдаленно напоминающая брусчатку. Взгляд старушки скользит по этой поверхности вправо, а справа у стены вешалка, и на ней такие же точно котелки, и котелки полицейских плавно переходят в котелки на вешалке, сливаясь, – такое множество котелков; старушка успокаивается, а я прихожу в невыразимый восторг от дивной эстетики кадра, и в этот момент будит меня телефон.

9. Сегодня (9.9.99) ждали сбоев компьютеров: четыре девятки – код отказа.

10. Озеро. Сосны. Костер. Грибов нет; я пытался писать, как Ленин в Разливе (в смысле на пеньке); Гена придумывал шарады. – Непонятная звезда, надо бы узнать, что это – настолько яркая, что видны острые и довольно-таки длинные лучи – ощетинившаяся; впервые вижу такое.

13. Сегодня день траура. У нас под окном флаг с черной лентой. Я встал, когда Ветка проводила детей в школу; работает телевизор; Вета: “Еще один взрыв”. Спецвыпуск НТВ. Опять в Москве.

Десятый час. Нашли еще два мешка взрывчатки в каком-то подвале. Через полчаса Ельцин соберет силовиков и Лужкова. Могут ввести чрезвычайное положение.

Федоров позвонил: о том же – введут/не введут?

День. – Гена пришел… Говорит, ему кто-то звонил от “Яблока”, напоминал об его “заслугах перед российской демократией”.

Вот и Явлинский стал ястребом. (Пресс-конференция.)

А вечером устами Леонтьева по ОРТ объявляют о начале Третьей Отечественной. Леонтьев призывает бомбить Чечню тяжелыми бомбардировщиками.

Мама в деревне будет, наверное, слушать “Свободу” всю ночь.

14. Узнаю от М. А., что саратовская премьера “Берендея” была аж в ноябре прошлого года, значит, играют уже почти год. Более того, возили во Францию, участвовали в фестивалях, получили призы… Вот и сюда привезли на фестиваль… – “А я и не знала, что вам не сообщили, я тут, наоборот, всем рассказываю, что это наш автор, петербургский, пропагандирую”… – т. е. почти год целый. – Оказывается, спектакль поставлен при участии французов (или даже непосредственно ими – какой-то фирмой “Бабель”, которую учредил сам реж. спектакля – он вроде как жил во Франции…). “Что же они с вами так поступили не по-европейски?”

Вечером позвонил пьяный Григорьев (Г.А.) и сказал, что влюблен в мою жену.

15. Образцов повел меня к Гетману, в т-р на Литейном.

Гетман (без радости, но как о само собой разумеющемся.) Вы принесли пьесу? (А я, действительно, принес – по наущению Образцова.) Хорошо, хорошо…

Образцов. А вот я еще передавал пьесу Петрова когда-то…

Гетман (оживляясь). Да, конечно! Можно забрать… (Достает из шкафа.)

Образцов. Наверно, очень большая?

Гетман (с сожалением). Очень большая. (И в самом деле, очень большая – 200 страниц.)

Образцов (подозрительно). Наверно, руки не дошли?

Гетман (честно). Не дошли.

И кладет мою в шкаф на место той, до которой не дошли руки.

…снились уродливые старухи, домогавшиеся моей любви. О Фрейд!

Митька отвечал на английском по теме “Хобби”, сказал, что хобби его папы – писать страшилки. “Страшилки” он произнес по-русски, англичанка перевела. Не знаю, что подумала. Может быть, что пишу анонимки, угрозы, доносы?

16. Взрыв в Волгодонске. – В Москве находят склад взрывчатки. Взр. в-во перемешано с сахаром.

Сегодня играет “Зенит” с итальянцами – стадион оцеплен со вчерашнего вечера.

17. Марина звонила: кто был после Брежнева – Андропов или Черненко? – ей надо французам сказать, телевизионщикам (консультирует по узбекским делам). – Андропов, конечно. – Не верит: все говорят, Черненко. – А я говорю, Андропов. – Перезвонила: нет, все говорят Черненко. – Пришлось найти газету. Ветка сохранила.

Это же совсем недавно было: Андропов, Черненко…

Арина, племянница Г.А., поступив в Мухинку, была уверена, что Ленин в 17-м году отменил крепостное право.

А Ветка сегодня работала с американцами: турист убеждал ее, что на месте Петербурга был другой, такой же большой город, спрашивал, как он назывался. Сказал: “Вы не знаете”.

Был взрыв под утро – в Красногвардейском районе. Е-мэйл из Норвегии: Я.-Э. узнал о случившемся, “у меня остановилось сердце”. До них дошла информация о покушении на жизнь будто бы редактора одной из газет, и первая мысль об Ирине.

19. За два месяца всего 50 страниц, мало. – Ближе к ночи вывел Митьку погулять и обнаружил, что не выходил из дома четверо суток.

20. Ходил в ПИБ за справкой о “процентном износе квартиры”. Встретил Н. М. (Я был его редактором на радио.) Поэта вели на четвертый этаж – молодая жена и сын – в налоговую инспекцию. (Сам не может подниматься по лестнице – боится высоты, тяжелая форма акрофобии).

22. Понес книги сдавать в радийную библиотеку – мешок – оказалось, половина мои собственные, пришлось назад нести.

23. По ТВ – похороны Горбачевой. Покаянные передачи. – Горбачев не стесняется слез. И дает интервью – по привычке как будто; из уважения к гласности.

24. Идем домой по Московскому: всюду милиция – отгоняют припаркованные машины; открыли дверцу “Жигулей”, гудят, вызывают хозяина. Из новостей узнаем, что это приехал Путин, премьер. Правительственная трасса.

Бомбят Чечню; горит нефтезавод.

Взрывчатка в Рязани оказалась ненастоящей; мешки – с сахаром; учебная тревога. Как так учебная? Повыгоняли людей ночью на улицу, детей, старух, раструбили на всю страну о предотвращенном терр. акте, и вдруг: забудьте, это учеба?..

25. В ночь на сегодня “Про это” по НТВ – передача о сексе в Израиле. (Обрезание, миква, обоеполая армия, сексменьшинства, уличная проституция; “наш” говорит об “израильтянках”: “Они как будто учились сексу на Марсе” – он узнает по Интернету питерские адреса и приезжает в Россию оттягиваться…)

26. Веткин сон. – Она ходила со мной на “Шамбалу”, спектакль Андрея Могучего (который, на самом деле, не видела). Пустой зал. Вдруг во время представления идет контролер – проверяет билеты. Вета сидела на каких-то книжных полках, шатались, боялась упасть. Ее пересаживают. Потом она рассказывает Плоткину о спектакле, а он говорит, что это вовсе не “Шамбала” была, а что-то другое; и вообще открытие фестиваля только завтра. Я спрашиваю Вету (уже наяву, за завтраком): на сцене-то было что? “На сцене ничего не было, – все, что было, было в зале, со мной”.

Тут же за завтраком обнаружилось: Мите задано сочинение на тему “Месть”; что писать, он не знает. У меня было хорошее настроение, взял ручку, сымпровизировал.

– Сообщите мне, дети, весть,

что такое, по-вашему, есть,

извините,

страшная месть,

отвечай, Митя.

Митя знает предмет.

Митя держит ответ.

– Паук муху надумал съесть,

на ее покушается честь

и вдруг слышит “ура, ура”,

это страшная месть

в образе комара.

– Так, Митя, держать!

Идешь на пять!

– Захотелось медведю поесть,

он к пчелам изволил залезть,

и вдруг раздается “жжу-жжу”,

это страшная месть,

вот что я вам скажу.

– Молодец, Митя, опять!

Получай пять!

Мой юмор не понимают. Угрюмо слушали. “Ничего, маменька, это шутка”. А мне смешно – по-моему, весело. В таких случаях Ветка не упускает возможности напомнить мне, как я сам себя люблю сильно.

Ну и что, не все же о серьезном.

Октябрь

1.10. “Балтийский дом”, фестиваль. Показ “Берендея” Саратовской драмы. В зале было меньше половины. Володин был, Банионис (ну он в жюри), критики, кого знаю в лицо. – Ветка меня за руку держала, боялась, что сильно волнуюсь; ничего, я и смотрел как чужое, не мое; хотя все же от моего что-то осталось (чуть-чуть). В общем, сократили и разбили вставными номерами – если Ерофеев и Пелевин куда ни шло, то Пригов совсем не в жилу. Тут я и понял, что пьеса сопротивляется врезкам (тем более не санкционированным автором). Что как написано, так и надо было. Ан нет.

Тамара Филиппова познакомила с режиссером. В коридоре стоят, возле гримерных; толкотня, поздравления, – а тут и автор, меня ведь не знают в лицо. Конечно, они не ожидали увидеть.

За столом. “Серьезный разговор” с директором не получился. Это, оказывается, завлит виновата, что без разрешения, без договора, без уведомления даже. У нас, говорит директор, премьера (ноябрь прошлого года), и вдруг обнаруживается, что нет автора. Как так? В чем дело? У нас всегда на премьеру приглашается автор, мы обязательно катаем автора по Волге на пароходе! И вдруг нет! Завлит забыла пригласить!.. Ай-яй-яй! Как нехорошо! – О договоре ни слова, конечно. И о финансах, естественно.

Говорят, поставили за 12 дней. Говорят, впервые показали во Франции – на французском. Говорят, стал в Саратове культовым – среди местных панков; смотрят будто бы по несколько раз; и будто бы разошелся по фразам.

Министр культуры Саратовской области тоже сидел за столом. Приехали на фестиваль представительной делегацией.

2. Вот чудесный спектакль – “Академия смеха” – К. Митани. Омская драма, В. Петров. И пьеса, и реж., и актеры – и все.

3. …А еще кандидатом в Госдуму выдвинут Шутов, восемь месяцев назад арестованный. Не знаю, вступил ли он в Союз писателей (вроде бы хотел). Плохо он пишет или хорошо, не суть важно – защищать его следовало бы Пен-клубу, как организации, специально созданной для защиты прав преследуемых писателей. Зачем еще нужен Пен-клуб? – Р., член петербургского отделения, пробормотал: “Ну, Шутов…” – и посмотрел на меня как на ненормального.

4. Малая сцена. Беккет, “Счастливые дни”. – Ну, Беккет. Ну, “Счастливые дни”. – На душе тошно по-беккетовски.

“Санитарная зона вокруг Чечни”… Сбитые самолеты… – Часовые разговоры с Федоровым по телефону.

6. “Марат-Сад” в постановке Любимова. Мюзикл. Любимов светил из зала фонариком. Агитбригада. Ушли, не досидев до конца (и не мы одни). – А ведь мне когда-то нравилась пьеса Вайса. В переводе Льва Гинзбурга даже знал куски наизусть. “Здравомыслящие сумасшедшие приветствуют изменения у нас происшедшие, и только последние циники недовольны порядками в нашей клинике” – по памяти. (Перевод Виктора Топорова, наверное, еще веселее, но не читал.)

Кстати, о клинике. Сегодня была драка в Законодательном собрании. Кому-то съездили между ног, другого били у микрофона.

7. Т. н. конференция – “Театр на рубеже тысячелетий” (или что-то вроде). – Подводят итог фестивалю. – Не очень приятно, когда называют имя твоей пьесы, ругая совсем не твое.

8. Утром маму встречал. – Привезла себежскую газету: отец среди участников семинара старост. – Приехали как-то в деревню за ним на машине, собрали в Себеже всех, повезли по району показывать образцовые хозяйства и предприятия, привезли в воинскую часть. Везде угощали. Пиво с икрой. В Псковской правит ЛДПР.

А у нас баталии в Законодательном собрании завершились переносом выборов.

Некто Алексей позвонил – насчет бороды и усов; приглашают завтра на собеседование. (Это меня летом на улице остановили, сказали, что я подхожу им по внешности; я им дал тогда телефон…) “Только у нас вывески нет…” – Записал адрес.

9. Собеседование. – Алексей дверь открыл, провел меня в комнату. “Сейчас придет Виктория, с вами побеседует”. Жду. Приходит. О, красота небесная! Просто модель. Открыла журнал вроде амбарной книги, записала мою фамилию. Говорит со мной отстраненным официальным тоном. – Вообще-то их фирма готовит девушек для презентаций. А сейчас проходит кампания по рекламированию пива “Степан Разин”. Надо стоять в магазине рядом с девушкой (“С вами?” – “Нет, не со мной”), стоять в магазине и привлекать посетителей к участию в викторине – пусть отгадывают сорта пива. Изображать Степана Разина – с усами и бородой. Значит, похож. 150 рублей в день, 5 часов работы, выплаты два раза в месяц. – Мало. – Я сказал, что, к сожалению, это меня не устраивает, но, если они хотят, мы можем поднять уровень их паблик релейшнз на качественно иной уровень, потому что я, в некотором роде, являюсь специалистом по пиару… Нет, пиар их не интересует, их интересует конкретная работа – с усами и бородой. Мы распрощались. Меня ждал Григорьев на улице. Ему эта история ужасно понравилась. “Ну, теперь я всем буду рассказывать, что ты работаешь Степаном Разиным”.

…А у памятника Достоевскому уже помойка сущая (давно ли писал о нем?). И теперь на лице Ф.М. зримо выражается гримаса брезгливости.

10. Ночью было “Про это” (НТВ): групповой секс (некто с двумя бисексуальными женами) и влечение “обожателей” к “ампутанткам”. – “Для вас важно, чтобы не было ноги? а если руки?” – “Мое личное предпочтение – отсутствие одной ноги”. Показывает: чуть выше колена. Издается журнал “Flamingo”, посвященный одноногим женщинам. Белый танец в исполнении “ампутантки”. “Обожатели” – в основном иностранцы; специально приезжают в Россию, чтобы встретиться с “ампутантками”.

12. Написал рецензию на книгу Крусанова; дал Ветке. “Я ничего не поняла. Вообще ничего!” – Даже не поняла, о чем речь. Похоже, действительно переборщил. Перепишу.

Жена воюет с классной руководительницей. Не заставляйте детей вытирать пол сухой тряпкой.

Шесть миллиардов человек на Земле. Условный шестимиллиардник сегодня родился в Сараево. Почему именно в Сараево? Потому что в связи с приездом туда Кофи Аннана.

13. Вроде бы вчера военные окружили Басаева; сегодня получается, что нет.

15. У нас не топят до сих пор батареи. Ветка и Митька взяли тележку и пошли к Ирине за каким-то плинтусом – за дровами, иными словами.

16. …Случайно попал на вечер московских верлибристов (муж и жена), быстро слинял. (Звягин, выслушав стихотворение: “А как у вас слово “микитки” – с большой буквы или маленькой?” – “С маленькой”. – “Тогда надо “под микитки” а не “в микитки” – “Дело в том, что у меня все слова с маленькой буквы”.)

18. Получил справку об износе квартиры. – Шел вдоль Фонтанки – сплошное нефтяное пятно. Несколько дней назад на Неве затонул танкер.

Только что Г. Григорьев позвонил, приехал с дачи; у меня, говорит, для Ветки подарок – несколько чурок на одну топку.

19. Ветка работает с норвежцами всю неделю. Митька дома (простужен). Принесли дровишек из дома 108, затопили печь. Паровое по-прежнему не дают: “авария на нижнем колене”.

20. …в газете заметка Дм. Кузнецова о том, как пил с Грякаловым в “Борее”; Грякалов, профессор (я ему показал): “Что теперь мои ученики скажут!” – О Кузнецове: “Лавры Довлатова не дают ему покоя…”

Домой поздно вернулся. Новость: убит Виктор Новоселов, депутат ЗакСа. Машина подъехала к перекрестку, к ней подошел киллер, положил бомбу на крышу.

21. Ходили с Митькой за дровами на задний двор – встретили техника; говорит, вентили на чердаке украдены (цветной металл), жильцы сами должны следить, повесили бы, дескать, сами замок, так ведь нет, вот теперь надо все восстанавливать. “Когда же топить будете? – мы последний дом. – Через неделю?” – “Ну! Неделя – это кровь из носу!”

Печку аж накалил, обжигает.

23. О быте. – Протечка: у соседей прорвало батарею. Там ремонт. У нас трещины на потолке.

25. Стоматология. – “Глубокий кариес”. – Я закрыл рот, она сказала сестре: “Подчеркните: глубокий”. Это звучало как приговор. – Кариес – главное слово нашей эпохи. Раньше и не знали такого. Был ли кариес у кого? Теперь имя вселенскому злу произнесено – кариес. Кариес – источник наших неудач. Кариес – мировая угроза. “Кариес!”, “кариес!” – “средство от кариеса!” – во всевозможных вариантах рекламы зубных щеток, пасты и жевательной резинки. Сгинь, кариес!.. “Прокладки” – символ защиты; “кариес” – символ зла.

28. …Смотришь в ящик и видишь: террористы врываются в армянский парламент. Стреляют в президиум. Убиты премьер-министр и спикер.

Ноябрь

4. …В перерыве между обсуждениями пьес вдруг заговорили о наболевшем. Рассказывали об унижениях, которые претерпевают актеры от зрителей (главным образом подростков). Актриса ТЮЗа жаловалась на синяки на ногах: как только выйдет в короткой юбочке, стреляют по ногам из рогаток. В Уфе есть лысый актер, которому постоянно наводят лазерной указкой на лысину, да еще с разных точек зрительного зала…

6. …третий день драматургического семинара.

7. …Никто точно не знает, как правильно называется праздник…

8. Я хотел позвонить в Питер, но почта закрыта из-за этих праздников. Нам сказали, что местные жители в поселке дают звонить со своих телефонов. Например, вот в той парадной (блочный дом) живет старушка… Зашел – на дверях расписание работы телефона. «С 14 до 17 перерыв». Я позвонил в дверь, открыла, лет восемьдесят, на полу деревенские половики; 5 рублей разговор; нет, только в Москву, в Питер нельзя.

В Дорохово все пьют целебную воду. Источник. Разрешили набрать. Есть холодная, есть теплая – цвета ржавчины, как дома из крана, когда после ремонта водопроводной системы…

Навесной мост. Рыбак ловит на живца. Давно не видел настоящих березовых рощ.

9. Красивый городок, холмистый. Деревянные дома с резными наличниками. Река. – «Вокзал, это там?» – «Да, автобусный». – «А железнодорожный?» – «Что вы! До железнодорожного еще 32 километра!» – Вот те раз. А я в Москву на электричке отсюда ехать хотел… А надо из Тучково!

«Рузский народный суд». Стоп. Что-то не так. Перечитал. Ах да, я же в Рузе.

Иду по Социалистической улице в направлении церкви. Направо – улица Урицкого, потом – Демократическая. В храме краеведческий музей, сегодня закрыт. Переулок Володарского – тропа между заборами – вниз, в овраг.

10. Библиотека. Книг новых нет, есть только советских и позднесоветских времен. Подшивки газет трех-четырехлетней давности разложены на столах как новые… – читай!

11. …повел меня в Малеевку. Когда-то принадлежала писателям. Он еще успел в те времена побывать. Полон воспоминаний. «А вот здесь мы жили… А вот здесь…» – Восторженный. – Ну, пруд. Ну, особняк. Оранжерея. Столетник в мой рост. К писателям уже отношения не имеет. – Обратно идем по берегу Рузы, а эта Руза петляет, идти и идти. По снегу шли, я мозоль натер. Стрелка: Руза – Москва, красивое место; далее уже просто одна Москва (река которая).

13. …из Москвы. – Опоздал на одиннадцатичасовую электричку, маялся часа два на вокзале. 5 рублей туалет. Чай, стакан, – 6 рублей. Билет до Тучково – 14 с копейками, это полтора часа дороги. Т. е. полтора часа дороги – сходить в туалет, выпить чаю и купить газету…

15. Министерство культуры. – Коридор загроможден какими-то шкафами, коробками. – Мрачно-премрачно. – N сочиняет высказывания о театре для первых лиц государства, он уже на грани нервного срыва. Творческой работы нет, раньше, говорит, пьесы на коллегии обсуждали, шел профессиональный разговор, консультанты из Института мировой литературы приглашались, а теперь… «Такое ощущение, что кто-то специально получает деньги за то, что уходят профессионалы». Спрашивает: я там же работаю, на радио? Нет, в январе уволился. Он говорит: «Если меня уволят, не знаю, в таксисты пойду». – У самого руки дрожат (не возьмут в таксисты), не может стопку держать. Прислушиваемся к шагам в коридоре. Кафкой повеяло.

Поезд, нижняя полка в купе.

16. …давно не смотрел TV, отвык. Вижу: отпускают Шутова из-под стражи, прямо в помещении суда он делает заявление о своей невиновности, вскочил на стул, говорит о произволе прокуратуры. Потом в толпе обнимается с кем-то. Вдруг налетают люди в камуфляжной форме, в масках… Вокруг Шутова живое кольцо. Крики женщин, плач. Толпу расталкивают, его хватают, кто-то падает, мелькают автоматы… И все в здании суда! Шутова волокут по лестнице… И увозят. Никто не знает, кто это были такие. Какое-то подразделение правопорядка… Невероятно. Не верь глазам своим.

17. …не только не услышал будильник, но даже не мог его найти, когда проснулся. Двенадцатый час, дети не вылезают из комнаты – притаились. Слышу: не спят. Прогульщики.

Ельцин поехал в Стамбул. В НТВшных «Итогах» рассуждают, оскандалится завтра он или нет.

Сегодня ночью метеоритный дождь – но не увидим: небо затянуто.

19. …в Стамбуле. Бодр, энергичен. Рано хороните.

Коля позвонил: у него «есть кандидат». Хочет полосу в газету, а то и две. До выборов остается месяц. (А я уже пятый месяц пишу роман о пиарщиках…)

20. …Проходя по Манежной площади, обнаружил закладной камень памятника Тургеневу – с чего бы это? Появился, когда меня не было в городе. Интересно, ожидает ли его судьба закладного камня памятника Гоголю, более сорока лет неизвестно для чего пребывавшего здесь же, на Манежной площади. Почему-то именно на Манежной имеют обыкновение образовываться закладные камни…

22. …Митька написал сочинение «Моя дорога в школу». Хорошо написал, удивил. – «…Сворачиваю влево и выхожу на Московский проспект. Если через него перейти, то зайдешь в темный-темный сад, но я не перехожу, а сворачиваю опять влево и иду прямо в сторону Москвы. Справа от меня стоят хмурые деревья, мимо проходят хмурые люди, сверху висят хмурые фонари, и я тоже хмурый. Впрочем, они, может быть, и не хмурые, но я точно хмурый. Не знаю, почему мне не надоело все время ходить одним и тем же путем. Только надоело носить портфель. Он тяжелый. С сестрой я хожу быстро, но сейчас я иду один и медленно…»

Ташка на занятия ушла, Митька с английским сидит словарем. Ветка с норвежцами где-то, ей всю неделю с ними работать.

«…Потом я свернул вправо, потом влево, потом прямо, потом опять влево, вправо, влево, то есть я уже запутался: то вправо, то влево. Впрочем, я дошел до другого светофора. Мимо проехал троллейбус. Мне надоело идти, и я захотел на нем проехать, как вдруг вспомнил, что у меня нет денег. Пришлось идти пешком. Я прошел еще пять минут, как вдруг погасли фонари.

Я иду сонный, злой, передо мной туман. Он постепенно рассеивается…»

За свою одиннадцатилетнюю жизнь не зарифмовал и двух строк. Я его спрашивал: неужели тебе никогда не хотелось написать стихотворение? Он: «А зачем?»

23. …натаскал от соседей сверху досок, рабочие рады – не надо носить на помойку. Там ремонт. Не верят, что у нас печь. Спрашивают: «Как это печь?» А вот так. Можно было бы запастись на всю зиму, если было бы где хранить. – Наверху громыхают. В прихожей и на кухне пошли трещины по потолку.

Коля Федоров, Гена Григорьев, я. Мозговой штурм. Работаем на кандидата: думаем. Он уже избирался; чем хорош, не очень понятно (разве что голосовал за импичмент). – Гена без единой копейки. Мы с Колей скинулись на 0,5. Выпили за небо, сад человека, мир в России (анаграмма ФИО «нашего» – буква в букву, праздничная получилась, – это Григорьев составил; обычно у него жестче выходит: например, Виктор Степанович Черномырдин // Просмердит ветчина рыночников).

24. Пилил дрова.

25. Сочинил интервью с несуществующим политологом. Объясняет, почему нельзя голосовать за журналистов, независимых и «крепких хозяйственников». Ни к одной их этих категорий «наш» не относится.

28. Перечень заслуг и «свои» обещания он пропустил, однако стал исправлять «человеческое» (дочь и зять рядом сидели). – «Картофельные яблоки». Это Коля придумал. – Вопрос: «А Вы умеете готовить?» – Ответ: «И умею, и люблю. Мое фирменное блюдо – картофельные «яблоки». Нет-нет, никакой политики! Уверяю вас!.. Этот рецепт мне рассказывал сокурсник много лет назад. Тогда объединения «Яблоко» и в помине не было. Хрущев был Никита Сергеевич и кукуруза. А рецепт очень простой. Варите картошку «в мундире» (ну и т. д. – рецепт). Все! Очень вкусно!» – Прочитал, поморщился. «Весь институт знает, что я терпеть не могу картошку». Дочь говорит: «Эту газету никто и не увидит в твоем институте». (Да он уже сам там 10 лет не работает.) Нет, это принципиально – вычеркнул.

30. Шквальный ветер ночью. Ветром открыло фрамугу, распахнуло двери в прихожую. Вой в печной трубе. За окном ухает. В три часа позвонил Григорьев: дошла ли до нас «волна»? – «Какая волна, ты с ума сошел?» – В окно посмотрел: в Фонтанке уже поднялась вода, но до края еще было полметра примерно. В пять утра вода выплескивалась на набережную. В семь, когда мои собирались в школу, вода уже спала совсем. Гена утром не помнил, что звонил, – Ветке сказал: «не я».

ТV. – В ноябре со все нарастающим воодушевлением громят Лужкова и в меньшей степени Примакова (Доренко и Леонтьев, ОРТ). В отношении Лужкова это уже напоминает ритуальное заклание. Лужков обвинен во всех грехах, и даже в убийстве. Ждем: скажут ли, что он пьет кровь человеческую и ест детей?

Декабрь

1. Стрелка барометра на отметке «буря». Ночью ожидали еще одно наводнение. Ничего не было.

До конца тысячелетия по версии 2000 остался месяц, по версии 2001 – плюс год.

2. Напротив стадиона кафе-забегаловка – вижу сквозь стекло: Предпоследний Романтик за столиком у окна. Он мне рукой машет. Захожу. Перед ним стакан с настойкой боярышника (в аптеке купил) и кусочек хлеба (здесь дали). Сразу о поэзии заговорил. О невежестве, его окружающем. У него феноменальная память – знает тысячи стихов наизусть. Решил мне новую книгу Ширали показать, Боря Хосид ее за свой счет издал, вчера привез экземпляр и еще 50 рублей дал, вот он и накупил на все 50 настойки боярышника. Глядь, сумки-то нет. Где сумка? Только что была. На стойке лежала. Украли сумку, пока со мной разговаривал. Я и не видел. Буфетчица – посудомойке: «У поэта сумку украли!» (его тут все знают – поэт.) Какой-то тип ошивался, он и украл, пока мы так мило беседовали… Очень расстроился: в сумке кроме Ширали еще 12 экземпляров его собственной книги, продает в людных местах. А зачем бомжу книги со стихами – выкинет и все. Я сочувствую. Спрашивает: «У тебя есть деньги?» – «Сколько?» – «Пирожок купить». Купил. Зовет «на Горбовского», того награждают премией «Ладога» в театре «Комедианты», хотел там свои книги попродавать. Нет, спасибо, у меня встреча. Ушел, он остался.

3. Доллар и евро впервые сравнялись.

6. … мочат Лужкова. Еще недавно он считался кандидатом № 1 – наряду с Примаковом. Теперь стараниями Березовского и устами Доренки с Леонтьевым из него сделали грандиозное пугало, воплощение всех пороков, первопричину всех бед. Обвиняют даже в убийстве американского предпринимателя. (Как и Примакова – в убийстве: тот покушался будто бы на Шеварнадзе). Скоро назовут японским шпионом. Или объявят, что добавлял битое стекло в хлеб, чтобы вызвать недовольство у населения.

Грозному предъявлен ультиматум.

8. Клинтон сказал: «Россия пожалеет».

11. Верховный суд: перенос выборов губернатора в СПб незаконен. Т. е. 19 декабря губернатор переизбираться не будет.

12. …еще один разговор телефонный. Позвонила девочка: «Позовите, пожалуйста, Деда Мороза». – «Я и есть Дед Мороз», – отвечаю в грязь лицом не ударив. «А когда вы подарки принесете?» – «Скоро, – говорю. – А кто тебе дал мой телефон?» – «Сама придумала». И повесила трубку.

С утра анонсируют антилужковский фильм «Лицемер». Не стал смотреть.

13. Веткин сон. – Какие-то проводы, в каком-то доме. Почему-то едят жареную рыбу, очень вкусную. Ангел. Он показывает Ветке список ее дней – напротив даты короткая запись и температура тела. А написано все это на старинной ветхой бумаге, с изношенными краями. Ветка глядит в низ списка, там дата и: «Умерла» – одно слово. И ангел тоже увидел: «Ой, умерла моя девочка». А потом: «Нет, тут еще что-то». И она, действительно, видит: там что-то еще.

Я спросил, как ангел выглядел. Не помнит.

Очень ей сон не понравился. Хуже вчерашнего, когда с крыши срывалась и ухватилась за что-то в последний момент.

А мне давно сны не снятся.

14. … пошел в налоговую (до Нового Года нужно написать заявление на получение ИНН, иначе – штраф). На первых этажах темно, отключился свет. На четвертый, где мой инспектор, пускают по предъявлению паспорта. Инспекторов обязали принести завтра свечи. Будут работать при свечах (слышал, одна сказала другой: «А я думала, отпевать будем»…).

15. В ЛГ моя статья о Г. Григорьеве. «Его держал на руках Фидель Кастро. Бородатый Фидель выступал на митинге в Ленинграде, маленький мальчик воодушевленно читал свои стихи про «смелых бородачей» – растроганный Фидель расцеловал юного поэта и приподнял над трибуной. Соответствующая фотография напечатана была в «Ленинских искрах».

Собственно, с этого все и началось…»

Сам герой пришел слегка поддатый, и мы отправились на Дворцовую площадь посмотреть на митинг в поддержку Яковлева. Там Гена встретил Фонякова. «А вы за кого, Илья Олегович?» – «Уж во всяком случае не за того, за кого вы!» С этими словами Фоняков отошел прочь.

Вчера семья Григорьева отмечала 50-летие – причем в отсутствие юбиляра. Собрались у сестры, был стол, а Григорьева не было; не пошел. Он принимал телефонограммы, каковых насчитал 19. После каждого поздравления опрокидывал стопку. Я полагаю, к вечеру хорошо ему было. Без гостей. Подарки вручали поэту заочно, символически – на другой квартире. Например, Тамара Николаевна объявила за столом, что дарит Гене отцовские золотые часы «Победа». Ему дадут их примерить, после чего отберут и положат в несгораемый шкаф. Сегодня Гена порывался съездить на примерку часов, но так и не поехал, потому что мы с ним тоже немного отметили в точках трех-четырех.

– Раньше я был самостоятельным автором, а теперь становлюсь твоим персонажем, – сказал мне Григорьев; эта ситуация его, похоже, устраивает.

19. …бюллетень: 29 партий, из них 3 уже вычеркнуты. Ухожу с историческим документом. «Подождите, а вы не хотите опустить в урну?» – «Нет, я их коллекционирую».

По TV подводят предварительные, лидирует «Единство», следом КПРФ.

21. … Мало Чечни, сгорел психоневрологический интернат в Приморске – двадцать человек заживо…

23. Кровь для Андрея. Жутковато звучит: покупка крови. Я думал, она жидкая, а она в пакетах: два пакета – 584 рубля. – Это было в пункте переливания Военно-медицинской академии. Звонил телефон, и сестра отвечала кому-то: «Нет, второй группы нет, вы же знаете, у нас рейс».

24. …будто Андрей маленьким человечком лежит на каком-то блюде и, балагуря, руками-ногами шевелит (сон был смешной, не тревожный). А потом идет по коридору подпрыгивающей походкой – уже большой, нормального роста – и вдруг быстрым рывком в сторону прыг за стеклянную дверь. Ветка смотрит, куда он спрятался, и видит, что братец ее стоит и курит за дверью. «Что же ты куришь?! Тебе же нельзя!» – Утром рассказывала.

25. 10 лет театру «Комедианты». Был с Образцовым у Левшина. Галина Титовна хотела узнать, что думаем о «герое нашего времени» (интервью). Глупости говорили.

26. Григорьев и Чернышев-Гиппиус зашли за мной – идем в Интерьерный театр на вручение премии им. Андрея Белого…

Никогда не был в Интерьерном. Манекены вдоль стен, костюмы-футляры в виде петербургских памятников и соборов. Я помню, как несколько лет назад на Конгрессе соотечественников в Таврическом дворце поскользнулся человек на ходулях, он был в образе колокольни Петропавловского собора, и загремел в холле; этот шпиль тут стоит – у стены. Повезло, не убился.

…Григорьев сидел рядом с Кривулиным, хорошо смотрятся вместе – оба волосатые, бородатые и седые.

27. Был в издательстве, вместе с Митькой. Договор, весьма странный – не подписал. – Пьем пиво недалеко от редакции, возле ларька, Арсен и Паша, а Митька ждет, рядом стоит, отказался от пепси – наверное, мне в укор. Мы с ним сейчас пойдем танк покупать. «Вот, – говорю, когда идем по Измайловскому, – может, вспомнишь, стоял рядом с писателями…» Он не поверил, что писатели. Я ему попытался объяснить, что писатели, и хорошие – Павел Крусанов, Арсен Мирзаев, – но почему-то стало смешно объяснять и бросил затею.

А кто его знает, может, действительно, что-нибудь запомнит такое: как хотели танк с папой купить, а папа с писателями пиво остановился попить и говорили они о каком-то грабительском договоре… Я вспомнил, как Семенов Глеб Сергеевич рассказывал мне, как он в детстве видел Вагинова Константина Константиновича – в Доме творчества, что ли. Отец Глеба Семенова (отчим) однажды играл с Вагиновым в бильярд, а маленький Глеб стоял рядом, следил за игрой и почему-то запомнил на всю жизнь, что этого худощавого человека фамилия Вагинов. А спустя пятьдесят с лишним лет, кажется, в 80-м, мне рассказал. («Я его видел».) Ну и вот, почему-то мне этим детским впечатлением Семенова, его воспоминанием об увиденном им Вагинове захотелось поделиться с Митькой. «Знаешь, – говорю, – был такой хороший поэт Глеб Сергеевич Семенов, мы были знакомы, а еще был, только очень давно, еще раньше, другой хороший писатель Константин Константинович Вагинов, и его книжки я любил с юности. И вот, когда я сам был молодой, мне однажды Глеб Сергеевич рассказал, что видел, оказывается, однажды Вагинова в детстве, и было это так»… И рассказываю, как было. Вот их, мол, нет в живых, ни того, ни другого, а я зачем-то знаю, как они в бильярдной когда-то встретились, и тебе об этом рассказываю, а кто знает, может, ты тоже почему-то запомнишь, как я пиво с писателями пил, а ты рядом стоял, а потом я тебе рассказывал – когда шли танк покупать. Фамилии, конечно, забудешь, скорее всего, а запомнишь, что я тебе говорил, как один писатель увидел в детстве… Тут Митя сам закончил: «…как другой в бильярд играл». – «В общем, да», – сказал я, немного подумав. Дробь сократилась.

На Невском – Шприц, он шел с похорон Воробьева. Ничего не знаю. Как умер? Когда? Говорит, нашли во дворе мертвым…

Танк. Митька выбрал Т-34.

Потом мы с ним сидели в «Сабвее», ели длинные сэндвичи. О Джойсе и Козьме Пруткове я зачем-то рассказывал. Вот, мол, какая бывает литература – такая тоже: «Поминки по Финнегану» – со всеми выкрутасами; – и еще как провалилась пьеса «Фантазия» на сцене Александринки. Он удивлялся. На Джойса особенно.

И еще о всяких течениях.

Долгий день.

По Западной Европе промчался ураган.

28. Приехали родители из деревни. Привезли мед, два кабачка, топленое молоко и полведра картошки. «Ну а картошку-то зачем?» – По-видимому, со значением – редко на рынок хожу. Еще копченую рыбу.

РАО. Показал юристу договор. Сказала: «Плохой». Особенно хорош в этом плохом договоре пункт о «сроке передачи прав»: «на весь срок действия авторского права». То есть на оставшуюся жизнь и даже на 50 лет после смерти автора. А всего автор должен издательству передать прав числом 14, включая «право переложения произведения на музыку».

Митька склеил танк. Думал, будет клеить все каникулы.

Бои в Грозном.

29. Мне приснилось, что я зачем-то украл у кого-то белую рубашку. Сам не знаю, зачем. А помогала мне наша учетчица писем из прежней редакции «Костра». Меня подозревают, и я боюсь разоблачения.

Отец надел красную куртку и шапку – вылитый Дед Мороз (со своей натуральной бородищей, усищами и, главное, длинными белыми волосами).

30. Образцов рассказал, как он познакомился с неким изобретателем золотодобытческой машины (естественно, непризнанным). А тот повел его в гости к семидесятилетнему кролиководу, который выращивает кроликов-акселератов – таких огромных, что сам Клинтон ему прислал медаль. Они собирались купить у передовика кролиководства экземпляр написанной им о кроликах книги. Хозяин их встретил очень радушно. Он три часа вдохновенно рассказывал о своих достижениях, производя впечатление, как выразился Образцов, настоящего европейца, пока не оказалось, что книга стоит 25 долларов, а чертежи крольчатника, настойчиво им рекламируемые, – аж 140. Когда обнаружилось, что покупать они за такую цену не будут, из другой комнаты выскочила сердитая жена хозяина и стала кричать на гостей: «Как вам не стыдно, вы украли у моего мужа три часа времени!» И выгнала. Удрученный золотоискатель сказал потом: «Моя машина будет золото добывать, а я чертежи всем бесплатно показываю».

31. Заболели, лежат в постели. У отца ночью было 39,5, у мамы – 38. Врача вызвать не разрешили. Сбиваем аспирином.

С Ташкой ходил по магазинам; на рынке кроме продуктов купили елку – хилую, какая была. На кухне и в комнате стоят искусственные. А под той, что на кухне, подарки лежат, завернутые: то Митька подойдет потрогает, то Вета.

Звонки, поздравления.

Г. Григорьев газету принес – «Лит. курьер», там его размышления об искусстве составления шарад и мои тезисы о нем самом как о «перманентно самореализующемся социокультурном феномене».

Главная новость: Ельцин сегодня объявил об отставке. Передает бразды правления Путину. Гениально составленная речь; попросил прощения у народа. Вот и Галя Д. растрогалась (я ей позвонил). А Ян-Эрик позвонил Ветке из Норвегии (он-то нам и сообщил, мы еще телевизор не включали), говорит: «Ельцин покинул кабинет». А Стюарт из Лондона – что-то у них там невообразимое: 4 миллиона собираются в центре, закрыто движение; и в Париже опять-таки – уже из наших новостей: великое торжество. – Вечером показывают фейерверки на Фиджи и массовые купания в Австралии – там уже встретили 2000.

Под конец тысячелетия (если таковым все-таки считать эти дни) люди стали не выдерживать: умирают, болеют. Может, действительно, сильный стресс, когда девятки меняются на нули. Ощущение рубежа.

Коняеву позвонил. Вот и он «в увольнительной» – из больницы. С кем пьешь, спрашивает. Говорит, Шадрунову премию дали 5 тысяч долларов. «Да ты что! это, наверное, вместо Антибукера…» (Антибукера Шадрунову не дали, вопреки прогнозам Топорова). Спрашиваю, как с Шадруновым можно связаться. Коняев, наверное, подумал, что я в долг попросить хочу, испугался: «Я пошутил – 5 тысяч рублей!»

Тут и Шадрунов позвонил – сам – он на дежурстве, в котельной. От меня только и узнал, что был на Антибукера выдвинут. Он теперь богатый, хочет мне 20 рублей отдать – я его пивом угощал. «Ну, знаешь, – говорю, – это как за хлеб отдавать»…

Проблема 2000; ожидание сбоев. – Я на всякий случай перекинул на кассеты оба романа и дневники. Последние дни много пишут об этом казусе, но у нас мало значения придают смене цифр – авось обойдется. Обойдется, конечно. Впрочем, осталось ждать 3 часа 47 минут.

Еще звонок. Коля: что сказал ему С. В., который слушал сегодня «Свободу». – Полная победа Семьи. Фактически государственный переворот. Начинается мягкая диктатура. Ни на какую демократию в России Запад больше не рассчитывает. Будет что-то вроде Ирака, только без религиозной идеи. – А самому Коле позвонила знакомая пенсионерка: «Знаете, у Путина столько недоброжелателей… Что бы нам сделать, чтобы всем объединиться?» У нее пенсия 400 рублей, и у мужа столько же.

Россия Березовского.

Митька спит – высыпается впрок, сейчас встанет – Новый Год встречать. Родители спят после лекарств. Ветка и Ташка собирают на стол. До конца тысячелетия по версии 2000 осталось 39 минут.

Сноски

1

Прочитано на конференции содружества петербургских фундаменталистов «Интеллигенция-минус» в арт-галерее «Борей». По роковому стечению обстоятельств конференция проводилась 11 сентября 2001 года.

2

Материалы печатались в петербургской газете «Час пик» – получается, что на ее полосах и был создан Музей, о воплощении идеи которого в реальности мечтает автор на всем протяжении текста. Автор более чем удовлетворен: в качестве экспоната в Музей вошло и несколько оригинальных читательских откликов.

Content

Сергей Носов
Музей обстоятельств (сборник)

I. Поцелуй Раскольникова

Территория серого цвета

Место где

Поцелуй Раскольникова

Тайная жизнь петербургских памятников

Менделеев, его секрет

О памятниках петру первому и половой конституции

Достоевский на Сенной, или Сенная без Достоевского

Без обмана

Мебель Собакевича

Чужое место

Глеб Панфилов на свободе Дневниковое

«Защитим лохотрон!» И другие проекты 2004 года

О нравственном превосходстве Шарикова над профессором Преображенским

Будущее за мокроступами

Тихий гений Ширали

В объятьях Аполлона Этюд

II. Музей обстоятельств

Музей обстоятельств

Старые толстые

III. Опыт чтения в начале нулевых

С. В. Белов. Энциклопедический словарь «Ф. М. Достоевский и его окружение». Тома 1, 2

Сергей Спирихин. «Конина (Записки скотовода)»

Татьяна Москвина. «Смерть – это все мужчины»

Михаил Кононов. «Голая пионерка»

Владимир Рекшан. «Сестра таланта»

Павел Крусанов. «Отковать траву»

Олег Павлов. «Карагандинские девятины»

Эдуард Лимонов. «Торжество метафизики»

Ольга Трифонова. «Единственная». Роман-версия

Маруся Климова. «Моя история русской литературы»

Сергей Коровин. «Прощание с телом»

Дина Рубина. «Вот идет Мессия!»

А. Плуцер-Сарно. «Большой словарь мата». Т. 1

Анатолий Королев. «Человек-язык»

Дмитрий Липскеров. «Родичи»

Ольга Славникова. «Бессмертный. Повесть о настоящем человеке»

Анатолий Ким. «Остров Ионы. Метароман»

Александр Покровский. «Каюта: Книжка записей»

Леонид Костомаров. «Слово»

Анатолий Афанасьев. «Гражданин тьмы»

Сергей Алиханов. «Оленька, Живчик и туз. Роман-феерия»

Владимир Березин. «Свидетель»

Дмитрий Бавильский. «Едоки картофеля»

Анатолий Гаврилов. «Весь Гаврилов»

Олег Зайончковский. «Сергеев и городок»

Марина Лукьянова. «Документ. doc.»

Марина Москвина. «Мусорная корзина для Алмазной сутры»

Марта Петрова. «Валторна Шилклопера»

Оксана Робски. «Casual»

Анна Старобинец. «Переходный возраст». Повести и рассказы

Александр Гольдштейн. «Аспекты духовного брака»

Владимир Тучков. «Танцор. Ставка больше, чем жизнь». – «Танцор-2. Дважды не живут». – «Танцор-3. И на погосте бывают гости»

Геннадий Айги. «Разговор на расстоянии»

А. Нуне. «После запятой»

Фигль-Мигль. «Тартар, Лтд»

Виктор Широков. «Шутка Приапа»

Андрей Дмитриев. «Дорога обратно»

Юрий Мамлеев. «Блуждающее время»

Александр Пятигорский. «Девний Человек в Городе»

Леонид Гиршович. «Суббота навсегда»

Михаил Попов. «План спасения СССР»

Александр Покровский. «Кот»

К. Э. Циолковский. «Гений среди людей»

Филип Рот. «Случай Портного»

Альфред Жарри. «Убю король» и другие произведения

Поль Верлен. «Сатурнийские стихи. Галантные празднества. Песни без слов». Перевод Игоря Булатовского

Август Коцебу. «Достопамятный год моей жизни. Воспоминания»

«Морис Метерлинк в России Серебряного века». Составитель М. В. Линдстрем; авт. вступ. статьи Н. В. Марусяк

Эдвард Лир. «Книга нонсенса». Перевод Ю. Сабанцева

Эльфрида Елинек. «Любовницы»

IV. 90-е. – взгляд туда и взгляд оттуда

Обладая коллекцией (Взгляд туда)

Семь текстов (Взгляд оттуда)

V. Скользящее окно. Конец девяток

Сноски