Станислав Сенькин

Афонские рассказы

Украденные мощи

От автора

Все представленные ниже рассказы объединены одной темой. Этой темой является Святая гора Афон. Когда православный человек вспоминает Святую гору, его сердце переполняется благоговейными эмоциями. Каждый хоть один раз мечтает совершить паломничество на Святую гору и увезти оттуда вместе с привычными сувенирами часть неповторимой афонской духовности.

Могу вас уверить, для русского человека Афон еще важнее, чем даже для грека. Если для греческого народа он часть их истории и культуры, то для русского, может быть, еще и по причине его отдаленности от нашей родины, Афон символизирует некое «второе небо», священное пространство, где обитают святые. Этот идеал дает православным людям уверенность, что земля еще держится, раз Афон еще не ушел под воду. И в этом не только духовное, но и социальное значение Святой горы.

Мне бы не хотелось разочаровывать читателя своим восприятием Афона, я не буду говорить о созерцательности святых и о многих духовных вещах. В общем-то, сам я не духовный человек. Кому-то мои рассказы могут показаться приземленными, но для меня принципиально важна та идея, что Афон – это место обитания не только святых, но и многих других людей, чьи, может быть, грубые недостатки не позволяют увидеть великое богатство их духа.

Если мы описываем лишь святых Афона, мы делаем его портрет неполным. Каждый монах, даже пусть и нерадивый, каждый паломник, вступающий на святую землю, становится частью этой святой земли. Она занимает уголок в его сердце, а его имя навсегда записывается где-то на невидимых хартиях святогорской истории.

Для меня Афон является некоей законченной полнотой, и все его несовершенства загадочным образом влекут все целое к гармонии. Поэтому я не хотел ретушировать Святую гору, как старую красавицу, нанося грим на участки поврежденной кожи. Это было бы неправильно – выставлять Святую гору перед вами, как пожилую леди перед судьями, которые скрупулезно разглядывали бы, сохранилась ли в ней часть той духовной красоты, что вдохновляла на подвиги многих монахов других поколений.

С другой стороны, мне не хотелось бы, в угоду времени, обнажать все неприглядные детали, которые, если их умело подать, могут вызвать отвращение.

Основной моей целью было донести ту правдивую динамику афонской жизни, которая со временем превращается в историю, а история уже налагает свой отпечаток на отвердевшее прошлое.

Сам Афон ни в коем случае не стыдится своей истории, потому что он ни в чем не нуждается – ни в одобрении людском, ни в порицании. Как настоящий монах, он не зависит от мнений всего мира. Вот только мы сами нуждаемся в нем. Нуждаемся в его молитве, в том, чтобы он вообще был на нашей грешной земле.

Мой Афон – это сообщество святых, праведников, нерадивых монахов, паломников, рабочих, праздношатающихся верхоглядов и ищущих истину, добровольных нищих и даже воров и преступников. Все они составляют некое сообщество, в котором Дух Святой управляет все к общему благу.

Молюсь Матери Божьей и прошу Ее, чтобы все написанное послужило на благо как читателям, так и автору.

Тяжелый характер

– Если бы люди на большой земле знали, как труден и скорбен путь афонского монаха, никто бы тогда не шел подвизаться, но если бы все, хотя бы на минуту, ощутили блаженство, ожидающее воинов Христовых после смерти, наверное, не осталось бы на земле людей, которые не захотели бы стать монахами. – Григорий всегда повторял про себя это изречение одного великого старца, когда наступала пора искушений. А искушения приходили довольно-таки часто. Он принял монашество сравнительно недавно – два года назад, был еще молод и обладал достаточно жестким и весьма неприятным для окружающих характером. Григорий родился в Афинах и был единственным ребенком своих богатых родителей, которые в свое время избаловали его донельзя. Сейчас это все выходило ему боком.

Отцы чувствовали железное сердце Григория и старались смягчить его всевозможными колкостями, причиняя молодому монаху при этом огромные душевные мучения. Почти с завистью глядел он на тех послушников, которые были кроткими в общении и смирялись под игом послушания. Для Григория же любое слово, сказанное повелительным тоном, превращалось в бич, которым его загоняли, как какого-то паршивого мула в стойло.

– Отец! Живо пойди и отнеси эту муку на склад! – Пожилой монах Гервасий был в монастыре келарем уже пятнадцать лет, и Григорий, по постановлению собора старцев, находился этот год у него в послушании. Раз в две недели они вместе ездили в Салоники за продуктами, при этом часто ссорясь, как и сейчас.

– Отец Гервасий, можно говорить со мной немного повежливей, я уже знаю, что эту муку нужно на склад. Необязательно говорить со мною в таком тоне.

Когда Григорий начинал выстраивать свою психологическую оборону, старый монах обычно замолкал – такова была его стратегия. Но уже через пять минут, когда конфликт казался исчерпанным, Гервасий снова принимал привычный стиль общения, и Григорию оставалось только смиряться.

– Ты что, не видишь, как ты просыпал крупу?! Возьми веник и аккуратно замети ее – бережливость одна из главных добродетелей монаха. – Старый монах указал на горстку гречки, лежащей на дне салона микроавтобуса, новенького «Мерседеса», на котором они справляли свое послушание. – Вон там, рядом с ящиком помидоров. – Он театрально покачал головой. – Эх ты! Сколько тебя можно учить?

– Да где там что просыпалось, отец?! Это всего лишь шелуха из мешка – буду мыть машину, тогда и вымету отсюда всю грязь.

– Я тебе сказал, выполняй послушание – выметай ее сейчас же и не вздумай выбрасывать эту гречку в мусорный бак, а засыпь ее обратно в мешок. Когда ты научишься жить по-монашески?! Монах должен быть бережливым.

– Да хватит меня уже смирять, отец! – Григорию казалось крайне унизительным выполнять, как ему казалось, нелепые приказания старого монаха. – Тебе ведь не столько важна эта гречка, сколько ты хочешь поддеть меня. Но если, как вы говорите, я такой гордый, зачем вы, зная все это, продолжаете мучить меня своими нападками!

– Ой-ой, сколько пререканий на одно маленькое замечание. Иди отдыхай, Григорий! Я сам все сделаю. Иди с Богом. – Гервасий попытался улыбнуться и пошел на кухню за веником.

«Опять я оказываюсь в дураках, а Гервасий чуть ли не святой! Если бы он ничего не говорил мне, было бы все нормально. А сейчас у меня нет душевного мира, теперь весь день стану об этой стычке думать и переживать. Уж лучше уйду в пустыню, буду жить один». – Григорий пошел в свою келью и, присев на кровать, достал свои четки и начал усердно молиться. Но молитва почему-то не шла. – «А как же другие все переносят?» – Григорий даже не представлял себе, как эти святые мужи из патериков выносили сильнейшие оскорбления и унижения с улыбкой на лице, да еще и молились со слезами за своих обидчиков. Возможно ли это? Объемистые книги патериков и житий святых значили для него одну из двух вещей: либо он сам настолько слаб, что не может повторить и сотой доли того, что переживали эти великие отцы, либо их жизнеописатели несколько преувеличивали.

Молодой неопытный монах решил обратиться по этому вопросу к духовнику обители – почтенному старцу Евфимию, поделиться своими сомнениями и получить взамен вразумление и добрый совет.

После окончания вечерни он договорился с ним о беседе и, выстраивая в уме предстоящий диалог, пошел на трапезу…

– Что ты хотел спросить у меня? – Отец Евфимий был очень добрым, благообразным и рассудительным монахом. Его любили все, и слово его редко кто осмеливался нарушить. Сейчас они, после повечерия, стояли на левом клиросе в соседних стасидиях и беседовали.

– Я не могу понять, почему Господь призвал меня в монахи? Как ни стараюсь я смирить себя, ничего у меня не выходит. Даже на маленькие замечания я реагирую нетерпеливо, а иногда даже и злобно. С таким характером, как у меня, можно жить только в пустыне, подобно дикому зверю. Пусть я никого не трогаю, и меня пусть никто не трогает. А иначе, отче, я больше не могу – сердце мое изнемогает от постоянных обид. Я понимаю, что это неправильно, но ничего не могу с этим поделать.

Отец Евфимий подумал немного и размеренно, как бы вкрадчиво, начал свое вразумление:

– Ты понимаешь, какое дело, Григорий, смирение и кротость – добродетели разного порядка. Кротким может быть не каждый. И даже, я тебе скажу, далеко не каждый. А вот смириться под силу всякому человеку.

– Да, но ведь смирение – это именно кроткое перенесение обид без какой-нибудь потери душевного мира. А я и обид не переношу, и душевный мир теряю. Какое же тут смирение!

Отец Евфимий продолжил:

– То смирение, о котором ты говоришь, – это дар Божий и признак святости. Человеческими силами такое смирение не стяжать. Мы можем только своими делами показать Богу свое произволение и желание прийти в такое состояние, а уж только от Него зависит, кому раздавать Свои благодатные дары. Но, помимо смирения-дара, есть еще и смирение-делание, когда мы принижаем себя как в собственных глазах, так и в глазах других людей. И даже если ты, Григорий, не можешь смириться с нудными поучениями отца Гервасия, ты можешь, по крайней мере, смириться с тем, что ты никак не можешь с ними смириться.

– Я не силен в таких вещах, отче. – Григорий стал жалобно просить духовника благословить его на пустынножительство. – Там мне будет спокойней – исихия [1]. Буду плести четки и есть свой скудный хлеб, молясь Христу в глубокой тишине.

– Понимаешь, какое дело, – отец Евфимий всегда пребывал в каком-то покое, в другом состоянии духа Григорий пока его не видел, – то, что ты осознал свою неспособность к послушанию, – это признак смирения. Но твое стремление в пустыню есть признак уже демонической гордости. Ты хочешь убежать сам от себя, от своей неспособности смиряться.

– От боли!

– Да, и от боли тоже. – Духовник вдруг стал говорить еще более вкрадчиво: – Григорий, я хочу открыть тебе одну тайну, но ты должен пообещать, что никто об этом не узнает.

Заинтригованный монах сразу согласился:

– Конечно, отче, я буду нем, как могила.

– Так вот, слушай. Недавно мне было от Господа откровение о самых смиренных людях Афонской горы. Увиденное так поразило меня, что я вначале даже усомнился в божественном источнике этого откровения. Но затем все стало на свои места. – Отец Евфимий вдруг задумался, словно что-то вспоминая. – Так вот, на вершине этой святой пирамиды стоит отец Богдан – македонец, который живет в Кавсокаливии, в келье великомученика Димитрия Солунского. Я давно его знаю, Григорий, он плетет четки, зарабатывая этим на жизнь. Мне бы хотелось, чтобы ты немного поучился у него настоящему смирению, поэтому я отправлю тебя к нему с одним личным поручением.

– Здорово! – Григорий полностью отошел от своих скорбей и уже представлял себе встречу с самым смиренным афонским подвижником, а может быть, одним из самых смиренных людей мира. Великая благодать!

Духовник вытащил из кармана рясы сто евро и медленно передал деньги Григорию:

– Завтра бери благословение у игумена и поезжай в Кавсокаливию. Скажи отцу Богдану, что я хочу купить у него четверо четок. Теперь иди в келью, уже поздно, – он опять задержал его на мгновенье, взяв за рукав. – Правило-то выполняешь?

– Конечно, все так, как вы мне и назначили: семь четок с поклонами.

– Ну, хорошо, иди, дорогой.

– Благословите, отец! – И Григорий радостно пошел в свою келью, думая о завтрашнем дне.

На следующее утро молодой греческий монах – обладатель скверного характера, получив благословение игумена, сел на паром и отправился в скит Кавсокаливию учиться смирению. Паром плыл вдоль святого полуострова, и монах наслаждался прекрасным видом афонских монастырей и скитов, окруженных зеленой растительностью. Кавсокаливия была последней остановкой, и плыть нужно было еще долго. Григорий заметил одного знакомого сиромаху [2] – русского монаха, уже целый год ходящего по горе от монастыря к монастырю.

– О! Здравствуй, Николай, как твои дела?

– Очень хорошо, как у тебя? – Николай плохо говорил по-гречески и знал только самые простые фразы.

– Да нормально. Ты сейчас куда?

– В Григориат. А ты куда? – Они говорили громко, перекрывая шум ревущего мотора.

– Я в Кавсокаливию к отцу Богдану, знаешь такого?

Николай, похоже, удивился:

– Да кто ж не знает этого злого монаха?

– Злого?! – Григорий подумал о том, как велика зависть диавола. Самого смиренного человека Афона какой-то русский проходимец зовет злодеем. – Молчи уж лучше, Николай, ты уже и сам, как я гляжу, обозлился. Езжай-ка лучше обратно в свою Россию. Что вы все рветесь сюда, как будто у вас там Бога нет?!

Николай, обидевшись, наспех попрощался с ним и отошел в другую сторону парома, а Григорий, уже укорявший себя за вспыльчивость, погрузился в молитву…

Наконец, паром подошел к последней пристани. Седовласые старцы с мулами, нагруженными всевозможными тюками, молодые послушники с торбами, рабочие и восторженные паломники – все смешались на выходе с катера в одну разнородную толпу. Григорий спросил у одного вежливого схимника, у которого был на удивление спокойный навьюченный мул, где тут в скиту находится келья великомученика Димитрия. Получив исчерпывающий детальный ответ, он улыбнулся, поняв, что отец Богдан достаточно известный монах, а может быть, и почитаемый старец, – странно, что раньше он ничего о нем не слышал. Поблагодарив схимника и сжав покрепче посох, Григорий стал подниматься по древним каменным ступенькам.

Без труда найдя эту келью, Григорий постоял немного, собираясь с духом, и постучал в дверь с непременной молитвой: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!» Никто к двери не подходил, и Григорий повторил свою попытку:

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас. – Он, наконец, услышал шаркающие шаги.

– Кого там лукавый опять принес?! Чего надо?!

Григорий подумал, что таким образом старец скрывает свои добродетели от мира, от таких праздношатающихся верхоглядов, как Николай. Конечно, мир отвечает ему завистью, ненавистью и презрением.

– Я из Ксенофонта, монах Григорий. Приехал по поручению отца Евфимия.

– Евфимия? Что этому старику от меня надо? – Отец Богдан слегка переждал изумленное молчание, словно молния, разорвав стереотип собеседника новым выпадом: – Чего ты теперь заткнулся?! Я тебя спрашиваю, сынок, что этому старику от меня надо?!

Григорий понял, что так отец Богдан его проверяет на смирение, и решил терпеть все до конца.

– Он хотел бы приобрести у вас несколько четок, отче!

В ответ наступила короткая пауза. «Перед бурей», – подумал Григорий.

– Четок? Ну ладно, сейчас, подожди. – Старец, то и дело разражаясь проклятьями в адрес замка, открыл скрипучие двери. – Заходи быстрей, у меня мало времени.

Григорий посмотрел в лицо отца Богдана: оно было красным, с маленькими злыми глазками, большая нечесаная седая борода окаймляла подбородок, грязные грубые кисти рук теребили сальный подрясник.

– Чего уставился, олух?! – Старец резким взмахом связки ключей указал на стол с низенькой скамейкой. – Сядь туда! Лукума у меня нет, если хочешь жрать, вынесу тебе пряники. Ты хочешь жрать?

– Нет-нет, отче, я не голоден.

– Отлично! Воду можешь набрать вон в том кранике, стакан рядом, сиди тихо, молись, а я пока вынесу товар. – Старец зашел в келью и долго шумел, недовольно ругая дьявола, отца Евфимия и его самого весьма сочными выражениями, которые Григорий слышал в Афинах от уличной шпаны уже так давно, что и позабыл, как они звучат. Через десять минут старец, ежесекундно чертыхаясь, вышел, держа в руках связку четок разных цветов и длины. Он бросил эту горсть на стол и грубо спросил:

– Сколько хотел заказать старик Евфимий?

– Четверо четок.

– Так мало? Стоило ли посылать тебя из-за ерунды в такую даль? Мой тебе совет, малец, держись подальше от этих духовников – от них одна беда. Когда я был молодым послушником, гораздо моложе, чем ты теперь, то есть четырнадцати лет от роду, один известный святогорский духовник прилюдно возмутился, что такие молодые безусые юноши, как я, спокойно разгуливают по горе, соблазняя монахов. Не выдержав оскорбления, я вцепился ему в бороду и вырвал густой клок волос. – Старец при воспоминании об этом инциденте воспламенился гневом; казалось, что краснота его лица перейдет сейчас на бороду и она загорится. – За это меня чуть не упрятали за решетку и удалили с горы, но я вновь пробрался сюда тайно и жил в ущельях и пещерах шесть лет. Как дикий зверь, я выходил ночью на промысел, воруя еду и одежду… Никто не хотел меня принимать в монастырь, потому как на третий день, максимум через неделю, я устраивал в обители жестокую драку. Полицейские так зауважали меня, брат, что при встрече до сих пор отдают честь. Но, как ты уже успел понять, меня, старика, никто не любит. Послушники у меня держатся самое большее два часа. – Отец Богдан немножко расстроился. – Но мне они и не нужны, эти послушники-лентяи, все бы им есть и спать. Смирения у них – ноль, потом только ходят и порочат меня по всему Афону. – Отшельник махнул рукой и смачно выругался. – Сколько раз лаврские старцы хотели выгнать меня отсюда, с горы, с этой кельи, если бы ты знал! А какие подлости вытворял прежний дикей [3]! О! Тем не менее я на Афоне вот уже шестьдесят лет, малец. – Старец казался гордым, оттого что он все еще живет здесь и, несмотря на преклонный возраст, сам ухаживает за собой. – Ну, ладно, заболтался я с тобой, давай деньги, получай товар и уматывай отсюда, мне пора молиться Богу.

Григорий вытащил сто евро и принялся выбирать из предложенной ему разноцветной кучи четверо четок для отца Евфимия; он уже почти выбрал самые красивые, когда услышал дикий вопль разгневанного старца:

– А! Подонок! Ты думаешь, что я стар и меня можно так легко обмануть?!

– В чем дело, отец Богдан? У меня и в мыслях не было вас обманывать. – Молодой монах уже спрятал свой скверный характер в самую глубину своего сердца, испугавшись дикого гнева старца, способного, по всей видимости, даже дать волю рукам.

– Евфимий хорошо знает, что мои четки стоят сорок евро! Где еще шестьдесят? Решил, видно, припрятать себе! Ну, смотри, я тебя проучу. – Старец занес над монахом свой буковый посох так решительно, что Григорий подумал, что он расколет его голову, как орех.

Вспомнив, что у него как раз была заначка в шестьдесят евро, на которую он хотел купить компакт-диски с песнопениями в исполнении хора Ватопедского монастыря, Григорий взмолился:

– Отче, наверное, я все перепутал, деньги здесь, в кармане… – Он вытащил несколько мятых купюр, которые старец вырвал из его рук и, смяв, бросил на землю.

– Поздно, брат! Не выкручивайся теперь, как змей, надеясь уйти от справедливой расплаты. Возмездие ворам – мой посох! – Старец замахнулся своей дубиной, и Григорий почти распрощался с жизнью.

– Не бейте меня, отче! Я больше не буду воровать.

– Я тебе не верю!

– Обещаю, Богом клянусь!

– Ах! Ты еще, как я погляжу, любитель произносить имя Божие всуе. Так получай же, подлец, – и старец обрушил на привыкшую к поклонам монашескую спину свой тяжелый посох…

После экзекуции Григорий, охая, забрал четки и быстро направился к выходу:

– Спасибо вам, отче, за науку.

– Не язви, а то опять схлопочешь. А Евфимию передай, чтобы никого больше ко мне не присылал, я уже, кажется, говорил ему об этом. А то мне придется лично прийти к нему и все объяснить. – Старец стал руками подталкивать Григория к дверям. – Давай-давай! Не пытайся меня разжалобить, не на того напал.

– А что, я уже не первый, кого посылает отец Евфимий? – задал тот свой последний вопрос.

– За последние десять лет ты уже, кажется, шестой. – Отец Богдан уже закрывал дверь. – Да, и еще! Если ты когда-нибудь увидишь меня на пароме, в Карьесе или Дафни, не вздумай ко мне подходить, здороваться или брать благословение – проучу так, что будешь вечным посмешищем. Все, проваливай!

Григорий, кряхтя от боли, пошел в скитскую гостеприимницу. Архондаричный [4] ласково принял его, угостил обедом и спросил:

– Что, был у старика Богдана?

– Да, а как вы узнали? – Проученный монах с удивлением посмотрел на архондаричного.

– Это достаточно легко, отец. Не переживай, я все прекрасно понимаю. Сколько лет мы хотим приструнить этого бесчинника. Прежний дикей чуть не добился своей цели, но игумен лавры сказал – пусть уже этот злобный старик доживает век в своей келье, и благословил его причащаться в нашем Кафоликоне. Так что мы терпим его каждое воскресенье, можешь себе представить?

На следующий день Григорий сел на паром и поехал в монастырь. Прибыв в родные стены, он сразу пошел к духовнику за объяснениями.

Отец Евфимий отдыхал в своей келье, когда он пришел к нему. Услышав молитву, духовник открыл свою дверь и неожиданно сделал перед Григорием земной поклон. Монаху стало неловко, и он подивился как мудрости, так и смирению монастырского духовника. Затем старец пригласил его войти:

– Григорий, прости меня…

– Нет-нет, отче, это был для меня хороший урок. Я только хочу вашего разъяснения. – Взяв иерейское благословение и передав ему купленные четки, он замер в ожидании ответа.

Духовник протянул Григорию синюю бумажку в двадцать евро и отдал одни из четок отца Богдана:

– Возьми эти чудесные четки, отец. И когда будешь по ним молиться, помни, что отец Богдан уже шестьдесят лет живет и мирится со своим жутким характером. Несмотря ни на что он живет на Афоне и молится Богу. А ты, имея уж куда более покладистый характер, через два года приходишь в уныние. Имей ты хоть сотую часть смирения отца Богдана, ты бы терпел собственные недостатки так же легко, словно бы они были чужими. Так что, дерзай.

Григорий опустил голову, теперь ему стал ясен смысл урока.

Плыви в направлении ветра

Одного лишь хотел сегодня старый Димитрис: наловить побольше рыбки, чтоб подкрепить свои увядшие душевные силы. Он любил рыбалку больше жизни и быстро хирел, когда сидел в своей квартире в Салониках, как в коробке из-под конфет, тая от жары и скуки. Рыбак со стажем, Димитрис прекрасно знал море, все его капризы и легко читал знамения небес, с удивительной точностью определяя погоду на следующий день. Он не был очень верующим человеком, но, как и некоторые другие греческие рыбаки, заходил в храм перед каждым выходом в море и ставил свечу святому Иоанну Предтече – покровителю мореплавателей. Креститель Господень заведовал всеми морскими делами, давал попутный ветер, хорошую или плохую погоду, а также удачный улов рыбакам. Еще, по совету священника папы Костаса, Димитрис ставил свечи Николаю Чудотворцу и святому Фоке.

Однажды он даже видел в утреннем тумане святого Фоку, как его живописуют на иконах, в митре и полном святительском облачении. Святитель смело ходил по водам на расстоянии ста метров от катера и посохом указал ему путь к берегу. Димитрис старался об этом никому не рассказывать, так как боялся насмешек со стороны друзей – видавших виды, просоленных рыбаков, не веривших ни во что, кроме моря и удачи. Но его простая душа все же тянулась к познанию духовных вещей. Приятно чувствовать, что ты в море не один и тебя непрестанно охраняют невидимые святые силы. С такой верой ты и сам становишься сильней.

Два месяца назад Димитриса пригласили на святую гору Афон, чтобы он обучил молодых монахов рыбной ловле. Ему нравился Афон, здесь было тихо, и он мог отдохнуть от своей старухи, которая, правда, часто звонила ему на мобильник, осведомляясь о его здоровье и докладывая о личной жизни их соседей.

Монастырь святого Павла, в котором сейчас жил старик, был самым крайним на западной стороне полуострова, ему на юге горы принадлежало больше всего земли после Великой лавры. Примерно с этого места начинается подъем на саму гору Афон. Старцы говорят, что отсюда начинается так называемый алтарь Святой горы. Самые великие отшельники и подвижники жили в этих горных лесах, до сих пор хранящих множество тайн и загадок, оставленных святыми. И разгадать их может только тот, кто изучит науку послушания и поймет язык молитвы.

Димитрису Афон напоминал маленькую страну с городами-монастырями, селами-скитами и небольшими хуторами одиноких келий. Казалось, что Святая гора – даже не родная Греция, а нечто большее, молитвенный центр всего мира. Конечно, старик мало разбирался в духовных вещах, но зато чувствовал особенность святой земли своим добрым сердцем и целовал стены монастырских храмов от внезапно находящего умиления. Здесь неподалеку на монастырской земле находился Неоскит, а остальной алтарь Святой горы принадлежал Великой лавре.

Как гласит святогорское предание, два знаменитых игумена Афанасий Великий и Павел Ксиропотамский решили поделить землю возле самой горы и никак не могли договориться о границах. Споры шли долгое время, и наконец святой Афанасий предложил своеобразный выход из положения. Они со святым Павлом договорились, что оба после завершения литургии, каждый в своем монастыре, пойдут навстречу друг другу. На месте их встречи и будет новая граница, установленная на веки вечные.

Как рассказывают некоторые старцы, Афанасий закончил литургию раньше и быстрыми шагами – а он был рослый человек – пошагал на запад. Святой Павел, положившись на волю Божью, благоговейно отслужил литургию, неторопливо выслушал благодарственные молитвы и пошел, непрестанно произнося устами имя Сладчайшего Иисуса, навстречу сопернику. Он был гораздо меньше по росту, и поэтому граница разделила монастырские земли достаточно неравномерно. До сих пор самый крупный святогорский землевладелец – Великая лавра. Святой Павел, несмотря на хитрости Афанасия, смиренномудро признал эти границы, и бывшие соперники стали друзьями. И в наши дни паломники, пробирающиеся лесными тропками в лавру, могут видеть лежащее на пути огромное каменное четвероевангелие, которое долгие годы служило пограничным столбом.

Димитрис распутывал сети с двумя веселыми монахами. Рыбы попалось не так уж много, с трудом набралось две больших кастрюли, в основном кефаль и скумбрия. Старик пытался оправдываться, дескать, погода дождливая и ветер северо-восточный, да и место для закидывания сети было не самое благоприятное, но никто его не слушал. Они работали в большом ангаре, где стояли рыбацкие катера; компания подобралась подходящая. Димитрису приходилось рыбачить и с другими, которые почти не разговаривали и бормотали под нос молитву, такая компания была куда скучней. А эти ребята, напротив, любознательные, и им все равно, сколько рыбы было в сетях.

Монашеское восприятие действительности было совершенно другим, чем у старика, который прожил все годы в большом городе и впитал в себя дух рыбацкой среды и прибрежных кафе. Вся его жизнь крутилась вокруг улова – чем больше он поймает, тем сытней будет стол. В миру царил принцип «волка ноги кормят», и царство его было – прочнее некуда.

Психология монаха была, с точки зрения мирянина, гораздо проще – им не приходилось голодать или думать о хлебе насущном. Они выполняли послушание, и не было существенной разницы, сколько они изловят рыбы. Самое главное в греческом монастыре – это выполнять программу. То есть все должно быть в свой черед – делу время, как говорится, и молитве час. Бывало, старец, когда начиналась вечерня, благословлял трудящихся монахов бросать работу и оставлять материалы под дождем, который, залив сухой цемент и свежую кладку, запросто мог испортить весь дневной труд. Но игумен воспитывал их строго. Программа есть программа. Поэтому насельники монастыря, в отличие от старика, большого разочарования от маленького улова не испытывали, как, впрочем, и радости от удачного. Димитрис уже начал понимать это и слегка расслабился. Монахи перебрасывались шутками, и самый старший, которому в октябре должно было стукнуть тридцать четыре, смеясь, рассказывал рыбакам о своем приключении на море:

– Так вот, отцы, тогда как раз разыгралась фортуна… (Фортуной в Греции прозвали сильный южный ветер, который всегда нагонял большую волну. Когда фортуна набирала силу, никто не рисковал выйти в море – погибнешь.) – Волна поднялась до рекордных размеров, и я с другими молодыми послушниками решил посмеяться над стихией. Мы стали прыгать на пристани, и когда волна приливала к берегу, мы, глумясь над морским дьяволом, отбегали в сторону, а затем возвращались и дразнили судьбу… или даже искушали Бога. Было весело, адреналин опьянял и толкал на еще больший риск. Мы стояли у мокрой стены склада до самого последнего момента, когда огромный вал водяной толщи готов был обрушиться на наши головы. Неожиданно один из нас подбежал прямо к краю волнореза и начал куражиться. Вода медленно набирала силу, и когда наш отчаянный приятель, одумавшись, наконец решил бежать, волна рванула к берегу и накрыла его. Мы так были заворожены этим, что и оглянуться не успели, как волна заграбастала и нас.

Старик рассмеялся:

– Глупее поступка трудно придумать. Лезть под штормовую волну!

– Вот-вот. После этого случая я два года не мог подойти к морю. Тогда я, честно говоря, думал, что наши жизни столь нелепо и глупо закончены. Когда наши головы показывались на гребне, мы самым жалким образом пытались перекричать рокот морских волн. Какой-нибудь зоркий человек с берега смог бы различить, как в фиолетовой пучине плавают три футбольных мяча. На наше счастье, именно такой проницательный рабочий вышел полюбоваться стихией; кстати, он был рыбак. Заметив трех барахтающихся в бушующих волнах послушников, рабочий поднял шум, и нас через двадцать минут вытащили.

– А как вас могли вытащить?

– О! Это долгий рассказ. Честно говоря, наши силы были уже на исходе, человек ведь не поплавок, и я уже попрощался с мамой, монастырской братией, отцом игуменом и… Ну, в общем, со всеми. Когда нас, словно новорожденных щенков, вытянули из воды, где нас хотел утопить злобный старик Посейдон, я, например, чувствовал себя заново родившимся. Потом, уже на следующий день, один иеромонах глядел в святцы, и каково было его удивление, когда он увидел, что в день нашего приключения, помимо других святых, праздновалась память очень редкой иконы Матери Божьей «Спасение утопающих».

– Во дела! – Димитрис за всю свою жизнь в миру не слышал о стольких чудесах, как за два месяца рыбалки на Афоне.

– Я нашел эту икону в одном православном журнале и теперь всегда ношу ее с собой. – Отец Агапит показал всем заламинированную икону, и монахи продолжили распутывать сети. Теперь и они желали услышать что-нибудь полезное из уст старика. – Слушай, Димитрис, а ты видел морского дьявола?

– Никогда. Я слышал, что один рыбак с Кассандры однажды, ранним пасмурным утром, встретился с ним нос к носу, когда трал заклинило и невозможно было буксировать, он остановил катер, посмотрел вниз, чтобы выяснить, в чем причина задержки, и прямо остолбенел. Морской дьявол схватил трал своими щупальцами и тянул в пучину. Тогда рыбак побежал в кабину, вытащил карабин и стал стрелять. Спрут ослаб, зыркнул своим громадным глазом и скрылся в зеленых водах. Но я, честно говоря, не очень этому верю, потому что тот парень – большой любитель похлебать винца. Мало ли что померещится спьяну? – Старик сплюнул и осторожно вытащил из сетей длинную дракину. Эта рыба имела три ядовитых шипа на спине, их укол мог быть очень опасен для людей со слабым сердцем; Димитрис осторожно вырвал эти шипы и бросил рыбу в кастрюлю.

– А я вот прочитал в дневниках одного брата, что морской дьявол в прошлом веке чуть не затащил его в глубины залива. – Агапит был еще и монастырским библиотекарем. Он часто копался в архивных бумагах и знал много различных историй. – Тот монах, как и мы, рыбачил у берегов Афона на простой лодке, и вдруг, когда он вытаскивал сети, на него набросился огромный спрут и, схватив брата огромными щупальцами, потащил его вниз, в пучину. Видимо, в то время такие нападения были не в диковинку, и каждый рыбак знал правила поведения при встрече с морским дьяволом. Монах не бился как сумасшедший в лапах чудовища, потому что чем больше ты сопротивляешься спруту, тем сильнее он сжимает тебя в своих объятьях. Он, напротив, обмяк, притворившись мертвым. Спрут, подумав своей глупой головой, что жертва погибла, ослабил хватку, и монах, воспользовавшись моментом, вытащил из сапога нож и с силой вонзил его морскому дьяволу в огромный единственный глаз. Спрут пошел ко дну, на корм для рыб, а монах выплыл на поверхность и забрался в лодку, непрестанно хваля Бога.

– По-по-по! Это был смелый монах! – Димитрис восхищенно поцокал языком. – Я бы, наверное, совсем бы растерялся при таком нападении. Однажды меня ударил хвостом по ноге электрический скат, так я две недели лечился различными травами и мазями. Потом некоторое время боялся каждой рыбины. – Старик вдруг вспомнил то, что он уже давно хотел спросить у этих ученых монахов. – Послушайте, а почему раньше, как можно вычитать из книжек, земля была полна разных диковинных тварей – единорогов, драконов, морских дьяволов, а сейчас никого из тех животных не осталось?

Агапит немного поломал голову и наконец пробормотал:

– Не знаю. Может быть, они и существуют, но вот только мы не можем их больше видеть…

Рыбаки распутали сети, взяли рыбу и пошли в монастырь: монахи – готовиться к вечерне, а Димитрис хотел приготовить себе котелок наваристой ухи. Солнце уже покраснело и собралось уйти за гору. Старик посмотрел на зеленую громаду Афона и улыбнулся. Он опять почувствовал себя ребенком, слушающим сказки, которые рассказывала ему бабушка при свете свечи.

Он помнил, как, закрывая глаза, представлял себе сказочный мир. Под монотонный нежный голос бабуси набирало силу воспоминание об утерянном рае. Это была гористая земля, по которой протекала глубокая, но не широкая река. Он плыл по направлению ветра на красивой длинной лодке с косым парусом. В этой сказке все вокруг было живое, даже камни, деревья и сама река. В воздухе веяло неуловимой свежей мечтой, жаждущей воплощения в чьей-нибудь судьбе. Каждая тропа здесь вела к вечной радости, и каждый шел к ней по своей, особенной дороге. Изобилие жизни в каплях утренней росы и вечернем ветре. Он сам был и частью этой земли, и ее полнотой, был ее порождением и в то же время творцом. Маленький Димитрис тогда не задумывался о вечной жизни, он просто знал, что существует на земле благодаря великому ветру, который не виден, но все им приводится в движение. Шли годы, и суровая правда жизни вытеснила из сознания ту сказочную страну. Приходя к гробнице своей бабушки, Димитрис теперь уже старыми морщинистыми руками отирал пыль с памятника, думая, что время – именно та река, по которой плыла его лодка, она имеет своим истоком сказочную страну его детства, а куда она в конечном итоге вольется, это зависит только от нас. Какой-то внутренний голос всегда говорил ему: «плыви в направлении ветра».

Димитрис обычно старался погасить этот голос, дела этого мира своей серьезностью и злободневностью подавили все мечты духа. Но в самые напряженные минуты своей жизни он вдруг с удивлением понимал, что эти детские переживания перед лицом смерти гораздо влиятельней любого мирского опыта. Особенно он осознал это, когда лег в клинику доктора Далмакиса на операцию; неожиданно он ощутил себя беспомощным, поняв, что ничего не знает о самом главном – смерти, а значит, ничего не знает и о жизни.

Афон чем-то напоминал Димитрису ту сказочную страну, может быть, потому, что здесь жили люди, которые были своеобразными знатоками вечных вопросов. Мирские люди обычно откладывают разрешение этих вопросов на самый последний в буквальном смысле день, и момент смерти у них проходит неосознанно. Монахи же очень часто вспоминают смерть, которая трактуется как переход в последующую жизнь, приобретая особое к ней отношение. Некоторые старцы даже желают быстрее упокоиться от мира. Это смелое простое отношение подкупало Димитриса, который сам побаивался смерти. Как птица, падающая с ветвей, замерзнув от неожиданной стужи, безропотно и тихо погибает, так и монах подчиняется приходу смерти как естественному закону жизни. Он словно засыпает без нашей мирской тревоги и душевных метаний.

Димитрис сварил уху и угостил своего соседа по комнате – пожилого трудолюбивого румына, который на ломаном греческом нахваливал рыбную трапезу. Он устал и лег отдыхать, утром нужно было снова идти на рыбалку.

На следующий день румын обнаружил, что старый рыбак странно лежит на своей постели, его правая рука была откинута, и на лице была печать такой безмятежности, какую никогда не встретишь у живого человека. Румын безуспешно попытался растолкать своего соседа и, осознав, что произошло, всплакнул и пошел искать благочинного. Благочинный позвал врача, который зафиксировал смерть от внезапной остановки сердца. Монахи отслужили литию, позвонили родственникам усопшего и думали, как бы переправить старика в Салоники. Была жара, и решили вызвать рефрижератор, в котором обычно возили рыбу. Все жалели доброго рыбака, но считали, что его кончина на Святой горе служит знаком благоволения к нему Матери Божьей.

Несколько часов назад Димитрис видел сон: он плыл на красивой длинной лодке с косым парусом, маленьким мальчиком, по узкой, но глубокой реке, и бабушка читала сказку, ее слова вплетались в плоть камней и корни чудесных деревьев.

Голос дорогой бабуси говорил устами сказочного волшебника: «Плыви в направлении ветра!»

Димитрис поправил парус и поплыл навстречу восходящему солнцу.

Украденные мощи

Острота зрения всегда была моим достоинством, я могу видеть, словно кошка, даже в темноте. Хорош у меня и слух – на расстоянии пятидесяти метров я слышу слова спокойно беседующих людей так же легко, как вы, к примеру, их крики. Если искусно пользоваться этими природными преимуществами, можно многого достичь.

Но в жизни бывает и так, что наши достоинства делают из нас злоумышленников. Вот и я, который был в общем-то неплохим парнем, встал в юности на кривую тропу преступлений.

Мы с лихими друзьями воровали, не задумываясь о будущем и не боясь возможного наказания, пока один достойный упоминания случай не произошел со мной и не вырвал из этого несчастного болота, что зовется воровством. Мне хочется, чтобы кто-нибудь с похожей на мою судьбой прочел это повествование и, может быть, уберег себя от моих ошибок.

Сам я вырос в небольшой греческой деревушке на берегу моря. С самого раннего детства я учился любить море, ловить рыбу и глубоко нырять. Вместе с отцом добывал я с диковинного морского дна прекрасные раковины и кораллы, которые позволяли нам не умирать с голоду и даже жить, по сравнению с другими селянами, достаточно неплохо. Возможно, я бы и не стал преступником, но в нашей семье случилось горе – мой добрый отец неожиданно скончался, и я постепенно попал под влияние очень дурной компании. Но то, что она была дурная, я понял лишь спустя несколько лет, а первоначально они – мои новые друзья – казались мне благородными разбойниками, и мне нравился их веселый и шальной образ жизни.

Главой нашей шайки был Георгиос – молодой и очень дерзкий парень, способный постоять за себя и даже за нас, своих меньших друзей. После того как я вошел в круг его близких знакомых, никто из сельских хулиганов не смел даже приближаться ко мне, боясь расправы Георгиоса.

Он учил нас тому, что хорошо умел сам – воровать и мошенничать, наши детские сердца и умы быстро впитывали эту нечистую науку, позволяющую жить весело и безбедно. Подростки ведь не представляют всей тяжести последствий, неизбежно настигающих злоумышленников. Особенно из всей остальной шпаны наш вожак приблизил к себе меня за зоркий глаз и чуткий слух, а также за природную смелость и любовь к рискованным авантюрам.

Он стал брать меня на самые опасные дела, и мы серьезно занялись контрабандой оружия. У меня стали водиться деньги, я обнаглел и стал дерзок с людьми. Мать уже не бранила меня за мой промысел, но всегда осуждающе глядела, когда я уходил на встречу со своими дружками. Она была глубоко верующим человеком и часто молилась перед нашей родовой иконой Божьей Матери Киккской, чтобы я наконец исправился и встал на путь истинный. А я, человек, потерявший совесть и закопавший в землю собственное сердце, не унимался и все больше преуспевал в своем преступном ремесле.

Но в жизни обязательно настает момент истины, когда ты должен окончательно выбрать свой путь: либо ты еще больше погрязаешь во зле, либо, не сумев переступить некую черту, оставляешь злые дела и обращаешь свои глаза к свету. Мой момент истины наступил так.

У Георгиоса была одна всем известная сердечная страсть, он положил глаз на племянницу богатого, но очень нехорошего человека. Может быть даже, это была и не простая страсть, а настоящая любовь, я сейчас, по своей тогдашней незрелости, ничего не могу сказать точно. Он часто, изнемогая от гнетущего чувства, стоял под ее окном и ждал, когда Лариса – так звали эту девушку – взглянет на него.

Она, как мы все видели, отвечала ему взаимностью или, по крайней мере, испытывала к его личности неподдельный интерес, но их женитьба казалась делом несбыточным, слишком уж разных кругов они были. Этот ее дядя, толстосум по имени Петрос, был жадным ростовщиком и пользовался нашей сельской нищетой, чтобы еще более увеличить свои богатства. Георгиос был, конечно, удальцом, но все же человеком без будущего, он ничего не знал, да и не хотел знать, кроме воровства. Георгиос имел с богачом какие-то дела, а тот, будучи хорошим психологом, видел, какое впечатление его племянница производит на молодого контрабандиста. Но он не только не пытался унять эту страсть, но, напротив, поощрял ее, чтобы использовать Георгиоса в своих мрачных делишках.

Однажды Георгиос пришел к условленному месту на берегу моря в очень плохом настроении. Он печально глядел на воду и бросал в волны камни. Тогда я спросил своего старшего друга:

– Георгиос, что случилось? Я смотрю, сегодня ты сам не свой.

Наш вожак не любил, когда ему лезут в душу, но в этот раз не сдержался и пожаловался на богача:

– Эх! Петрос вроде пообещал выдать за меня племянницу, но взамен я должен сделать кое-что очень нехорошее. Я боюсь, что, если соглашусь, произойдет нечто страшное, но ведь и не согласиться я не смогу. Слишком сильно я люблю мою Ларису.

– И что этот богатей от тебя хочет? Неужели тебя чем-то можно смутить?

Георгиос с видимым отвращением поморщился и строго посмотрел на меня:

– Только ты, дружище, сделай одолжение, ничего и никому не говори.

– Договорились. Буду нем как рыба.

– Хорошо, ты мне как брат, и я знаю, что мой брат ничего и никому не скажет. – Георгиос тяжело и с болью вздохнул. – Короче, Петрос хочет, чтобы я украл ему с Афона, прямо из монастыря Дионисиат, руку святого Иоанна Предтечи.

– По-по-по. Матерь Божья! Ведь это же настоящее святотатство.

– Вот! И я о том же! – Георгиос с гневом метнул в воду большой плоский камень. Луна освещала море, и было видно, как камень лягушкой проскакал по воде несколько раз, пока не ушел на дно.

– Слушай, Георгиос, а зачем ему эта рука? Продать, что ли, хочет?

– Нет, он, видите ли, желает замуровать мощи в стену своего нового дома, того, что строится на пригорке. Думает, что так избавится от страха, который гложет его скупой дух уже долгое время. Когда-то, много лет назад, одна еврейка из Салоников на колдовских картах Таро нагадала Петросу, который в то время был простым банковским клерком, что тот умрет страшной смертью – сгорит в пламени собственного дома. Петрос очень боится этого предсказания и верит, что, если он замурует в стену дома святые мощи, Бог не сможет допустить, чтобы его дом сгорел.

– Ну и дела! Матерь Божья! Возможно ли такое?!

– Не знаю. Он почему-то хочет именно эту руку. Видимо, думает, что такая святыня избавит его от этого страшного проклятия и даст спокойно умереть в старости. – Георгиос вдруг с сердечной теплотой сжал мою ладонь. – Если я решусь на это дело, ты пойдешь со мной?

Я посмотрел ему в лицо:

– Георгиос, если для тебя это так важно, я с тобой.

– Для меня это важно!

– Тогда давай все спокойно обсудим. Пойдем на дело только вдвоем, чтобы не привлекать ничьего внимания. Если селяне узнают про это, они нас накажут за святотатство. Я думаю, что Бог, в отличие от людей, может простить нас. Он ведь знает, что ты пошел на такой отчаянный поступок не из-за денег, а ради любви.

– Спасибо тебе, друг!

Я уже тогда обладал недетской смекалкой и предупредил Георгиоса:

– Ты знаешь, что Петрос нечестный человек. Уверен ли ты, что он отдаст тебе Ларису, а не обманет каким-либо образом? Тебе нужны гарантии.

Лицо Георгиоса стало на мгновение очень жестоким:

– Если Петрос обманет меня, я убью его. После такого святотатства придавить сельского кровопийцу будет для меня совершенно плевым делом. И я уже дал ему это понять. Конечно, он совершенно не хочет отдавать за меня свою племянницу, но страх сгореть заживо в нем так велик, что пересиливает даже отвращение ко мне и любовь к Ларисе.

Итак, мы договорились обо всем и разошлись по домам.

Через неделю мы плыли на старой рыбацкой барке, на которой обычно перевозили контрабанду. Море было на удивление спокойным, и луна – светило воров – освещала нам путь. Дионисиат находился почти в центре полуострова, на небольшой возвышенности. Наши сердца трепетали от страха перед Божьим наказанием, которое, говорят, не раз настигало святотатцев. Ведь, несмотря на нашу несчастную судьбу, мы все же родились и выросли в верующих семьях, с молоком матери впитали уважение к православным святыням. С детства священники пугали нас различными историями реальности гнева Божьего. И даже мы, контрабандисты, перед выходом в море всегда ставили свечи святому Николаю Чудотворцу.

Есть поступки, которые нельзя исправить. И мы прекрасно понимали, что, возможно, сейчас мы совершаем именно такой поступок. Но воровская звезда вела нас к возмездию, от которого не сможет уйти ни один преступник на земле. План будущего ограбления мы составили грамотно, даже можно было бы сказать, профессионально, если воровство можно назвать профессией. Петрос дал нам подробный план Дионисиата, проникнуть в который было делом трудным, но не безнадежным.

Рука святого Иоанна Предтечи хранилась в небольшом храме – параклисе; нужно было открыть несколько дверей и найти ковчег со святыми мощами самого Крестителя Господня. И, наконец, самое сложное – нужно было переступить через свои страхи и частицу, возможно самую главную, самих себя.

Вот мы и причалили к святому берегу – не как благочестивые паломники, а как бесчестные воры, намереваясь украсть самую почитаемую святыню этого древнего монастыря. Георгиос вообще трепетал, как осенний лист. Это было настолько нетипично для такого лихого удальца, что мне и самому стало не по себе. Тем более я знал нечто, о чем услышал, спрятавшись вчера у дома богатого Петроса. Он тогда разговаривал со своей племянницей о ее будущем и убеждал отказаться от мысли связать свою судьбу с Георгиосом:

– Как ты будешь с ним жить? Шататься по морю, торгуя оружием? Да на этом шалопае клеймо негде ставить, и по нему давно уже плачет тюрьма.

Георгиос, когда я попытался пересказать ему этот разговор, нервно играл желваками и бешено смотрел мне в глаза. Он не только не хотел слышать про коварство Петроса, но и пытался убедить меня, что он не позволит старому ростовщику обмануть его. Я тем не менее чувствовал какую-то непонятную тоску, похожую на плохое, но верное предчувствие.

Монастырь Дионисиат почти ничем не отличался от других святогорских обителей – большие стены, образующие квадрат, и внутренний дворик с кафоликоном – соборным храмом. Главная порта [5] была практически неприступна – огромный чугунный замок мог преградить путь не только парочке воришек, но и маленькой армии. Также, по идее, где-то там, возле порты, должен был бодрствовать привратник.

Мы выбрали другой путь и с помощью крюка и веревки проникли внутрь монастыря через окно. Ловкими движениями рук, словно обезьяны, мы добрались до окна в коридоре и открыли его одной из имеющихся у нас в запасе отмычек.

Дальше нужно было попасть в параклис. Мы были опытными ворами и сравнительно легко открыли все остальные замки. Георгиос постоянно крестился и жалобно просил Бога о помиловании. В параклисе мы очутились среди множества самых разных мощей. Найдя большой серебряный ковчежец в виде руки, мы открыли его и достали святые мощи Иоанна Предтечи. Это была нетленная левая рука – она благоухала и источала благовонное миро. Георгиос, дрожа всем телом, завернул это храмовое сокровище в заранее приготовленную простыню, и мы, заперев по возможности все замки, таким же образом покинули тихую монашескую обитель.

Оказавшись в барке, мы оттолкнулись веслами от берега и осторожно отплыли, но с тревогой заметили, что небо теперь затянулось подозрительными облаками. Все в природе предвещало грозу.

На расстоянии ста метров мы повернули барку на север. Ночь, разгулявшись, требовала продолжения пира зла, ей было мало совершенного нами разбоя. Море начало волноваться, Георгиос запаниковал. Он вдруг схватился за голову и закричал:

– Не надо, не мучь меня! – Он будто бы обезумел от того, что сделал, и перестал нормально реагировать на происходящее.

Я, стараясь перекричать ветер, спрашивал его:

– Что такое, Георгиос? Что случилось?

Он не отвечал и продолжал стонать и метаться, а тем временем шторм все крепчал, южный ветер нагонял фортуну. В таких случаях мы с отцом всегда молились святому Иоанну, который слышал молитвы и часто укрощал даже самую свирепую бурю…

Я вдруг вспомнил, что святой Иоанн Предтеча, чьи мощи мы только что украли, был верным покровителем моряков, подавал попутный ветер и хороший улов. Из моей груди вырвался нервный смех:

– Ну мы влипли!

У Георгиоса началась уже настоящая истерика, чувствовалось, что он переживал какой-то сильный ужас, быть может, ему даже было видение. Он не мог больше грести, продолжая причитать и обеими руками держаться за голову. Волна подымалась большая, и делать было нечего – я решил вернуться к афонскому берегу. Попробуем добраться пешком до Уранополи, а там наймем бричку и поедем в родное село. Я сказал о своем плане совершенно подавленному Георгиосу. Он не противоречил мне, и я погреб обратно на Афон. Барку, конечно, придется бросить, но у нас не было другого выхода; надеюсь, местные рыбаки не узнают нашу посудину.

Я причалил где-то возле пристани болгарского монастыря Зограф. Георгиос, выйдя на берег, неожиданно воздел руки к штормовому небу и упал всем телом на холодную гальку. Он прохрипел что-то о прощении и возмездии и замер в отчаянном оцепенении, словно ожидая от будущего и того и другого. Так прошло минут пять – он лежал на мокрых камнях зловеще и неподвижно. Я не хотел верить происходящему.

Придя в себя, я стал расталкивать его, но тщетно – мой старший друг был уже мертв. Сердце контрабандиста остановилось, да простит его Господь Бог. Для меня это было страшным доказательством того, что кара Божия настигает святотатцев.

Сначала меня охватили жалость и сострадание к храброму парню, но потом сознание захлестнул ужас: ведь возмездие Господне может настигнуть и меня, святотатство совершили мы вместе. Печальный конец влюбленного Георгиоса, конечно, заставлял задуматься и о моей собственной судьбе. Страх набирал обороты, и я понял: несмотря ни на что, я оставлю руку Иоанна Предтечи на Афоне.

Мне становилось все хуже, и я упал на колени, прося Матерь Божью остановить висящий надо мною праведный меч возмездия. Я плакал и умолял, обещая оставить свои преступные дела и с этого времени ходить в церковь, проводя нормальную благочестивую жизнь, как было издавна заведено в нашей семье. Так прошло достаточно времени, мы с Георгиосом лежали ниц: он – уже покойник, я – полуживой от страха, а между нами – святая рука Иоанна Предтечи. Я четко чувствовал в тот момент, что мое сердце, как и судьба, взвешивались на праведных весах Божиих, и именно Иоанн Креститель должен был определить – жить мне или умереть. Все зависело от того, на какую чашу весов святой положит свою нетленную руку.

Наконец спустя час или около того я неожиданно почувствовал облегчение и поднялся с колен. Начинался ливень, и нужно было бежать от этого места, потому как скоро монахи должны встать на молитву и обнаружить пропажу святых мощей.

Я аккуратно положил тело Георгиоса в барку, которую хорошо заякорил к берегу, а рядом, с левой стороны, поцеловав, оставил и святую руку. На палубе нашей контрабандистской барки я выложил из камней имя почившего Георгиоса и просьбу, чтобы за него, грешного, молились на Афоне. Затем, окинув взглядом эту печальную картину, которую освещала вновь вышедшая из-за облаков луна, я побежал на север…

В нашем селе многие обрадовались смерти Георгиоса; все узнали, что он хотел украсть руку святого Иоанна, и хулили его как безбожника и вора. Мы как его ближайшие приспешники также получили свою долю общественного порицания. Наше преступное дело постепенно захирело и пришло в настоящий упадок.

Мать наконец получила ответ на свои теплые к Богу молитвы – она видела, что я стал более религиозным и оставил свои преступные замашки. Она даже написала своему брату Никосу в Салоники, который имел свое дело – пекарню и булочную, с просьбой принять участие в моей судьбе. Он обещал взять меня к себе в помощники, если я начну регулярно ходить в церковь и не буду больше хулиганить.

Я дал обет быть примерным и стараюсь хранить его – свою жизнь до сих пор я выстраиваю по принципам христианского благочестия. Я регулярно исповедуюсь и причащаюсь Святых Тайн. Особое почитание оказываю святому Иоанну, который и вытащил меня своей рукой из болота греха. За Георгиоса я также молюсь и подаю милостыню за упокой его бедной души; мне почему-то верится, что когда-нибудь и он обретет покой на небесах.

Перед отъездом к дяде Никосу мне удалось переговорить с бедной Ларисой. Она догадывалась, из-за чего погиб Георгиос, и не находила себе места от глубокой скорби.

Она расспрашивала меня во всех подробностях, что именно Георгиос сказал перед своей не очень-то благой кончиной.

– Отвечу тебе так, Лариса, – он умер христианином там, на Святой горе. Георгиос знал, что заслуженно принял смерть, и молил лишь о том, чтобы Господь избавил его от вечного мучения в аду. Я думаю, что он может спастись, если все мы станем за него усердно молиться.

Девушка ничего на это не ответила, попросив только, чтобы я не говорил другим, что в этом был замешан ее дядя, поправила белокурые волосы и, попрощавшись со мной, печально пошла к морю, несущему свои волны к нашему берегу. Больше я ее никогда не видел. Как потом говорили в деревне, она сбежала от своего дяди в Америку в поисках свободы и лучшей доли. Я часто, вспоминая те дни, думаю о ней. Никто не знает, что с ней произошло в дальнейшем, но я надеюсь, что она нашла свое призвание и счастье.

Старый Петрос оставил всякие попытки добыть руку святого Иоанна и замкнулся в своем тесном мирке. Его новый шикарный дом без племянницы и с предсказанной ему страшной смертью стал для ростовщика настоящим адом еще здесь, на земле.

Как нетрудно предположить, однажды его усадьба неожиданно вспыхнула среди ночи. Она находилась вдали от остальных сельских домиков, поэтому селяне не успели со своей помощью. Когда они прибежали с ведрами воды, лопатами и лестницами, дом уже догорал. Он сгорел вместе с хозяином, унесшим в могилу долговые расписки многих и многих жителей наших окрестностей.

Может быть, этот факт милосердный Господь вменит ему в добровольную милостыню и даже он когда-нибудь обретет покой перед престолом Всевышнего.

На этом я и хотел закончить свою печальную историю. Если кого-нибудь она тронет, заденет за живое, прошу помолиться за тех людей, что в ней участвовали. Я же, в свою очередь, прошу в своих молитвах следую– щего:

– Милосердием Божьим да обрящем мы, хорошие и не очень, праведники и грешники, милость Христа Бога нашего и пребудем все вместе в Его обителях, но только все вместе, чтобы радость наша стала полной. Чтобы смерть умерла сама, и все зло развеялось бы, как предрассветная дымка, что так часто появляется в утренние часы над морем и безвозвратно рассеивается.

О море, ждущее, когда в него выплывут рыбацкие баркасы, оно скоро осветится первым лучом солнца, и начнется новый день, который – как мы верим – будет гораздо лучше, чем предыдущий. И эта наша вера в светлое сама является светом, способным озарить мрак нашего существования в любых обстоятельствах, даже самых мрачных. Просто эту веру мы должны приобрести, выстрадать, потерять и найти вновь, а после этих испытаний она всегда останется с нами, согревая наши уставшие в битве со всем миром сердца огнем божественной благо– дати.

Илья

Как я потом узнал, его звали Илья. Он был одет в старый, давно не стиранный подрясник, кожаные сандалии и новенькую капу [6], его руки никогда не выпускали засаленных четок.

Глаза его лучились мягкой, почти женской добротой и отражали мир с особым блеском, на что способны только глаза часто плачущих людей.

Он жил на Святой горе. Переходя с места на место, Илья пел византийские гимны, не наблюдая времени и приличий. Иногда туристы из соседних келий не могли уснуть и делали Илье замечание, что для пения есть день. Он всегда реагировал с видимым раздражением и петь не переставал. Архондаричные хорошо знали Илью и советовали туристам не конфликтовать с ним и смириться с обстоятельствами, напоминая им, что они живут не в отеле, а в монастырской гостинице. Последний довод был для туристов наиболее понятен. Для Ильи же никакие доводы не были понятны, и после нескольких словесных баталий все афонские архондаричные от него отстали. Осознав его твердолобость, они жалели всех пытающихся смирить Илью, который был либо уже излишне смиренным, либо духовно больным, не способным к какому-нибудь преуспеянию. Он не терпел никаких обличений, но зато сам всех обличал, как простых людей, так и монахов, прибывающих или живущих на горе, в отсутствии благоговения, в жадности и жестокосердии и других грехах и нечистых помыслах.

Он не прибегал к мудрости Соломона, советующего не обличать злых, и от него доставалось всем поровну, как добрым, так и не очень. Справедливость торжествовала. Людской любви, сказать прямо, это ему не прибавляло, но он, видимо, и не искал ее.

Некоторые святогорцы любили Илью, другие ненавидели, иные презирали, кто-то уважал его, но сам он всегда скрывал истинное ко всему и всем отношение.

Конечно, он был нездоровым на голову, юродивым, но если Илья и был свят, то так успешно это скрывал, что ни один, даже самый проницательный человек не мог этого заметить.

Раньше он жил нормальной мирской жизнью – был пожарным, тушил дома и административные здания. Однажды он даже спас из пламени маленького мальчика, который испуганно схватил его за шею и уткнулся носом в его обгоревшее плечо. Балки и перекрытия, охваченные пламенем, осыпались, после того как он сполз по пожарной лестнице на тротуар. Мальчик потерял весь свой маленький мир, но благодаря доблести Ильи приобрел жизнь – дар, который невозможно оценить за короткое время.

Смелый пожарный на один день стал героем, про него даже написали в местной газете; но уже на второй день коллеги забыли этот смелый поступок, на третий – его выпустил из памяти и спасенный мальчик, которого забрала к себе любящая бабушка и отпаивала молочком, стараясь заглушить его душевную боль. Мальчик не думал, что он мог тогда умереть, его больше занимал вопрос, почему именно с ним случилась эта трагедия.

Илья не переживал, что его геройский поступок так быстро был предан забвению, но в очередной раз убедился, что для каждого дня ценны лишь его события. Он не любил читать, но жизнь открывала перед ним богатую книгу бытия, из которой он черпал свои знания. Эти знания несколько отличались от всего, чем жили окружающие. В его сознании появилась трещина, которую психиатры, когда ставили диагноз, назвали ментальной причиной текущего расстройства личности. Со временем эта трещина расколола его сознание на две половины, из которых он одну полюбил, а другую возненавидел.

Семья пожарного ничем не выделялась среди других греческих семей – жена, которая работала учительницей, как всегда, ждала его вечером после работы; старший сын гулял по улице и бил стекла из рогатки, младший плакал в своей кроватке, Илья приходил домой, раздевался и за ужином читал газеты. Тот номер, прославивший его на один день, Илья хранил в письменном столе и показывал во время домашних посиделок. Он казался воплощением покоя и эталоном домоседов.

Но что-то в нем неожиданно изменилось, пожарный стал набожным, и в то же время он стал чудить и с виду тронулся умом. Как будто в голове у него сломался важный тумблер, и внутреннее зеркало перестало правильно отражать предметы этого мира. Илья перестал нормально разговаривать с людьми, оскорблял их без видимой причины и сердился, когда к нему приставали с расспросами. Также он перестал обращать внимание на правила человеческого общежития и говорил сам с собой, отмахивался от воображаемых противников, не стесняясь вольных или невольных свидетелей его помешательства.

Когда он начал меняться, пожарные, коллеги его по работе, пытались его напоить, считая, что вино – лекарство от всех душевных недугов, затем побили его за то, что он спрятал их ранцы. Когда он сделал это во второй раз, его уволили, не поминая прошлых заслуг. Затем процесс социальной деградации пошел по нарастающей. Дети стыдились своего чудного папы, а жена хотела сдать его в психиатрическую лечебницу, чтобы врачи помогли ее мужу снова стать нормальным. Но Илья не унимался, часто ходил в церковь и пел на клиросе; денег ему не платили, безумие не проходило, поэтому жена, разочаровавшись в своей семейной жизни, забрала детей и уехала в Афины к родителям. Но бывший пожарный, казалось, не переживал, что его жизнь так сильно переменилась.

Илья стал настоящим городским сумасшедшим и бродил по улицам, напевая песнопения, служа мишенью для насмешек порядочных граждан и камней озорников. Мальчишки обстреливали его достаточно регулярно, чтобы он тратил свою пенсию на врачей, и, что особенно травмировало его душу, среди хулиганов изредка попадался и спасенный им из пламени парень. Мальчик считал, что Илья зря спас его; в доме бабушки он совсем отбился от рук и стал воровать конфеты из магазинов; его жизнь после спасения коренным образом изменилась, но ему не приходило в голову, что она изменилась все-таки после самого пожара. Каждым брошенным камнем мальчик мстил пожарному за то, что его родители погибли, а он остался со своей разбитой жизнью и должен мириться с этой несправедливостью. Он оценивал этот дар, переданный через чумазого пожарного, чрезвычайно низко, перечеркивая весь смысл его геройского поступка.

Илья вдруг обнаружил, что ему все трудней становится жить в городе. Огни домов оттеняли его собственную заброшенность и великое одиночество. Чтобы вновь ощутить под ногами почву, ему необходимо было срочно изменить свой образ жизни. Однажды он пошел в храм, чтобы взять у духовника благословение поехать на Святую гору и жить там до конца дней своих в безмолвии и молитве.

Его духовник, старый священник папа Костас, давно сталкивался с трудностями на клиросе. Народ в этом районе был мало религиозен, и даже его старушки, которые в любой стране составляют костяк прихода, постепенно все померли. Современные стареющие женщины все более предпочитали телесериалы богослужениям, и Илья в этом отношении сильно выручал священника – пел он неплохо, знал устав и не требовал никаких денег.

Поэтому папа Костас, пользуясь добротой и невежеством Ильи, задержал его в городе еще на три года, обещав впоследствии устроить его в монастырь. Когда прошел этот срок, папа Костас попросил его остаться еще на три года, клятвенно заверив его, что за свое терпение тот наследует Царство Небесное и особую подвижническую благодать, которая поможет ему стать по-настоящему великим монахом.

Илья согласился и на этот раз. За эти годы он выучил весь устав и многие песнопения наизусть. Наконец, папа Костас, подивившись противоречивому характеру своего псалтоса, устроил его в монастырь на острове Андрос. Он познакомил его со своим другом, который был в этом монастыре экономом, и напутствовал его многими добрыми словами и пожеланиями.

Доброжелательный эконом папа Андроник повез Илью в свой монастырь. В поезде бывший пожарный с отсутствующим видом смотрел в окно и совсем не разговаривал со священником. Папа Андроник знал, что его новый подопечный слегка не в себе, и старался проявлять максимум заботы и терпения. Но если благие чувства не находят понимания у других, они начинают быстро терять интенсивность. Эконом оценил терпеливость своего друга папы Костаса и понял, что Илья создаст ему еще немало проблем. Обостренная интуиция никогда не подводила папу Андроника – в монастыре Илья столкнулся с трудностями. Он думал, что он здесь будет просто много молиться, но в итоге ему пришлось строить отношения с братьями и игуменом. Именно это было его ахиллесовой пятой, постоянные конфликты отравили жизнь обители и вынудили Илью покинуть Андрос.

Эконом советовал Илье вернуться в город, но тот не хотел идти по дороге назад и сказал, что поедет на Афон поговорить со старцами. Папа Андроник проводил неудавшегося монаха до катера и подарил ему четки, которые Илья не принял. Эконом махал ему рукой, пока катер не скрылся из виду, и думал, что теперь его наконец ожидает покой. И на этот раз интуиция его не подвела, папа Андроник вскоре скоропостижно скончался от острого приступа астмы.

Афонские старцы, не используя дар прозорливости, заметили, что Илья не в себе, и советовали ему пожить на Святой горе в качестве обыкновенного рабочего. Он решил обратиться в Кариес и поступить на должность афонского пожарного. Аудиенция у приятного в общении губернатора закончилась вежливым отказом и пожеланием всего хорошего.

Илья так нигде и не устроился и ушел, как любят говорить монахи, в «шаталову» пустынь.

Он стал бродить по Святой горе из монастыря в монастырь и жить одним днем, по Писанию. На зиму Илья уплывал на теплый Крит, где холода почти не отражались на стеклах изморозью и снега не видели уже более пятидесяти лет. Крит стал для него второй родиной, Афон – первой. Илья жил понемногу в каждом из монастырей, просил у монахов еду и одежду и, поскандалив малость с насельниками, перебирался в другое место. Он всегда ходил с двумя большими тюками, набитыми всяким барахлом.

Часто он приходил к одному известному старцу в домик под кипарисами и надоедал ему вопросами. Этот старец предпочитал безмолвие душеполезным беседам. Илья раздражал его и заставлял задуматься о собственном несовершенстве. Безмолвие просвещает, но и рождает ряд иллюзий о себе, Илья разбивал некоторые иллюзии старца, и он был ему в конечном счете за это благодарен и даже благословил на Рождество подрясник.

Так он жил, молился и переходил с места на место. Илья жил своей жизнью и был, в отличие от меня, всем доволен. Мне кажется, момент нашей с ним встречи был запланирован судьбой, мы просто не могли с ним не встретиться. Как два магнита, мы тянулись друг к другу: я к нему, а он, Илья, ко мне, потому что первая наша встреча так сильно изменила обе наши судьбы, что обязательно должна была состояться вторая как нечто противоположное первой – как подтверждение правильности нашего пути и торжества добра.

Я много путешествовал и всегда, проезжая мимо сотен лиц, ловил себя на том, что ищу в толпе именно его лицо. Нельзя сказать, что я постоянно думал об Илье, но он всегда был со мной, как некая тень; совершая свой путь, я внутренне искал его.

Когда я приехал на Афон, солнце уже склонялось к закату, я искал пристанище для ночлега; ближайший к святогорской пристани монастырь был Ксиропотам, и я пошел в гору, пока не добрался до прямоугольного, напоминающего военную крепость здания с аккуратным зеленым двориком внутри.

Поселившись в Ксиропотаме, я нашел монашескую жизнь достаточно привлекательной для моего уставшего духа. Взяв благословение игумена пожить здесь с месяц, я начал молиться и читать книги святых отцов. Мой душевный мир преизобиловал и возрастал день ото дня, и, наконец, я встретил его, напомнившего мне про день моего второго рождения.

Илья пришел в своем ветхом подряснике, бормоча под нос молитвы, с большими тюками и расположился в зале для паломников. Архондаричный недовольно поморщился и сказал мне, чтобы я налил гостю рюмку узо и подал лукум. Я выполнял послушание помощника архондаричного и встречал паломников.

Подойдя с угощением к столу, я неожиданно узнал его. Илья постарел, его лицо сморщилось, как старое яблоко, глаза горели безумным блеском, словно опалившиеся от того пожара, и смотрели вниз на гладкую потертую поверхность стола. Я узнал его, несмотря на то что мне тогда было совсем мало лет, а он был еще здоровым. Мне вдруг стало хорошо понятно, почему мы сейчас повстречались. Мы просто должны были столкнуться рано или поздно, я сильно хотел этого, хотел посмотреть в эти грустные добрые глаза и попросить прощения.

Илья, конечно, не узнал меня и, отругав за то, что лукум совсем подсох, продолжил бормотать свои молитвы. Архондаричный отец Савва покрутил пальцем у виска, левой свободной рукой показывая на бродячего паломника, а потом прижал этот палец к губам, показывая, что мне следует знать о его причудах, но не спорить с ним и хранить благоразумное молчание. Савва напомнил мне сейчас самого меня много лет назад, и я с долей иронии сказал архондаричному:

– Может быть, этот больной ближе к Богу, чем все мы.

Савва недоуменно посмотрел на меня и залился стыдливой краской:

– Да? А может, ты будешь просто делать свое дело?

Я продолжил угощать прибывших паломников, а Савва с дружелюбной улыбкой повел Илью в его комнату. Потом он вернулся и обидчиво заметил:

– Ты не думай, что ты самый добрый. Я знаю этого бродягу уже не первый год, и, поверь мне, он может довести до белого каления любого. – Савва посмотрел на часы. – Через десять минут начнется вечерня.

Илья поселился рядом с моей кельей и ночью, как у него было заведено, начал петь ирмосы с тропарями. Я внимательно его слушал, вдумываясь в слова, и вспоминал ту ночь, когда он вытащил меня из пламени.

Пожар начался так неожиданно, что родители не успели проснуться. Я подбежал к окну и попробовал открыть рамы; огненный дракон хотел сожрать меня и уже заполз в комнату, он извивался и расплескивался по ковру, забираясь на письменный стол и хватая плюшевые игрушки; у меня не было времени осознать происходящее и даже испугаться. Потом окно разбилось, и огромный пожарный, похожий на медведя из сказки, ворвался в комнату вместе со свежим воздухом, еще больше раззадоривая огненного дракона. Он схватил меня буквально из лап пламени и по пожарной лестнице спустил на землю, где я, накрытый одеялом, печально глядел, как сгорает мой старый мир.

Вдруг из маленького ребенка я превратился во взрослого. Тучи сгустились над моей головой, и солнце надолго скрылось из жизни. Когда мне было очень плохо, я ненавидел Илью за то, что он спас меня и тем самым обрек на страдания. Но время вылечило меня, я вырос, окончил университет, женился и устроился на хорошую работу.

Я слушал, как он поет, мой спаситель, униженный перед всеми человек, в которого и сам я бросал когда-то камни. Он пел пасхальный канон, и радость жила в его хрипловатом голосе.

Я не смог сдержать эмоции и прослезился. Теперь я раскаивался в том, что когда-то так грубо относился к нему. Я наконец оценил тот дар, который дал мне Господь руками пожарного, которого, как я потом узнал, звали Илья.

Легенда о вампире

Родиной отца Романа была Румыния. Он часто вспоминал Альба Юлию, свой аккуратный домик с садом и постаревшую мать, накрывающую на белом столе сытный обед. Он был хорошим мальчиком, толковым школьником и примерным сыном, пока разъяренная толпа не уничтожила коммунистический режим Чаушеску. Его отец был ревностным католиком и сторонником единой великой Румынии. Он часто приводил маленького Мирче – будущего монаха Романа со Святой горы – к соборному храму, где показывал выложенную на стене ратуши из разноцветных камней мозаику единой Румынии, которая в 1918 году состояла из объединенных Романии, Трансильвании, Молдавии и Южной Буковины. Столицей этой страны-однодневки был их родной город Альба Юлия.

– Смотри, сынок! Если бы не Советы, мы бы жили в великом государстве. – Отец осторожно озирался по сторонам, перестраховываясь на случай слежки. Он не скрывал своей религиозной принадлежности и почти не скрывал ненависти к режиму, деятели которого занесли его в «черный список».

– Папа, а почему Советы правят нами?

– Тихо, тихо, сынок. Красный дьявол захватил земли, где плохо чтили святейшего отца. В Трансильвании всегда процветала святая католическая вера, но сейчас и у нас за отступление и дружбу с лукавыми эллинами Господь попустил вавилонское пленение. Русские захватили все наши земли, но близок час – молитвами папы мы скоро освободимся. Давай крестись, малыш. – Они осторожно крестились по-католически и возвращались домой, где мать готовила им венгерский пирог.

Отец так и не дождался счастливого дня освобождения Румынии от коммунистов и погиб в том самом декабре восемьдесят девятого от шальной пули при штурме дворца Чаушеску. После этого маленький Мирче совсем отбился от рук и еле закончил школу. Его новой страстью стала музыка, ей он отдавал все свободное время. Мирче был рок-музыкантом и играл трэш – новомодный и очень жесткий стиль. Слова песен писал он сам, и они были наполнены темами отчаяния и сатанизма. Наркотики и женщины дополняли его насыщенную творчеством жизнь. Он был молод и горяч, носил усы, серьгу в ухе и черную бандану с белыми черепами и костями. Вся жизнь казалась тогда футбольным полем, на котором он с друзьями гонял мяч под рев восторженной пуб– лики.

Как давно это было! Казалось, прошла целая жизнь. Теперь он афонский монах, но кошмары-воспоминания о той лунной карпатской ночи до сих пор мучили его. Эта ночь!..

– Отец Роман, будь добр, подай мне вон ту корзину. – Он вместе со старым схимником Гавриилом сейчас собирал виноград в афонском ущелье; близился вечер.

Монах подал состарившемуся в иночестве молдаванину нагруженную до верха плетеную корзину.

– Отец Гавриил, сегодня же полнолуние? Ха! День, когда вампиры обретают самую большую силу. – Роман было засмеялся над своими старыми кошмарами, но этот смех не был смехом победителя, но защитной реакцией на ужас, который когда-то испытала его душа.

– Да? Ты еще вспоминаешь тот случай? – Отец Гавриил взял его за руку и внимательно посмотрел в глаза. – Забудь! Ты же теперь на Афоне.

– Я уже все забыл, давным-давно. – Роман отвел глаза. – Все? Больше не будем собирать?

– Да нет! Пойдем уже к машине, отец. Сейчас поедем в Продром. А сколько винограда мы собрали сегодня, Роман? А? Ты только посмотри. – Они донесли две последние корзины к давильной машине, попрощались с рабочими и сели в старенький Hammer. Роман завел мотор и порулил в скит. Луна уже зависла над горой Афон, внимательно наблюдая за землей. Силы зла словно пытались найти брешь в молитвенной обороне афонского Христова воинства. Роман вновь вспомнил ту ночь, которая, прокляв его мирскую жизнь, благословила его на монашество. Он много раз уже рассказывал эту историю, часть братьев приняли его за болтуна, другие подивились непостижимому промыслу Божию, призывающему своих овец самыми невероятными спосо– бами.

…Все началось в баре, где музыканты его группы отмечали удачный концерт. Их группа называлась «Бешеные даки». Бар назывался «Пакатос».

– Как мы, Мирч, сегодня сыграли! Все Сибиу собралось на летнюю площадку. Придет время, мы завоюем и Бухарест. – Друзья пили пиво с новыми подругами и горделиво хвастались своими успехами.

– Мы уже лучшие в Трансильвании, правда, Ион?

– Да! Я думаю, что и во всей Румынии тоже. По крайней мере, что касается металла.

Девушки восторженно слушали их похвальбу и пили дорогие коктейли. Мирче внимательно оглядел свою компанию, особенно полюбившуюся ему девушку по имени Мариша, и выложил еще один козырь:

– Может быть, Ион, мы в скором времени выйдем и на мировую сцену, у меня на этот счет есть план.

– Какой же, Мирч? – Все стали с интересом его слушать.

– В нашем мире, чтобы выбиться в люди, необходимо везде использовать рекламные трюки. Главное, ребята, не комплексовать. То, что мы с вами румыны, это для надменной Европы недостаток, но я придумал, как превратить его в преимущество. Мы назовем свой новый альбом «Вампиры из Трансильвании». Во всем мире при слове Трансильвания каждый дурак вспоминает графа Дракулу. Европейцам плевать на нашу культуру и историю; все, что им от нас надо, – так это чертовы вампиры. Так дадим же им то, что они хотят, и заработаем кучу денег.

– Это как, Мирч?

– Короче, можно выдумать такую историю, что нас якобы в Карпатах покусали вампиры, и после этого мы сами превратились в музыкантов-вампиров, и что каждый день мы выпиваем по литру крови, которую покупаем в пунктах переливания крови, – отличный рекламный трюк, пресыщенная европейская молодежь будет довольна. Один мой приятель учится в Оксфорде и переведет мои тексты на английский. Осталось только найти спонсора, который сможет нас продюсировать в Европе.

– Мирч, да ты гений! Вампиры из Трансильвании! Как здорово! – Все стали оживленно обсуждать новый проект, смеясь и раззадоривая друг друга.

– Послушайте, а давайте сейчас поедем в Карпаты, устроим пикничок прямо у замка Влада Цепеша! – Ну кто бы мог предположить в юной красавице Марише подобный авантюризм? – Ион, Мирч, поехали, это же прикольно!

Осторожный Ион пытался сопротивляться:

– Не поздно ли? Уже темно.

– Нет, не поздно! – Мирче, уже изрядно охмелевший, был склонен к таким безумным затеям. – Поедем же и попросим графа Дракулу о помощи в нашем новом проекте.

Все стали смеяться и заказали еще пива. Потом Ион пригласил своего трезвого приятеля, который жил неподалеку от Сибиу, и они все на ночь глядя помчались на машине в Карпаты…

– Роман, что случилось? – Отец Гавриил тревожно посмотрел на молодого монаха. – Почему мы остановились?

– Одну секунду, отче, я немного отдышусь. Что-то мне сегодня нехорошо, – Роман посмотрел на старинную башню, стоящую, как одинокая ладья в эндшпиле, среди густой растительности.

– А почему ты остановился прямо возле Морфино, Роман? – Молдаванин испуганно потеребил свой подрясник. – Ой, не нравится мне твое состояние! Давай-ка немного помолимся. Да поможет нам Матерь Божья!

Монахи стали читать Иисусову молитву по четкам как по-гречески, так и по-румынски. Морфино была лаврской пристанью, это название шло из давних веков, когда Афон еще не был монашеской республикой. По преданию, на этом месте, где сейчас стоит башня, было языческое капище черной Венеры. Ее идол, отлитый из бронзы, был закован в цепи, и медная повязка закрывала глаза статуи. Слепая черная Венера покровительствовала преступникам, особенно пиратам, которые приносили своему кумиру человеческие жертвы, она в ответ прибавляла им удали и посылала удачу в разбоях. Даже после того, как христианская вера восторжествовала в империи, кровожадные пираты, охотившиеся на сарацинские, византийские и генуэзские корабли, прятали здесь, в своем бандитском пристанище, награбленные сокровища, а в построенной руками рабов башне замуровывали заложников. Морфино была пиратской пристанью долгие годы, пока святой Афанасий с помощью своего бывшего послушника, аутократора [7] Никифора Фоки, не учредил на Афоне монашескую республику.

На горе были только три места, в которых монахов никто не благословлял жить и молиться. Первое – это пещера святого Петра Афонского, знаменитого отшельника Святой горы. Говорят, его борода была двенадцати метров длиной, он читал мысли и судьбы, как свитки, и ничего не ел и не пил, подобно бесплотным. Некоторые считают, что именно он учредил на горе братство невидимых подвижников, которые своим тайным молитвенным подвигом сдерживают силы мирового зла. Пока это братство существует, антихрист прийти не может, и конец света отодвигается на неопределенное время.

Все пустынники, что дерзали поселиться в пещере святого Петра, быстро сходили с ума, и их тела после смерти не разлагались, что считается в афонской традиции самым дурным признаком. Чтобы отвадить чересчур самоуверенных подвижников, несколько столетий назад лаврским властям эту пещеру пришлось даже замуровать.

Второе место – Антиафон, или, как его еще называют, малый Афон. Это небольшая гора, которая находится немного к северу от вершины великого Афона. Там были и есть походящие для безмолвия места, но почти все монахи, которые пытались подвизаться близ малого Афона, впадали в прелесть или кончали с собой. Больше туда никто не осмеливается даже и приходить. Старые монахи поговаривали, что Антиафон – место обитания самого дьявола, который там устраивает планерки – отдает приказы бесам, летящим оттуда, словно летучие мыши, в разные стороны Святой горы искушать подвижников благочестия. Однажды ночью на вершине Афона во время бдения – как раз было Преображение Господне – многие видели, как над Антиафоном струились многочисленные языки пламени и слышался странный хохот.

И, наконец, Морфино – бывшее святилище черной Венеры, одинокая башня.

К этой башне, хотя она была не так далеко от дороги, совсем нет тропинки. Путь особо рьяным туристам преграждают колкие тернии и цепкие кустарники. Те рабочие, албанцы, которые трудились на арсане [8], божились, что не один раз видели близ башни огромного аспида – их почти не осталось на Святой горе, а может быть, и совсем уже вымерли. Змей зловеще повис на колючем дереве, как бы преграждая путь к своей владычице – черной Венере, глядя на рабочих умными злыми глазками и предостерегающе шипя. Его шипение – миллионы распыленных капель смертоносного яда, убивающего на расстоянии полутора метров. Морфино!

Роман неожиданно для себя спросил:

– Отец Гавриил, почему греки не уничтожают языческие капища? Одно из них находится прямо близ лавры, другое – в Железном дворце и вот Морфино возле самой лаврской пристани?

Старый монах засмущался:

– Ты знаешь что? Когда я еще подвизался в Керасях, отец Дионисий благословил меня однажды разбить капище Аполлона, что в Железном дворце. Там, если ты знаешь, сохранился целый алтарь, большой такой, и с кровотоком. Видимо, в древнем Акростихе эллины приносили богу солнца гекатомбы. Старец по секрету сказал мне, что ему было одно видение, будто над этим алтарем в огромном множестве собираются бесы. «Разбей его, сынок, – сказал он мне, – и Бог благословит тебя».

– И что, ты разбил?

– Да нет, не захотел связываться.

– С бесами?

– Да с какими бесами, Роман?! – Гавриил махнул рукой и иронично рассмеялся. – С греками! Ведь эти капища – памятник древнегреческой культуры. Меня могли бы за такой вандализм надолго посадить в тюрьму. Отец Дионисий, видно, не учел этой маленькой детали. Ты же знаешь, какие греки гордые, их монахи готовы хвалиться даже кровотоками на языческих алтарях своих предков.

Роман улыбнулся и завел машину. Луна уже расцвела в полной силе в темнеющем небе, плывя, словно пиратская галера, мимо афонской горы. Точно такая же картина была и в ту самую ночь в Карпатах…

…Когда друзья приехали к замку Влада Цепеша, прообраза легендарного Дракулы, была уже ночь. Звезды окружали луну, как цыплята наседку; горы, освещенные серебряным светом, превращались в недобрую сказку, где жили упыри, вампиры и вурдалаки. Замок Влада Цепеша стоял высоко на неприступном холме, словно грозная твердыня зла. Короче, все было, как и обещала Мариша, прикольно.

Конечно, замок этот был не Цепеша, но туристам, ищущим острых впечатлений, «втирали» именно эту версию, наверное, потому, что остальные замки Карпат уже давно разрушило время. На расстоянии километра от средневекового строения дымились костерки, разведенные кочующими цыганами, где-то слышался грубый смех и недовольные женские крики.

Пьяные рокеры, просветив фарами автомобиля подходящее место, также насобирали хвороста и разожгли костер, достали из багажника спиртное и купленные в магазине продукты. Все стали пить, гулять и веселиться. Луна обостряла мистические чувства, и Мирче подбил ребят обратиться к Дракуле с просьбой помочь им в осуществлении проекта.

– Хей, Влад! Где ты спрятался, зубастик? Выходи! Тебя ждут «бешеные даки». Мы хотим заключить с тобою пакт! – Молодежь глумилась и веселилась на полную катушку. Цыгане, привлеченные шумным весельем «бешеных» и их подруг, пришли посмотреть, кто прибыл в Карпаты в такую глубокую ночь.

– Здорово, ребята! Что вы здесь делаете? – Старый закопченный цыган в шляпе с пером подошел к их очагу. Будто злой оборотень, вышел он из темных тайников Карпат.

– А тебе какое дело, чувак! Шел бы ты отсюда! – «Бешеные даки» всегда старались оправдать свое название соответствующим поведением.

Старик оказался не робкого десятка:

– Ребята, наш табор расположился здесь, неподалеку, и мы уже собрались спать. Завтра с утра мы выдвигаемся к Фагарашу. Давайте-ка потише, а то у вас появятся проблемы. – Цыган щелкнул пальцами, и языки пламени облизали еще две поджарые, как у собак, фигуры его появившихся из ниоткуда единородцев.

Мирче поправил свою бандану и, играя поднятой с земли монтировкой, направился к цыганам:

– Че ты сказал?! Ты что, угрожаешь нам?

Девушки принялись успокаивать буяна, но «бешеный дак» не унимался:

– Вы посмотрите, какой-то грязный цыган смеет нам указывать. Хочешь получить? А? – Мирче смело подошел к цыганам.

– Нет-нет! – Старик, казалось, пошел на попятную. – Все нормально. Просто поймите, ребята, мы хотим спать. – Старик почти мило улыбнулся и стал разводить руками, словно пытаясь загладить свою первоначальную наглость. – Все, уже уходим.

Мирче обернулся к испуганной Марише:

– Девочки, не бойтесь, это всего лишь грязные цыгане. А! Что это? – Почувствовав внезапную боль, «бешеный» схватился рукой за правый бок и ощутил липкость бьющей почти фонтаном крови. Обернувшись, он увидел убегающих во тьму цыган и услышал плачущий вскрик Мариши: «А-а! Мирче убили!»

Рокер левой рукой стащил с головы бандану и упал на землю от неожиданной слабости. Из раны вместе с кровью выходил со змеиным шипением воздух – было пробито легкое. Мирче захрипел:

– Вот сволочи!

Ребята вдруг поняли, что все происходящее уже вышло за рамки простой игры, и заметались вокруг, причитая и в то же время ободряя Мирче. Все стали суетиться; посовещавшись, часть ребят поехали в Курто де Арджес за врачом, часть остались ухаживать за ослабевшим Мирче. Его наскоро перевязали и уложили на собранные куртки.

Через несколько минут, когда раненый рок-музыкант, лежа, стонал и истекал кровью, листва небольшой рощи, словно от ветра, зашевелилась, и будущий монах Роман увидел его. Это был Дракула. Он был подобен дьяволу с древних церковных фресок, глаза – два факела адского пламени, за плотно обтянутыми черной кожей плечами виднелись два бугорка, напоминавшие сложенные крылья. Его улыбка была порождением самой смерти, от нее веяло торжеством хищника, наконец поймавшего свою добычу. Чудовище ломало цепкими лапами ветки, шло или даже ползло по направлению к поверженному рок-музыканту. Его тело, напоминавшее черный расплавленный металл, вытекало из чащи, готовясь поглотить душу Мирче. Дым сопровождал его, дым и запах серы. Казалось, никто из присутствующих больше не видел его, внимание друзей было приковано к самому Мирче, и все с тревогой отметили, как он напрягся и выпучил глаза, глядя куда-то вдаль, по телу пошли судороги – это были признаки предсмертной агонии.

Мирче, дрожа от страха, понял, что чудовище пришло за его душой.

– Ну что? Я слышал, ты хотел заключить со мной пакт? – Голос Дракулы был спокоен и даже в общем-то приятен.

Мирче стал бормотать слова всех известных ему молитв, просить Бога о помиловании, обещая исправиться. Чудовище протянуло к нему обе суковатые лапы:

– Это тебе уже не поможет!

И тут Мирче понял, что его жизнь на этой земле закончена, мало того, за чертой, где обитает смерть, ему уготовано вечное рабство в лапах этого чудовища, без надежды на возвращение, без единой капли радости. Он отчаянно закричал, чувствуя, как сознание покидает его, пока полностью не отключился…

…Hammer наконец заехал на территорию Продрома, и монахи вышли из машины, отряхивая с подрясников комья земли и пыль. Приветливый эконом отец Стефан пригласил их на вечернюю трапезу, приготовленную специально для сборщиков винограда. Зайдя в расписанную старинными фресками трапезную, монахи помолились и сели за стол в гордом одиночестве. В скиту заканчивалось повечерие, почти все насельники Продрома были в Кафоликоне, исключая мойщиков посуды и трапезника.

Роман немного помолчал и сказал своему авве:

– Я много думаю, отец Гавриил, о том, что именно тогда, в ту злополучную ночь, со мной произошло. Кого я встретил, истекая кровью, в холодных Карпатах? Врачи говорили, что это лишь галлюцинация от выпитого алкоголя, нервного потрясения и от потери крови. Старец Дионисий благословил меня вообще забыть все, что я видел, но я не могу… – Монах закрыл усталое лицо руками. – Иллюзия это или реальность?

Отец Гавриил задумчиво ответил:

– Роман, как я думаю, вампиры все-таки существуют, но, само собой, не такие, как в голливудских фильмах. Ты знаешь, я ведь в Кишиневском университете закончил исторический факультет. Один из наших преподавателей втайне исповедовал православие. Я его считаю моим первым учителем. Мы с ним часто откровенно беседовали наедине, он однажды и рассказал мне правдивую легенду о Дракуле. Она достаточно короткая, если хочешь, я тебе ее перескажу.

Роман заинтересованно наклонил голову и отодвинул пустую тарелку:

– Конечно, отец Гавриил. Расскажи, будь добр.

– Ну, давай чуть-чуть вина? А? – Старый монах налил два стакана прекрасного монастырского вина, а Роман, огладив рыжеватую бородку, приготовился слушать.

– Значит, так. Царь Владислав Цепеш был бы для нас, румын, национальным героем, если бы не одно обстоятельство – он в конце своей жизни принял католическую веру. То был суровый пятнадцатый век, армия великого султана Мехмета II Завоевателя разрушила великий Константинополь, полчища турок прорвались на Балканы, и именно Влад Цепеш первый успешно бился с ними. Он, конечно, был жестоким царем Мунтении – горной страны, но ведь жестокость была языком того времени, и его действия не были в Европе исключением. На кол он сажал только преступников и предателей, умел быть как милостивым, так и справедливым.

Как я уже сказал, Цепеш не побоялся разрушителя Византии и смело противостал ему. Войска Мехмета были разбиты наголову значительно меньшими мунтеньскими силами. Мехмет возвратился в новую столицу развивающейся османской империи – Истанбул и обрушил свой гнев на тамошних христиан, обратив великую святыню греков – Святую Софию – в мечеть. Подобно скорбящим у Стены плача евреям, гордые греки до сих пор оплакивают свою потерю. Во всех афонских монастырях в «красном углу» непременно висит изображение Святой Софии, правда, без минаретов, что, увы, не соответствует действительности. Так Бог покарал греков за их гордыню.

Мехмет пытался склонить Влада на свою сторону богатыми посулами и уговорами, но тот оставался непреклонен. Тем не менее Цепеш бесконечно не мог самостоятельно отражать натиск свирепых турок, и он принялся искать союзников. Греки были подавлены, русские вообще видели в Турции союзника и не собирались спасать Европу.

Тогда Влад обратил свое внимание на мадьяр. Венгерский король Матияш Хуньяди очаровал Цепеша, и тот принял католицизм в обмен на помощь Рима и Венгрии. Его отец Влад Старший был членом великого ордена Дракона, основанного германскими императорами, и давно участвовал в их заговоре против Рима. Тайное учение этого ордена неизвестно, но многие считают, что оно носило дьяволопоклоннический характер. Новая грозная сила, пришедшая с востока, изменила расстановку сил в Европе. Влад Старший уже подумывал о том, как бы ему примириться с папой в обмен на финансовую и военную помощь против турок. Он даже начал с Ватиканом переговоры, во время которых, правда, и умер. Цепешу нужно было всего лишь возобновить начатый отцом процесс. – Отец Гавриил допил вино и внимательно посмотрел на собеседника. – Здесь начинается самое интересное.

Мало кто знает, Роман, что у свирепого Цепеша был брат-близнец. Их отец хорошо понимал, что после его смерти братья начнут междоусобную войну за престол, и решил предотвратить будущее кровопролитие. В самом раннем детстве одного из них Влад Старший посвятил Богу и отдал на воспитание достойнейшим старцам в древний афонский монастырь, другого царь посвятил Мунтении. Так получилось, что лучшая, светлая часть души царя перешла к Владу Монаху, а его темная сторона, которая поклонялась дьяволу в образе дракона, – отсюда и прозвище Дракула, – досталась в наследство Владу Цепешу – сажателю на кол.

Последний еще мог сдерживать наследственное зло, пока хранил святую православную веру. Но как только он принял католицизм, Бог оставил мунтеньского царя. Король Матияш с помощью войска восстановил его на валашском престоле, и Цепеш правил еще более года, воздвигнув жестокие гонения на православие. Тогда и пришел к нему брат-близнец, ставший к тому времени игуменом монастыря и одним из самых уважаемых старцев Святой горы. Он, услышав о бедах, в которые погрузилась его родина, вернулся в Валахию и начал обличать правителя в вероотступничестве и жестокости. Цепеш хотел уже было посадить дерзкого игумена на кол, но, пораженный необычным его сходством с собой, спросил брата:

– Кто ты, чернец?

– Мое имя Евангеликус, я игумен святогорского монастыря и твой обличитель.

Цепеш удивился:

– Ты не боишься обличать меня? Ведь я могу подвергнуть тебя жесточайшим мукам, и, поверь мне, я сделаю это с удовольствием.

Влад Монах нисколько не испугался:

– Не трать свое время понапрасну, сажай меня на кол или слушай.

– Ну хорошо, говори. – Цепеша всегда восхищала чужая смелость, особенно твердость духа перед лицом неизбежной смерти.

– Ты же, следуя католическому обычаю, причащаешься облатками, царь? А кровь? Крови-то Господа не пьешь. Но в Писании сказано: «тот, кто не ест тела Моего и не пьет крови Моей, не наследует жизни вечной». Если ты не пьешь Его крови, ты проклят.

Цепеш вдруг пришел в бешеный гнев, жилы на его шее вздулись:

– Чем ты лучше меня, чернец? Значит, ты, трусливо сидящий в своем афонском убежище, будешь жить вечно, а меня, защитника страны от турков, ждет проклятие и смерть? Несправедливо! – Царь презрительно ухмыльнулся.

– Не тебе судить дела Божьи!

Цепеш рассвирепел:

– А почему я не могу судить Его дела?! Раз, как ты говоришь, Бог обрек меня на вечное проклятье, Он мой враг. Но что я сделал Ему плохого, чтобы заслужить это проклятье?

– Ты отступил от святой веры предков и от заповедей Христовых. – Евангеликус понял, что его земная жизнь подходит к концу, и молил Господа, чтобы Он даровал ему достойную мученическую кончину.

– А ты уверен, что кровь Христова дает жизнь вечную? – Цепеш вдруг успокоился и посмотрел, словно в светлое волшебное зеркало, в аскетическое лицо брата.

– Да, царь, но тебе теперь это недоступно. На веки вечные ты проклят.

Монах не препятствовал слугам царя связать его и подвести к трону. Его поставили на колени, и монах еще раз твердым тоном изрек свое проклятие.

Цепеш в ответ улыбнулся и острым серебряным ножом, принадлежавшим их отцу – Владиславу Старшему, быстро перерезал своему брату горло, собрав в золотой кубок пролившуюся кровь святого.

– Если кровь Богочеловека дает вечную жизнь в Царствии Небесном, тогда кровь человеческая должна мне дать, по крайней мере, долгую жизнь здесь, на земле. И ты, чернец, передай это Богу! – И он оттолкнул ногой тело мученика Христова, отпив из кубка его жизни.

После братоубийства Цепеш взял себе новый неслыханный обычай – в каждый день своего причастия он выпивал еще и чашу свежей человеческой крови, думая, что это продлит его существование на земле. Проклятый небом, он не хотел умирать, понимая, что после смерти обречен на адские муки.

Но на земле ничто не вечно, и Влад Цепеш нашел свою гибель на бранном поле, сражаясь с турками. Его израненное тело перенесли в фамильный склеп, где положили рядом с гробницей отца. Разрешительную молитву ему читал кардинал, архиепископ Будинский, и сам папа римский записал его имя в личный поминальный синодик.

Прошел год, по Валахии с быстротой ветра пронесся слух – из склепа пропало тело бывшего царя Владислава Цепеша. Обстоятельства пропажи неизвестны до сих пор. Это и породило легенду о вечном вампире, пьющем человеческую кровь, таким образом поддерживающем свое существование и спящем днем в гробу, крышка которого скрывает его от губительных лучей солнца. Валашские женщины сотни лет пугали Дракулой своих непослушных детей, и если кто-нибудь пропадал без вести, все считали, что его убил сам Влад Цепеш, заключивший с дьяволом сделку и превратившийся в вампира.

Роман, внимательно выслушав эту легенду, спросил отца Гавриила:

– А ты уверен, что Дракула на самом деле умер? – Монахи допили вино и сидели в пустой трапезной под расписными, потрескавшимися от старости сводами.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты вначале сказал, что вампиры все же существуют – не сказочные летающие существа, как в голливудских фильмах, но все же они есть. А теперь ты говоришь, что это всего лишь одна из тех валашских легенд, что рассказывает внуку беззубая бабушка, одетая в чепец, зимним карпатским вечером. – Роман немного рассердился. – Понимаешь, отец, я видел его; чудовище ответило на мой беспечный, глупый вызов, и эта встреча со злом изменила всю мою последующую жизнь. Я же был подонком, не желающим в рай и не боящимся ада, – теперь я не просто христианин, но и афонский монах. Матерь Божья привела меня в Свой удел, чтобы спасти из тьмы. Если мы, православные христиане, верим, что святой Георгий поразил дракона, требующего у селян в пищу себе молоденьких девушек, почему бы и не поверить в существование такой формы зла, как Дракула?

Отец Гавриил вытер усы и бороду оранжевой салфеткой и, ничего не отвечая, встал из-за стола. Монахи прочитали благодарственные молитвы, и молдаванин медленно подошел к северной стене древней трапезной. Он замер перед ней, внимательно изучая изображенный эпизод священной истории.

– Посмотри на эту фреску, Роман.

Монах присоединился к старику и с интересом вгляделся в изображение. Там, в небесном раю, рукою неизвестного иконописца, вдохновленного Святым Духом, была детально передана жестокая битва архангела Михаила и восставшего против Бога Денницы с третью уже темнеющих ангелов. Архистратиг небесных воинств с лучезарным мужественным лицом держал острый сверкающий меч в правой руке, в левой же – какой-то прекрасный розовый цветок. Отец Гавриил с сочувствием посмотрел на молодого монаха:

– Ты знаешь, почему иконописец изобразил архангела Михаила с лотосом? Нет? Так слушай!

По одному забытому в наше время преданию, эта первая битва мироздания шла четыре дня, начинаясь с рассветом и прерываясь вечером. Конечно, небесные силы могли бы сразу сокрушить восставшего ангела, но Господь желал дать ему шанс на покаяние. Три раза Бог призывал Денницу, трижды тот отвергал милость Божью.

Когда противник с частью уже превратившихся в бесов ангелов наконец был извергнут во внешнюю тьму, ликующий архистратиг посадил на земле самый красивый цветок – символ победы добра над злом и в то же время долготерпения и милости Божьей, в напоминание людям о той предвечной битве. Как ты знаешь, лотос утром раскрывается, а вечером вновь смыкает лепестки, цветет он ровно четыре дня, и прекраснее этого цветка нет ничего на свете.

Поверженный Денница, однако, не перестал бороться с Господом – потерпев поражение на небе, он надеется победить уже здесь, на земле. Но теперь полем битвы является человечество, каждая человеческая душа. Для Бога эта битва еще короче, чем небесная, но для нас, людей, она длится уже тысячи поколений. Как говорил апостол Петр, «…у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день».

Сейчас Бог, прокляв Денницу на веки вечные, призывает к покаянию уже нас, а враг надеется, что люди в конце концов последуют его примеру и отступят от Первоисточника жизни.

Что же касается современных дракул, так я сейчас объясню. Это дикое суеверие, что, употребляя человеческую кровь, можно продлить собственную жизнь, было чрезвычайно распространено в Средние века. Помимо Дракулы и маршала Франции Жиля де Рэ, было множество дворян и влиятельных особ, иногда даже королей, желавших долго наслаждаться грехом и для этого заключавших сделку с дьяволом. Средневековые судебные процессы кишат подобными примерами.

Неожиданно это древнее жестокое суеверие нашло себе научное оправдание в наши дни. Отец Стефан, который был в миру нейрохирургом, как ты знаешь, не мог больше заниматься врачебной практикой. Как-то раз я задал ему вопрос о причине его ненависти к однажды выбранной и ранее любимой профессии. Он рассказал поразительные вещи: оказывается, сегодняшние дракулы платят огромные деньги за переработанную плоть абортированных младенцев. Безжалостные доктора кладут тельца невинных младенцев в центрифугу и выделяют из них какие-то стволовые клетки. Потом их вкалывают в спинной мозг богачей, омолаживая их стареющий организм. Стоимость одной такой инъекции – десять тысяч долларов. Как таких людей еще назвать, как не вампирами и людоедами? Отец Стефан, как только в одной европейской клинике ему предложили заняться этим бизнесом, возненавидел собственную профессию. Но эта ненависть, как ты уже понял, промыслительным образом помогла ему обрести другое, более высшее, призвание.

А тебе, Роман, я все-таки советую: не презирай слов старца. Если отец Дионисий сказал тебе, чтобы ты забыл про это явление, то забудь. Наши мысли определяют внутреннее состояние; если они будут темными, мы привлечем к себе тьму. – Отец Гавриил похлопал монаха по плечу. – Ну! Пойдем отдыхать? Ангела-хранителя тебе на сон грядущий.

Роман, попрощавшись со старым молдаванином, пошел в свою келью. Память вновь принялась обрисовывать ему картину той ночи, когда истекающий кровью рок-музыкант встретился с древним злом. Молодой монах встал на молитву, отгоняя страшные воспоминания. Луна, заглядывающая в его келью, столкнулась с щитом веры, отражающим ее серебряную злобу.

Тяжело вздохнув, древнее зло потеряло интерес к монашеской келье румынского скита Продром и обратило свой в красных прожилках глаз в Карпаты. Над горами сгущались тучи.

Змеи

Змеи издавна служили символом самого зла. «Змей был хитрее всех тварей полевых», – написано уже на первых страницах книги Бытия. Глубинный змий, обитающий в недрах человеческой души, аспид, ехидна – всегда были враждебны людям. Правда, существовал еще и медный змей пророка Моисея, но он был искусственный, да и единичный в своем роде. Змеи! Проклятьем человечеству живут они на белом свете, поедая крыс и жаб и скрываясь в расщелинах и норах.

В Греции очень любят предание об основании Константинополя, будто бы святой император Константин Флавий при закладке этого города видел в присутствии народа необычное знамение: из норы вдруг выползла большая змея и поползла по земле, но тут с неба ниспал орел, схватил ее когтями и взмыл ввысь. Змея стала обвиваться вокруг орла и в конце концов одолела птицу. Животные упали на землю, и люди, убив змею, освободили орла. Император созвал именитых книгочеев и мудрецов, дабы они разъяснили это знамение. Их собор постановил, что орел – символ христианства, а змея – противоборствующего ему зла. И раз змея одолела орла, город будет впоследствии захвачен злыми силами, но так как люди убили змею и освободили царственную птицу, напоследок христиане снова овладеют городом и воцарятся в нем. Греки до сих пор надеются, что Стамбул будет отвоеван и снова станет прежним великим Константинополем.

На Афоне живут четыре вида змей. Отец Варсонофий не помнил их всех по названиям, но хорошо знал каждый вид. Его память хранила многочисленные случаи встреч с ними, порой опасные и грозящие смертью. Он знал повадки, характер и степень ядовитости каждой змеи. Он встречал и убивал змей, но в то же время любил их. Можно сказать, они были его страстью; иной проживал на горе двадцать лет, но не видел ни одной змеи, а этот молодой монах встречал их летом чуть ли не каждый день.

Варсонофий жил один в старом русском скиту Ксилургу как смотритель. Этот скит слывет самым древним поселением русских на Афоне, а может быть, это и вообще первый русский монастырь в истории. Название «Ксилургу» в переводе с греческого значит «Древодел», оно не лишено иронии. Дело в том, что русские монахи, когда пришли на гору, стали строить храмы и кельи из дерева, но жучок быстро сточил их, и одумавшиеся русские начали учиться строить из камня, как и аборигены. Но насмешливая кличка «древоделы» надолго прилепилась к пришельцам.

Эти монументальные каменные храмы, братские корпуса и подсобные помещения, как и бизюли – стены из валунов и булыжников, которые в огромном количестве встречаются на Святой горе, показывают нам, современным монахам, как тяжел был труд монахов тех времен. Ведь тогда не было ни кранов, ни тракторов, ни цемента.

В прошлом веке Ксилургу принадлежал болгарам, которые назвали его «Славяно-болгарский скит Богородица».

Демоны уничтожили здесь всю монашескую жизнь. Страсти под их руководством разгорелись тогда нешуточные. В начале двадцатого века скитоначальник, болгарин Михаил, приблизил к себе одного аргата – трудника, который был родом из Македонии. Этого аргата звали Даниил, под крылом отца Михаила за несколько лет он вырос до иеромонаха. Как и многие другие облагодетельствованные, Даниил возненавидел своего благодетеля. Затем начались настоящие интриги мадридского двора – совершенно недостойные монашествующих события.

Даниил решил установить в скиту македонскую власть; болгары, считающие македонцев одной из ветвей своего народа, верили им, но напрасно. Искушенные сатаной македонцы устроили настоящий заговор и свергли власть отца Михаила. В результате было убито три болгарских монаха. Нельзя сказать, что для Святой горы это было событие из ряда вон выходящее. К примеру, несколько веков назад братья одного из святогорских монастырей выбирали игумена, но не смогли определиться с кандидатурой – часть была за одного монаха, другая – за злейшего врага первого кандидата. Дискуссии дошли до настоящих потасовок, и одна из монастырских партий захватила власть, выставив противоборствующих за врата обители. Те, однако, не растерялись и купили у пиратов мушкеты. Затем они принялись штурмовать монастырь. В дело вмешались турецкие сердары, завязалась настоящая битва, и многие не понимали, за что они, собственно, бьются. В конце концов турки повесили обоих кандидатов в игумены и главных зачинщиков свары. Эта губительная для обеих сторон война длилась неделю. Так что кровь и убийства для Афона дело не новое. Но этот случай в Богородичном скиту все же шокировал многих.

Старцы русского Пантелеимонова монастыря, на территории которого и находится скит, вмешались в его дела и сменили власть. Виновные в убийствах были серьезно наказаны. Тем не менее милость Божья отвернулась от Ксилургу, и нормальной монашеской жизни там больше никогда не было.

После этого безжалостного кровопролития Ксилургу начал быстро хиреть, и бывшее многочисленное братство стало распадаться. Несколько пожаров довершили дело. Теперь скит представляет собой груду развалин, где гнездятся змеи. Небольшой храм Успения Божьей Матери сиротливо стоит возле руин большого братского корпуса, рядом приютился другой корпус с внутренним храмом Кирилла и Мефодия, где осталось несколько келий, в которых еще можно жить. И еще чуть поодаль находится разрушенный храм святого Иоанна Рыльского, его крыша провалилась внутрь храма; весь общий вид скита Ксилургу представляет собой весьма унылое зрелище. Самое страшное, как сказал при последнем своем посещении отец игумен, что Ксилургу – первое поселение русских монахов вообще, поэтому это символ, не очень хороший для возрождающегося российского монашества. Особенно это чувствовалось в летние вечера, когда большая луна плыла над развалинами, а Варсонофий молился, как «ночной вран на нырище». Тогда приступали к нему страхования.

Наиболее частым было такое: он спал и слышал, как в дверь начинают бить кулаками и ногами, вперемешку с тяжелыми грязными ругательствами. Он открывал глаза и реально видел, как трясется под чужими ударами облезлая дверь его небольшой кельи. Стук сердца набирал обороты, пока он на самом деле не просыпался. Демоны выбирали правильное направление для ударов – Варсонофий был наслышан об ограблениях и даже убийствах одиноких монахов. Несколько раз подозрительные звуки слышались и у ворот скита; телефона здесь не было, сам скит располагался в большом овраге, и вела к нему воронкообразная дорога. Как-то раз, года два назад, пьяные рабочие, по всему – албанцы, перебрались через ворота и начали шарить по скиту, держа в руках фонарики. Варсонофий вышел во двор с вилами и закричал, больше от страха, чем от удали. Албанцы бежали, а могло бы быть и по-другому.

Страхование – вещь такая, что возможна не только во сне, но и наяву. Вечером, после молитвы, он неоднократно слышал своими ушами, как на развалинах кто-то ожесточенно спорит, затем лязг копий и мечей и наконец плач, более напоминающий волчий вой.

Как его учили старцы, самое главное во время страхования – это не испугаться. Если враг пробьет в сознании брешь, страх немедленно наполнит душу и может даже убить. Поэтому Варсонофий никогда не вникал: что, почему и зачем он это слышит. Просто старался побыстрее все забыть. Во сне он часто видел жестоких могучих воинов, облаченных в металлические латы. Они били кривыми саблями о треугольные щиты и бешено требовали крови. Казалось, воины были полны ярости, но не имели объекта, чтобы ее выплеснуть. Они буквально захлебывались в злобе и мучительно жаждали войн. Варсонофий, по совету духовника, старался не обращать внимания на эти страхования, но все же они накладывали свой мрачный отпечаток на его душу. Наверное, сонные видения были полны тех же самых демонов, которые подбили Даниила с македонцами на злодеяние. Они ждут, перезревшие в злобе, новых подвижников, готовых вступить с ними в битву. Будут ли такие? Это место видело многих, есть даже древнее предание, что родоначальник русского монашества святой Антоний Киево-Печерский постригался не в Есфигмене, а здесь, на Ксилургу. Тем опасней было жить и подвизаться в скиту. Чем святее место, тем сильнее духовная брань. Но Варсонофий считал себя не каким-то воителем духа, но тем, кто он есть на самом деле, – смотрителем скита. Это смиренное мнение о самом себе монах выстрадал среди многих искушений плоти и духа, после которых шоры с глаз спадают, и ты видишь себя таким, как есть. Но тем не менее чувствовалось, как в воздухе вибрировали невидимые враждебные силы, воздействующие на сознание.

Один известный афонский старец сказал когда-то Варсонофию, что каждое место имеет своих особых демонов. Поэтому и искушения везде разные. Духи злобы также подразделяются на виды и разнятся по своей силе друг от друга. Но люди стали сейчас слабей, а демоны еще хитрей и злобней. Лишь молитвы живших здесь святых и старцев сдерживают их яростный напор. Варсонофий часто думал, что мирские люди просто не понимают смысла монашества, потому как невидимая брань – дело очень тонкое и темное, даже для просвещенных великих умов человечества. Аскеза – это сила, напрягающая дух подвижника; чем сильнее напряжение, тем отчаянней сопротивление. И в этой непрестанной, ожесточенной и невидимой борьбе подвижник приобретает неоценимый опыт, который непонятен всем, не идущим этим путем. Те, кто видит в аскезе лишь мазохизм или мракобесие, куда как заблуждаются.

Но старцы говорят, что дьявол в последнее время поменял тактику, он перестал нападать на подвижников открыто и ослабляет их мирскими вещами. Каждая такая вещь изменяет дух подвижника, он становится слабее и удобнее для бесовских манипуляций. Единственным спасением подвижников было кропотливое и неуклонное выполнение правила. Варсонофий не был сильным аскетом, но понимал, что на Ксилургу иначе нельзя: любое отступление от правила или устава – и в обороне появляется брешь, которой непременно воспользуется враг. Пару раз он позволял себе забыть о правиле, и последующие искушения напоминали ему о необходимости хранить его. Однажды его ранил большой кабан. Зверь выбежал из-за угла руин, когда Варсонофий, ругаясь, осматривал разоренный животным огород, и неожиданно ударил его клыками, похожими на маленькие бивни слона, прямо в бок. Вечером, как раз накануне, монах, сославшись себе на усталость, не выполнил положенное правило. И вот вам незамедлительный результат. Пришлось идти в монастырь и неделю лечиться, а за это время кабан полностью уничтожил все посадки.

Наконец, самое сильное по своему воздействию страхование посещало монаха не реже раза в месяц. Он тогда обычно не мог уснуть и находился в пограничном между сном и реальностью состоянии. Сначала, предвещая искушение, по телу начинали бегать маленькие мурашки, волосы, казалось, становились дыбом, и чувствовался запах не то гари, не то гниющей листвы. Сердце билось неровно, дыхание учащалось. И вот дверь аккуратно приоткрывалась. Из проема, словно из адского чрева, в его келью медленно заползал большой разноцветный аспид и смотрел на него своими умными, злыми и немигающими глазками-бусинками. Варсонофий всегда застывал под этим гипнотическим взглядом и считал красные и желтые кольца на его гладкой коже. Когда он заканчивал счет, змей приподнимал шею и открывал свою пасть, обнажая верхние ядовитые клыки. Варсонофий отчаянно закрывал лицо руками и слышал характерное шипение, после чего на тыльной стороне рук появлялись мелкие капельки распыленного яда. Он начинал кричать и просыпался с ладонями на лице, на которых выступала испарина пота. Это ужасное видение повторялось ежемесячно без каких-то существенных изменений.

Но этот аспид был не совсем демоном или нереальным существом, он, или, по крайней мере, такой же, жил в скитских развалинах, и даже кошки – видавшие всякое охотники – не решались напасть на него. Иногда он выползал погреться на солнце, подставляя лучам свою черную, в радужных кольцах, кожу. Он, как, впрочем, и другие змеи, не выказывал никакой агрессивности. Змеи становятся опасными в двух случаях: весной, во время брачного периода, и если ты чем-нибудь их обидел. Змея обладает очень мстительным характером и может долго подкарауливать своего врага, чтобы потом неожиданно напасть на него. Лучше всего, если ты случайно наступил или как-нибудь еще обидел змею, сразу убить ее, или она будет пытаться убить тебя, и, возможно, успешно.

Аспид был настоящим хозяином этих развалин, он передвигался царственно и неторопливо, в его глазах застыла холодная злоба ко всему живущему и какое-то непонятное торжество. Впрочем, змей никогда не переползал за пределы руин и жил в густом терновнике, вдали от тропы. Основную тревогу смотрителя вызывали маленькие и незаметные, но очень ядовитые ехидны. Они заползали даже в храм и келью, прячась от жары, и были похожи на сухие палки песочного цвета. Легко можно было зазеваться и наступить на какую-нибудь ехидну, получив в отместку смертельный укус в лодыжку. Также в скиту встречались узкие длинные змеи, которых Варсонофий окрестил стрелками. Они имели удивительную способность проникать в самую узкую щель и ползти по деревьям между ветвей со значительной скоростью. И еще на Афоне встречались большие черные гадюки. Отец Варсонофий видел здесь все четыре разновидности ядовитых афонских змей. Эти твари любят такие развалины, как в Ксилургу, потому что в подобных местах во множестве обитают серые и черные крысы – их основная пища. Особенно опасной была трава рядом со скитом, она буквально кишела змеями.

Варсонофий проживал здесь уже четыре года, до этого он жил в Пантелеимоновом монастыре девять лет на послушании просфорника – пек хлеб и богослужебные просфоры. Когда умер прежний смотритель скита, отец Варсонофий стал проситься у игумена на освободившееся место. Игумен на первых порах не хотел посылать молодого монаха, но после того как понял, что никто больше не хочет туда ехать, дал свое отеческое благословение. И вот он живет здесь уже четвертый год в тишине, которую нарушают ночные страхования и змеи.

Первым делом, переселившись на Ксилургу, отец Варсонофий завел кошку Марку и кота Барика. В посмертных вещаниях Нила Мироточивого он вычитал, что естественными врагами змей являются кошки; в их когтях содержится яд, который парализует нервную систему земноводных. Он недаром завел пару, желая вырастить небольшую кошачью стаю. Первый помет унесли орлы. Но уже через год в скиту было пять здоровых кошек. Наивные паломники, верящие, что на Афоне подлинно нет даже животных женского пола, всегда удивляются, откуда здесь столько котят. Варсонофий, улыбаясь, говорит им, что аист приносит. Потом, конечно, объясняет, что существует запрет на разведение домашних животных; он главным образом касается мулов и другого скота, но на кошек обычно не распространяется.

Летом основным занятием Варсонофия было в обязательном порядке скашивать траву, которая непрестанно наступала на скит. Трава росла так быстро, что необходимо было проделывать эту операцию ежедневно. Змеи любили ютиться в траве, скрывающей их от людских глаз и от предполагаемых жертв – крыс.

За четыре года кошки почти полностью разобрались с ехиднами и черными крысами и постоянно хотели есть. Варсонофий подумал, что пора бы монастырю прислать ему немного продуктов. Барик поймал ящерицу и грыз ее с хвоста. Остальные крутились вокруг, пытаясь вырвать у него из пасти кусок.

– Ну что вы, не можете попоститься, что ли? В Ниневии даже животные все, и те постились три дня! А вы? Эх!

Кошки и не думали поститься и терлись у его ног, выпрашивая пищу. Варсонофий взял в руки косу и начал молотком отбивать лезвие. Ему нужно было покосить траву рядом с развалинами братского корпуса. Он приготовил орудие и двинулся к месту, нащупав в кармане подрясника пузырек с водой.

Это была не простая вода, но в какой-то мере «волшебная» – аспидо нэро. Варсонофий лично ходил за ней в Великую лавру. Раз в четыре года там проводится необычный молебен: в чан с водой опускают небольшого бронзового дракончика, и молящиеся могут видеть, как вода в чане начинает как бы кипеть. После проведения обряда эта вода приобретает чудодейственные свойства, и монахи многие века используют ее при змеиных укусах как противоядие.

Варсонофий всегда носил этот пузырек с собой. Конечно, еще сам Петр Афонский наложил на местных змей заклятье, чтобы те не смели нападать на людей, и действительно таких нападений на Афоне чрезвычайно мало, но все же береженого и Бог бережет.

Покосив траву, Варсонофий вдруг услышал шум в глубине развалин. Заинтересовавшись, он отложил косу и перелез через остов стены. То, что он увидел, поразило его воображение – три кота во главе с Бариком напали на местного хозяина руин – аспида и начали рвать его на части. Змей неожиданно вырвался и быстро пополз прямо к монаху, выгнул шею, приподнялся и зашипел, распыляя на расстоянии ядовитую жидкость. Варсонофий инстинктивно закрыл ладонями лицо и почувствовал на них капельки липкого яда. Кошки же догнали свою жертву и стали бить ее передними лапами по голове, чтобы оглушить. Через минуту они уже разделались с аспидом и делили добычу. Посмотрев на довольных урчащих животных, рвущих безжизненное тело змеи, Варсонофий пошел мыть руки. Он также выпил и аспидо нэро, потому как был наслышан об опасных свойствах яда аспида.

Вечером, окончив правило, Варсонофий ощутил в своем теле сильный жар и ухудшение самочувствия. Он закрыл на ключ келью и грузно лег на постель. Сердце билось аритмично, и монах обнаружил, что мышление у него спутанно и хаотично. Бред захватил сознание, Варсонофий понял, что яд змеи все же начал действовать.

Стены кельи из прямых превратились в волнообразные, дверь приоткрылась, и за ней зачернела глубина преисподней. Он посмотрел в эту непроглядную тьму и увидел старого знакомого аспида, отчаянно извивающегося в безвоздушном пространстве. Его красные и желтые кольца невозможно было сосчитать. Странный голос из пустоты позвал: «Даниил!»

В ответ был лишь крик бесконечной боли; один такой крик способен довести до сумасшествия. Парализующий вопль, спрессованный вечным отчаянием, усилил сердцебиение отравленного монаха в два раза. В голодной тьме показалась еще и фигура бледного монаха восточной наружности. Вместо клобука на голове у него было некое подобие короны из костей. Его лицо было зеркалом страстей: злоба, властолюбие, жадность беспрестанно сменяли друг друга, словно вороны, дерущиеся за кусок брынзы. Варсонофий не понимал, что вокруг творится; не было ничего, кроме чувства собственного одиночества.

Затем он увидел, как аспид обвился вокруг шеи протестующего монаха и стал его душить. Монах обеими руками схватился за змея и пытался освободиться, его лицо искривилось от отвращения и беспомощной злобы; и вновь странный голос позвал: «Даниил!»

Змей напрягся и сдавил свои кольца, затем рванулся и полетел прямо в бездну, которой не было конца и откуда уже не было возврата. Вместе с ним улетел и Даниил. Через некоторое время Варсонофий увидел дюжину воинов в латах и средневековых доспехах, которые приходили в его снах и яростно били мечами о треугольные щиты; их лица были закрыты забралами. Старший из воинов спросил остальных: «Барьер разрушен?»

Другие бойцы утвердительно завыли и снова стали стучать кривыми мечами о щиты. Старший удовлетворенно прорычал: «Тогда все в бой!» Демоны приняли боевое положение и встали в строй. Потом они сомкнули щиты и пошли в неизвестном направлении. Дверь кельи закрылась.

Когда Варсонофий проснулся, он чувствовал себя более чем плохо. Пролежав до следующего дня, он понял, что надо пробовать добираться до монастыря. Еле доплетясь до заградительного поста, который стоит на дороге в Ватопед, монах позвонил в Пантелеймон, и монастырь прислал за ним машину. На следующий день его срочно отвезли в Салоники, где ему сделали переливание крови и провели антитоксическую терапию.

Через неделю ослабевший Варсонофий вернулся в монастырь. Его вез с Салоников шофер отец Никанор, который, ободрив его, грустно заметил:

– Ты знаешь, что в России произошло?

– Что?

– Раскол, отец! – Никанор тревожно сжал баранку. – Около двухсот тысяч человек верующих официально отказались поминать Московского патриарха, эти люди захватили массу приходов по всей стране и не собираются их оставлять. Президент по телевизору уже выступил с обращением, призывая народ к порядку и взаимному пониманию, но раскольники без боя сдаваться не намерены. Они требуют от государства, чтобы их признали законным религиозным объединением и оставили за ними все захваченные храмы. В противном случае обещают идти на крайние меры, вплоть до самосожжения. И все из-за каких-то кодов, новых паспортов и прочего. Большая тра– гедия!

Машина тряслась по дороге, и Варсонофий, пытаясь осознать услышанное, глядел на засушливый греческий пейзаж.

– Да, это действительно катастрофа. И давно?

Никанор с секунду подумал:

– Вроде бы в тот же день, когда тебя в больницу повезли. Да, точно, это был понедельник.

Варсонофий закрыл глаза. Память вновь приоткрыла свою книгу, богато иллюстрированную ночными кошмарами. Аспид уносил в бездну свою очередную жертву. Демоны яростно били мечами по треугольным щитам, требуя войны.

И война началась.

Пьяница

Эконом русского Свято-Пантелеимонова монастыря на горе Афон отец Рафаил очень часто размышлял над словами Спасителя: «Не судите и не судимы будете». В миру он был профессором социологии и знал, что у любого коллектива есть механизмы саморегуляции, и если в нем появляется какая-нибудь паршивая овца, коллектив всегда стремится от нее избавиться. В этом отношении действия фарисеев, побивающих камнями блудницу, были исходя из воззрений того времени весьма логичными и даже правильными. По этим законам в той или иной мере живет любое человеческое общество. Может быть, Христос имел в виду, что нельзя кичиться перед согрешившим своей мнимой праведностью, ведь уже апостол Павел учил в своем послании: «Но я писал вам не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блудником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницею, или хищником; с таким даже и не есть вместе. Ибо что мне судить и внешних? Не внутренних ли вы судите? Внешних же судит Бог. Итак, извергните развращенного из среды вас». По сути, как думал Рафаил, апостол языков предписывает более мягкое, но все же побивание камнями согрешающих.

Для эконома этот вопрос был занозой в его добром сердце. Возложенное на него послушание предполагало вынесение некоего суда над нерадивыми рабочими и нарушителями дисциплины, вплоть до их удаления из обители. Всегда, когда ему приходилось прибегать к крайним мерам, отец Рафаил очень переживал, и тогда он брал в руки Новый Завет, утешая себя словами любимого апостола Павла: «Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если же вами будет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела? Разве не знаете, что мы будем судить ангелов, не тем ли более дела житейские?»

А что же тогда имел в виду Христос, когда запрещал любое осуждение? Отец Рафаил понимал это для себя так. Господь говорил голосом любви, апостол Павел – здравого смысла. Любовь призывает сердце к бесконечному всепрощению, но здравый смысл, как уздой, сдерживает любовь, которая не должна ослеплять разум. Только Христос способен к всепрощению, человеку природой даны рамки. И если чья-нибудь любовь начинает отрываться от голоса разума, она очень быстро превращается в экзальтацию, и подвижник впадает в состояние прелести. И наоборот, когда здравый смысл начинает холоднеть и вырождаться в простой расчет, любовь напоминает о себе, разрушая пустые мудрования, которые, как соты, покинутые пчелами, уже не содержат в себе главного. Тогда любовь кажется безрассудной, но это не так – внимательный наблюдатель может только подивиться ее необычайной мудрости.

В сердце истинной любви живет великая мудрость; в сердце истинной мудрости живет великая любовь. И нет здесь никакого противоречия. Два верховных чина ангельских, пламенеющие любовью серафимы и мудрые многоочитые херувимы, имеют общее начало – непостижимый свет Божий.

Отец эконом шел в келью и заметил старенького монаха Иоанна, тяжело плетущегося по тропинке по направлению к морю, – это был позор их русского монастыря. Отец Иоанн был тяжелым запойным пьяницей, его не выгоняли из жалости, потому что Ванек, как его еще здесь презрительно называли, был уже шестидесяти лет от роду. К тому же он был старым школьным приятелем известного украинского старца схиархимандрита Захарии. Этот старец, ныне почивший, обладал как в России, так и на Украине непререкаемым авторитетом и имел очень влиятельных духовных чад. Это были представители так называемого «донецкого клана» – украинские предприниматели, владельцы предприятий черной металлургии и угольных шахт. Старец рассматривал собственную популярность как перст Божий и старался использовать связи и средства своих чад на благо матери Церкви. Его стараниями строились многие храмы и открывались монастыри. Люди любили Захарию за доброту и бескорыстие и его молитвами, как и пламенными проповедями, сотнями вливались в ряды ведущих церковную жизнь.

Несколько лет назад отец Захария приезжал и на Афон погостить в русском Пантелеимоновом монастыре и привез своих благодетелей, которые имели желание и возможности помочь его восстановлению. Старец болел раком и знал, что дни его уже сочтены. Боли иной раз заставляли его стонать, но не лишали разума и присущей ему доброты. Он мечтал, что монашество, активно искоренявшееся в годы советской власти, скоро вновь расцветет на русской земле и светом своей любви и праведности привлечет к себе оставшийся без призора народ. Но пока его мечты не находили подтвержденья в реалиях жизни. На Афоне отец Захария увидел совсем не то, что рассчитывал, но старался не показать собственного разочарования, памятуя древнее правило: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят». Вначале, как только стали открываться во множестве монастыри, православные люди думали, что скоро наступит короткая эпоха святости и процветания, предсказанная старцами. Отец Захария понимал, что это далеко не так просто, – настоящее возобновление монашеских традиций возможно только долгим, кропотливым трудом сотен глубоко верующих, бескорыстных и преданных этому делу людей. Особые надежды старец связывал со Святой горой, потому что здесь сохранилась древняя аскетическая традиция. Матерь Божья хранила Свой удел, и даже в самые худшие времена монашеская жизнь здесь не прерывалась. Много раз, словно от вечного светильника, русские подвижники с Афона приносили на родину огонь утерянной святости, искусство умного делания и науку нелицемерного послушания. Афон всегда подпитывал святую Русь.

Конечно, старец, приехав сюда, был разочарован, но, быть может, это оттого, что слишком уж многого он ожидал от Святой горы. Во всяком случае, афонские монахи не для того живут и молятся, чтобы оправдывать его ожидания. Да и время накладывает свой отпечаток, отец Захария это разумел и не пытался что-нибудь здесь исправить.

Он также понимал, что положение его друга Иоанна в монастыре нестабильное, и старался исподволь его укрепить. Однажды старец во время исповеди попросил своего влиятельного благодетеля помочь бедняге Иоанну. Ему была открыта вся правда о друге, и он хотел сохранить его для монашества. Угольный король согласился и, когда стал оказывать помощь афонскому монастырю, выставил игумену одно небольшое условие: чтобы отца Иоанна, как бы тот ни чудил, из монастыря не выгоняли, иначе он прекратит всякое финансирование. Игумен понял, откуда ветер дует, но мудро согласился на предложенные условия. Разумеется, об этом соглашении знали единицы. Многие вообще не понимали, почему Ванька еще держат в монастыре, а не гонят прочь, как шелудивого пса. Отец Захария уже почил, а Иоанн благодаря его проницательной доброте продолжал напиваться, и часто до положения риз.

Особенно было неприятно, когда Ванек появлялся перед гостями в замызганном, неприглядном виде. Греки искали любой повод, чтобы посмеяться над русским монастырем. Наиболее уязвимое место для насмешек было пресловутое русское неумение пить. Для греческих монахов, хоть устав и разрешал по праздникам вино, всякое употребление алкоголя было признаком дурного тона и распущенности. Многие греки вообще подчеркнуто не притрагивались к вину, и кувшины на их столах оставались полными. Русские афониты, главным образом келиоты и сиромахи, напротив, налегали на вкусное местное вино; за теми столами, где они угощались, кувшины быстро пустели.

Эта особенность русского менталитета была видна больше всего во время ежегодных пасхальных крестных ходов с широко почитаемыми иконами Матери Божьей Достойно есть и Иверской, иначе называемой Вратарницей. Крестный ход обычно проходил по всем кельям и монастырям, встречающимся на пути. И на каждой остановке хозяева этих келий или архондаричные монастырей угощали молящихся разнообразными сладостями и винами. В конце крестного хода, бывало, многие русские келиоты не стояли на ногах. Некоторые греки, те, которым был чужд дух истинного подвижничества, смеялись над бедными русскими, чем смущали истинных монахов, среди которых встречались и русофилы.

Однажды игумен Иверского монастыря после завершения такого крестного хода решительно осадил насмешников, сказав следующее: «Вот, нас здесь, греков, триста человек, и мы все трезвые, а русских всего тридцать, и они как один пьяные. Пусть мы смеемся, кичась своим мнимым превосходством, Матерь Божья все равно с ними».

Это, конечно, был жест великодушного сердца, но, увы, факты пьянства наших монахов не прибавляли русским уважения со стороны святогорцев других национальностей. В Пантелеимоновом монастыре с грехом винопития жестко боролись и пресекали любые поползновения в сторону стакана. Лет пять назад пришлось провести даже необычную столовую реформу. Сначала изменили устав: раньше полагалось вино на стол на каждый полиелей, теперь же только по воскресным дням и двунадесятым праздникам. Старые монахи принялись активно противодействовать нововведению, но силы оказались неравны. После нескольких лет борьбы сопротивление оппозиции, ратующей за старые свободные порядки, разбилось о гранитную волю молодых реформаторов – монахов, не так давно прибывших из России, которые хотели возобновить в обители настоящую монашескую жизнь, воздержанную и молчаливую.

Специфика русского характера все-таки налагала свой отпечаток на наше «трезвое» понимание афонского устава. Для греков, как и для других южных народов, выращивающих виноград, с давних пор употребление вина стало хорошей традицией. На юге оно словно чай, и разбавленное вино в Греции пьют в семьях даже подростки за общим столом. Русским же культурное употребление алкоголя, за небольшим исключением, недоступно. Это не есть наша вина, как и не преимущество греков, скорее особенность национального характера. Больше всего для русских монахов как бодрящий напиток подходит именно чай, который, кстати, на Балканах не уважают и почти не пьют.

Греки с давних пор очень любят нам перемывать косточки и вспоминают еще и такую историю. В Средние века русичи считались чуть ли не лучшими воинами на земле, и Византия нанимала их для охраны императорского дворца. Однажды охранники пировали в одном из залов и дошли до определенной кондиции. Внезапно их начальнику пришла в голову шальная мысль организовать дворцовый переворот. Сказано – сделано. Русские, обнажив мечи, дошли почти до самой спальни императора, но заговор был раскрыт, так как охрана буянила и шумела, и горе-заговорщиков скрутили. Те начали каяться и оправдывались, дескать, перепили вина. Император признал этот факт, в отличие от современных российских законодателей, смягчающим вину обстоятельством и переправил русичей на задворки империи – охранять государственные границы.

Неожиданно эта история в меньших масштабах какое-то время назад повторилась и на Святой горе, после знаменитого пасхального крестного хода. Несколько набравшихся келиотов вдруг обнаружили большую несправедливость в том, что греки захватили и не отдают знаменитый Андреевский скит. Необходимо как можно быстрей вернуть его назад, в русские руки. Опять же сказано – сделано. Хмельные заговорщики отправились штурмовать скит, по пути к ним присоединились еще несколько сиромах; грозным, но неровным строем двигались они к скиту, громким голосом взывая к справедливости. Их намерения были все налицо, и в дело вмешалась обеспокоенная полиция. Заговорщиков скрутили и после покаяния, точно так же, как и предков-охранников, простили. Отец Рафаил думал, что это ребячество спровоцировано мягким гостеприимным характером греческого народа. Вот попробовали бы в России эти ряженые монахи провернуть нечто подобное, вмиг бы узнали всю горечь настоящего поражения. А тут они позволяют себе все, что хотят, а греки по этим отдельным личностям составляют мнение обо всем русском народе. Беда!

В общем, монастырское начальство Пантелеймона, зная про все эти неприглядные факты, проводило последовательную политику борьбы с пьянством. Сначала, как уже говорилось, изменили устав и в полиелейные праздники начали обходиться без вина. Затем, по негласному повелению игумена, трапезники стали убирать недопитое вино со столов, так как после трапезы некоторые ретивые отцы часто захватывали неопорожненные графины в широкие рукава ряс для дальнейшего келейного распития. Монастырская кампания по борьбе с пьянством увенчалась успехом, злоупотребления постепенно прекратились. Только отца Иоанна приходилось еще терпеть. Старый монах понимал всю выгодность своей ситуации, но не слишком испытывал терпение священноначалия и пил столько же, сколько и до заключения сделки. Отец Рафаил был один из немногих, кто все знал, и негодовал на Ванька, считал его паршивой овцой, из-за которой страдает здоровое стадо.

Игумен и духовник придумывали много способов, чтобы не исправить – об этом уже никто и не мечтал, – а хотя бы смирить его. Иоанна отправляли в скит, связывали, пугали психиатрической лечебницей, московским подворьем; монаха оскорбляли, не пускали на трапезу, запрещали появляться на людях. Все тщетно. Отец Иоанн был всегда неопрятно одет, и от него исходил неприятный запах, поэтому ел он за отдельным столом после общей трапезы. У него был странный статус – он официально состоял в числе братии, но все шарахались от него, как от прокаженного. Он исполнял послушание мусорщика, когда был в силах вытаскивать большие черные пакеты из контейнеров, или, в ином случае, просто чистил картошку и другие овощи для кухни. Это был морально опустившийся монах, казалось, совсем без совести и веры в неизбежное правосудие Божие. Его лицо было маленьким и сморщенным, как у мартышки, глазки испуганно бегали, а руки постоянно теребили сальную жиденькую бородку. Он мало с кем разговаривал, почти не причащался и мылся очень редко.

Вчера Рафаил подошел в трапезной к Ваньку, который отходил после очередного запоя. Он, видимо, плохо себя чувствовал и трясущимися руками накладывал себе второе.

– Послушай, отец Иоанн, я уже не знаю, какое тебе дать послушание. Картошку чистить? Так повар не хочет, чтобы ты появлялся на кухне. – Эконом действительно уже устал от нерадивого монаха и, так как тот не уважал самого себя, говорил с ним достаточно бесцеремонно и даже с долей презрения. – Ты посмотри на себя! Позоришь только память своего старца. Отец Захария надеялся, что ты наконец исправишься, но тебе, видно, это не под силу. Или же тебе нравится подобное пустое жительство. Нравится?

Ванек только недовольно буркнул в ответ:

– Нравится! – и стал доедать гречневую кашу, показывая всем видом, что ему наплевать на досадные нравоучения эконома.

Рафаил часто замечал, что, когда он разговаривает с Иоанном, в его сердце поднимается какое-то надменное чувство. Может быть, против этого призывал Христос, когда говорил ученикам: «Не судите и не судимы будете»? Но как с таким монахом, как Ванек, себя вести? Он абсолютно не принимает никаких вразумлений, проживая, как бельмо на глазу, свой бесцельный век.

– Значит, так! Быстро ешь и будешь с Петром убирать мусор, контейнеры два дня как полные. Он уже в гараже, заводит трактор. Феогносту же скажи, чтобы зашел в экономскую. Тебе понятно?

– Понятно, – все так же отсутствующе буркнул Ванек и налил себе компот, даже не смотря в сторону отца Рафаила. Эконом, стараясь не раздражаться, пошел к выходу из трапезной, думая, как велика милость Матери Божьей, что Она терпит подобных монахов, не достойных собственного призвания.

Сейчас эконом смотрел в сторону этого пропойцы, который с утра был уже навеселе, и внутренне кипел от праведного гнева. Его возвышенные размышления о мудрости, любви и прочем были прерваны фигурой монаха-пьяницы. Казалось, что невозможно было иметь в сердце любовь к нему или же мудро относиться к его пьянству; Ванек пробуждал в душе эконома только дурное – гнев, надменность, презрение – и этим самым обличал всю его мнимую праведность. С другими Рафаил был весьма ласков, и братья любили его за добрый нрав. Эконом совсем запутался в своих чувствах и не знал, кого же винить – Ванька или себя самого.

Неожиданно ему в голову пришла мысль проследить за Ваньком и выявить, откуда тот берет спиртное. В монастыре, под угрозой отправления на московское подворье, запретили всем давать ему деньги или, упаси Бог, алкоголь, однако этот пройдоха частенько бывал под хмельком. Это все весьма странно. Рафаил, затаив дыхание, пошел вслед Иоанну. Тот шел в сторону мельницы святого Силуана; может быть, именно там был тайник хмельного зелья. Они двигались на расстоянии двадцати метров друг от друга, и Рафаил изо всех сил старался остаться незамеченным.

Наконец Ванек подошел к мельничному храму, огляделся, тяжело вздохнул и вдруг упал на колени. Он стоял на коленях возле мельницы, где работал великий Силуан, и бил себя руками по лицу и груди. Рафаил понял теперь, откуда у того появлялись синяки; он был рядом, за густыми кустами шиповника, и мог слышать, как пьяница плачет.

Его душа словно выливалась из глаз со слезами и падала ниц на каменную плитку, простираясь перед всемогуществом Творца. Он молил о помиловании, как уже осужденный, балансируя на грани надежды и отчаяния. В его плаче была и искренняя ненависть ко греху, желание высвободиться из его пут, и сожаление, что он не таков, как другие братья. Отец Иоанн рыдал, думая, что никто не видит этих слез, которые были насущной потребностью для его ослабевшего духа.

Рафаил, справившись с первым изумлением, понимал, что за все годы своего монашества он ни разу не каялся так, как этот с виду опустившийся монах. Он ни разу не плакал от великой душевной боли и старательно хранил мир. Но этот мир он получил даром, с рождения, а не добыл в борьбе со страстями, а презираемый всеми Ванек находится под их беспощадным гнетом, мучаясь и страдая, как никто другой.

Эконом тихо, чтобы Иоанн его не услышал, также опустился на колени и шепотом попросил у него прощения за все причиненные ему обиды, понимая, что горячий покаянный плач поверженного ниц пьяницы гораздо милее Богу, чем вся его прохладная праведность.

Хотя ему нужно было идти в экономскую, он продолжал стоять на коленях, пока Иоанн не выплакался и, испуганно озираясь, не пошел обратно в монастырь. Впервые за много лет Рафаил испытал в душе настоящее чувство умиления и еще глубже понял слова Нагорной проповеди, которую говорил Христос Своим верным ученикам.

Только одна Женщина

Душевную боль всегда очень трудно преодолеть. Когда страдает тело, сложно жить – страдания выматывают. Но если в тот момент тебя окружают люди, которые тебя любят, заботятся и понимают, твоя боль хоть и не уходит, но становится терпимой. Мало того, ты готов смириться с ней, увидеть в своей жизни новый смысл, тогда страдания приобретают характер плуга, вспахивающего землю твоего сердца. Совсем другое дело – предательство любимого человека, оно меняет мир, и он весь становится из радушного льстеца бездушным зрителем твоей душевной боли, жестоким свидетелем твоего поражения.

Я еду на Афон. Точнее, плыву вдоль него на большом неуклюжем пароме, любуясь его сказочными берегами и каменными средневековыми постройками.

Что меня привлекло сюда, в обитель отшельников и молитвенников? Не знаю точно, может быть, Господь приводит к Себе и таким образом, тогда наше чувство юмора, несомненно, от Него.

Помню, однажды, во время тяжелой депрессии, я шел в магазин за пивом. Тяжелый взгляд, одутловатые щеки, неопрятная одежда – все во мне сигнализировало о неблагополучии. Внешнее – показатель внутреннего состояния, но и оно не отображало весь тот ад, который поглотил мою бедную душу. Я оказался гораздо слабее, чем думал, моя любовь разбилась о предательство, и жизненная сила вытекла на тротуар, превратив меня в собственную тень. И вот моя тень шла за пивом – жидкостью, обещающей заменить тебе все и способной превратить тебя в ничто.

В это время единственное, о чем я думал, была боль, стучащая в виски, поражающая тебя своим мрачным обаянием, боль огнедышащая, умеющая выжигать в тебе остатки человека. И вот неожиданно я встретил этого монаха, такого же неблагополучного, как я сам, растрепанного, собирающего подаяние в медный ящик, унылого и несобранного, но все же гордого тем, что он – служитель Божий. Эта гордость, точнее, плохо скрываемое чувство собственного достоинства, просачивалось сквозь сальную бороду и горело в глазах озорным огоньком.

– Подайте ради Христа, помогите храму девяти Кизических мучеников.

Я вдруг остановился и вперил в монаха свой потерянный взгляд:

– Слушай, ты, судя по одеянию, батюшка. Вот, моя жена ушла от меня, понимаешь, не я ушел – она ушла. Забрала сыночка и ушла. – Я покачнулся и вытянул руки, словно пытаясь поймать голубя, и, плаксиво насупившись, замолчал.

Монах остановился, деловито пощипал рыжую бороду и все с тем же озорным блеском в глазах ответил мне:

– Дурачок ты, ушла, и ладно, радоваться надо, а ты скорбишь. Эх, приятель, все это не от большого ума, скажу тебе. – Он как-то любовно, будто признав во мне своего, похлопал меня по плечу и продолжил поучение: – Женщины, брат, несут зло. Я, к примеру, был тоже женат. Представляешь, читаю однажды на кухне акафист Матронушке, моя подбегает и давай меня пилить. Дескать, денег в доме нет, а я тут молитвословиями занимаюсь. Ну подожди ты, не кощунствуй, говорю, дай, хоть акафист дочитаю. Нет, не унимается. Ладно, думаю, дочитываю акафист, собираю вещички – и в путь. Теперь нас только двое – я и Бог. – Монах заметил, что я разглядываю его ящик для пожертвований, и несколько смутился.

Я дал ему понять, что не заметил эту составляющую во взаимоотношениях его и Бога, и, взбодрившись, поблагодарил монаха:

– Спасибо, отец, наставил меня на путь истинный. Батюшка, ты полностью прав… Все они… Они…

– Да-да, ты меня правильно понял, главное, не отчаивайся, они этого не достойны. Как тебя звать-то? – Чернец достал листок бумаги и приготовился записывать.

– Иван.

– Иоанн, вот что я тебе скажу, закажи себе сорокоуст, стоит всего пятьдесят рублей, и я, грешный, помяну тебя в своих молитвах.

Я выложил предназначенные на пиво деньги и робко спросил:

– А есть ли на белом свете место, где вообще их нет?

– Их?

– Да, их – женщин.

Тут монах как бы весь изменился, и озорной блеск в глазах превратился в благоговейный огонь. Он поправил полу своего залатанного подрясника и вытащил из кармана пакет. Пронзительно взглянув на меня, монах почти прошептал:

– Есть такое место, смотри сюда. – Он раскрыл пакет, и я увидел фотографию красивого храма незнакомой архитектуры и в первый раз услышал это слово – Афон…

…Паром подплывал к очень красивому большому монастырю, я спросил у одного дьякона из Тамбова, с которым познакомился в Уранополи – «небесном» городе, где выписывают пропуск на Святую гору, – как называется радующая взгляд дивная обитель. Оказалось, что это наш русский Свято-Пантелеимонов монастырь. Однако чудаковатый дьякон не очень-то его жаловал.

– Вот, брат, перед тобой так называемый русский монастырь, смотри и облизывайся.

– А почему так называемый?

– Да потому что хохлы его захватили.

– Хохлы? – Я сделал по возможности понимающее лицо, хотя для меня это все было больше чем непонятно. На данном этапе каждый человек с бородой и хвостиком волос, да еще если в черном одеянии, мне казался почти святым. И вот даже в таком святилище, как Афон, существуют обыкновенные земные противоречия. Отец дьякон уже навязал мне себя в гиды-переводчики, и теперь я совершенно зависел от него. Сначала мы должны были высадиться в афонской пристани Дафни, затем посетить одного известного старца-грека, которому я хотел задать очень важный для меня вопрос.

С того знаменательного дня, когда я встретил бродячего монаха с медным ящиком, прошло целое лето. За это время я здорово изменился – стал ходить в храм, исповедоваться и причащаться. Казалось, что я не просто изменился, а стал другим человеком. Вместо выкуренной сигареты я начинал день с утренних молитв, отрастил бороду и выбросил телевизор. Пиво и даже просто пьющие люди вызывали во мне праведный гнев. Мои друзья постепенно отстали от меня и даже, как мне сказал один злой язык, в узком кругу смеялись надо мной, говоря, что я «чокнулся» и «ударился в Бога». Однажды мне позвонила жена, плакала в трубку, говорила, что сделала ошибку и хочет все исправить, но я остался непоколебим – просто выслушал ее и попросил развода. Сынишке должно было в ноябре исполниться три года, я любил его и регулярно перечислял деньги на его содержание, но встречаться с ним не хотел, то есть не то чтобы не хотел, просто старался подавить в себе любовь к семье ради высшего, нетленного начала.

Мой духовник из Данилова монастыря укреплял мое желание отречься от мира:

– Чадо, ближние становятся нашими врагами, если мы желаем работать только Господу.

Теперь я хотел стать подвижником. Прочитав немало книг о Святой горе, я представлял себе, как спрячусь в одну из этих горных пещер, где сотни лет страдальцы монахи несли свой крест молитвы за весь мир. Может статься, что и я стану одним из этих людей, воином Христовым, бьющимся с демонами в настоящем земном раю, превращающимся в ад во время духовных столкновений.

В своих мечтах я представлял себя сидящим на маленькой скамеечке, в рваном рубище, сосредоточенно молящимся сердечной Иисусовой молитвой. Вот слезы мои падают на земляной пол пещеры, который постепенно превращается в месиво; нетварный свет озаряет мое убогое жилище, превращая его в сияющий дворец благодати. В глубине души я думал, что старец, к которому мы идем, прозрит мое великое рвение и возьмет меня себе в ученики.

Дьякон с забавным именем Африкан и с не менее забавной куцей бородкой прервал мои возвышенные размышления:

– Ваня, все, приехали – это Дафни. Пошли скорее, что-нибудь перекусим.

Мы наконец встали на святую афонскую землю, и я увидел нечто среднее между восточным базаром и монастырем. Несколько магазинов предлагали свою религиозную продукцию, и я узнал от дьякона еще одну неприятную деталь, что их хозяева – албанцы.

Затащив меня в небольшое кафе, Африкан попросил меня купить две пиццы и бутылку вина. За столом отец дьякон налил мне стакан и, увидев мое нежелание употреблять алкоголь, состроил презрительную гримасу и настойчиво, даже гневно сказал:

– Надо чтить воскресный день, пей давай.

Пришлось согласиться, мне совсем не хотелось попасть в число нечестивцев. Выпив бокал превосходного сухого вина, я захмелел и осмелел настолько, что спросил моего собеседника:

– Отче, а почему у вас такое необычное имя?

Отец Африкан поморщился и тут же выпалил мне всю историю скороговоркой. Очевидно, этот вопрос он слышал уже не впервой, ответ знал почти наизусть:

– Понимаешь, мой игумен, еще там, в России, начитался духовной литературы и возомнил себя великим старцем, поэтому решил так посмирять братию. Одного назвал Смарагдом, меня вот Африканом. – Дьякон грустно задумался и продолжил: – Хорошо, что Гадом не назвал, а ведь хотел. – Он тяжело вздохнул, и лицо его опять приняло уже знакомое мне презрительное выражение. – А у самого-то нормальное имя – Херувим.

Я уже пожалел, что задал столь бестактный вопрос, было видно, что для моего гида имя – настоящий крест. Он печально, и уже не предлагая мне, допил вино и мечтательно закончил тему:

– Ничего, приму схиму, тогда возьму себе имя Афанасий или еще мне нравится имя Неофит, в честь одного старца великого. – Дьякон неожиданно развеселился и толкнул меня в плечо: – Тебе нравится имя Неофит?

Мы пообедали и еле успели на автобус, отправляющийся в столицу Святой горы – Кариес. Само название немного напоминало мне зубную боль, но Африкан объяснил мне, что греки произносят ее название как бы с мягким знаком – Карьес, а в русских справочниках она и вовсе звучит по-азиатски – Карея. Наш старец жил неподалеку от монастыря Кутлумуш, который находился на окраине Кариеса.

…Наконец, мы вышли на узкую тропинку, ведущую к келье старца; я сосредоточенно молчал и старался не обращать внимания на болтовню Африкана, который на этот раз роптал на румын, селящихся во всех расщелинах и вместо молитвы и безмолвия ходящих по святогорским «панигирам» – престольным праздникам. Сам же мой гид не считал себя обыкновенным бродягой и постоянно подчеркивал, что несет подвиг «сиромашества» – странничества и нищеты. Я же шел и молился, чтобы Господь открыл мне мой путь. Погрузившись в мечтания, я вновь представил себя в грязном рубище, проливающим слезы за мир. Эти представления настолько меня захватили, что я прослезился и на самом деле. Африкан недоуменно просверлил меня своим острым взглядом и остановился около аккуратного маленького домика, возле которого группировались молчаливые стайки паломников.

– Все, пришли, геронта Гавриил, слава Богу, сегодня принимает.

Мы дождались своей очереди и, неловко озираясь по сторонам, вошли в келью. Это была приятная, увешанная иконами избушка. Отец Гавриил был небольшого роста, имел приятное благообразное лицо с маленькой жиденькой бородкой. Он жестом указал нам на стулья и пригласил к разговору. Африкан немного переговорил со старцем по-гречески и представил меня. Я кивнул и решил поприветствовать отца Гавриила на родном языке. Тот оценил мою вежливость и что-то спросил. Африкан толкнул меня локтем в бок:

– Старец спрашивает, откуда ты.

– Из Москвы.

Дьякон достаточно бегло говорил по-гречески, и я уже не жалел, что нанял его как переводчика.

– Скажи старцу, что я хочу стать монахом.

Африкан передал это старцу, и они о чем-то стали переговариваться. Затем он обернулся ко мне и быстро сказал:

– Отец Гавриил спросил о твоем семейном положении, и я сказал, что ты был женат и имеешь сынишку.

– А он что?

– Говорит, что тебе лучше вернуться к жене и подымать сына.

Я не верил своим ушам!

– Что-что?! Отец Африкан, скажи ему, что у меня серьезное намерение посвятить себя всецело Богу.

Дьякон вновь пустился в словесные рассуждения со старцем, который махнул на меня рукой, как мне показалось, с презрительным видом.

– Слышь, Ваня, старец сказал, что если у тебя на самом деле серьезные намерения насчет монашества, то ты подождешь, пока сын вырастет, и только потом, отдав все мирские долги, ты уже можешь идти в монастырь. А если ты первое благословение принимаешь в штыки, то и потом слушаться не будешь. Прям как я! – Африкан ткнул себе в грудь пальцем.

Я был сильно разочарован таким ответом и даже, честно говоря, принял нечистые помыслы против старца – уж не в прелести ли он? Неужели он не прозрел, как в моем сердце горит любовь к монашеской жизни? Хм? Очень странно! Взяв у старца благословение, я вышел из кельи, а Африкан остался еще посоветоваться.

– Ну и как мне сейчас поступать? – спросил я своего гида, который улыбался и, по всей видимости, был доволен своим посещением.

– Как-как, езжай домой, к жене и ребенку, старец же тебе все сказал, – Африкан положил мне руку на плечо. – Пойдем в магазин, возьмем пирожков…

– Подожди-подожди, так что, мне нельзя в монахи?

– Можно, чудак! Вырастишь детей и приезжай обратно, а я к тому времени, даст Бог, стану в Пантелеймоне игуменом. – Африкан пытался ободрить меня. – Поставлю тебя в монастыре вторым эпитропом [9]. А может быть, и первым, смотря как будешь себя вести.

Мы пошли ночевать в Андреевский скит, где нас очень гостеприимно приняли, – Африкан сказал, что при новом настоятеле здесь стали поселять всех без исключения, не спрашивая, есть ли у паломников димотирион [10]. Братья в скиту молодые и работают по десять часов каждый день, даже в дни, помеченные в календаре как бдение.

– Монашеская жизнь достаточно трудна, отец, – Африкан высокомерно посмотрел на меня, – так что подожди пока, поживи в миру.

Мы послушали вечерню и пошли на трапезу. Постепенно я смирился и решил принять слова старца как волю Божью.

После трапезы мы, сытые и уже довольные, двинулись на повечерие. Мы вошли в большой храм и, благоговейно крестясь, стали прикладываться к иконам. Я думал, как мне позвонить жене и примириться с ней, не теряя собственного достоинства. Улыбаясь, я вспомнил того монаха, что читал на кухне акафист Матронушке, и спросил отца Африкана:

– Неужели на Афоне никогда не было ни одной женщины?

– Что? Посмотри сюда! – Дьякон с негодованием указал мне на русскую большую икону Владимирскую. – На Афоне всегда была и будет только одна женщина – Матерь Божья!

Начиналось повечерие, где, как всегда, читался параклис [11], и мое сердце пело вместе со псалтосом: Иперагия Феотоке, сосон имас – Пресвятая Богородице, спаси нас.

Солнце садилось за Афон, лаская лучами верхушки кипарисов, и моя душа впервые за долгое время обрела покой.

Туман над Афоном

Логово дикого зверя и жилище монаха Сергия обладали рядом схожих черт. Первое сходство – удаление от других келий, другое – необжитость, третье – хозяин, подобно зверю, всегда убегал, если к нему приходили посетители. Его дикость имела своим истоком не человеконенавистничество, но великую любовь к Богу и всему живому. Подобно Арсению Великому, которого отец Сергий имел примером для подражания, афонский монах бегал людей. Его затвор, изолируя сознание от внешнего мира, открывал ему внутренний, о котором говорил Господь: «Царство Божие внутрь вас есть». Чем меньше было пространство его обитания, тем больше все существующее наполнялось духовным, необычайно богатым содержанием. Бывало, любовь Божья била ключом прямо из глубин сердца, тогда его тесная келья казалась настоящим дворцом, построенным премудростью Творца из сияющих кирпичиков благодати.

Отец Сергий полностью понимал, что такое устроение, какое он приобрел в пустыне, есть дар от Бога, и никогда не пытался никого переделать на собственный лад, зная, что люди сейчас слабы и требуют снисхождения. Сегодня мало кто мог понести пустыню; хотя почти все монахи считали, что это им под силу, мало кто отваживался на настоящее пустынножительство. В основном современные келиоты занимались больше садоводством и огородничеством. Они разводили целые сады плодовых деревьев. Матери Божьей, как было открыто отцу Сергию, не угодно было, чтобы монахи погрязали в садоводстве и других мирских занятиях. Несколько лет назад на Афоне появились даже большие вонючие жуки. Эти насекомые не боялись отравы и стали настоящим бичом келиотов. Они прилетали невесть откуда и облепляли какое-нибудь дерево или растение. Причем эти жуки наедались до такой степени, что умирали от обжорства, падая тут же, под деревом. Иногда они полностью губили посадки. Многие расценили этот факт как наказание Божие за излишнюю мирскую заботу монахов. Отец Сергий не выращивал ничего, боясь погрузиться в суету и земные попечения.

Казалось, он родился не в свое время. В современном мире даже православные монахи начали жить на мирской лад. В монастырях появились мини-электростанции, посудомоечные машины, трактора и краны для строительства. Все больше жужжали на Святой горе сотовые телефоны, облегчая контакты подвижников между собой. Вроде бы современные удобства должны были помочь монахам выкроить дополнительное время для занятия молитвой.

Но все же, хоть раньше святогорцам приходилось гораздо больше работать, чтобы как-нибудь жить и пропитать себя, тогда было больше и настоящих молитвенников. Быть может, это оттого, что раньше человек не имел таких удобств и прав, как сейчас, и всю свою надежду он возлагал на одного Творца, помогающего ему выжить во враждебной среде. Теперь каждая мирская вещь облегчает монаху жизнь, но забирает частицу веры из его сердца. Сегодня упование на Бога все больше становится простой декларацией, чем образом жизни.

Монах средневековья с детства был подготовлен к своему служению суровым образом жизни уже в миру. Правда, были исключения, подтверждающие правило, – тот же Арсений Великий. Когда он жил в императорском дворце и учил царевичей, про него говорили: никто не одевается лучше, чем Арсений; когда же он удалился в пустыню, то облачался в такое рубище, что все вокруг считали, что никто не одевается хуже Арсения.

Отец Сергий, подобно своему образцу для подражания, был в миру учителем – профессором филологии. Среди студентов он слыл добрым, но чудаковатым преподавателем. Он прекрасно знал древние языки и читал византийских отцов в оригинале. Чтение зажгло в нем огонь желания пустыни. Познав святых отцов в теории, он захотел прочувствовать все и на практике.

Теория и практика – древние термины из обихода святых отцов. Но, в отличие от современного употребления этих слов, в монашестве всякой теории – созерцанию предшествует практика – делание. Профессор сменил университетские своды на тесные стены монашеской кельи и приступил к деланию послушания. Он долго и упорно шел этим путем, пока делание не принесло свой плод – созерцание. Мы никогда не узнаем, что же точно открывалось отцу Сергию, все это знают лишь Бог и духовник. Но созерцание открыло ему настоящую веру, которую может дать только опытное познание благости Божьей.

Пустынник принял схиму от одного старца келиота и после его смерти наследовал и келью в скиту Кавсокаливия. Эта келья святого Петра Афонского, первого отшельника Святой горы, стояла выше других, на самом отшибе и вдалеке от троп. Скитские монахи не любили пустынника за неразговорчивость, которая трактовалась как злобность и индивидуализм. Келья его густо заросла колючей растительностью, и послушников он не брал. Все поэтому злословили о нерадивости монаха. Также отец Сергий не ходил по престольным праздникам и неизвестно на что жил. Это породило слух, что он ворует еду и одежду. Причащался же он в келье отца Космы – почти такого же нелюдимого монаха, как и сам Сергий. Косма, который был иеромонахом, служил литургию, а отец Сергий пел на клиросе. Один схимник, который как-то присутствовал на их служении, говорил потом, что монахи практически между собой не общаются, а литургия у них идет более трех часов.

Когда ничего не известно о человеке, вокруг него образуется своеобразная информационная пустота, которая обычно заполняется разного рода домыслами. К счастью, люди так устроены, что охотно подмечают наши недостатки, – иначе как бы мы их замечали у себя? Также люди склонны в своем большинстве думать о других больше плохого, чем хорошего.

Слухи об отце Сергии ходили разные. Самым популярным из них был тот, что он находится в глубокой прелести. Прелесть, вообще-то, была особенным духовным состоянием, близким к сумасшествию. Прельщенный монах принимал дьявольские видения за ангельские и верил, что является святым человеком. Обычно такие люди не слушали, если кто-то пытался их в чем-то опровергнуть, и часто прыгали на скалы, пытаясь взойти на небо, как пророк Илия. Горестный конец! Иных демон подущал повеситься или вскрыть себе вены, внушая обольщенным, что они получат на небесах мученический венец.

Отец Сергий никому не рассказывал ни о каких посещениях и видениях и все равно обвинялся в прелести. В наше время, думал он, каждый пытающийся жить как монах терпит поношения от тех, кто не может так жить. Отшельник не осуждал своих обвинителей, понимая, что их хула гораздо полезней для души, чем почитание, от которого не было бы пользы ни ему, ни самим почитателям. Отец Сергий старался не обращать ни на что внимания и продолжал молиться в своем уединении. Однако дьявол не оставлял подвижника в покое и воевал против него со всей своей злобой и упрямством.

Как-то раз игумен Великой лавры Даниил поехал в Кавсокаливию на панигир [12]. Престольный праздник Святой Троицы всегда собирал в Кафоликоне много монахов со всей Святой горы. «Они обычно съезжаются на мулах, приплывают на пароме, приходят пешком. До бдения монахи идут на трапезу, затем звонарь подымается на колокольню и начинает благовестить. Кто хоть однажды слышал византийский колокольный звон, не сможет его спутать ни с чем иным: словно идет дождь из звуков, быстро перебивающих друг друга, так что невозможно уследить за ритмом и рисунком мелодии. Но за всем этим кажущимся хаосом душа воспринимает обилие благодати и ликует, предчувствуя бдение – пир духа», по меткому замечанию одного святогорца.

Афонское бдение идет, в строгом соответствии с типиконом, около четырнадцати часов, а если это еще и панигир – престольный праздник обители или какой-нибудь кельи, то торжество еще более усиливается. Троица в Кавсокаливии – всегда большой праздник. На нем непременно присутствует либо лаврский игумен, либо какой-нибудь епископ.

Самым дивным украшением афонского бдения является византийское пение. Это надо слышать и видеть, как седовласые старцы распевают сто третий псалом «Благослови, душе моя, Господа» по древним нотным книгам. Начинает правый клирос, левый как бы перехватывает стих и продолжает пение. Унисонное пение имеет ряд больших преимуществ: псалтосы – афонские певцы поют в едином духе, и с каждым новым гимном пение все больше набирает силу, красоту и возносит сердца истинно молящихся горе, к Богу.

Обычно пение ведут не лучшие певцы, а наиболее маститые старцы. Многие юные монахи, прежде чем пойти на Святую гору, изучали византийское пение и достигли определенных высот мастерства, но тем не менее им часто не разрешают петь на панигирах, опасаясь, что страсть тщеславия завладеет их незрелыми сердцами.

Игумен, стоя в стасидии [13], облаченный в мантию и держа в руках посох, молился – как раз распевали стих «Вся премудростью сотворил еси». Он закрыл глаза и вспомнил, что много лет назад ему как раз на Троицу благословили подрясник. Он заново ощутил свою радость от этого события и почему-то вспомнил при этом монаха Сергия – наверное, потому, что вчера ему прислали письмо с жалобой, что тот совершенно не ухаживает за своей кельей и она заросла бурьяном и кустарником и похожа теперь не на жилье монаха, а на какие-то древние развалины.

Как игумен лавры отец Даниил имел право в отдельных случаях забирать омологий – документ, подтверждающий право владения кельей. Например, если монах не смотрит за кельей и не ремонтирует ее, игумен мог запросто выселить нерадивого подвижника. Правда, до этого редко когда доходило, обычно дело разрешалось устным предупреждением или выговором.

– Что за фрукт этот Сергий?! Подвижник уже два десятка лет на горе, а никто о нем практически ничего не знает. Даже на престольный праздник своего скита не может явиться. Это же настоящее оскорбление для его насельников!

На кафизмах игумен позвал к себе дикея – скитоначальника, а если дословно перевести на русский – праведного, и спросил:

– Сколько лет я прихожу к вам на панигир и никогда не вижу отца Сергия из кельи святого Петра Афонского. Он что же, вообще не ходит по престольным праздникам?

Дикей отец Мефодий словно ждал этого вопроса.

– Отец игумен, этот Сергий для нас совершенно непонятен. Он никогда никого не навещает, причащается редко, у Космы.

– У Космы? Хм. Это тоже тот еще фрукт.

– Да, и к тому же Сергий совсем не следит за кельей. Разве так можно? Она уже заросла, словно в ней никто не живет, мы даже боимся к нему заходить, наверняка в этих зарослях водится уйма змей. Он уже много лет живет в скиту, но не скитской жизнью. Конечно, он настоящий пустынник, но ведь Иосиф и Иоаким были куда большими отшельниками, однако не презирали наш устав. Если он хочет полного отшельничества, пусть идет на Карули или на келью какого-нибудь монастыря, игумен которого позволит ему жить, как он хочет. Но меня как дикея его образ жизни и отношение к скиту куда как не устраивает.

Игумен с серьезным видом выслушал все и немного подумал.

– Значит, так, Мефодий, я хочу побеседовать с этим Сергием. В келью к нему я сам не пойду, но скажи ему, что я жду его в лавре, где-нибудь в среду, на серьезную беседу. Понял?

– Да, конечно, я все ему скажу. – Дикей пропустил к игумену распорядителя бдения, в чьи обязанности входило следить за порядком и благочинием богослужения, крестного хода и даже трапезы. Распорядитель пригласил игумена в алтарь – готовиться к полиелею.

На следующий день, отоспавшись после бдения, дикей пошел в келью Петра Афонского. Пробравшись по узкой заросшей тропинке и непрестанно смотря себе под ноги, чтобы не наступить на змею, отец Мефодий подошел к двери и постучался с молитвой. Не услышав ответа, дикей повторил свою попытку. Опять неудачно! Он начинал уже выходить из себя.

– Отец Сергий, это Мефодий; вас вызывает к себе игумен на беседу! Эй! Это серьезно! Вы должны там быть в среду. Если вы не появитесь у отца Даниила, можете лишиться своей кельи. Вам понятно? Эй! Отец Сергий!

– Да-да, простите меня, я спал. – монах наконец отозвался, но двери не открывал. – я понял: к игумену, в среду. Приду, обязательно. Простите меня.

Дикей довольно улыбнулся и пошел, соблюдая те же меры предосторожности, к выходу. Теперь этому раку-отшельнику придется выползти из своей раковины! Будет знать, как презирать скитских братьев.

Солнце уже покраснело, и во всем своем великолепии на небе расплескался свежими насыщенными красками знаменитый греческий закат. Сегодня погода была хорошая, и даже были видны Олимпийские горы. Дикей полюбовался видом и подумал: какой же должен быть характер у этого Сергия, чтобы не замечать таких прекрасных вещей, как, к примеру, этот закат, горы, афонские бдения, да и равных по красоте богослужений не найдешь на всей земле. Это все равно что отвергать красоту природы, которую сотворил для нас Господь. Разве не для монахов установили пение, работу, молитву? Как он может сидеть сиднем взаперти и даже носа не казать на белый свет? Говорят, что Сергий и в миру был такой – он никогда не женился, по театрам не ходил, а что он дома делал, так это одному Богу известно. Конечно, люди разные, устроение не может быть у всех одинаковое, но пусть хотя бы он выполняет самые простые требования скитского общежития: причащается по воскресеньям в Кафоликоне, участвует в совместных мероприятиях, держит в надлежащем порядке свою келью. Этого будет и для людей достаточно – меньше соблазна, да и сам он будет жить в послушании не своей воле, а скитским правилам.

Рано утром в среду отец Сергий пошел в лавру. Мула у него не было, поэтому добираться пришлось пешком, а это где-то около четырех часов ходьбы. К обеду подвижник был уже у игумена:

– Благословите, отец Даниил.

Игумен еле узнал отца Сергия, он уже совсем постарел и поседел, подрясник был ветхий и весь в заплатах, сам вид его лучился кротостью и небольшим беспокойством.

– Да-да, Бог благословит. Проходи, я хотел с тобой немного побеседовать. – Отец Даниил уже пожалел, что вызвал старика к себе, но теперь пути назад нет, надо сделать выговор. – Ты чего же, отец Сергий, так распустил свое хозяйство – келья твоя покосилась, того и гляди рухнет, все вокруг заросло?! Ты что, змей не боишься? По монашескому уставу, ты обязан следить за кельей – до тебя там жили люди и будут, по крайней мере, я надеюсь, жить после тебя. Так что подумай на досуге о моих словах и постарайся сделать правильные выводы.

Отец Сергий втянул голову в плечи. Он думал, что игумен, несомненно, прав насчет его нерадивости, ведь он говорил о самых элементарных вещах, которые нужно выполнять всем.

– Я понял, отец игумен, все приму к сведению.

– Давай-давай, Сергий. – Он вдруг испытал неожиданный прилив сострадания к этому монаху и какое-то великодушие. – Слушай, ты уже старый, хочешь, я тебе дам послушника.

– Да нет, отец игумен, я справлюсь один…

Отец Сергий направился обратно в келью по узкой тропе мимо сваленного лавиной леса. Пару лет назад, прямо на Новый год, с вершины Афона сошла огромная лавина. Она смела часовню и несколько сот квадратных метров леса – и сейчас деревья еще аккуратно лежали рядком на земле, как домино. Лавина дошла до самого склона и остановилась; если бы сила природной стихии была больше, она бы накрыла густонаселенный, по афонским меркам, скит Кавсокаливию. Мало кто бы остался в живых. Святогорские монахи, особенно зилоты, решили, что это гнев Божий за введение правительством с первого января в Греции нового денежного знака – евро.

Отец Сергий помнил эту новогоднюю ночь, тогда он, как всегда, молился и услышал сильный шум, сама земля тряслась, предвещая что-то очень нехорошее. Отшельник встал на усиленную молитву, и только через неделю он узнал о случившемся от отца Космы.

Сейчас он видел явный знак гнева Матери Божьей, но не испытывал никаких чувств. Отец Сергий знал в своей жизни только молитву, он обычно не придавал никакого значения религиозным спорам. Его любимым чтением были творения Исаака Сирина, где святой писал: «Как мечущегося на всех льва, избегай словопрений о догматах». Пустынник хранил эти слова в своем сердце и никогда не осуждал зилотов, но и не прислушивался к их утверждениям.

Его скромное жилище было настоящим храмом безмолвия. Сохранение исихии стало главной заботой стареющего отшельника. Малейшее изменение его образа жизни всегда сказывалось на качестве молитвы. Поэтому он и перестал принимать посетителей, впрочем, мало кто и хотел приходить к нему. Но сейчас отец Сергий чувствовал, что его исихия серьезно нарушена. И дело даже не в том, что ему нужно теперь следить за кельей Петра Афонского, – замечание игумена было вполне законным. Как ему было открыто Богом, близился поворотный момент в его монашеской жизни.

Он уже знал о своей дальнейшей судьбе, но никто больше о ней не узнает…

Дикей с удовлетворением смотрел, как старый отшельник отец Сергий в старых рукавицах выкорчевывает колючие кусты. Вот-вот, пусть убирает этот жуткий колючий кустарник да знает потом, как запускать хозяйство. Все монахи Кавсокаливии наконец видели его за работой, и некоторые, пожалев старца, предлагали свою помощь, от которой тот со смирением отказывался…

Через две недели к отцу Мефодию пришел иеросхимонах Косма и сообщил, что пустынник впервые отступил от своего обычая и уже две недели не приходит к нему в келью причащаться.

– Уже десять лет он не пропускал ни одного воскресенья! Ну, может, раза два от силы. Надо пойти проведать отца, не случилось ли чего?

Они вместе пошли к келье святого Петра и увидели, что все растения вокруг были полностью выкорчеваны. Монахи несколько раз постучались в дверь, но никто не ответил. Дикей толкнул ее, и она оказалась незапертой. Тогда они, переглянувшись, вошли внутрь.

Келья отца Сергия была убрана и пуста – стол, стул и кровать сиротливо стояли в углу, икона Матери Божьей Кукузелисса одиноко висела над изголовьем, перед иконой горела лампадка. Дикей почувствовал, какой в этой келье был молитвенный дух, тишина и покой жили здесь и передавались даже ему, который глубоко погряз в заботах. Они осмотрели всю келью и храм, но следов отца Сергия нигде не обнаружили. Он пропал.

Весть о пропаже старца мигом облетела Кавсокаливию и Святую гору; полицейские внимательно изучали это дело, опрашивали возможных очевидцев, но не смогли составить мало-мальски правдоподобную версию.

Теперь многие скитяне вспоминали об отце Сергии хорошее и даже некоторые необычные вещи. Косма, например, говорил, что у того в келье горели три неугасимые лампады, однако никто не знал, откуда пустынник берет масло. Послушник Никос вспоминал, как старец предостерег его от ухода с горы. Он уже подумывал, как бы ему сбежать, и шел по направлению к пристани. И вот на пути ему попался отец Сергий. Никос никогда не здоровался со старцем, не любил его и в тот раз даже задел плечом. Старец, обернувшись, попросил прощенья и вдруг обличил намерение убегающего послушника, сказав, что мир погубит его. Этого оказалось достаточно, чтобы Никос остался.

Прошло еще немного времени, и об отце Сергии все забыли, лишь Косма с грустью вспоминал своего неразговорчивого друга. Никто больше не мог так благоговейно и умилительно петь литургию. Тем не менее иеромонах не считал Сергия погибшим и молился о нем как о живом. Однажды отец Косма решил съездить на гору Кармил, где стоял храм пророка Илии, он почитал память пророка и часто посещал этот храм, испрашивая молитвенной помощи. Он взял у соседа большого непокорного мула по кличке Гривас и стал медленно подыматься до Керасей. Было осеннее утро, и афонскую Святую гору окутал туман.

Чем выше взбирался мул, тем гуще был туман. Уже у самого поворота на Кармил отец Косма вдруг увидел фигуру старца; как ему показалось, это был его друг. Неизвестный монах пробирался сквозь лес и был где-то на расстоянии двадцати метров от тропы. Косма привязал мула и пошел к нему:

– Эй, подождите!

Монах не останавливался и шел все дальше в дремучий лес. Косма вскоре потерял его из виду. Туман все густел, и, чтобы не заблудиться, иеромонах решил возвращаться к тропе. Вдруг он увидел на ветви дерева висящие шерстяные четки со «слезками Божьей Матери» вместо косточек – так называлось растение, твердые и красивые плоды которого монахи приспособили в качестве бусинок при плетении четок. Отец Косма сразу их вспомнил – четки принадлежали его пропавшему другу.

– Значит, глаза меня не обманули – это шел Сергий. – Он, подобрав четки, поцеловал их и пошел к мулу. – Так ты все-таки жив, друг мой!

Старец прослезился и понял, что Сергий таким образом решил его поприветствовать и дал о себе знать. Он сел на Гриваса и медленно потрусил на Кармил. Туман все сгущался, и монах думал, что мир выплевывает святых, словно жеваную бумагу, а Бог бережно принимает их в Свои объятья, заграждая к ним доступ туманом неведения.

Шаолинь против Афона

Прежде всего Жак Пьер был искателем приключений. С детства наш герой зачитывался Майн Ридом и любимым Жюль Верном, захватывающие испытания героев их книг овладели его детским разумом, побуждая искать подобное и в действительности. Но, увы, реальность оказалась куда более прозаичной и скучной. Мечтатель вырос, закончил философский факультет Сорбонны, а сказка так и осталась заключенной в клетку книг.

Преподавая в университете китайскую философию, Жак Пьер тратил все свое свободное время, читая всевозможные легенды, и, копаясь в библиотеках, зарывался в груду древних рукописей. Отпуска он проводил в разного рода экспедициях: дважды он отправлялся на берега туманного Альбиона в поисках загадочного Грааля, в Армении искал Ноев ковчег, облетел весь Синайский полуостров, разыскивая знаки, которые якобы оставили землянам инопланетяне. В Мексике, на Юкатане, он сломал ногу, в Гималаях заболел сенной лихорадкой, в ЮАР был ограблен туземцами, в России жестоко избит пьяными селянами, принявшими его за шпиона. В Японии Жак Пьер учил дзен-буддизм в школе самого Судзуки, фотографировал снежного человека на одном из островов Филиппин, искал знаменитый «Летучий голландец» в Тихом океане, изучал загадку каменных истуканов на острове Пасхи. Он ночевал на развалинах Стоунхенджа, пытаясь понять язык друидов, кочевал с аборигенами Австралии, где его чуть не покусал ядовитый тайпан, однажды на него набросились обезьяны, обитавшие в развалинах буддийского храма. В Пиренеях Жак Пьер лазил по пещерам, где прятались когда-то от крестоносцев катары, записывал легенды шерпов в Непале, был гидом в Египте, познавая тайны пирамид, брал образцы грунта на месте святилища Ваалу в Баальбеке и участвовал, по обстоятельствам, во всех возможных авантюрах. Но сердце его не насыщалось, даже наоборот – с каждым разбитым идолом его сказка все больше становилась иллюзией. Лучше бы эти загадки и оставались таковыми, но это было для любознательного парижанина слишком мало. Он жаждал большего.

В общем, с трудом разобравшись в вышеназванных загадках, наш Жак Пьер впал в депрессию. Если говорить серьезно, то во всех этих тайнах есть элемент сознательной или бессознательной мистификации. Тут он ощутил, что в его жизни что-то должно измениться, потому что так больше продолжаться не могло. Он ходил к психоаналитику, но последний вместо помощи настроил его против собственного отца, Жак Пьер был буквально на грани отчаяния. И вот судьба, смилостивившись, показала ему срединный путь.

Все началось, для столь великого события в его жизни, достаточно просто. Как-то он сидел в одном парижском ресторанчике, глядя из окна на порядком поднадоевший силуэт Эйфелевой башни, и увидел на ее фоне двух маленьких китайцев, сидящих за крайним столом. Китайцы о чем-то спорили на хорошо знакомом ему мандаринском диалекте. По очереди, давая оппоненту слово, они ели пиццу, запивая ее кока-колой. Жак Пьер не мог не прислушаться к их беседе. Один убеждал другого в том, что китайцы совсем не националисты, с чем тот был совершенно не согласен:

– Послушай, Ду Веймин, мы, китайцы, великие националисты. Как ты можешь с этим спорить? – Китаец, так сказать, передал микрофон соседу и принялся за грибную пиццу.

– Ты все передергиваешь! Настоятель сказал мне, что мог бы принять одного-двух иностранцев, если бы они хорошо владели китайским. Это неправда, будто Шаолинь опирается только на коренных китайцев. – Ду Веймин стал есть свою пиццу с беконом, видя, что другой спорщик доел свой кусок.

– Но монастырь не приемлет западную культуру! – Китаец апеллировал к таким историческим фактам, как опиумные войны, боксерское восстание, культурная революция Мао Цзэдуна и современные расстрелы наркодилеров на стадионах. – Шаолиньские монахи поддержали восстание хунвейбинов, разгромивших Шанхай, некоторые историки даже считают, что они были истинными зачинщиками бунта. – Китаец взял стакан с красной шипящей колой.

– Да, конечно, китайская культура почти самая замкнутая в мире, но Ван Дэминь, шаолиньский монастырь, уже готов раскрыть свои секреты миру, поэтому настоятель и ищет европейцев, которые смогли бы перенять истинную китайскую культуру, самую древнюю на земле…

Китайцы заказали еще по пицце и продолжали спорить, но французский ученый уже впал в состояние транса. Таких чувств он давно не испытывал. Последний раз, может быть, когда он в четырнадцать лет прочитал «Невероятные приключения экспедиции Барсака».

Слово «секреты» послужило для Жака Пьера, как звонок для собак Павлова, самым сильным естественным раздражителем, разгорячившим его любознательность, словно медную руду в доменной печи. «Перенять истинную китайскую культуру, – эти слова симфонией радости звучали в его сердце, – самую древнюю на земле». Через три дня он уволился из университета и полетел в Китай.

Поднебесная приняла француза настороженно, но, увидев его искреннее восхищение китайской культурой и желание даже пожертвовать своей европейской сущностью ради ее познания, она раскрыла свои сокровищницы. Настоятель Шаолиня взял Жака Пьера в число послушников. При первой их встрече он коснулся рукой его пульса и сказал:

– У вас, европейцев, есть одна Женщина с Ребенком в руках – я вижу это, как и крест на твоем лбу. – Она хранит вас от зла. Но наш китайский бог сильнее всех. – Увидев склоненную в почтительности голову парижанина, настоятель довольно ухмыльнулся и почесал бритый затылок.

Через двадцать лет Жак Пьер, ставший к тому времени монахом Сюй Чжуншу, изучил стиль пьяной обезьяны кун-фу, а также стал мастером цигун. Он носил шафрановую накидку, брил голову и почти забыл родной французский язык. Но настоятель готовил его для одной миссии, о которой ему самому пока ничего не было известно.

Однажды брат пришел в его комнату. Сюй Чжуншу медитировал, представляя в уме разлагающийся труп. Он, почувствовав на периферии сознания присутствие человека, по всем правилам вышел из медитации и кивком головы приветствовал брата, который поклонился и сообщил ему известие – настоятель приглашал его на беседу.

Настоятель медитировал, когда Сюй Чжуншу подошел к его террасе. Он сидел, погруженный в глубокий транс, его оранжевая накидка и сосредоточенное лицо гармонировали с лучиком солнца, оставившим на ровной поверхности его черепа сияющий блик. Прождав с полчаса в почтительной позе, француз услышал, как учитель, не выходя из медитации, произнес:

– Один мудрец говорил, что великое царство – это низовье реки, удел поднебесной, самка поднебесной. Самка всегда невозмутимостью одолевает самца. – Он приоткрыл глаза и поднял свою руку. – Сюй Чжуншу, наша великая культура готова подчинить себе западный мир. И мы сделаем это не так агрессивно, как европейцы, но мягко, превосходством своей древней мудрости. – Настоятель кивком головы повелел сменить почтительную позу на дружескую. Это была великая честь, и француз впервые ее удостаивался. – Сюй Чжуншу, хотя ты и не приобрел прекрасный узкий разрез глаз, и цвет твоей кожи такой же белый, как прежде, но душа твоя, без сомнения, китайская, как и у меня.

– Спасибо, учитель. – Бывший Жак Пьер млел от восторга.

Настоятель вновь поднял правую руку в знак того, что ему следует молчать:

– Мне надлежит тебе сейчас изречь один секрет. Слушай! Мастерство наших великих учителей достигло того, что мы видим каждое явление этого мира, каждый его уголок открыт взору китайских мудрецов. Ха! – Старый монах с огорчением продолжил: – Вот только одно место на земле недоступно нашему видению, смотри, – настоятель поднял лежащий на полу свиток и раскрыл его, это была карта Средиземного моря, – смотри, Сюй Чжуншу, это так называемая Святая гора Афон.

– Я знаю про это место, учитель, даже хотел когда-то туда поехать, но почему-то все сорвалось.

– Что ты знаешь об этом Афоне?

– Что туда не пускают женщин и что там живет несколько тысяч монахов-ортодоксов.

– Ха! Все это пустое! Мы узнали об этой горе довольно много, но до сих пор не понимаем, почему, какие духовные силы нам препятствуют. Нам! Понимаешь? Для нас, чтоб ты понял, это все очень важно, Сюй Чжуншу. – Настоятель шумно и надменно выдохнул. – Ха! Какая-то молодая европейская традиция ставит нам вопросы для разрешения! Ты должен поехать туда, Сюй, и разузнать все, что есть в этой традиции необычного. Ты поедешь, вооруженный знаниями китайских мудрецов, во всеоружии, думаю, что справишься. Ты сильный.

– Готов служить вам, учитель. – Монах вновь занял почтительную позу.

Настоятель скрестил руки в молитвенном жесте:

– Я думаю, что монахи на Афоне втайне практикуют боевые искусства. Нужно узнать, что это за наука, и наши мудрецы подберут к их европейскому яду достойное противоядие. Да благословит тебя небо, сын мой. Сам Будда будет помогать тебе на этом пути. – Он помолчал минуту и опять презрительно хмыкнул. – Ха! Святая гора! Посмотрим, что она из себя представляет. Какое наказание, Сюй Чжуншу, ты выберешь себе, если тебе не удастся выполнить возложенную на тебя миссию?

Монах не сомневался ни секунды:

– Я вырву себе глаз, учитель.

– Хм! – Настоятель с уважением и даже любовью взглянул на подопечного. – Сюй Чжуншу, ты безупречен. Как говорил мой приснопамятный учитель Лян Дунцзяй: «Не взять то, что даровано небом, – значит себя наказать. Не действовать, когда приходит время, – значит себя погубить». Иди, сын мой, да поможет тебе небо.

Через неделю француз летел по маршруту Пекин – Салоники, половину полета он медитировал, половину – вспоминал английский язык.

Аэропорт, такси, автовокзал, Уранополи. И вот – Святая гора. Двадцать лет он не ступал на европейскую землю; волнения как такового не было, лишь желание достойно исполнить свою миссию переполняло его китайское сердце. Сев на паром, он с любопытством глядел на зеленые и каменистые берега Афона.

Приплыв в Дафни – святогорский порт, француз решил вначале посетить афонское правительство – Протат. Войдя в здание, которое располагалось рядом с соборным храмом Успения Божьей Матери – той самой Женщины с Ребенком, о Которой предупреждал настоятель, – Жак Пьер спросил по-английски, у кого он может получить разрешение на пребывание здесь в течение одного месяца. Ему указали на дверь, открыв которую, он увидел бородатого монаха, сидящего за столом. Протатский чиновник поприветствовал его по-гречески, но, увидев, что тот не понимает, перешел на английский:

– Что вы хотели, господин? – Лицо монаха лучилось дружелюбием и гостеприимством.

Жак Пьер вкратце изложил суть своей проблемы:

– Понимаете, я французский ученый, посмотрев по каналу Discovery программу про Святую гору, я загорелся желаем изучить восточно-христианскую духовность.

– Очень хорошо. – Внимательно осмотрев лысый череп ученого, монах, не теряя приветливости, осведомился о его вероисповедании.

– Я буддист. Бритая голова – это символ отсутствия суеты и тщеславия.

Монах показал на свои длинные черные волосы и засмеялся:

– Вы меня обличили. – Затем он достал какой-то журнал. – Так вы, значит, хотели бы у нас остаться на месяц?

– Да.

– Ага. Очень хорошо. – Монах объяснил ему, как продлевать афонский пропуск – димотирион, и правила поведения на Святой горе для лиц неправославного вероисповедания. – Матерь Божья да поможет вам.

– Спасибо. – И француз поехал на маршрутном такси в Великую лавру. Природа вокруг была красивой, но не настолько, чтобы вызывать его восхищение.

Красота Афона не впечатляла Жака Пьера, так же как и многочисленные святыни, приветливость святогорских монахов не могла его растрогать, песнопения православных хоров не бередили душу. Он всегда помнил изречение великого полководца Сунь Цзы: «Война – это путь обмана». Он изучал чужую традицию с бесстрастием шпиона и равнодушием врага. Все здесь было похоже на другие духовные места – культовые здания, монахи с четками, гимнография, аскеза, почитание учителей, особая одежда и прическа, отличающая их от мирян, религиозная живопись. В общем-то, ничего особенного. Единственное, чего француз никак не мог найти, так это следы занятий боевыми искусствами, но его учитель не мог ошибиться. Надо искать. Настоятель, великий мастер шаолиньской школы бокса, перед самым его отлетом научил Сюй Чжуншу использовать энергию разрушающейся башни; теперь он мог использовать намерение разума и без применения грубой силы. Нанесение ударов на расстоянии десяти шагов! Насколько он знал, европейцам эту энергию еще никто не открывал. Великая честь!

Походив по горе с две-три недели, Жак Пьер услышал от одного паломника предание о невидимых старцах, которые, как и следует из их определения, не могли быть видны невооруженным и вооруженным глазом и несли тайный подвиг молитвы за мир. Наверняка, подумал француз, эти старцы владеют какими-то скрытыми и могущественными стилями кун-фу, раз они предпочитают оставаться в безвестности и не решаются доверить свои приемы первому встречному.

Сосредоточив свои усилия на поисках невидимых старцев, Жак Пьер ночевал в Панагии и побывал даже на самом пике Афона – в храме Преображения Господня.

Там он провел почти десять дней, пока не началась сильная гроза. Француз, почувствовав, как вибрирует металлическая ручка двери храма, понял, что жизнь его находится под угрозой. Быстро выбежав из низенькой церкви, стоящей на самой высокой точке Афона, Жак Пьер начал спускаться по тропинке вниз. Гроза набирала силу, и молнии били в землю со всей мощи. Тучи сгустились, темное фиолетовое море внизу казалось отражением грозового неба. Грохот был таким сильным, что закладывало уши. Француз споткнулся о камень и упал, покатившись со склона; рядом огненная змея ужалила сухое дерево, которое, вспыхнув, также упало и покатилось вниз, словно боевой валик против римских легионов.

– Наверняка это все волшебство невидимых старцев! – Жак Пьер подумал, что они раскрыли его как вражеского шпиона и собираются уничтожить. Еле живой и промокший до нитки, Сюй Чжуншу добрался до Панагии и с облегчением лег на матрас в каменном притворе. Все тело болело, и он решил погрузиться в медитацию. Это было единственным лекарством, способным восстановить его душевное равновесие. Усевшись в специальной позе, француз расслабился и начал читать мантру, открывающую сознание. Предвкушая сладость транса, он выдохнул и приготовился к погружению. Что за бред?! Впервые за много лет Жак Пьер не мог медитировать. Он попробовал еще несколько раз с тем же самым успехом. Отчаявшись, француз чуть не заплакал, ведь в медитации скрыт источник всей его силы.

Через несколько дней измученный Жак Пьер решил вернуться в Китай, невидимых старцев он не нашел, секрета афонских подвижников не разгадал. Он сидел в монастыре Ксиропотам, в пустой келье и горестно вздыхал. Наконец, перед самым отъездом он спросил гостиничного монаха:

– Ответь мне, отец, я европеец, но живу в Китае, в шаолиньском монастыре. Все у вас хорошо, образ жизни ваших монахов похож на наш. Вы много молитесь – мы медитируем, вы мало спите и ограничиваете себя в пище, так же и мы воздерживаемся, вы поете – мы читаем нараспев мантры. Но ведь путь монаха – путь воина. Мы вот в Шаолине практикуем боевые искусства, а у вас есть что-нибудь подобное?

Монах лениво оторвался от книги:

– Шаолинь? Надо же! – Он внимательно посмотрел на француза. – Понимаешь, представь, два человека враждуют между собою, каждый не хочет уступать другому, они ссорятся и не хотят даже разговаривать, не говоря о том, чтобы примириться. И вот они встречаются в незнакомом месте, и один, преодолевая свою гордость, делает при всем честном народе земной поклон перед своим врагом. Последний, пораженный неожиданным великодушием противника, также просит у него прощения, и восстанавливается мир. – Монах видел, что Жак Пьер, конечно, слушал с интересом, однако не понимал, о чем идет речь. – Кто из них победил?

– Победил в чем?

Грек стал понемногу выходить из себя:

– Ну что ты, не понимаешь, что ли? Кто победил вражду?

– Ну, наверное, тот, кто первый попросил прощения. – Жак Пьер понял, что аспект борьбы здесь не затрагивает материальную сферу.

– Правильно! А как ты думаешь, ему легко было это сделать?

– Думаю, что трудно.

– Ага! Так вот, наше боевое искусство – научиться смиряться и прощать, чтобы, таким образом, побеждать зло. Понятно?

– Да, думаю, что да. – Жак Пьер получил от обрадованного монаха иконку сорока Севастийских мучеников, в честь которых назван монастырь Ксиропотам, и выслушал их житие. Эти мученики были воинами-христианами и отказались приносить жертву языческим богам. В наказание их загнали в ледяное озеро, где они и погибли, прославляя Бога. Француз подумал, что для такого подвига требуется немалое присутствие духа…

Снова в путь. Паром, Уранополи, автовокзал, такси, аэропорт. И вот Жак Пьер летит на самолете Салоники – Пекин, половину полета выстраивая свой предстоящий разговор с настоятелем, половину – думая, какой глаз у него хуже видит…

Учитель медитировал, когда Сюй Чжуншу, поправив черную повязку на левой пустой глазнице, застыл в почтительной позе. Не выходя из медитации старец изрек:

– Кто имеет знание и делает вид незнающего, тот на высоте, Сюй Чжуншу. Кто без знаний и делает вид знающего, тот болен. Кто избавляет себя от болезни – не болеет. – Настоятель открыл глаза. – Ха! Я вижу, ты наказал себя, монах, следовательно, задание не выполнил. Рассказывай!

Француз рассказал обо всех значительных моментах своего пребывания на горе.

– Учитель, каких-то особенных секретов я там не обнаружил. Самая главная добродетель, которую желают получить монахи, – это смирение, а боевые искусства у них целиком направлены внутрь психической жизни, и любое рукоприкладство считается у них большим грехом.

– Ха! Вода – это самое мягкое и слабое вещество в мире, но в преодолении твердого и крепкого она непобедима, и на свете нет ей равного. – Настоятель отпустил Сюй Чжуншу залечивать свои физические и духовные раны, а сам не на шутку задумался. Он сидел в молитвенной позе до самого вечера, пока луна, отражающаяся на безупречной глади его черепа, не осветила долины. Шаолинь готовился ко сну.

Неразложившийся

Вообще-то к жизни трудно привыкнуть. Можно привыкнуть к порядку и беспорядку, к счастью и страданию, к монашеству и браку, ко множеству вещей и их отсутствию, к плохим и хорошим людям, к роскоши и простоте, к праведности и нечестивости, к молитве и празднословию, к добру и ко злу. Короче говоря, человек такое существо, что привыкает буквально ко всему, кроме самой жизни. Монах Пахомий каждый раз, когда будильник подымал его на молитву, удивлялся тому факту, что он живет. Сколько он помнил себя, он всегда, с самого детства, этому удивлялся. Немного сложней было его отношение к, казалось бы, полной противоположности жизни, а именно к смерти. С одной стороны, к смерти можно было привыкнуть как к одному из явлений самой жизни, как, впрочем, и рождению. Да, наверное, отец Пахомий так и думал: к смерти, как и к рождению, можно привыкнуть. Но это, правда, касалось только чужой смерти.

Сейчас отец Пахомий с двумя послушниками откапывал могилу почившего три года назад эконома обители иеромонаха Лазаря. Пахомий проделывал эти процедуры уже неоднократно, приобретя особую ловкость гробокопателя и панибратское отношение к усопшим.

– Эх, Лазарь, ты мой Лазарь! Больше ты уже не споешь нам Лазаря, сейчас омою тебя винцом, которое ты так не любил при жизни, и поставлю твой череп, по блату – ведь мы с тобой, как-никак, были знакомы, – в самом первом ряду и на самое видное место. – Пахомий часто говорил подобные вещи, чем немало забавлял окружающих.

Его монастырским послушанием было приглядывать за кладбищем и стоящим на нем храмом, где была костница с лежащими на полках братскими черепами. Их было уже более двух с половиной тысяч. На каждой главе чернилами было написано имя, звание и возраст почившего.

По одному общепринятому афонскому преданию, цвет черепа отображал духовное состояние монаха. На полках попадались и черные, словно закопченные, черепа – знак достаточно нехороший; самым распространенным цветом глав была обычная краска смерти – белая, свидетельствовавшая о такой же обычной жизни обладателя черепа; и, наконец, были и желтые главы, как бы воскового цвета, – и чем желтей был череп монаха, тем святей была его жизнь.

Но даже черный цвет главы монаха не лишал его надежды на пребывание в раю – Матерь Божья будет ходатайствовать за всех почивших в Ее святом уделе. Единственным знаком, что загробная участь монаха находится под большой угрозой, был его собственный неразложившийся труп. Отец Пахомий много думал, почему на большой земле неразложившееся тело монаха называют нетленными мощами, а на горе – чубуком нерастленным. Не иначе, здесь сокрыта какая-то тайна.

Сейчас, откопав могилу, он должен был омыть кости отца Лазаря в вине, затем отнести череп и кости в костницу – еще один подвижник будет свидетельствовать о себе в веках. Когда-нибудь и его, Пахомия, глава будет красоваться на этой полке. Монах всегда представлял свой череп восковым, потому что был о себе достаточно высокого мнения. Возвышенные размышления Пахомия неожиданно прервал вопль молодого послушника.

– Отче, смотрите – чубук нерастленный! – послушник от полного изумления потерял всякий страх и ткнул лопатой в останки эконома.

– Что ты там городишь?! А ну дай сюда. – Пахомий вырвал у послушника лопату и, подкопнув под виднеющимися ребрами, увидел, что действительно тело отца Лазаря почти не разложилось. – Вот те на! Это точно могила Лазаря? – Монах внимательно проверил место, все вроде бы совпадало, затем тяжело вздохнул и послал послушника к игумену доложить о случившемся.

Пахомий уже выкапывал не первого монаха, среди его «клиентов» были и пьяницы, блудники и даже богохульники – и все же их черепа благополучно перекочевали в костницу. А тут такая незадача! Отец Лазарь был почти самым праведным и достойным монахом их обители. Некоторые святогорские духовники считали его даже старцем высокой жизни. Он никогда не повышал свой голос на окружающих, был ласков и вежлив со всеми, вина не пил вообще, но и пьющих не осуждал, последние четыре года он болел раком, однако старался не показывать своей боли и приходить на службу вовремя, служил, в свою чреду, размеренно и благоговейно.

– Но почему же тогда он не разложился? – Необычная весть мигом облетела монастырь, и все его обитатели, движимые каким-то нездоровым любопытством, сбежались посмотреть на останки эконома.

– Ты смотри! Кто бы мог подумать! Видимо, Лазарь имел какой-нибудь тайный порок! – Монахи, будто стая сорок, принялись обсуждать необычное явление, словно камень, заброшенное Богом в тихий, подернутый ряской монастырский пруд.

– Да что вы говорите! Какой еще порок? В его келье не нашли ничего предосудительного! – Пахомий недовольно посмотрел на собравшихся и решил не вступать в их нечестивую беседу.

– А что же он не разложился? А, братцы, мне все понятно! У него же перед смертью были сильнейшие боли. Не иначе, он не выдержал мучений и впал перед смертью в ропот или даже богохульство.

– Богохульство? Лазарь? Нет, не может быть. – Спор разгорался не на шутку, самые рассудительные монахи один за другим выдвигали различные версии, почему земля не приняла Лазаря, а те, которые не обладали этим даром, пытались их опровергнуть.

– Я знаю, в чем дело, отцы. Лазарь был в тонкой прелести. Когда его чем-нибудь задевали, словом или делом, он с каким-то хитрым видом всегда просил прощения, будто святой, но чувствовалось, как душа его надсмеивается.

– Да иди ты! Тебя самого попробуй задень.

– Помните, его тело сразу же стало смердеть, как будто труп блудника. Может быть, он имел какие-нибудь нераскаянные блудные грехи?

– Ну это вряд ли, он был столь целомудрен, что боялся даже дотрагиваться до других, не говоря уже о чем-то серьезном.

– А никто не слышал, как Лазарь неправомудрствовал о православных догматах, о Пресвятой Троице или иконах? Мне кажется, что он был скрытый монофизит. Однажды я спросил его, как он понимает природу Христа, и Лазарь ответил, что Он Бог. Я продолжил его пытать, а как насчет человеческой природы, на что Ла– зарь…

– Помолчи лучше! Вам бы, таким умным, после академии преподавать в миру, а не на Афоне подвизаться! Ты уже везде ищешь заблуждения. Никогда из его уст не исходила ересь!

– У него же остался в миру брат, помните, который приезжал еще шесть лет назад, – композитор. Они с Лазарем переписывались. Может быть, его привязанность к брату вытеснила из сердца любовь ко Христу?

– Да нет, пустое говоришь!

– Отцы, мне сейчас стало все понятно! Лазарь имел одного друга – зилота, да и сам он в свое время отдал дань этому злому учению. Он никогда не крестился, когда на ектенье поминали Вселенского патриарха, я специально за ним следил.

– Да, но ведь он официально отошел от зилотства уже двадцать лет назад!

– Может быть, это только внешне, ведь он же дружил с этим Петром? Втайне, сердцем, он, без всякого сомнения, был с ними. Кто-нибудь слышал, что он хулит зилотов? Нет! Следовательно, он сам был зилот. Вот Матерь Божья и показала, на чьей Она стороне. Пусть теперь Есфигмен знает!

– Кто его знает, может, ты и прав. Хотя, честно говоря, я вообще не слышал, как он кого-нибудь хулил.

Монахи бы так и судачили дальше, но пришел игумен и разогнал это собрание:

– Что стоите здесь, пустобрехи, косточки перемываете? Это послушание не ваше, а Пахомия, так что возвращайтесь к своим делам. Лучше сейчас помолиться за Лазаря, чем вот так празднословить.

Затем старец лично отслужил на открытой могиле литию перед останками эконома. Пахомий получил благословение закопать могилу и со слезами на глазах засыпал свежей землей нерастленный чубук бедного Лазаря. Сейчас об этом доложат самому Вселенскому патриарху, который также должен лично прочитать разрешительную молитву над могилой монаха. Конечно, святейший сделает это, не покидая Фанари, но ведь для благодати расстояние не преграда. Через три года, если будет жив, Пахомий вновь раскопает эту могилу.

– Надеюсь, Лазарь, к тому времени ты все-таки разложишься.

В монастыре произошедшее событие, как, впрочем, и все другие, быстро забыли, и дни вновь потекли в своем привычном русле. Одного Пахомия этот вопрос продолжал мучить, лишая его привычного душевного мира и спокойствия. Он часто ходил к игумену, открывая беспокоящие помыслы.

– Отче, почему наш Лазарь не разложился?

– Бог знает, Пахомий. Суды Божии не в нашей власти. – Игумен снисходительно и даже несколько надменно разговаривал с ним, как с каким-то сопливым послушником, что очень не нравилось старому монаху. Когда после смерти старого игумена выбирали нового, он всех подбивал голосовать за своего друга Парфения. Но как только тот стал игуменом, вся их дружба куда-то пропала. Как власть все-таки меняет людей.

– Да, но, отец, пойми. Это же для нас какой-то знак! – Монах решил не реагировать на тон Парфения, который, видимо, думал, что, разговаривая таким образом, отсекает его страсти.

– Пахомий, не ищи черную кошку в темной комнате, особенно если там ее нет. – Игумен иногда на досуге почитывал восточных мудрецов, считая, что он, как мудрая пчела, добывает нектар со всех мировых лугов.

– Парфений, послушай, для меня, учитывая специфику моего послушания, этот вопрос имеет первостепенное значение. – Пахомий неожиданно для себя перешел на официальный язык. Так говорил его дедушка – бухгалтер одной транспортной конторы. – Я поражен тем фактом, что вечно пьяный келиот Игнатий, которого уже не пускали на панигиры, воровавший из трапезной вино и куривший дешевый табак, имеет белый череп, а наш кроткий порядочный Лазарь так и не разложился!

– Какой ты, Пахомий, право, пытливый. Сколько тебя знаю, всегда был таким. Успокойся и иди в келью, молись за него. Он, наверное, потому вселился в твою голову, что просит молитв. Так что прими это к сведению, успокойся и… – игумен уже пытался сбежать из-под града его вопросов. Но не тут-то было.

Пахомий перешел в наступление:

– Если бы я мог, отец родной, успокоиться, я бы давно это сделал! Мне тяжело выполнять свое послушание, поэтому буду просить собор, чтобы назначили мне другое. Каждый день, проходя мимо его могилы, я начинаю думать о смысле неразложившегося тела Лазаря, но ничего не выходит. Должно же быть хоть какое-нибудь объяснение всему! Я уже весь извелся, Парфений. Какая уж тут молитва!

Игумен, чувствовалось, потерял остатки терпения:

– Ну, все, Пахомий, ты меня достал! Пойдем со мной. Как ты мне все-таки надоел!

Монахи направились в братский корпус. Войдя в свою ничем не отличающуюся от остальных братских келью, игумен долго рылся в ящике письменного стола, пока не вытащил старую тетрадь.

– Вот, Пахомий, разъяснение для твоего гордого ума.

– Что это, отче? – Кладбищенский монах с любопытством вытянул шею.

Игумен еле скрывал обуревавшее его раздражение:

– Слушай! Лазарь последние дни своей жизни вел дневник. Когда боли достигли своего апогея и надежды на выздоровление уже не было, он написал эти простые слова обыкновенным карандашом, но собственной кровью. Мне принесли эту тетрадь, и я, прочитав эти строки, попридержал ее у себя. Полный смысл написанного мне открылся только в день поднятия его останков. Сейчас я подумал, что, может быть, Лазарь хочет, чтобы ты знал истину, и решил все же дать тебе почитать его дневник, так как там содержится разгадка странного неразложения тела иеромонаха Лазаря. Только знай, – старец погрозил Пахомию пальцем, – чтоб ни одна живая душа после не узнала ничего, а то мы с тобой нарушим предсмертную волю покойника и Матери Божией.

– Я буду нем, отец, как… как… Лазарь!

Игумен засмеялся, отдал тетрадь, и Пахомий отправился в свою келью, надеясь, что мучительные помыслы скоро оставят его. Предварительно помолившись, монах присел на кровать и осторожно открыл тетрадь. Она была почти не заполнена, только несколько страниц, исписанных мелким аккуратным подчерком, свидетельствовали о том, какую телесную муку претерпевал старый Лазарь. Пахомий стал читать:

«17 сентября:

Сегодня боль усилилась, и я, несчастный, жаловался Господу на непереносимое жжение в области желудка. И это вместо того, чтобы благодарить Его за ниспосланную болезнь. Как говорят отцы, здоровье – дар Божий, но болезни – это величайший дар. Лучше бы я не отказался от морфия, но благодарил бы Бога, да простит Он меня. Осталось потерпеть самую малость, а я все ропщу. Господи, помилуй!

19 сентября:

Братья заботятся обо мне со всей любовью! Как я счастлив, что умираю в этой святой обители, где молится и трудится столько хороших монахов. Да благословит их Господь. Отец игумен лично пришел и соборовал меня, затем я причастился Христовых Тайн. Боль несколько отпустила, и я смог сегодня немного посидеть на кровати. Отец Гервасий утешает меня, говоря, что я могу еще выздороветь. Да отблагодарит его Господь за чудную доброту, он не хочет меня расстраивать. Но я уже чувствую, что жить мне осталось совсем мало. Скоро проходить мытарства, но с какими добрыми делами? Ничего не сделал я еще для спасения души – жил в монастыре, как мирской человек, опаздывал на службу, осуждал братьев своих, от которых зависит моя посмертная участь. Теперь еще смею надеяться на их молитвы. Господи, помилуй меня!

(Пахомий подумал, как бы он сам вел себя перед лицом неизбежной смерти, испытывая все эти ужасные муки. Смог бы он стоять так же достойно, как и Лазарь? Вряд ли.)

21 сентября:

Слава Богу. Сегодня праздник Рождества Пресвятой Владычицы нашей Богородицы, причастился Святых Тайн.

22 сентября:

Два часа назад почувствовал неожиданное ухудшение самочувствия и сильные боли. Страдание было так велико, что я два раза терял сознание. Пришел отец Гервасий и уговорил меня дозволить ему вколоть мне морфий. Сейчас мне лучше, но правильно ли я сделал, облегчив себе страдания? Не знаю. Узнаю, когда предстану перед Творцом.

24 сентября:

С каждым днем мне становится все хуже. Прошлой ночью мое сердце чуть не остановилось, но Господь продлил мою жизнь, напоминая о покаянии. Значит, не готов я еще предстать перед престолом Всевышнего. Вспомнил, как мнил себе, что упокоюсь на Рождество Богородицы, словно праведник. Видимо, крепко засело в моем сердце желание тщетной славы. Лучше умереть, как собака, чтобы и после смерти терпеть поношения. Игумен благословил меня причащать каждый день, пусть Господь хранит его святую душу. Я же молю Христа, чтобы Он не гнушался мной и дозволил мне вкушать Его тело и кровь без осуждения.

26 сентября:

Чувствую, как умираю, – сердце бьется все слабее и слабей. Прошу Господа принять меня таким, как есть. Милосердие Его не измеримо никакими человеческими мерками. Только бы вырвать это грязное тщеславие из собственного сердца! Боюсь, что оно станет преградой на пути ко Господу. Молю Тебя, Пресвятая, позволь мне почить в мире, но пусть люди и после моей кончины не почитают меня за праведника, но, напротив, – за великого грешника. Искал я, окаянный, славы себе при жизни, так пусть же хоть после смерти подвергнусь бесславию. И да простит Господь всех порочащих мое имя и не вменит им это во грех, поскольку сам же прошу об этом. Услышь меня, Матерь Божья!»

Пахомий облегченно выдохнул:

– Так вот почему старик Лазарь не разложился!

На этом месте рукопись оборвалась – Лазарь умер на следующий день, прямо на Воздвижение. Его почему-то быстро все забыли, хотя при жизни он пользовался большой любовью и авторитетом среди братии. Пахомий помнил, что тело почившего эконома сразу стало смердеть, и это породило слухи о его якобы тайной порочности. Хоронили его, не дожидаясь трех дней, наспех вычитав положенные молитвы. Потом, по каким-то непонятным причинам, его имя забыли внести в новый поминальный синодик. В общем, его кончина была полна загадочных, но нехороших знаков.

Но все эти плохие знамения оказались на поверку лишь рубищем, прикрывающим собой истинную святость. Матерь Божья услышала предсмертный вопль монаха и исполнила волю праведника. А братья еще при этом думали-гадали, какой порок был у него, а сами даже недостойны и одного мизинца Лазаря.

Что ж, если он сам так решил, тогда пусть и терпит поношение братьев. Но все же в глубине души Пахомий надеялся, что через три года он вынет из могилы желтый череп эконома и поставит его на полку в костнице кладбищенского храма.

Невычеркнутое имя

Сколько раз игумен старого святогорского монастыря Филофей убеждался в том, что его братья неисправимы; как законный глава обители он не мог ничего сделать с непокорными насельниками. Если он шел им навстречу, они еще больше садились на голову, если же применял какие-нибудь карательные меры, братья начинали чуть ли не бунт – саботировали послушания и, кучкуясь, обсуждали очередную его «выходку».

Игумен Андрей ходил ко всем афонским старцам с просьбой о помощи; они, конечно, сочувствовали, но боялись вмешиваться в этот конфликт и говорили общие слова о смирении, терпении и послушании. Но даже все старцы мира не могли угасить возрастающую взаимную неприязнь его и братии. Это все из-за отца Емилиана, думал игумен.

Отец Емилиан был прежним игуменом обители, он был учеником одного известного пустынника и управлял Филофеем мудро и справедливо. Все любили его и почитали за прозорливого старца. Три года назад ему явилась в тонком сне Божья Матерь и повелела оставить Афон и перебираться в Соединенные Штаты. В этой мекке демократии греческая диаспора была третьей по своему влиянию после еврейской и армянской. Игумен посоветовался со святогорскими духовниками и исполнил волю Пресвятой Владычицы.

Сегодня отец Емилиан основал в Штатах около двадцати монастырей и являлся непререкаемым духовным авторитетом для православных всех народов. Монастырские братья все время сравнивали отца Андрея с этим великим старцем, и понятно, что сравнение было явно не в его пользу.

Отец Емилиан был ему больше чем родитель, Андрей выполнял все, что тот ему говорил, значительно преуспевая в послушании. Перед своим отъездом в Штаты игумен созвал братию и сказал:

– Отцы, меня ждет новое послушание, но вы не скорбите, я все равно буду за вас молиться и считать вас своими братьями и духовными чадами до самой смерти. – Старец указал на него. – Вы все знаете отца Андрея, его добродетели и благоговение к святыне поистине велико. Оставляю вам его за игумена, как слушались меня, так слушайтесь и его, не перечьте ему и не вставляйте палки в колеса, так как он для вас теперь законный игумен по воле Самой Матери Божьей.

Вначале братья даже с радостью приняли новое назначение, так как любили отца Андрея за кротость, природное миролюбие и почитание старших, но уже через месяц начали роптать на него.

– Что это за нововведение, братья? – Старый отец Филагрий обратил внимание на новый порядок чтения в трапезной. – Андрей самочинник! Емилиан бы такого никогда себе не позволил!

С тех пор братья, особенно старые монахи, стали подмечать его отступления на каждом шагу, но настоящая битва разгорелась по вопросу из-за так называемой керазмы, по-русски – угощения.

По афонскому типикону, братья могли есть всего два раза в день, но в современном мире аскетизм не в чести, и монахам трудно удержаться от тайноядения – греха, который заключается в том, что ты ешь пищу один в своей келье и без благословения. Чтобы пресечь этот грех, во многих афонских монастырях ввели керазму – попросту говоря, чай с различными сладостями. Керазма была всегда в определенное время и благословлялась иеромонахом. Все были довольны, но после этого любое тайноядение считалось великим грехом. Отец Андрей всегда помнил случай, после которого авторитет его старца поднялся на недосягаемую высоту.

В их обители сохранилась древняя святогорская традиция: игумен являлся в то же время и духовником. И как духовник он имел право налагать в отдельных случаях епитимью. В Филофее был принят обычай публичного покаяния, когда провинившийся брат падал ниц перед выходящими после вечерни из храма отцами и вслух просил прощения за свой грех.

Однажды отец Емилиан узнал на исповеди от одного брата, что тот, несмотря на законную керазму, тайно ест «далмадаки» – голубцы, завернутые в виноградные листья.

– Что ж ты, брат? Разве тебе не хватает трапезы и керазмы? – Игумен пытался исправить брата-чревоугодника.

– Хватает. – Этот брат только недавно пришел из мира, и, чтобы его пообтесать, нужно было много смирения, терпения и старания.

– Ну тогда вот что! – Игумен сделал нарочито недовольное лицо. – Сегодня после вечерни будешь делать метания перед отцами, говоря: «Простите меня, отцы и братья, я чревоугодник». Тебе понятно?

Послушник оказался, однако, твердым орешком:

– Понятно, отец игумен, вот только я этого делать не буду. В других монастырях это не принято.

– Как так? – Отец Емилиан думал, как ему поступить в такой ситуации. С таким наглым противодействием своей игуменской воле он еще не сталкивался. С одной стороны, он как пастырь своих овец не имел права позволить, чтобы такая дерзость сходила с рук, с другой – игумен чувствовал, что послушник подумывал, как бы уйти из монастыря, и поэтому сам провоцировал конфликт. Но все же отцу Емилиану было открыто, что этот послушник попал на Святую гору не случайно, и в будущем ему предстояло стать серьезным хорошим монахом. Поэтому он решился на необычный поступок.

Послушник после своего наглого выпада ожидал, что игумен накричит на него или прогонит прочь, но каковы же были его удивление и растерянность, когда отец Емилиан ласково отпустил его, а вечером сам лично взял на себя его грех. После вечерни он пал ниц перед выходящими на трапезу братьями и прилюдно просил прощения.

Это так поразило послушника, что тот после этого совсем исправился и перестал нарушать волю отца Емилиана, также и остальные братья убедились в святости своего игумена.

Правда, после святого игумена ни один другой не стоял в их глазах так высоко. Отец Андрей на каждом шагу слышал, как братья сравнивают его с прежним игуменом и хулят его поступки. Особенно они настроились против него, когда он решил отменить керазму. Дело в том, что после отъезда отца Емилиана керазма постепенно превратилась в настоящий праздник живота. Простой неприхотливый чай с лукумом и пряниками вырос в пиршество со всевозможными тортами и сладостями, на которые только способен греческий кулинарный гений.

Случалось, что некоторые монахи объедались так, что потом долго мучались животом. Отец Андрей посоветовался по телефону со старцем Емилианом, и тот благословил его упразднить керазму.

Сообщив на вечерней трапезе о своем решении, игумен столкнулся с противодействием братии, особенно стариков, которые с того времени стали писать на него кляузы старцу в Америку. Борьба за керазму длилась два года и закончилась победой братьев.

Игумену пришлось идти на уступки. Правда, керазма теперь проводилась три раза в неделю, но количество на ней тортов и пирожных только увеличилось.

Отец Андрей с тоской вспоминал те дни, когда он был простым иеромонахом, служил в свою череду и молился в келье, с тихой и спокойной совестью. А теперь все эти скандалы смущали его душу, делали характер жестче, и молиться было все труднее и трудней. Все чаще отец Андрей звонил своему духовному отцу в Америку и «плакался в жилетку», просил его, чтобы он освободил его от тяготящего душу послушания. Старец всегда убеждал его терпеть и не оставлять своего места. В последний раз между ними произошел достаточно напряженный диалог:

– Отец Андрей, терпи, дорогой, Бог тебя в скором времени вознаградит за твое смирение. – Голос старца был, как всегда, мягким и непринужденным.

– Отец Емилиан, я так больше не могу! Молитва не идет, и у меня нет никакого авторитета перед братьями, они… они презирают меня.

– Через «не могу». Андрей, братья уже привыкли к тебе, если поставить другого, будет еще хуже. – Старец всегда мог примирить его с собой и утешить в трудную минуту. Но последний разговор оказался неудачным.

Отец Андрей почти бросил трубку – его нервная система была на грани срыва. Он был достаточно добрым и неконфликтным человеком, вывести его из себя было задачей не из легких. Но сейчас он уже был не в состоянии хранить мир, сейчас он хотел только одного – оставить свое игуменство. Митрополит с его родины – Волоса знал о его проблемах и давно звал его к себе в секретари. Отец Андрей любил монастырь и старца Емилиана, но сомневался в целесообразности своего пребывания на игуменском посту. Он уже подумывал, что принять предложение митрополита – не самый худший выход из создавшейся ситуации.

Однажды, после неприятного спора с экономом по какому-то пустяковому поводу, терпение отца Андрея лопнуло. Неожиданно ему стало вдруг спокойно и даже весело. Все! Он уходит со своего поста. Несмотря на постановление собора и благословение старца. Он уходит.

Сообщив свое решение братьям и отцам обители, он позвонил в Протат и долго выслушивал вразумление Прота о том, что не подобает оставлять по своей воле возложенное Церковью служение. Он в сотый раз услышал притчу Господню о нерадивом слуге, зарывшем свой талант в землю, но это уже не помогало. Он принял решение, и он его осуществит. Прот, перед тем как разговор закончился, сказал, что его отставка не будет принята еще в течение недели.

Отец Андрей, подчиняясь монастырскому уставу, ничего не взял с собой, кроме некоторых личных вещей; попрощался с братьями и отцами, которые, казалось, были расстроены таким поворотом событий и упрашивали его остаться. Он извинился и попросил у братии прощения. Весь Филофей провожал его до машины.

Монастырский шофер довез его до Дафни, и – уже бывший – игумен ждал, когда подойдет паром и он отправится на большую землю.

Игумен стоял и вспоминал свое беззаботное послушничество. Неожиданно он увидел, что рядом на скамеечке сидит необычного вида женщина, благородная и с царственной осанкой, одетая во все черное, и записывает что-то в толстую тетрадь. Отец Андрей не страдал любопытством, но здесь он не смог удержаться и подошел к ней:

– Простите меня, а что это вы записываете?

Женщина посмотрела на него и указала на подплывающий к пристани паром:

– Сегодня из Уранополи на этом пароме на Афон приехало два человека, которые хотят здесь остаться до самой смерти. Я записываю их в свой журнал.

Отец Андрей посмотрел, как она записала два имени, а затем вычеркнула большим зеленым карандашом какие-то другие имена.

– А почему вы вычеркнули другие имена?

Женщина закрыла тетрадь и ответила:

– Это те монахи, которые готовы были терпеть искушения до самой смерти, но, увы, не выдержали испытаний и решили покинуть гору по собственной воле. Их имен больше не будет в моем журнале. – И она всем своим видом показала, что не намерена больше продолжать разговор.

Игумен задумался и отошел к парому, который уже подплыл и выпускал паломников, монахов и автомобили. Он подумал, что вот сейчас на святую землю Афона приехали еще два подвижника, которые посвятят свою жизнь Христу и Матери Божьей.

Вдруг, как молнией, ударило в голову: а откуда здесь, на Святой горе, женщина?! Отец Андрей быстро развернулся и пошел к той скамейке, но уже никого на ней не обнаружил. Лишь вокруг было разлито необычайное благоухание.

– Пресвятая! – Монах стоял в изумлении перед этим явлением. Паром уже собирался отплывать, но отец Андрей остался на берегу. Игумен внял предостережению Владычицы и своим ходом вернулся в Филофей.

Братья приняли его на удивление ласково и приветливо. Отец Андрей вновь принял игуменство и с тех пор относился к благословению своего старца с еще большей верой и благоговением.

Берег спасения

Необходимо было бежать так быстро, чтобы наносящий удар был всегда на один шаг позади. И я бежал. Пока я еще опережаю на ход, но стоит мне немного зазеваться, противник убьет меня. Я бежал от возмездия судьбы, преодолевая огромные расстояния и боль собственного одиночества. Развитая на войне интуиция помогла мне увидеть уже и здесь, в Греции, тень вооруженного охотника, желающего отнять последнее, что у меня есть, – печальную жизнь.

Чтобы хранить хладнокровное спокойствие, я часто сосредотачивался на детстве – поре беззаботной невинности. Тогда я любил читать книги. Уже в армии я вспоминал, как писатели подавали весь ужас раненной преступлением совести. Мне казалось, что, как и счастливая любовь, эти муки – красивый художественный вымысел. Но теперь, испытывая их собственным сердцем, я поражаюсь, как точно авторы передавали это чувство, особенно Достоевский. Да, за каждым преступлением следует наказание – тюрьма, пуля либо, если ты всего этого избежал, собственная совесть – самый справедливый и жестокий судья.

Когда-то я воевал солдатом срочной службы в Афганистане – стране, навсегда и безвозвратно изменившей мое прежде светлое мировоззрение. Наш позорный уход из нее совпал с падением железного занавеса, в результате чего в страну со стороны Европы и Америки полетели комья грязи и булыжники, быстро превратившие ее в помойку. Мы вернулись уже не на ту родину, которую знали, это была обокраденная и изнасилованная Западом страна. Тот самый Запад, вооруживший моджахедов, был теперь в России властителем как сердец, так и имущества бывших советских граждан.

В детстве мне хотелось стать космонавтом, но я был востребован новым демократическим государством в качестве киллера. Работы мне всегда хватало. Помню, как сидел без куска хлеба, но с бутылкой водки в пустой квартире, когда позвонил мой армейский приятель и пригласил меня в ресторан на обед. Обед был вкусный, но с особой приправой – порохом. Так я нашел свою работу. Вначале я даже был доволен – все внешне не отличалось от знакомой мне войны. Там были исступленные моджахеды, здесь – откровенные преступники и зарвавшиеся бизнесмены. Там убивали во имя одной большой политики, здесь – во имя многих малых. Но скоро я почувствовал разницу. Возмездие пришло быстрее, чем я предполагал.

Всем из книг известно, что такой агрессивный род занятий, как мой, и вытекающий из него образ существования не предусматривают долгой жизни. И вот и на меня объявили охоту. Мой учитель в армии часто говорил мне, обучая навыкам владения стрелковым оружием:

– Саша, ты должен научиться смотреть глазами противника и слушать его ушами, врасти в его шкуру, почувствуй, как он дышит, – только так, почти вжившись в его сущность, ты сможешь узнать его следующий шаг. Эти простые люди на самом деле очень коварны, Саша.

Я проходил эту науку в холодных горах близ Герата, сжимая в руках снайперскую винтовку. На ее прикладе я старым гвоздем делал зарубки за каждого убитого моджахеда, их было так много, что я считал себя почти Покрышкиным, сбивающим гитлеровские истребители.

Теперь я сам стал жертвой и вынужден убегать по чужой стране от зловещих киллеров. Последний мой заказ был на одного крупного вора в законе – восходящую звезду преступной Москвы. Теперь для меня стало ясно, что, согласившись на эту работу, я подписал свой смертный приговор. Я, к сожалению, узнал больше, чем требовалось, чтобы они – мои высокопоставленные заказчики – оставили меня в живых. Думаю, что в Фессалониках – городе с названием, подозрительно похожим на мою фамилию, – меня найдут довольно быстро. Криминальный мир этой северной греческой столицы контролировали понтийцы, которые были слишком тесно связаны с российскими преступными группировками, чтобы мои контакты с ними были безопасными. Слишком ласково меня приняли здесь, предложили кров, любовь и работу, чтобы это было правдой.

Я никогда не задумывался, есть ли Бог на белом свете, но перед лицом возможной близкой смерти всегда вспоминаешь Создателя, и поэтому сейчас я шел в базилику святого Димитрия Солунского, считая, что делаю самый правильный в моем положении ход. Зайдя в базилику, я подошел к прекрасно оправленной в серебро и золото раке мощей святого, у которой стояли красивые улыбающиеся пары молодоженов. Видимо, они, как и московские жених и невеста, в обязательном порядке посещающие после ЗАГСа Красную площадь, приходят сюда в день своей свадьбы, фотографируются со счастливыми лицами, испрашивая Божьего благословения на совместную жизнь. А мне на что просить благословения – на смерть? Но какая участь меня ждет после того, как меня убьют? Даже и с моими малыми познаниями в религии я понимал, что мою профессию не очень-то жалуют в загробном мире, и смерть предрекает мне лишь будущие вечные мучения. Если только…

– Молодой человек, вы случайно не из России? – Какой-то незнакомец вежливо тронул меня за плечо, навязывая свою компанию.

Я вздрогнул от неожиданности:

– А как вы узнали? – Страхи, отпугнутые было красотой и духовностью базилики, принялись вновь терзать душу.

Мой пожилой собеседник с небольшой русой бородкой, аккуратной прической и благородным лицом – типичная внешность ортодоксов – похлопал меня по плечу:

– Мы, русские, значительно отличаемся от местных. И дело даже не во внешности, хотя и в этом тоже. – Ортодокс улыбнулся. – Вы пришли сюда помолиться? А я вот работаю у отца Дионисия на Святой горе. Давайте присядем.

– А, присесть можно. На какой горе вы работаете?

Мы сели на одну из стоящих рядами, как в католических храмах, скамеек.

– На Святой. Ну, на Афоне. – Собеседник, по всей видимости, сильно удивился, что я ничего не знаю об этом месте, и в то же время обрадовался, потому как сейчас он имел прекрасную возможность пространно пообъяснять мне, насколько свят Афон, а заодно и потренироваться в своем искусстве проповеди. Он говорил долго, интересно и заумно. – Проклятые масоны давно уже хотят провести в правительстве закон об отмене «аватона».

– «Аватон»? Что это?

– Запрет на посещение Святой горы женщинами – так решила Сама Пресвятая. И вот масоны…

– А что, разве этот запрет действительно выполняется? Хм! Удивительно. – Слегка удивившись, я вдруг понял, каков будет мой следующий ход, и перебил назойливую проповедь уже немолодого ортодокса, протянув ему свою замаранную в убийствах руку. – Давайте лучше сперва познакомимся, меня зовут Александр.

– А мое имя Антоний. – Собеседник взглянул на мою дрожащую протянутую руку и нехотя, даже с каким-то отвращением подал свою, но, поколебавшись секунду, так и не решился на рукопожатие. – Вы меня простите, Александр… – он кротко покосился на руку. – Конечно, вы в этом не виноваты, вы же этого не знали…

Мне показалось на миг, что мои ладони вдруг стали красными и липкими от крови, и я испуганно, словно обжегшись кипятком, отдернул свою руку и тревожно посмотрел на пальцы, неоднократно жавшие на спусковой крючок:

– Вы что?! В чем я не виноват?!

– Знаете, ну это вам на будущее. На самом деле обряд рукопожатия пришел в наш мир от масонов, – Антоний скроил благоговейное лицо, – это один из древнейших масонских обрядов.

– Масонский обряд? Вы серьезно? – Я облегченно выдохнул. – Простите, я действительно этого не знал.

– Да нет, ничего-ничего…

– Послушайте, Антоний, а вашему отцу Дионисию не нужны еще работники? – я улыбнулся, как агнец. – Хотелось бы помолиться Богу на этой святой земле и заодно заработать немного денег. А?

Антоний вдруг оживился.

– Конечно, особых барышей вы там не получите. Кстати, какая у вас профессия?

– Я ки… к-каменщик.

– Ну, каменщики нам нужны. Правда, отец Дионисий платит нам всего по тридцать евро за день. Скуповат, ничего не скажу. Но при этом кормежка и крыша над головой – дармовые.

– Дармовые? Отлично! Ну так по рукам? – Я вновь протянул свою ладонь и сразу ее отдернул. – Ой, простите, забыл.

– Да нет, ничего-ничего… – Антоний вытащил блокнот и нацарапал адрес отца Дионисия. – Сначала доезжаешь на автобусе до остановки Hotel Halkidiki – там находится автовокзал, затем садишься в автобус на Уранополи. В этом городе ночуешь, вот адрес – дешевая гостиница, и утром дожидаешься парома. Предварительно купи билет и димотирион.

– Димо… что?

– Димотирион – пропуск на Святую гору. Затем доплывешь на пароме до Дафни и там спросишь в любом магазине, где кафизма Спиридона Тримифунтского, а лучше всего сразу спроси отца Дионисия – русского священника. Ты все понял? – Антоний по-братски посмотрел на меня.

– Я же прилечу обратно только через месяц, а сегодня улетаю на родину, в Торжок, хочу повидать свою семью.

Через два дня я снял со счета все мои деньги, наврав приютившим меня понтийцам, что я уплываю на Крит отдыхать, и собрался на Афон.

Дорога была на удивление легкой, и, когда я уже подъезжал к Уранополи, большая круглая луна серебряного цвета висела над громадой Святой горы – места, где мне, возможно, удастся скрыться от заслуженного возмездия, которое уже приготовила мне судьба.

Отец Дионисий – приятный в общении, понимающий все старец – обладатель шикарной кельи, к сожалению, узнав, что я ничего не умею по строительству, не взял меня на работу, и я принялся просто бродить по Святой горе, посещая разные монастыри, кельи и скиты. Какое-то время в монастырях меня принимали со всей теплотой и гостеприимством, потом, когда мой димотирион закончился, стали относиться холодней, затем и вовсе перестали пускать на ночлег, в лучшем случае говоря, чтобы я посещал их не более одного раза в месяц. Что ж, жизнь есть жизнь, я нисколько не обижался на монахов, зная, что я для них – простой бродяга, которых здесь и без меня хватало. Правда, у меня еще оставались деньги, поэтому я особо не бедствовал. Это было хорошее место, чтобы скрыться от преследований, мало кому придет в голову идея искать меня именно здесь. Мне нравился Афон, и, несмотря ни на что, я решил бродить по этой святой земле до наступления холодов, а дальше будет видно.

Для меня важно было не столько то, что Афон дарит мне эти чудесные дни, продлевая мою земную жизнь, сколько идущее из самых тайников души желание искупить свою вину перед людьми и Богом. Сегодня я лучше бы выбрал смерть, чем взял бы ту винтовку, которую предложил мне армейский приятель. Я подчинялся какому-то невысказанному обету – ходить по горе и вести бродячую жизнь, пока Бог не освободит меня от мук совести. Здесь, на Афоне, я приобрел нечто абсолютно ценное, то, что не купишь ни за какие деньги, – надежду на искупление своих преступлений.

Сегодня я шел, как здесь говорят, к Панагии, то есть к Богородице, – так называется храм с большим залом, где паломники могут переночевать на своем тяжелом пути к вершине Афона, откуда открывался прекрасный вид на весь полуостров.

Был вечер, минут через десять уже начнет быстро темнеть. У меня был небольшой летний спальный мешок, который оставили неделю назад в той же Панагии какие-то германские туристы, а также пакет с едой и пивом. Если в храме не будет никаких паломников, буду в тишине и покое праздновать воскресный день.

Подойдя к приоткрытой двери Панагии, я услышал русскую речь. Замедлив шаг, сократив до минимума свои движения, я прислонился ухом к двери и прислушался к тому, о чем говорят незнакомые земляки:

– …Слышь, братан, а ты уверен, что это он?

– Не совсем. – Незнакомец пошевелил чем-то в кострище и кашлянул. – По крайней мере, на Крите он так и не появился. Георгий говорил, что на Святой горе многие скрывались, да и помнишь Каштан, когда увидел фото, сказал, что видел его полтора месяца назад в Уранополи.

– Каштан достойный вор, врать не станет. Если он здесь, мы его вычислим.

– А сам Каштан что тут делал, грехи замаливал?

– Не знаю, наверное, так…

Я уже понял, слушая их речь и вдыхая запах табачного дыма, что эти гости пришли не иначе как по мою душу из недавнего кровавого прошлого.

– Ты думаешь, Бог нас не накажет за то, что мы собираемся убить его прямо здесь? – Дым сигарет выходил наружу, в вечернюю мглу, словно ладан злому демону убийц. – Это же, как сказал Каштан, охрененно святое место.

– Ну и что теперь?! Домой поедем? Человек, которого мы ищем, браток, как никто другой заслуживает пули. Просто после выполнения заказа нужно хорошо спрятать тело, и все – дело с концом. Искать его никто не станет.

Киллеры немного помолчали.

– А если он уже не здесь?

– Скоро выясним…

Я осторожно отошел в сторону и побрел к большому валуну, близ которого намеревался провести ночь, благодаря Бога за то, что Он открыл мне присутствие врагов и уберег от заслуженной гибели. Теперь мне нужно было где-то осесть и скрыться от преследования. Бороду я уже отрастил, и на всякий пожарный в моей сумке лежали купленные в Кариесе новый подрясник, пояс и афонская капа.

Переодевшись в монашеское, я залез в спальный мешок, где заснул тревожным, полным неприятных воспоминаний сном. Наутро я из-за естественного прикрытия, каким оказался валун, наблюдал за передвижениями моих охотников, было слышно, как они пререкались и ссорились, затем киллеры стали спускаться вниз к морю.

Неделю я жил на этом месте, возле огромного валуна, ставшего на время моей крепостью. Лежа по ночам в своем спальнике, сжимая в руках четки и подаренный одним паломником молитвослов, я читал наизусть Отче наш и Богородицу, призывая помощь Божью и Его непостижимое милосердие. Немцы в большом количестве, как и другие паломники, посещающие вершину Афона, часто оставляли в Панагии немного еды, которой хватало, чтобы утолить голод.

По прошествии этой очень напряженной недели я пошел в маленький румынский Лаки-скит, где попросился на работу. Была осень, и я вместе с доброжелательными монахами, среди которых были и понимающие по-русски молдаване, собирал оливки в саду. Сад был в достаточном удалении от основных троп, работа шла тяжелая, и уже через месяц я понял, что преследователи давно покинули Афон. Правда, наверняка они подстраховались и оставили мое фото какому-нибудь своему человеку, может быть, даже и полицейскому.

Я прожил в Лаки-скиту целый месяц, потом, когда оливки были все собраны, вновь принялся бродить по горе, что было в моем положении небезопасно. И я возвратился к начальному пункту афонской эпопеи – отцу Дионисию, где возле кельи встретил моего знакомого Антония, который весьма удивился, увидев меня в подряснике:

– Саша, да вы, как я погляжу, уже монах!

– Да нет еще, просто послушник.

– И какого же монастыря? – не унимался мой знакомый.

– Послушник Матери Божьей, Антоний!

– О!

На этот раз я, опуская некоторые существенные подробности, рассказал отцу Дионисию о своих настоящих проблемах. Старец с нескрываемым состраданием выслушал меня и поселил у себя на какое-то время.

– Александр, вы еще кому-нибудь на Святой горе говорили о своих бедах?

– Нет, конечно!

Отец Дионисий с беспокойством теребил свои четки.

– Значит, так, поживите здесь две недели, будете помогать по строительству. Большего я для вас сделать не могу, потому что мне нужно официально оформлять на каждого рабочего бумаги в полиции и киноте, что, как я понимаю, вас не устраивает.

– Да, конечно, отец Дионисий, спасибо вам за помощь. – Я взял благословение и облегченно пошел с одним иноком, показавшим мне мою келью.

Раз я уже доверился этому иерею, мне оставалось только воспользоваться благоприятным шансом для спасения души. На следующий день я подробно исповедался и первый раз в жизни причастился Святых Даров.

Работа сильно не утомляла и даже снимала психическое напряжение. Антоний выкладывал камень, постоянно коря меня, что я солгал ему о своей профессии, я же помогал ему, замешивая раствор и подвозя на тачке кирпичи.

Где-то через полторы недели меня вызвал отец Дионисий в свою рабочую келью, напоминающую больше кабинет директора гостиницы, и, кивнув на сидящего в кресле человека, сказал мне:

– Александр, вы присаживайтесь, этот господин частый гость у нас и наш благодетель, он хороший христианин и хочет с вами поговорить. Не беспокойтесь ни о чем.

Иерей вышел, оставив меня обливаться холодным потом. Я пожал протянутую мне руку и с предельным вниманием приготовился слушать. Тем временем представленный священником благодетель начал говорить:

– Александр, я знаю твою историю, не бойся, не от отца Дионисия – батюшка не скажет ничего и никому. Дела твои, прямо скажу, плохи. – Этот человек по внешнему виду был криминальным авторитетом. Как ни скрывай свою сущность, она все равно себя проявит в ряде нюансов, которые внимательный парняга сразу же подмечает. – Меня уже предупредили, что мне нужно сделать, если вдруг встречу тебя. – Он сделал рукой недвусмысленный жест, будто стреляет из пистолета. – Но все же я, как и отец Дионисий, решил тебе помочь – думаю, Матерь Божья не просто так привела тебя на Афон. Хоть я далеко и не самый праведный, но все-таки христианин. – Незнакомый господин тяжело вздохнул и с еле заметным презрением продолжил: – Меня зовут Алексей Каштунис, я еще известен в некоторых кругах как Каштан. Слышал, может?

– Да, немного. – Глядя на коротко остриженную голову и волевое лицо влиятельного понтийца, я пытался оценить ситуацию.

– Отлично. Значит, ты уже все понял. Хочу предупредить, что с Афона тебе нужно как можно скорее бежать – у полицейского в Дафни есть твое фото. Они уже знают, что ты сменил имидж, – Каштан взглядом указал на подрясник. – Вот тебе несколько тысяч от меня и кое-какие адреса, беги прямо сегодня в Афины, затеряйся в каком-нибудь из монастырей. Но скажу тебе честно – шансов выжить у тебя немного, охота на тебя идет реальная.

Взяв протянутый конверт, я благодарно склонил голову:

– Спасибо, Каштан!

– Бог в помощь, Александр. И запомни: ты меня не видел и этого разговора не было.

– Само собой.

– Все, бывай. – Каштан попрощался и вышел из кельи, показывая всем видом, что он меня знать не знает.

…Через два часа я, гладко выбритый и в мирской одежде, плыл на пароме в Уранополи. Море было серым и неспокойным, наступал уже сезон дождей, и стало попрохладней. Я решил немного почитать и открыл Евангелие, в глаза бросилась фраза Господа: «Взявший меч от меча и погибнет». Меня нельзя назвать суеверным, верящим в приметы и знаки человеком, но эта фраза поразила меня до глубины души.

– Взявший меч от меча и погибнет!

Совесть уже не мучила меня, как прежде, но заставляла желать искупления. Пошел мелкий дождь, и я закрыл глаза. Память снова открыла свои разноцветные альбомы. Что ж, Афон вписал в них еще одну, может быть, последнюю страничку. Когда-то, в детстве, я мечтал стать космонавтом, теперь же я больше всего на свете хотел стать монахом.

Но, видно, не судьба.

Последняя молитва старца Иосифа

Красное солнце погружалось в тихую морскую пучину. Море отдыхало – шторма здесь не было давно. Мягкий свет золотил водоросли, скалы, верхушки деревьев и древние камни монастырских построек. Афон врезался в небо, словно купол Святой Софии, так же, как и во времена величия Византии, служа Творцу живым непоколебимым храмом.

Вечер, готовящий живое ко сну, сталкивался вдруг с насыщенным бытием тысячи душ, проводящих ночи в молитвенных бдениях. Они, эти странные люди в черных одеждах, были как бы нарушителями естественного закона ради закона преестественного, став аномалией и вызовом остальному человечеству, непримиримо разделенному в своем отношении к монашеству. Для одних оно было миром понявших истинный смысл жизни мудрецов, для других – лишь собранием безумцев и человеконенавистников. Вечер никогда не припоминал человеческих мнений, но для него особое великолепие Афона было очевидно, и он сам был лишь частью его земной красоты. Может, в этой проявленной очевидности и есть истина, которая никогда не боится, что ее поглотит мрак, которая всегда и при всех обстоятельствах являет себя несовершенному миру?

Как существует уже тысячу лет эта небольшая цивилизация, понять постороннему очень трудно. Что питает ее, чем она живет? Этого нельзя передать, это можно только познать на опыте, ощутить, почувствовать.

Мир тебе, Афон. Твои чертоги освещаются светом вечности…

Теплый майский вечер наводил людей на разные мысли. Кто-то думал лишь о сне, кто-то о любви, кому-то приходили на ум слова Екклесиаста о том, что все в нашей жизни преходяще. Через пятьдесят пять лет пребывания на Святой горе геронта [14] старой лаврской кельи Животворящего креста Господня неожиданно понял, что пришел вечер и его жизни, которая вот-вот должна завершиться неизбежной кончиной. Не то чтобы старец не думал раньше о смерти, скорее наоборот. Но иногда он переживал в своей жизни нечто, властно наполняющее душу новым содержанием и пониманием. Этот вечер явился для геронты Иосифа именно таким мгновением – он просто все понял, словно получил весточку от Бога. Глядя на тонущее в море багровое солнце, старый монах старался вспомнить, не совершил ли он в жизни такого, что может помешать ему на последнем пути ко Господу. Не стяжав ни умной молитвы, ни истинного смирения, он все годы проживания на горе выполнял положенное ему правило строго и неукоснительно. В этом заключалась вся его надежда.

– Ежедневно исполняемое правило, дети, это золотая драхма, которыми мы наполняем сундук жизни, на это мы и приобретем Царство Небесное… – слова старого геронты Арсения, его приснопоминаемого учителя, крепко отпечатались в восприимчивой, как пластилин, памяти ученика.

Еще в своих воспоминаниях геронта Иосиф бережно хранил большую глиняную свинью-копилку – она стояла на полке детского шкафа в доме отца, который уехал на заработки в Америку и так и не вернулся на родину. Каждые полгода родитель присылал с запада деньги, и мать давала маленькому Яннису несколько крупных монет, которые им торжественно погребались в утробу зверюшки-копилки.

Мать работала учительницей и не уставала повто– рять ему:

– Ты сам должен, сынок, заставить думать себя о завтрашнем дне. Будущее зависит не только от Бога, но и от нас самих.

Яннис копил деньги сначала на велосипед, затем на одежду, но свинья не хотела отдавать содержимое вещам. Он ждал чуда, и чудо произошло. Повзрослев, Яннис неожиданно для всех разбил копилку, попрощался с зареванной матерью и приехал на Афон. Прежний Афон был намного грязнее, грубее и проще. Тогда было все другое – жить было веселей, старцев уважали и ловили их простые слова как откровение Божье.

Теперь время словно сорвалось с цепи. Появилась масса новых вещей, и люди по-настоящему изменились. Стали похожи на мыльные пузыри – снаружи много ярких красок, а внутри лишь жаждущая пустота. Святая гора наполнилась такими новыми по образу мысли и жизни людьми, которые принесли в своих карманах мир. Старец узнал о компьютерах, космических кораблях и об угрозе ядерной войны. А с соседнего полуострова Ситония летом по ночам доносились теперь громкие звуки-удары современной музыки, летящие, словно вороны, в молитвенную тишину Афона с молодежных дискотек. Старцу казалось, что именно так стучит сердце дьявола – настойчиво и прелестно для глупых юных сердец, желающих биться с ним в унисон.

Похоже, правы были отцы – действительно время апокалиптическое. Сегодняшние послушники часто ленились молиться и пренебрегали нехитрыми наставлениями старцев, любили много читать и спать и считали себя умнее всех остальных. Геронта Иосиф имел двоих, ушедших из мира по непонятным ему соображениям, они вполне искренне старались подвизаться, но их жесткий характер проявлялся достаточно, чтобы ежедневно ранить его и без того больное сердце. Старец невольно все больше смирялся перед своими строптивыми послушниками и с годами чем больше зависел от своей младшей братии, тем меньше кричал и срывался на них, понимая, что убогая старость нуждается в поддержке. Старец имел уже горький опыт. Его первый духовный сын давным-давно ушел в Катунаки, так и не сказав ему перед уходом ни единого доброго слова.

– Десять лет я служил тебе, геронта, словно какой раб, прислуживал, обрабатывал бесконечные оливковые сады, ты же не научил меня ничему! Кричал по малейшему поводу, сбрасывая свое раздражение. Ты же ничего не знаешь, кроме механической молитвы, у меня из-за тебя и твоих наставлений уже сворачиваются мозги. Хоть ты и дал мне монашество, я все же без боязни оставляю такого руководителя, потому что не хочу быть столь же пустым, как и ты. А ты пуст, как этот кувшин без вина, бесплоден, как больная олива, груб, как кабан, разоряющий наши огороды.

Геронта часто молился и плакал о нем.

– Калинник, чадо мое, где же ты теперь?

Калинник был из богатой афинской семьи. Он сызмальства привык к роскоши и был довольно хорошо образован. Его мать была в совершенной растерянности от его решения стать монахом, всячески старалась этому помешать, но так и не смогла сладить в сердечной битве со святым Силуаном, чьи вдохновленные Святым Духом писания привлекли добрую душу юноши на Афонскую гору.

Во время своего послушничества он пытался смирить свой гордый ум изо всех сил, но все закончилось очень плачевно.

– Может быть, я, неученый крестьянин, был слишком строг с ним? Кто знает, за кем основная вина – за нерадивым послушником или за чересчур строгим старцем?

Геронта сердечно мучился и винил себя за то, что произошло. Когда он увидел плачущего Калинника с фотографией его красавицы-матери, не сомневаясь ни секунды, вырвал это дьявольское наваждение из его дрожащих рук и гневно разорвал карточку, почувствовав пальцами слезы плотской привязанности, затем поставил его на поклоны и лишил вечерней трапезы. Ему казалось, что он вырывает сына из лап самого дьявола, но, быть может, это дьявол таким образом вырвал чадо из чрезмерно тесных объятий старца. Через неделю Калинник ушел.

Лаврские старцы не одобрили поступка неопытного монаха, увидав в нем непослушание, но ведь так много заброшенных келий, и все они нуждаются в восстановлении. Да и сам геронта Иосиф имел нехорошую славу простеца и ворчуна почем зря. По этим причинам Калинник нашел понимание и получил большую келью Двенадцати апостолов, завез с Салоников мудреные станки и занялся гравировкой. Это рукоделие давало хороший доход, и молодой пустынножитель мог бы уделять много времени молитве. Но, как злословили его приятели монахи, Калиннику больше нравилось в свободное время смотреть в подзорную трубу, как вдоль горы плавают по морю рыбацкие катера и прогулочные корабли. Затем он все чаще стал посещать Афины, якобы по делам, навещая свою больную раком мать. Через год самостоятельной жизни он повесил схиму на крючок в алтаре своего храма и уехал в мир, никому ничего не сказав. Еще через полгода келью Двенадцати апостолов опечатали, и до сих пор в ней никто не живет.

Печальные раздумья старца прервал осторожный стук в ворота.

– Никос, кто там стучит? Пойди открой скорее!

Послушник медленно, словно нехотя, оставил свою работу в саду и пошел открывать дверь. Геронте показалось, что он ползет, как улитка в своей ракушке, – под бременем своего самолюбия и в раковине самомнения, скользкий в своем непослушании. Что ж, старцу уже не хотелось подгонять его. Однажды Никос так ответил ему на очередное замечание:

– Что ты меня дергаешь, геронта, я же тебе не мул.

В свое время Яннис столько перенес от своего старца бесчестий и укоризн, сколько не перенесет никакой мул. Сколько дров в их огромном покосившемся дровянике, столько раз он получал несправедливые выговоры и даже удары палкой. Он бежал со всей прыти, когда старый геронта приказывал ему что-нибудь сделать. Однажды старец дал ему послушание выкопать канаву, затем основательно выбранил его за нерадение и велел обратно ее засыпать. Яннис даже радовался, что старец его так испытывает, словно в древних патериках. Попробуй повторить это сегодня, вмиг растеряешь свою братию.

Никос наконец доплелся до места, отворил скрипучую дверь и что-то довольно многословно объяснил посетителю, поставив точку в своем монологе запертыми вратами. Он вернулся в сад опылять черешню, игнорируя строгий взгляд старца. Геронта вошел следом в ухоженный сад и, пытаясь сдержать гнев – как-никак он сегодня приобщился Божественного Тела и Крови Христовой, – спросил у послушника:

– Никос, кто это был?

– Какой-то паломник хотел с тобой поговорить.

– Что же ты отправил его, глупец? Разве я повелел тебе это? Ты желаешь выполнять только свою волю, с какой же целью ты пришел сюда?

– А разве ты сам не говорил мне, что не хочешь никого видеть? Ты велишь то одно, то другое! Как могу я, геронта, исполнять твои противоречивые приказы?

Никос вспыхнул обидой и раздражением. Это раздражение, словно отравленная пуля, поразило сердце геронты Иосифа, залило его желчью и болью. Но почему он должен брать всю эту боль на себя, неужели послушник даже немного не хочет поработать над собой? Или он настолько немощен и слаб и не может потерпеть даже самую малость? Господь, конечно, велел сносить немощи друг друга, но существует же монашеская традиция, а здесь все перевернуто с ног на голову.

Геронта возмутился духом, вспомнил прежние времена и рассудил так, что все же он еще старец кельи и не должен позволять своим послушникам многое. А они подчас позволяли себе уже открытое неповиновение, что есть дерзость – начало всякого зла.

– Иди и догони этого человека, Никос! – Геронта Иосиф решил настоять на своем, пусть даже послушник смертельно обидится, как Калинник. Если он и дальше начнет потворствовать страстям младшей братии, потеряет свой и без того пошатнувшийся авторитет; но не это главное – он окончательно расслабит и испортит вверенное ему Матерью Божьей стадо. Геронта встал, покачнувшись от усталости, и резко махнул на непослушного Никоса деревянным посохом.

– Иди и верни его во что бы то ни стало, а то выгоню тебя, небрежную и неблагодарную скотину, вон из моей кельи! Пошел быстро, и если не вернешь его, можешь сам не приходить обратно и искать себе другое место! Я уже устал от твоих выходок.

Никос посмотрел в морщинистое лицо геронты, его залитые гневом глаза и неожиданно испугался. Он поспешно открыл железные, поставленные год назад врата и побежал вниз за поздним посетителем, который еще не успел уйти далеко от старой кельи Животворящего Креста. Эта келья принимала и святых. Никос вспомнил юродивого Пахомия, который жил в ней сто лет назад. Этот бесподобный старец, когда вышел из своего сербского монастыря, взял с собой одного послушника, самого строптивого, который только был. Получив келью, Пахомий настолько смирялся перед этим суровым славянским характером, что поставил злого послушника над собой старцем, постриг его в схиму и вручил ему управление кельей. Пахомий искал одной молитвы, его «старец» хотел лишь умножения плодовых деревьев, заставляя святого долгое время работать в саду.

Никос побежал вниз по узкой горной тропинке мимо колючего зеленого кустарника, спотыкаясь о камни и думая, что все же он очень неблагодарен по отношению к своему геронте Иосифу, который, несмотря на свою сварливость, обладал очень добрым, почти женским сердцем.

– Благословенный, подожди! – Никос догнал паломника и, извиняясь за грубость, запыхавшись от бега, просил его вернуться. – Старец ждет тебя, уже вечер, ты можешь остаться сегодня у нас, ведь скоро стемнеет. Пойдем скорее, поговоришь с геронтой Иосифом, он у нас уже пятьдесят пять лет на Афоне. А там скоро начнется повечерие, помолимся вместе.

Паломник с грустными зелеными глазами снял с широких плеч рюкзачок и отряхнул черную рубашку с закатанными рукавами.

– Давайте я помогу. – Никос подхватил в свои жилистые руки рюкзак, и они оба стали подниматься к двери.

Войдя в келью, они проследовали на террасу, где Георгиос, молодой послушник-румын, предусмотрительно поставил на столике обычное афонское угощение: тарелочку с лукумом, рюмку узо и стакан холодной воды. Посетитель сел на старый плетеный стул, отпил глоток воды и внимательно огляделся.

– Старец сейчас придет, благословенный, обожди немного. – Никос улыбнулся и понес вещи в одну из тесных комнат-келий, увешанных святыми иконами.

Через минуту геронта Иосиф вышел из храма, где зажигал лампадки к повечерью, он любил это делать сам, как и все, что касалось храма. Войдя на террасу, он сразу же узнал в паломнике Калинника. Как же заметно изменился и выглядел крайне необычно без бороды и подрясника этот некогда ревностный монах! Старец преодолел волнение, приятным теплом наполнившее его сердце, и старался хотя бы внешне выглядеть невозмутимым.

– Угощайтесь, угощайтесь, благословенный! Может быть, вам еще лукума?

– Нет, спасибо, геронта, я… Ну как бы это объяснить?

– Ничего не надо объяснять, солнце уже почти село, и Георгиосу пора уже звонить к повечерью. Как тебя зовут?

– Меня? Панайотис. – Сказав свое мирское имя, паломник покраснел от стыда, но темнота покрыла этот стыд, и он, преодолевая волненье, продолжил: – Геронта, я по ночам вижу во сне, как ты зовешь меня, я никак не могу найти покой и… и прошу у тебя прощенья… – Гость прикрыл лицо руками, и они сидели так с минуту, не говоря ни слова.

– И ты меня прости, Калинник. – Геронта Иосиф прослезился и почувствовал сильное облегчение, как будто внутри души лопнул гнойный нарыв или вдруг умер злобный червь, подтачивающий сердце. Никто не увидел его слез, зато все услышали звонкий голос колокола, звавшего на молитву.

– Ну, пойдем скорее, вот уже и повечерье. – Геронта с Калинником шли позади всех, и старец, слегка обернувшись, тихо обронил: – Помни, что ты дал обеты Самому Богу, и так или иначе тебе придется отвечать за них. – Он взял его за руку. – Возвращайся на гору.

Войдя в низенький храм, монахи по очереди приложились к иконам и мощам, среди которых был древний крест с частичкой самого Честного Древа. Затем старец начал повечерье с обязательным акафистом Божьей Матери, он читал эту службу тысячи раз и знал наизусть. Сегодня он читал все сам.

Дойдя до славословия, старец вдруг остановил чтение, и его руки словно врезались в подлокотники стасидии. Громко вздохнув, геронта Иосиф возгласил:

– Слава Тебе, показавшему нам свет!

Старец опустил голову и будто заснул.

Через минуту обеспокоенные послушники окружили затихшего геронту, и Георгиос, бывший в миру врачом, проверил его пульс. Наступило долгое затишье. Все вдруг поняли, что произошло.

– Геронта ушел от нас. – Георгиос посмотрел на Никоса и медленно повторил: – Наш добрый старец упокоился.

Все молчали в противоречивых чувствах. Огоньки лампад нисколько не дрожали, древние иконы – благоухали, да и вся молитвенная обстановка низенького храма казалась ничем не нарушенной. Была естественная скорбь по усопшему, но, с другой стороны, – какая-то легкость и внутренняя радость, извещающая, что старец, будучи праведником, отошел прямо ко Господу. Никос поцеловал еще теплую руку геронты Иосифа, вытер рукавом подрясника текущие ручейком слезы и вместе с Георгиосом аккуратно поднял тело старца. Калинник стоял, не шелохнувшись, в своей стасидии.

– Благословенный, ты умеешь, можешь дочитать повечерие? Геронта всегда настаивает на точном исполнении правила, а мы пока займемся всеми этими вопросами, позвоним в лавру и прочее. – Никос указал мокрыми глазами на ветхий канонник, и послушники, причитая, вынесли тело старца из храма.

Калинник взял книгу, поправил старинный аналой, все еще не осознавая, что вокруг происходит. Свечи лежали все на том же знакомом месте. Он зажег одну из них и открыл малое повечерие. Найдя глазами нужное место, монах с волнением вдохнул забывшей псалмопение грудью побольше воздуха и начал читать нараспев:

– Слава в вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение…

Чтение уносило его, и голос все больше обретал силу.

Над Святой горой уже мерцали огни, и в другом, духовном, небе зажглась новая звезда. Так закончился еще один короткий вечер, уступив время ночи, зажегшей звезды и тысячи свечей – душ, вставших на молитву в монастырях, кельях и стареньких каливах [15] Афона, предстоя перед Первопричиной всего.

Покаяние Агасфера

Предисловие автора

Может быть, я поступил неправильно, греховно, но теперь уже всё равно – прошлое невозможно вернуть или изменить. Я покинул Афон.

Я оставил его зелёные горы, тропинки, прорезающие леса, его камни и море с неповторимым характером. Как объяснить себе это бегство из рая молитвы и школы настоящего смирения? Ум найдёт оправданье, но душа его не примет. Она не смирится с потерей и будет оплакивать её до конца своего пребывания на этой земле.

Мы ищем благо соразмерно силам своих душ. И тот, кто решит воспринять благо сверх своей меры, никогда не сможет удовлетвориться меньшим. Теперь я понимаю: покинув Святую гору, я оставил там своё сердце биться в такт с сердцами монахов…

И хотя мне есть о чём сожалеть, но я не сожалею; мне есть о чём плакать, но я радуюсь. Ведь я – счастливей многих, не видевших то, что видел я, и не слышавших того, что мне довелось услышать.

Счастье – провести несколько лет на Святой горе. И я счастлив.

Мир тебе, Афон, твои чертоги озарены светом вечности!

Косуля

– Сотвори милость рабу твоему!

Поседевший в подвигах зилот Антоний, старец одной из керасийских кафизм, искал свою косулю.

– Лало! Лало! – слышались в лесу жалобные крики старика.

Годовалая Ипакои – так звали пропавшего зверя – была найдена старцем полгода назад. По-гречески это слово означает «послушание», и старец искал косулю так же усердно, как юный подвижник ищет нелицемерного послушания у духовника. Отец Антоний очень любил Ипакои.

Бродя по окрестностям кафизмы, он вспоминал, как вытащил её из оврага близ тропинки, ведущей в Великую лавру. Упав туда, косулёнок, видимо, сломал ногу и не мог выбраться. Услышав шаги бредущего по тропинке старца, он жалобно заблеял, словно зовя его на помощь. Геронта Антоний умилился, разглядев сквозь толстые линзы очков плачущего зверька, и, сам рискуя сломать ногу, полез в овраг. Вытащив на тропинку дрожащее от страха и боли животное, старец с любовью взял его на руки и осторожно понёс в кафизму. Сердце билось тяжело, гулким стуком отдавая в виски, – отцу Антонию было уже за восемьдесят, и нести косулю, пусть и совсем ещё детёныша, старику было очень тяжело…

Антоний жил один в маленькой деревянной кафизме – бывшем сарае богатой русской кельи святого Иоанна Богослова в скиту Кераси. В самой же келье, стоявшей метрах в пятидесяти от кафизмы, жили пятеро молодых монахов-зилотов во главе со старцем Ираклием. Отец Ираклий был человеком щедрым, и геронта Антоний всегда был одет и сыт. Зилоты в Иоанна Богослова занимались иконописью, заказов было много, и наличных средств на содержание этой большой кельи всегда хватало.

Антоний переселился в кафизму пару лет назад по приглашению старца Ираклия, своего старинного приятеля, когда понял, что стал настолько немощен, что обходиться без посторонней помощи уже не сможет. Послушников отец Антоний не хотел брать, поскольку был нелюдим и избегал общения. По этой же причине он отказался перейти в саму келью, предпочтя ей грубо сколоченный сарай. Так, сохранив некоторую независимость, он всегда мог надеяться на помощь братьев, в том числе и врачебную, – один из монахов окончил афинский медицинский институт.

Увидев обливающегося потом отца Антония, несущего в старческих, дрожащих от напряжения руках маленького косулёнка, рясофорный послушник Григорий – тот самый врач – подбежал к нему и, приняв ношу, донёс больную косулю до кафизмы. Закрепив повреждённую ногу животного бандажом, он сделал косуле укол успокоительного.

– Как назовешь зверёныша? – поинтересовался Григорий у старца.

Отец Антоний неожиданно рассмеялся.

– У меня никогда не было послушания. Назову-ка я ее Ипакои – хоть на старости лет смогу со спокойной совестью говорить всем, что наконец обрёл послушание. Лучше поздно, чем никогда.

– Смиренный раб Божий! – Григорий рассмеялся в ответ. – Значит, оставишь её себе?

Старец ничего не ответил.

Конечно, он оставил косулёнка, хотя бы для того, чтобы его выходить. Через месяц маленькая Ипакои оправилась и уже вовсю скакала у кельи. Она стала совсем ручной и, по-видимому, покидать келью не собиралась, чему был рад не только отец Антоний, но и другие монахи с Кераси.

Старец чувствовал, как привязался сердцем к этому маленькому беззащитному животному.

– Эй, Ипакои, да что ты всё скачешь и скачешь! Посиди ты хоть немного на месте!

И косуля подбегала к старцу, а тот с нежностью гладил её по холке. Геронта Антоний чувствовал, что с появлением в его судьбе Ипакои он влюбился в жизнь так, будто только начинал жить. Старец стал более открытым в общении, и монахи, навещавшие старца поначалу только для того, чтобы посмотреть на ручную косулю, вскоре частенько стали приходить к нему за советом, удивлялись тому, как просто он разрешал их противоречия. Всем вдруг стало очевидно то, о чём прежде никто не догадывался – какое у старика на самом деле доброе сердце.

Отец Антоний действительно преобразился. С приручением Ипакои в нём будто проснулось нечто, до времени дремавшее в монашеском сердце. Глаза его светились внутренним благодатным светом, идущим из глубины исстрадавшейся души, где мельничными жерновами искушений стёрлись в порошок лютые, борющие человека от юности, страсти. Облик его стал внушать благоговение: седые волосы и густая борода, свалявшиеся оттого, что их давно не касался гребень, придавали ему сходство с пророком Илией на древней византийской фреске. Он стал казаться монахам и паломникам обладателем той же силы, что была у святых, повелевавших зверьми: Герасима Иорданского, приручившего льва, Серафима Саровского, кормившего медведя, праотца Адама до грехопадения…

Косуля прожила в кафизме старца около полугода, а затем неожиданно исчезла. Старец очень горевал о своей Ипакои, и братья старались утешить его как могли:

– Ничего, геронта, погуляет Ипакои и вернётся!

Отец Антоний был благодарен добрым монахам за их старания. Он понимал, что косуля – животное дикое и зов природы мог пересилить её привязанность, но сердце старца, так неожиданно и полно благодаря маленькой Ипакои ощутив любовь ко всему живому, скорбело о пропаже.

– Сотвори милость рабу твоему!

Отец Антоний искал свою косулю.

– Лало! Лало! – Слышались в лесу жалобные крики старика.

– Как ты мне надоел, старый колдун! – Молодой рабочий албанец Ибрагим опылял яблони и шелковицу и с раздражением слушал, как старец плаксиво зовет свою косулю. Ибрагим был мусульманином, состоял в ОАК [16], содержавшейся на средства, добытые от продажи наркотиков, людей и оружия, и скрывался на Святой горе от Интерпола. У Ибрагима, несмотря на молодость, было богатое криминальное прошлое: он занимался транзитом опия-сырца в Италию и участвовал в терактах. Но удача отвернулась от него, полиция вышла на след их ячейки, и теперь он и его подельники были занесены в списки Интерпола.

Поначалу часть группы, включая Ибрагима, руководство ОАК переправило в северный Эпир, который, как они считали, в ближайшем будущем должен быть присоединён к «Великой Албании». А затем мула двоюродной сестры посоветовал ему пожить на Афоне, где, по его словам, можно было скрываться под видом рабочего сколь угодно долго.

И вот Ибрагим уже полгода трудился в одной из келий самого высокого скита Кераси.

Но, несмотря на все выгоды своего нынешнего положения, Ибрагим с каждым днём всё отчетливей понимал, что жить здесь спокойно не сможет. На северных Балканах православные храмы, которые он взрывал, были в большинстве своём маленькими, простой архитектуры. Здесь же он видел ненавистное православие во всём его великолепии и силе. Храмы были красивыми и богатыми, монахи – весёлыми. В общем, всё на Святой горе вызывало в нём ненависть; гнев, который Ибрагим был вынужден тщательно скрывать, неугасимо тлел в душе, и от его нестерпимого жара он не мог спать.

Бессонными ночами Ибрагима мучило одно и то же воспоминание: сербы взрывают мечеть в его селе, и русский тротил не оставляет от священного здания камня на камне. А затем шальная пуля, выпущенная сербским новобранцем, убивает его деда, человека доброго и безобидного.

Почему же, думал он, ворочаясь на своей лежанке, судьба распорядилась так, что он оказался в самой сердцевине христианского мира, зачем Аллах привёл его на эту землю, где его ненависть, не без «помощи» дружелюбия местных монахов, всё росла и росла?

Ибрагим не был благочестивым мусульманином: Коран он не читал, в Хадж отправляться не собирался и вообще любил вино и гашиш. Но именно здесь, на Святой горе, Ибрагим ощутил унижение своей веры: на Афоне он не мог свободно совершать намаз, и хотя Ибрагим не делал этого и раньше, запрет святогорского правительства казался ему унизительным.

Келья, где он работал, находилась по соседству с кельей Иоанна Богослова, и Ибрагим часто видел старца Антония, ласкающего свою косулю. Албанец наблюдал, как ненавистные ему сербы, которых много было среди зилотов, возились и сюсюкали с этим существом, ставшим всеобщим любимцем.

Эта ежедневная картина – седобородый благообразный монах с косулёнком – вызывала у албанца приступы непонятной, дикой злобы. Он должен что-нибудь сделать, иначе ненависть разъест его изнутри, словно щёлочь!

И однажды ночью Ибрагим, наконец, решился. Да, думал он, пробираясь под покровом темноты к сараю отца Антония, это надолго выбьет из колеи мерзкого старика, да и других монахов. Пусть и небольшая, но месть православию, месть за зверства сербов!

Подойдя к кафизме, Ибрагим почувствовал, как душа его наливается истомой мести. Ипакои лежала в прихожей и, увидев албанца, доверчиво и радостно вскочила. Ибрагим презрительно хмыкнул и умело ударил её молотком по голове. Зверь упал замертво, не издав ни звука. Постояв немного и прислушавшись, не проснулся ли Антоний, албанец вынес безжизненное тело животного на улицу. «Хорошо, что у этих дурных монахов нет обычая держать собак», – подумал он.

Ибрагим вернулся в свою комнату и там освежевал тушку косули острым кривым ножом. Затем зарыл в заранее выкопанной яме кости, требуху и шкуру. Мясо, которого оказалось совсем немного, албанец завернул в полиэтиленовый пакет и положил в холодильник.

На следующее утро Ибрагим, наконец выспавшись, опылял деревья и с затаённой радостью смотрел с холма, как внизу суетились монахи, прочёсывая окрестности кафизмы Антония в поисках косули.

«Глупцы! Ну ищите-ищите», – подумал албанец, и, рассмеявшись своим мыслям, пошёл в рабочую трапезную, где и пожарил припасённое мясо.

Ближе к вечеру к нему подошел поникший эконом и смиренно поинтересовался, не видел ли тот маленькую косулю Антония? Ибрагим сделал недоумённое лицо и отрицательно покачал головой. Он торжествовал, его сердце, наконец освободилось от жара ненависти – он отомстил ортодоксам и будет мстить ещё…

…Но прошло несколько дней, и освобождение оказалось иллюзорным. Ибрагим почувствовал, как в сердце вновь разгорается злоба, но на этот раз такой силы, что по сравнению с ней прежнюю можно было назвать лёгкой раздражительностью. Убийство косули, словно очередная доза наркомана, лишь на время приглушило ломку мести.

Старый Антоний всё звал Ипакои: «Лало! Лало!»

Ибрагим даже захрипел от ярости. Посмотрев на свои трясущиеся от возбуждения руки, он положил на землю распылитель и быстрыми шагами направился в лес, туда, где этот старый неухоженный монах искал своё животное.

Он понял, что ему нужно сделать теперь для удовлетворения своей злобы. Если скинуть Антония с тропы на камни, то вряд ли кому-нибудь придет в голову, что это убийство. Кому нужна жизнь этого старика? Все подумают, что, бродя в поисках своей любимицы, он оступился и упал в овраг.

Ибрагим шел на жалкие призывные крики старца и был полон решимости. Хватит ему прятаться – убив старика, он вернётся в Косово и будет драться за свободу своей родины.

Выйдя на тропу, ведущую в лавру, Ибрагим увидел старца. К нему приближались двое греков-паломников, и албанцу ничего не оставалось, как спрятаться за большим валуном. Из-за своего укрытия он слышал, как паломники поприветствовали старца и тот громко, как свойственно тугим на ухо людям, осведомился у них, не видели ли они косулю, его Ипакои.

«Ну, что ж, эти паломники очень кстати, – подумал Ибрагим, – если их будут опрашивать полицейские, они подтвердят, что кроме отца Антония никого на этой дороге не видели». Дождавшись, пока паломники скрылись из виду, он наконец подобрался к отцу Антонию на расстояние нескольких метров. Старец стоял, опираясь на бастуни [17], и тяжело дышал.

Место было удачным для убийства: в нескольких метрах от тропы начинался большой овраг, дно которого было усеяно острыми камнями и валунами. Ибрагим вспомнил, как один рабочий рассказывал, что пару лет назад в эту лощину упал мул с монахом. Правда, мул сломал обе ноги, а монах отделался лёгким испугом, но… если Антоний не умрёт, Ибрагим, в конце концов, может добить колдуна булыжником.

Убийца подошел к старцу совсем близко. Неожиданно отец Антоний обернулся, и албанец застыл под взглядом старца. Его глаза были все в маленьких красных прожилках и блестели каким-то особенным блеском, блеском любви…

…Отец Антоний знал Ибрагима. Этот молодой албанец работал в келье папы Максима. Может быть, он знает, куда делась Ипакои? Старец улыбнулся:

– Ибрагим, ты ведь знаешь мою косулю, мою Ипакои? Может быть, тебе довелось где-нибудь её видеть, здесь, в лесу, или в каком-нибудь другом месте?

Ибрагим сжал кулаки и странно улыбнулся.

– Конечно, отец Антоний, я знаю, где ваша косуля.

Старец застыл в изумлении, глядя на Ибрагима.

– Что?! Повтори, пожалуйста!

Ибрагим внезапно покрылся липким потом и выдавил из себя:

– Ваша косуля…

Глаза старца до краёв наполнила любовь. Это была та же любовь, тот же свет, что Ибрагим, будучи ребёнком, видел в глазах деда, родившегося в горном селении и умершего от шальной сербской пули… Этот свет ни с чем нельзя было спутать.

На глазах старца выступили слёзы:

– Родной ты мой человек, если бы ты знал, как долго я искал свою Ипакои.

Антоний подошел к албанцу, обнял его, уронив посох, и заплакал от радости.

Кулаки Ибрагима безвольно разжались. Любовь старца к косулёнку, к нему, Ибрагиму, и вообще ко всему живому была так сильна, что от ненависти Ибрагима в одночасье не осталось и следа. Этот блеск в глазах отца Антония открыл в сердце албанца какую-то потайную дверь, за которой до сих пор томилась, словно невольница, лучшая часть его души. Раскаяние штормовой волной пронеслось в его сердце, сметя все нечистые замыслы на своём пути.

Ибрагим на мгновение понял, что же такое ад.

Это не что иное, как вечное раскаяние.

Албанец тоже обнял старца за плечи сильными руками и разрыдался. Но никакие слёзы не могли унять ту боль, что пронизывала его сердце.

Золотой крест

Престольный праздник русского Пантелеимонова монастыря всегда проходил радостно, как и положено хорошему празднику. Вот и в этот раз веселье словно витало в воздухе, смешиваясь с запахом ладана и звоном кадил. Народу пришло много – не продохнуть: сербы, болгары, румыны, греки, – все пришли почтить память святого великомученика и целителя Пантелеимона. И, хотя аскетичные святогорские старцы не одобряют частое хождение по престолам, не без основания полагая, что они расслабляют подвижников, но изредка посещать панигиры считается на Афоне делом чести и любви.

Частые «ходоки», из тех, что появлялись на агрипнии ради развлечения или чревоугодия, уже узнавали друг друга и стыдливо прятали лица, испытывая чувство вины за своё празднолюбие.

Кто-то любил панигиры за вкусную еду, кто-то – за возможность участвовать в великолепном афонском богослужении или попеть византийские гимны, много и от души. Кому-то, особенно пустынникам-келиотам, хотелось пообщаться на духовные темы или просто посплетничать, а кто-то хотел помолиться и почтить память того или иного святого, попросить у него помощи в искушениях или денег на ремонт кельи.

Сейчас заканчивалась особенная часть богослужения – кафизмы: чтение псалтыри. Хотя по-гречески «кафизма» означает «сидеть», греки, преклоняясь перед авторитетом Священного Писания, на кафизмах стояли. Русские же монахи сидели, считая, что так положено. На каноне – напротив: греки садились, а русские поднимались со своих мест. Подобные небольшие отличия заставляли некоторых подозрительных монахов сомневаться в православии коллег другой национальности.

Кафизмы уже заканчивались, и псалтосы готовились петь седальны (тут вставали все – и греки, и русские), вскоре начнётся полиелей, одно из самых торжественных мест агрипнии. Пономарь возжёг свечи на хоросе и с помощью длинной жерди раскачал его. Эти позолоченные паникадила, качающиеся во время полиелея из стороны в сторону, служат прекрасным символом радости небесных светил: солнца, звёзд и луны.

Монахи затянули полиелей на два хора:

– Хвалите имя Господне, хвалите, рабы, Господа! Аллилуйя! Стоящие во храме Господне, аллилуйя!

Почетными гостями монастыря в этом году были старенький ксенофонтский игумен и четыре епископа из России. Один из них, архиепископ Мисаил, привёз монастырю подарок – большой напрестольный крест из чистого золота.

Это был не простой подарок – крест символизировал признание патриархом и Священным Синодом трудов афонского игумена и показывал, какое внимание оказывает Русская Православная Церковь возрождающемуся русскому афонскому монашеству. Собором старцев было принято решение перенести крест в монастырскую ризницу после того, как стихнет торжество.

Крест архиепископ передал ещё два дня назад в Пантелеимоновом соборе. В тот день перед вручением он сказал речь, в которой признался братьям и отцам монастыря, что, ещё учась в семинарии, хотел стать послушником у отца Иеронима – игумена монастыря – и мечтал, как отправится на Святую гору. Но Господь судил иначе, и ему, теперешнему архиепископу Мисаилу, мать Церковь вверила кормило крупной епархии. Отец Иероним растроганно облобызал крест и, по-старчески семеня, отнёс его в алтарь.

В праздничный день в монастырь приехали не только высокие гости – все русские сиромахи сегодня могли посетить обитель, не боясь того, что их отправят обратно, в сиромашечью «Шаталову пустынь». Их поселяли, правда, не без проволочек, в огромном здании монастырского архондарика, где они, в ожидании малой вечерни, обсуждали последние святогорские новости.

Русские на Афоне вели себя не так, как, например, румыны. Если последние держались друг друга и всячески помогали единородцам, русские, напротив, «делили» святогорскую территорию, словно хищники. И, хотя они тоже дружили между собой, но дружба их носила какой-то соревновательный характер. Греки шутили по этому поводу, мол, русские, как львы, – ленивые, гордые и заняты только тем, что дерутся за территорию.

Среди русских, прибывших в обитель, был и профессиональный вор.

«Это заведение чем-то похоже на тюрьму, – думал он, осматривая монастырь. – Правда, сидят здесь добровольно…»

Вор по имени Алексей приехал на Святую гору в качестве паломника ещё засветло. Наводку на то, что в монастырь из России привозят золотой крест весом более двух килограммов, дали ему два брата понтийца, с которыми у него были общие дела в Салониках. Один из них обещал за небольшой процент помочь в сбыте золотого креста.

Алексей стоял в одной из передних стасидий, осторожно и внимательно осматривая помещение храма. Всё шло именно так, как описывал понтиец, – ему однажды довелось побывать на подобной службе. После бдения, которое закончится, по его подсчётам, часов через десять, все уйдут отдыхать перед литургией на три-четыре часа. Алексей после бдения спрячется за хоругвями. Если его и найдут, он всегда сможет изобразить задремавшего паломника – немудрено за десять часов не заснуть. Но если он останется необнаруженным, то пробраться в алтарь и украсть крест будет проще простого.

Самое сложное будет выбраться из храма незамеченным, для этого нужно смешаться с толпой до того, как обнаружат пропажу. Если и это удастся, – а Алексей верил в свою везучесть, – останется перелезть через стену за братским корпусом, и всё – ищи ветра в поле! Понтиец подробно описал Алексею, как убраться со Святой горы, минуя паром, на котором проверка полицией была бы неизбежна. Путь этот проходил через виноградники к дороге, ведущей на Иериссо. Ну а там его уже будет ждать подельник-понтиец.

Осмотревшись и составив план действий, Алексей, чтобы скоротать время, принялся украдкой разглядывать толпу, наполнившую храм до отказа.

Лица в основном были радостны, только греки недовольно морщились, слушая русское пение. Особенно не нравились им первые тенора – греки считали, что у них «женские» голоса, и некоторые даже ворчали и передразнивали русских певцов.

Алексею же наше хоровое пение нравилось больше греческого. Слушая, он вспоминал, как ещё до первой судимости время от времени приходил в храм, ставил свечки и слушал хор. Эти воспоминания хоть и привели Алексея в состояние умиления, но решимости украсть крест не убавили.

К концу полиелея Алексей перебрался к крайней стасидии правого клироса. Бдение уже заканчивалось, и монахи, выйдя на середину храма, затянули какие-то гимны. Алексей зевнул и, нащупав в кармане набор отмычек, укрылся в самом углу.

Наконец, бдение закончилось, монахи, гости и паломники стали выходить из храма, и довольно скоро в здании остались только вор и пономарь, в обязанности которого входило тушить лампады. Делал он это специальным опахалом, так как задувать свечи и лампадки нельзя – это считается неблагоговейным, да и висели некоторые лампады очень высоко. Когда пономарь покончил с передней частью храма, Алексей на цыпочках прокрался к большой архиерейской стасидии и спрятался за ней. Охранявшие стасидию у ее подножия два маленьких деревянных грифона, казалось, сердито косились на вора.

Закончив, пономарь, грузный рыжеволосый дьякон, неторопливо удалился, закрыв за собой большую храмовую дверь. Алексей подождал ещё немного, осторожно выглянул из-за своего укрытия и, внимательно осмотревшись, пошёл к северной алтарной двери.

Достав из кармана набор отмычек, Алексей почувствовал хорошо знакомое ему приятное волнение, которым всегда сопровождались его противозаконные деяния, и нагнулся к замочной скважине, чтобы точно определить, какие нужны отмычки…

Вдруг где-то рядом с ним тихо звякнуло. Алексей быстро выпрямился и, оглянувшись, увидел стоящего у южной двери монаха, испуганно взирающего на Алексея. В руке он держал кольцо со множеством нанизанных на него ключей.

Первым заговорил монах.

– Эй! Что вы здесь делаете?! Служба давно закончилась! – неуверенно, но грубо окликнул он Алексея.

– Я паломник, вот, заснул на службе… А вы… наверное, пономарь?

– Я-то пономарь…

– Отец пономарь, тогда откройте мне дверь, пожалуйста, – пойду, отдохну перед литургией.

Монах почесал в затылке и как-то странно огляделся.

Алексей, прищурившись, наблюдал за ним – тот явно нервничал.

– Ну хватит дурака валять. – Алексей подошёл к незнакомцу. – Я знаю, как выглядит здешний пономарь, вы на него что-то не очень похожи – где же рыжая борода? Очки? – Он, ухмыляясь, смотрел на поникшего собеседника.

Тот продолжал молчать.

– Я думаю, мы с тобой пришли сюда с одной и той же целью.

– Возможно, возможно, – отозвался наконец незнакомец, нервно пощипывая бороду и отводя взгляд.

– Знаешь, – продолжил Алексей, – мне нужен крест, и тебе, как я понимаю, он тоже нужен?

Монах тяжело вздохнул.

– Да простит меня Господь.

Они помолчали.

– Отлично! – усмехнувшись, продолжил Алексей. – Ну и что же мы будем делать? Распилим его пополам?

– Нет, конечно! – В глазах монаха появился благоговейный испуг. – Это кощунство. Давай кинем жребий: кто выиграет – тот забирает крест, кто проиграет – возьмёт остальное. Ну, что сможет унести. Это тоже добыча немалая.

Алексей задумался.

– Хорошо. Кинем жребий. Только вот скажи мне, я-то неверующий, и для меня украсть этот крест – плёвое дело. Я не боюсь никакого там высшего наказания за святотатство, и единственное, что меня пугает, – это полицейские у меня на хвосте. А вот ты, похоже, не так далёк от веры, как я, но твоё желание украсть этот крест, мне кажется, ничуть не меньше моего.

Вор в подряснике тяжело вздохнул.

– Не знаю, нужно ли обо всем этом рассказывать, но раз уж такое дело… в общем, в двух словах, из меня не получился монах. Я усердно работал над собой, молился ночи напролет и в итоге понял, что ничего это не значит… Выигрывает только тот, кому ты несёшь послушание, выигрывает, получая очередного раба. А сам послушник ничего духовного взамен не приобретает. В русский монастырь меня уже не берут, в греческий – тем более. Один раз взяли рабочим в румынский скит, но скитоначальник невзлюбил меня и так стал допекать, что я убежал оттуда через два дня. А я ведь старался делать так, как он говорит, но он всё равно шпынял меня, как шелудивого пса. И вот слоняюсь я по горе уже два года… У меня даже денег нет, чтобы вернуться на родину, и я, кажется, начинаю верить, что и в самом деле я… шелудивый пёс. Короче, святотатство для меня теперь… не проблема.

Горе-монах совсем поник, что не очень вязалось с его последними словами.

Алексей кивнул.

– Я подытожу, с твоего позволения. Раскусив систему, ты захотел получить компенсацию за свои страдания… Правильно? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Итак, вот монета в один евро. Выпадет Европа – твоя взяла, выпадет Александр Великий – крест мой. Ну, как?

Монах опять тяжело вздохнул и затеребил нечёсаную бороду.

– Я бы, конечно, предпочёл написать две записочки и положить их за иконой, но времени уже мало. Давай только сначала зайдём в алтарь, посмотрим, что это за крест, может быть, он вообще позолоченный, а потом уж кинем жребий. Хорошо?

Алексей усмехнулся.

– А что это у тебя в руке?

Монах поднял вверх связку ключей.

– Украл в монастырской мастерской, думал, удастся подобрать ключ.

– Профессионал, сразу видно! Давай уж лучше я.

Монах опустил руку, громко звякнув грудой разнокалиберных ключей, и на его лице появилось обиженное выражение.

Алексей вытер платком руки, надел латексные перчатки, выбрал из своей связки две небольшие отмычки, и через несколько мгновений северные двери были открыты. Злоумышленники, немного постояв на пороге, один за другим вошли в святая святых Пантелеимонова храма. Алексей усмехнулся, увидев, как вор в подряснике сделал несколько поклонов перед престолом, но от язвительной шутки по этому поводу воздержался. Они сняли покров с престола и стали пристально рассматривать искусно отлитый крест.

Насколько Алексей мог судить, он действительно был из чистого золота.

Вор в подряснике благоговейно спросил:

– Ну что, профессионал, забираем? А выйдем из храма – бросим жребий, кому Бог даст владеть этим крестом.

– Слушай, – презрительно ответил Алексей, – ты Бога-то хоть не приплетай к этому. В чём-чём, а в таких делах главный, кажется, совсем не Бог. Знавал я одного такого на зоне. Тоже говорил: Бог, Бог. А сам…

Алексей не договорил. Небольшая дверь, ведущая в алтарь прямо из пономарки, вдруг открылась, и в святая святых вошел игумен Иероним.

Злоумышленники так и застыли, держа вдвоём крест в вытянутых руках, словно приветствуя отца игумена благословляющим жестом. Иероним остановился как вкопанный, но выдержки не потерял. Подойдя к застывшим от неожиданности ворам, он приложился к кресту и, освободив его из рук воров-неудачников, положил обратно на престол. Накрыв его, он наконец обратился к ним как ни в чём не бывало:

– Молитвенники мои! А вы-то что здесь делаете?

– Мы-то? – Алексей первым оправился от испуга. – Золотой крест воруем.

Игумен, прищурившись, взглянул на вора-профессионала, поднял вверх указательный палец и назидательно заговорил:

– Вот что, крест монастырский, и украсть его я вам дать не могу! Вы что, не понимаете, на что покусились? Это же святыня! Крест, видите ли, они хотят украсть! Ещё раз что-нибудь подобное сотворите, запрещу вам ходить в монастырь, понятно?

Подельники молчали. Махнув в их сторону рукой, отец Иероним подошёл к стоявшему в углу холодильнику и заглянул в него.

– Зачем я пришёл-то? – глухо прозвучало из недр холодильника. – Хотел проверить, на месте ли просфоры. Иногда так бывает – просфорник забудет, не принесёт.

Игумен закрыл дверцу, обернулся и, увидев так и не двинувшихся с места воров, заторопил их.

– Вот что, рабы Божьи, давайте-ка идите отсюда, не успеете отдохнуть до литургии. А уже после трапезы зайдёте ко мне в келью. Там я с вами и поговорю. Давайте-давайте, быстрей. – Игумен стал подталкивать их к выходу. – Мне же завтра служить.

Игумен закрыл дверь в алтарь снаружи и провёл воров через малую порту, поскольку большая была закрыта.

– Отдыхайте, завтра поговорим.

Воры, начавшие приходить в себя от изумления, пошли в архондарик. По дороге Алексей спросил своего подельника:

– Слушай, а игумен не заложит нас полиции?

– Не должен. Думаю, что всё это произошло с нами не без воли Божьей. Как ты думаешь, есть в этом смысл?

Алексей не ответил…

…На литургию они опоздали, но зато успели на сытную трапезу, где отведали и хорошего монастырского вина, и просто, но удивительно вкусно приготовленную рыбу и осьминогов.

Поев, они стали дожидаться, когда освободится игумен. Ждать пришлось долго: сначала игумен с братьями принимали поздравления от епископов и гостей, затем был крестный ход, на время которого вору в подряснике дали послушание нести хоругвь с изображением Иисуса Христа.

Наконец, злоумышленникам удалось подойти к игумену. Он посмотрел на них не слишком дружелюбно, что, в общем, было вполне объяснимо, учитывая вчерашнее происшествие. Игумен грозно махнул рукой и пригласил их следовать за ним. Поднявшись на второй этаж братского корпуса, они зашли в келью отца Иеронима. Тот достал из письменного стола большую старую тетрадь и, надев очки с толстыми линзами, стал перелистывать её.

– Вот! – ткнул он пальцем в свои записи. – Читайте здесь.

Послушник взял тетрадь и вслух прочел:

– Каким святым молиться, чтобы избавиться от греха воровства. Преподобный Моисей Мурин и Святитель Николай Чудотворец.

– Запомните или записать? – Игумен взглянул на Алексея и взял ручку. – Запишу всё-таки.

Получив игуменское благословение и держа в руках бумажки с именами святых, обескураженные Алексей и его подельник отправились на паром и разговаривали до самого выхода к Уранополи.

– Знаешь, странный человек этот игумен, – продолжая беседу, задумчиво сказал Алексей.

– Да… Я по-всякому о нём думал, но теперь всё больше убеждаюсь, что он – святой. Ведь святость – это совсем не то, что ожидают люди. Как ты думаешь?

– Не знаю, я вообще далёк от всего этого.

Паром тем временем прибыл в Уранополи, и пассажиры высыпали на сушу. Монах указал на стоящую близ моря башню.

– Турки вешали здесь монахов, которые не хотели принимать ислам. Пойдём подойдём?

Новоиспечённые приятели направились к башне, но, не дойдя несколько метров до цели, Алексей вдруг остановился.

– Смотри!

Рядом с ними со стороны моря, зажатые камнями, лежали несколько купюр. Алексей поднял их:

– О, брат, да тут триста евро! Как их только морем не смыло!

Неудавшиеся воры молча постояли с минуту.

– Я что думаю, брат, – Алексей хлопнул послушника по плечу. – Мне этих денег на хороший отдых, как я планировал, всё равно не хватит, а ты… купи себе билет в Россию и возвращайся.

Тот посерьёзнел.

– Знаешь, я думаю, это малодушие. Ну и что с того, что меня гоняют по всей горе, – разве Христос не призывал претерпевать лишения ради любви к Нему? Пожалуй, останусь ещё какое-то время на Афоне. Как гласит Писание – «претерпевший до конца спасётся». Буду, значит, терпеть, покуда греки меня не депортируют.

– Ну тогда разделим пополам или бросим жребий: Европа – твоя взяла, Александр Великий – деньги мои.

Послушник заговорщицки посмотрел на Алексея.

– У меня есть другая идея.

– Выкладывай…

…Через три недели игумен Свято-Пантелеимонова монастыря получил бандероль без обратного адреса. В ней был напрестольный мельхиоровый крест. Старец в сопровождении пономаря дошел до алтаря и положил подарок на престол. Прежний крест игумен повелел рыжебородому дьякону унести в ризницу, где теперь хранился и чуть было не украденный, сверкающий золотом крест…

Этот анонимный подарок был для старца во много раз более значимым, чем дар архиепископа Мисаила. Он говорил о том, что ещё две мятущиеся души обрели веру, которая и есть настоящее золото для души.

Фотограф

Виктор был весьма хорошим фотографом. По крайней мере, он сам так считал. Он не окончил ни одного учебного заведения, в котором учат искусству фотографии, но, с юности отдавая этому делу всю свою энергию и всё своё время, спустя годы он стал действительно настоящим профессионалом.

Больше всего Виктор любил снимать суровую, но сказочно красивую природу алтайского края, в котором он родился и вырос: пустынные горные пейзажи, величественные леса, снегирей на заиндевелых ветвях деревьев.

Но самым главным стремлением Виктора было запечатлеть на фотоснимке не просто красоту природы, но нечто особое, духовное. С самого детства, несмотря на воинствующий материализм эпохи, в которой он прожил большую часть своей жизни, Виктор верил, что существует другой мир, невидимый, духовный. И иногда, в какие-то мгновения, он может открывать себя людям. И эти мгновения нематериального можно запечатлеть на вполне материальном носителе – фотобумаге.

Виктор был убеждён, что в этом и заключается мастерство фотографа, вершина его мастерства.

Иногда ему казалось, что он достиг своей цели, и земная красота в его снимках начинала отражать красоту мира небесного. Тогда он мог часами смотреть на свои работы. Правда, его коллеги, в том числе и признанные мастера, глядя на снимки, не находили, что на них почил какой-то особый, духовный свет. Быть может, потому, что просто не верили в то, что подобный свет существует…

Когда в России произошел очередной политический перелом и мир профессиональной фотографии захлестнул поток изображений полуголых девиц, Виктор осознал, что большинству людей нет дела до духовной и даже душевной красоты, – они предпочитают красоту плотскую. Фотограф так и не смог приспособиться к реалиям новой жизни и стал находить утешение в чтении духовной литературы.

Так Виктор пришел к вере. И чем крепче становилась его вера, тем неодолимей его тянуло к идеалу христианской жизни – монашеству.

Постепенно благодаря книгам он стал понимать, что настоящая духовная красота открывает себя лишь чистому сердцу и духовное творчество должно начаться с совершенствования собственной души. Он мечтал найти такое место, где опытные духовники помогли бы ему умертвить страсти – ведь только тогда он сможет заняться духовной фотографией. И Виктор стал молить об этом Бога…

Вскоре ему попался на глаза альбом о Святой горе Афон. Долго и жадно рассматривал он незатейливые, с точки зрения профессионала, чёрно-белые снимки, в изобилии разбросанные по тексту: старенькие облупленные жилища аскетов, морщинистые лица старцев в ремках, на мулах, с суковатыми посохами…

Особенно поразила его фотография, на которой два афонских монаха сидели за маленьким столом со стоящей на нём полупустой бутылкой узо [18].

Монахи, как следовало из подписи, праздновали Пасху. В их глазах, на их сияющих лицах была та самая горняя красота и духовная радость, свидетельствующая о подлинной сердечной чистоте.

Фотограф как заворожённый глядел на снимки из альбома: ему стало казаться, что Святая гора и есть то самое место, где пересекается небесное и земное. И тогда Виктор принял решение уехать на Святую гору и остаться там до самой смерти.

Денег на то, чтобы попасть на Афон, у Виктора не было, и ему пришлось продать оба своих профессиональных фотоаппарата. За них дали лишь половину того, что они стоили, но торговаться он не стал: денег, чтобы добраться до Афона, теперь хватало…

Оказавшись на Святой горе, Виктор без промедления пошёл в русский Свято-Пантелеимонов монастырь и попросился у игумена в послушание. Настоятель выслушал его и сказал, что решение примет собор старцев.

Три дня, остававшиеся до собора, давали возможность Виктору насладиться афонскими пейзажами. Какие это были чудные виды! Зелёные, покрытые богатой растительностью скалы, по ночам заливаемые матовым светом желтовато-молочной луны. Море, простирающееся вокруг насколько хватало глаз, – синее, воюющее то с песчаным, то с каменистым берегом Афона. Пологая гора, на вершине которой даже из Пантелеимонова монастыря можно было видеть крест у храма Преображения, – она казалась Виктору в прямом смысле твердыней православия…

Монастырские старцы, вопреки ожиданиям Виктора, приняли решение отправить его обратно в Москву, на Афонское подворье, где все, взыскующие святогорского монашества, проходили первоначальный искус. Но Виктор, будучи человеком упорным, ответил, что не собирается уходить из удела Матери Божьей. Старцы сочли его ответ дерзостью: если он не может исполнить своего первого послушания, то пусть даже не думает о монастыре.

Но они не учли, что проситель уже не мог думать ни о чём другом. Виктор поселился на берегу, соорудив шалаш из ветвей, и вскоре полицейские стали интересоваться у старцев, что это за бродяга поселился на монастырской земле и не стоит ли его депортировать. Тогда игумен, хоть и сомневался в правильности такого решения, всё-таки принял Виктора на испытательный срок, предупредив, что если тот будет в чём-либо противоречить старцам или работать спустя рукава, то сразу же отправится в Москву.

Виктору дали непростое послушание подсобного рабочего на стройке, и он выполнял его с рвением, на какое только был способен, учитывая здоровье и возраст – ему было уже за пятьдесят.

Так прошло полгода; Виктор всё более и более смирялся, отношения его с игуменом и монастырскими старцами наладились. Но вот, однажды, привычно вглядываясь в вершину афонской горы, он почувствовал, как сердце его дрогнуло – совсем уже было погасшее желание заняться фотографией снова начало разгораться в его душе. С тех пор оно крепло с каждым прожитым часом и с каждым взглядом на прекрасный греческий закат и, наконец, превратилось в навязчивый помысл, который Виктор, ради сохранения душевного мира, решил открыть на исповеди монастырскому духовнику:

– Отче, в миру я был фотографом; этому делу я отдавал всю свою душу. И сейчас мысль о том, чтобы вновь заняться фотографией, не покидает меня. Я понимаю, что, став послушником, я обязан ради Христа отринуть всякую плотскую страсть. Только вот сам я не могу определить – страсть ли это или желание по Бозе. Как вы скажете, так и будет. Если благословите всё забыть, я постараюсь это сделать.

Духовник внимательно посмотрел в глаза своего послушника, почти одногодка, и, немного подумав, ответил:

– Не стоит тебе пока думать об этом…

– Я понял, отче!

– Подожди, я не договорил. Нам в обители нужен свой, монастырский фотограф, поэтому, возможно, через какое-то время ты и сможешь использовать свой талант во славу Божью. Но теперь об этом не думай, а положись на волю Господню.

…Со дня, в который состоялся этот разговор, давший Виктору надежду и успокоивший его душу, прошло около года. И вот однажды Виктор познакомился с паломником – бизнесменом из Германии русского происхождения. Узнав из бесед с Виктором о его мечте, бизнесмен предложил помощь в покупке хорошего фотоаппарата.

Виктор попросил благословения духовника на принятие такого дара и с превеликой радостью получил его.

Через месяц из Германии пришла посылка, в которой лежал тщательно упакованный в пузыристый полиэтилен новенький полупрофессиональный фотоаппарат. Виктор отпросился у духовника по воскресеньям отлучаться из монастыря, чтобы запечатлеть пейзажи Святой горы в окрестностях обители. Духовник не стал ему препятствовать, лишь повторил, что это занятие не должно мешать ни работе, ни молитве и не становиться страстью.

Каждый раз, собираясь в поход, Виктор брал с собой большой термос с чаем, несколько банок консервов, хлеб и плоды шиповника и, конечно, подарок из Германии – цифровой фотоаппарат. Ни змеи, ни крутые спуски и подъёмы его маршрутов не пугали послушника, всё, чего ему хотелось, – это сделать удачный кадр.

Так прошло ещё два года.

За это время Виктор сделал несколько тысяч снимков, но так и не смог найти в них того, что ему хотелось больше всего – духовную красоту.

Однажды Виктор решил сделать снимки окрестностей Ксиропотама, ближайшего к Пантелеимону монастыря. Духовник посмотрел исподлобья на послушника:

– Виктор, ты же накануне много работал, наверняка очень устал, зачем же тебе Ксиропотам? Ну и потом, ты же знаешь, что мы никуда не отпускаем насельников монастыря в течение трех лет? Среди нас есть монахи, которые уже двадцать лет в монастыре, и до сих пор не были на пике Афона, а ты и трёх лет здесь не провел. Не нужно тебе ходить так далеко.

– Ваша правда, отче. – Виктор склонил голову. – Как благословите, так и будет. Но мне бы очень хотелось поснимать окрестности Ксиропотама.

Духовник внимательно посмотрел на Виктора, но в его взгляде не было осуждения.

– Хорошо, иди, если хочешь. К вечерне ведь вернёшься?

– Конечно! До Ксиропотама минут сорок пешком, сделаю несколько снимков и сразу вернусь. Думаю, должно здорово получиться.

– Ну, раз так, Бог тебя благословит.

Виктор взял благословение и стал собираться.

Ксиропотам был древним монастырём, основанным самим святым Павлом. В летописи этой обители имелись как славные страницы, так и позорные – это был тот самый монастырь, монахи которого приняли с хлебом-солью латинян. После этого чудесное дерево «губа», которое росло прямо в алтаре храма и чьи плоды считались целебными, зачахло.

Сегодня Ксиропотам считался самым строгим монастырём Святой горы. Его насельники, в отличие от Дохиариу, Костамониту, да и самого Пантелеимона, работали немного и ели сколько хотели. Единственное условие, которое малочисленная братия (не более двадцати человек) соблюдала беспрекословно, – не общаться ни с кем, кроме своих, монастырских. Да и внутри обители общение без крайней необходимости не приветствовалось. С родными же ксиропотамские монахи могли общаться лишь четыре раза в год по телефону.

Добравшись до Ксиропотама, Виктор обошёл монастырь, фотографируя по дороге всё, что казалось ему достойным быть увековеченным. Уже собираясь в обратный путь и оглядев напоследок окрестности – не упустил ли чего, фотограф приметил стоявшую невдалеке келью святого Никодима.

В этой келье, метрах в трёхстах выше Ксиропотама, жил святой старец-отшельник, отец Герасим. Виктор много слышал о нём – авторитет старца был велик на Афоне – и ему захотелось запечатлеть для будущих поколений святого человека.

Виктор задумался: благословение было дано дойти только до Ксиропотама. В раздумьях прошло несколько минут, и, наконец, желание пересилило чувство долга – Виктор решил нарушить благословение. «В конце концов, какие-то триста метров, – думал он, торопливо продвигаясь к келье. – Какая мелочь!» Через пять минут он уже стоял у двери.

Вытерев бегущий струйками по лицу пот, Виктор прочитал выученную им по-гречески «вратарную» молитву: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, помилуй нас», – и постучался в келью. Дверь открыл послушник.

– Что вы хотите? – спросил он по-гречески.

– Геронда Герасимос! – ответил фотограф.

Вскоре Виктор уже сидел в маленьком уютном дворике и в ожидании старца ел ароматный лукум и пил кофе. Когда появился отец Герасим, Виктор подошёл к нему, взял благословение и, показывая на камеру, жестами попытался объяснить, что хотел бы сфотографировать старца.

Отец Герасим улыбнулся, что-то сказал своему послушнику, и тот кивнул фотографу, давая понять, что разрешение получено. Виктор быстро достал фотоаппарат из чехла и сделал с десяток снимков. Зачехляя камеру, он взглянул на часы – до вечерни оставалось тридцать минут!

С трудом подбирая греческие слова из своего скудного запаса, Виктор поблагодарил старца и попытался объяснить, что ему нужно срочно идти обратно, в Пантелеимон, иначе он нарушит благословение.

– Что? Благословение? – переспросил отец Герасим.

Старец посмотрел на русского послушника, махнул на него рукой и отпустил. Фотограф добирался до монастыря почти бегом.

На вечерню Виктор не успел. Когда он, наспех переодевшись, прибежал в храм, псалтосы уже пели «Свете тихий». Виктор подошел к духовнику, стоявшему в крайней стасидии у иконостаса, и принялся просить прощения за опоздание.

Духовник немного помолчал и затем спросил:

– Ну что, много сегодня наснимал?

– Да, отче, много. Надеюсь, это будут отличные снимки!

…После трапезы он почти бегом добрался до своей кельи и, предвкушая радость от созерцания снимков старца Герасима, включил питание фотоаппарата. Он не мог поверить своим глазам! С дисплея камеры на него смотрел какой-то мрачный человек. Злобный невзрачный старик. Ни духа, ни огонька в глазах. Ни духовной красоты, ни даже плотской!..

На следующий день Виктор уныло побрёл на исповедь. Упавшим голосом он рассказал духовнику, что его вчерашний труд оказался насмарку.

– Ну разве я тебе не говорил: отдохни сегодня, – ответил тот. – В конце концов, ты прежде всего послушник нашего монастыря, а уж затем фотограф. Почему ты вчера решил настоять на своём?

– Понимаете, отче, я очень хочу показать людям духовную красоту! – Послушник вдруг совсем поник. – И ещё, отче… Я вчера сделал фотографии отца Герасима из кельи святого Никодима. Без вашего благословения.

Духовник нахмурился.

– И как снимки, Виктор?

– Ужасно, отче! Я не мог и предположить, что может получиться что-то подобное. Ведь я профессионал в этом деле.

Старец прищурился, отпустил Виктору грехи и сам благословил в следующее воскресенье опять пойти к отцу Герасиму и снова попросить сфотографировать его.

…И вот через неделю Виктор снова оказался в келье святого Никодима. На этот раз ему открыл сам старец и ласково пригласил его во двор. У отца Герасима были гости, они сидели за бутылкой вина «Милопотамос», праздновали воскресный день. Виктор попросил хозяев и гостей разрешения сделать несколько снимков.

– Один! – благословил отец Герасим, подняв указательный палец вверх для большей убедительности.

Виктор, несмотря на наличие у камеры дисплея, прильнул по привычке к видоискателю, начал «прицеливаться», и тут его указательный палец дрогнул и нажал на спуск. Так получился один-единственный снимок.

Затем его пригласили к столу, и Виктор, насколько ему позволяла послушническая совесть, присоединился к празднеству.

Вернувшись в свою келью, он, вздохнув, включил камеру и взглянул на этот единственный благословлённый снимок…

Лица отца Герасима и его гостей сияли такой же духовной радостью, как на той, сыгравшей в его судьбе столь большую роль, чёрно-белой фотографии из альбома об Афоне. Эту духовную реальность, так трудно уловимую, ему удалось наконец запечатлеть. И запечатлеть не с помощью профессиональных секретов, а лишь благодаря исполненному послушанию!

И с этого дня Виктор стал прежде всего послушником и лишь потом – фотографом, настоящим мастером своего дела.

Ангел-хранитель

Однажды вечером, когда светлячки только начали украшать Святую афонскую гору, усыпая её своими огоньками, а древнее море принялось усыплять землю колыбельными спокойных волн, старый монах русского Пантелеимонова монастыря Афанасий почувствовал сильный укол в сердце.

Нет, скорее не укол, а будто удар шилом, нанесённый разгневанным демоном.

Это произошло после повечерия, когда отец Афанасий предстоял на келейной молитве. Его частным правилом было исполнение восьми чёток, которые он как мантийный монах вычитывал каждый день, кроме пасхальной седмицы. Несмотря на то что духовник обязывал всех выполнять правило утром, отцу Афанасию, которому по причине слабого здоровья было трудно вставать на канон так рано, он благословил молиться после повечерья.

Утро монаха могло начаться и глубокой ночью. Двенадцать часов пополуночи византийского времени – это время захода солнца. С последними его лучами и начиналось повечерье. По его окончании утруждённые дневными заботами монахи расходились по кельям. Вставать же на келейный канон нужно было за два часа до утрени, а к ней звонили уже в семь утра. Итого на сон монаху отводилось каких-то четыре часа.

Афанасий уже с трудом выдерживал такой ритм, а после того, как его удалили с клироса, он и вовсе раскис.

Этим вечером монах успел вычитать только две чётки перед тем, как ему стало плохо. Афанасий осторожно опустился на кровать. Во рту он ощущал привкус железа. У него не было сил даже на то, чтоб позвать на помощь, и монах лишь тихонько стонал. Последнее, о чём он подумал, прежде чем потерять сознание, была непрекращённая вражда с регентом правого клироса отцом Василием. Вражда, которая словно острым ножом отсекала его от милости Божьей.

Этот недавно приехавший из Москвы молодой иеромонах – один из лучших специалистов по знаменному пению, добился того, чтобы Афанасия удалили из хора. Старый монах пробыл на этом послушании не один десяток лет и уже не мог молиться вне клироса, не мог просто сидеть и дремать в стасидии, как это делали другие монахи. Поэтому старцы, жалея Афанасия, ещё терпели его на клиросе, поставив вторым регентом.

Но старый монах терпеть не собирался.

Отцу Афанасию очень нравился весёлый киевский распев, столь любимый оптинскими старцами. Но молодой Василий с презрением отзывался об этом распеве. Через полгода своего пребывания в монастыре он отменил партесное пение – любимых Афанасием Бортнянского, Архангельского и Веделя, объяснив своё решение тем, что пение это – не монашеское и, дескать, только мешает молитве, а не помогает ей. Афанасий начал роптать, мол, что этот юный иеромонах может понимать в молитве? Он сам уже тридцать пять лет на клиросе, и эти старые добрые песнопения нисколько не мешали ни ему самому, ни другим монахам молиться.

Но Василий, начитавшись каких-то книг, начал рьяно внедрять знаменное пение, говоря, что оно «производит на молящихся большой суггестивный эффект». «Во всех греческих монастырях, – наставлял он, – сохранилось древнее византийское унисонное пение, а ваше, партесное, – это влияние западной католической культуры, которое отвергается духом самого Афона». Не то чтобы отец Афанасий был против знаменного пения, нет. В монастыре и во времена его регентства часто пели знаменные Догматики, но чтобы знаменем петь всю службу – это было уже слишком. Василий дошел до того, что стал отвергать общепризнанные гармонизации древних русских напевов великих церковных композиторов: Чеснокова, Кастальского и Архангельского. А уж весёлый киевский распев вообще на дух не переносил, считая его «рассадником прелести». «Оттого Афанасий, – говорил он, – так свирепо и противится моему желанию ввести знаменный распев, что сам в тонкой прелести из-за закоснения в «прелестном» партесном пении».

Между старым и молодым регентами завязалась ожесточённая борьба, которая закончилась победой отца Василия.

Игумен не вмешивался в эту борьбу, выдерживая нейтралитет. Однажды, в самый разгар борьбы, отец Афанасий пришёл к игумену с ультиматумом: если Василий посмеет всё заменить знаменным пением, он покинет клирос. Ультиматумов в монастыре не любят, и игумен благословил отца Афанасия молиться в храме, добавив, что незаменимых людей в монастыре не бывает.

После того случая старый монах совсем раскис. Он даже смотреть перестал в сторону молодого, не в меру ретивого регента, и сейчас, перед лицом возможной кончины, этот факт будоражил его совесть.

Читатель может удивиться, мол, в книгах о монашестве всё по-другому, – как монахи могут спорить о таких малозначащих, второстепенных предметах, они должны лишь смиряться и молиться! Но ведь именно из этих «второстепенностей» и состоит жизнь монаха, и уж хотя бы потому их никак нельзя назвать малозначащими. Иные противоречия здесь длятся десятилетиями, то затухая, то вспыхивая вновь.

Отец Василий не скрывал радости по поводу своей победы. «Ничего, – говорил он, – старик скоро привыкнет дремать в стасидии, и ему только легче станет жить».

Но отец Афанасий так не считал. На службе он только и делал, что думал о пении, подмечал недостатки своего приемника, ёрничал и потому совершенно не мог молиться. Это так измучило старика, что превратило его жизнь в сущий ад.

Сейчас, когда острый сердечный приступ мог оказаться смертельным для старого монаха, эта ссора и её последствия также могли стать роковыми для души отца Афанасия. Ведь ему придётся проходить воздушные мы– тарства.

Монах, держась за сердце, опустил голову на подушку и попытался не закрывать глаза, которые уже не видели ничего, кроме мутного света восковой свечи.

Он призвал своего ангела-хранителя и потерял сознание.

Очнулся Афанасий в кромешной темноте. «Наверное, свеча совсем догорела, пока я был в обмороке», – подумал он. И тут в келье раздался тихий голос:

– Хорошо, что ты позвал меня, отец Афанасий, перед тем, как твоё сердце остановилось.

Монах вздрогнул.

– Кто здесь?

– Твой ангел-хранитель. Я пытался тебя образумить, но, увы, тщетно, и твоя вражда с Василием отогнала меня. Сейчас ты почувствовал раскаяние, и я, слава Творцу Светов, смог приблизиться к твоей душе, но не знаю, смогу ли я помочь тебе на воздушных мытарствах.

– Выходит, я умру?

– Да. И, возможно, прямо сейчас.

– Господи, помилуй! Что же мне делать?

– Только молиться. Будем вместе просить Бога о милости к твоей душе.

При этих словах отца Афанасия охватил ужас. Почему он на старости лет позволил злобе овладеть сердцем? Ведь злоба, как и любой грех, берёт своё начало в преисподней, где вскоре может оказаться и его душа.

Ангел-хранитель продолжал:

– Молодой Василий ещё имеет право на ошибку. Но ты столько лет провёл в монастыре – где же твоя духовная зрелость? Может быть, это я плохо наставлял тебя? Ведь ты показал страсти, которыми болеет и не каждый новоначальный. Если бы ты знал, как я скорблю о твоей душе, отец Афанасий!

– Что же мне делать?! – снова спросил монах.

– Только молиться, – повторил ангел. – Будем вместе просить Бога о милости к твоей душе.

Наступила тишина. Афанасий прислушался, но, как ни старался, стука своего сердца услышать не смог. Липкая, густая волна страха накрыла его. Всё!

Вдруг ангел-хранитель снова заговорил:

– Господь милостив к нам! Он даёт тебе ещё один день. Этого достаточно, чтобы угасить вражду и умереть с чистой совестью. Стяжи дух мирен. Продолжай молитву… Бог даст, встретимся завтра.

Афанасий очнулся и долго не мог прийти в себя. Наконец, он привстал и зажег свечу. Привычный свет озарил келью, всё было как прежде – лампадки, иконы, книги святых отцов, деревянный аналой с лежащим на нём раскрытым Евангелием. Молодой послушник Симеон уже шёл по коридору с колокольчиком и будил монахов на келейный канон:

– Бдению время и молитве час, Господи Иисусе Христе, помилуй нас!

Дзинь! Дзинь!

Было пять часов по византийскому времени. Старый монах заново начал правило, не чувствуя усталости. Выполнив положенные чётки, он прилёг на несколько минут перед утреней, размышляя, когда ему лучше подойти к отцу Василию и попросить прощения за свою злобу. «А прямо во время полунощницы, – решил Афанасий. – После того как братья споют «Се жених грядет в полунощи».

Так он и сделал. Пройдя на тёмный клирос, где в стасидиях стояли сонные певчие, монах положил перед регентом земной поклон.

– Прости меня, старика, отец Василий! Я так злобствовал против тебя!

Иеромонах вздрогнул от неожиданности и, если бы не темнота на клиросе, можно было бы заметить, как гримаса раздражения исказила его лицо. Он всплеснул руками и демонстративно громко ответил смиренно лежащему в поклоне седобородому регенту:

– Вам не удастся вернуться обратно на клирос, не старайтесь. Игумен сказал, что вы уже в отставке, так что…

Если бы не ночное искушение и знание того, что жить ему осталось всего сутки, старый регент почувствовал бы всю унизительность своего положения.

– Да не я хочу обратно на клирос, Василий! – Он встал на колени. – Мне нужно только примириться с тобой.

– Примириться? – Отец Василий включил свет и открыл клиросный шкафчик, где лежали ноты старого Афанасия, многие из которых он переписывал вручную. Регент достал пачку нот и протянул монаху. – Вставайте, Афанасий, забирайте это… и больше чтобы я вас на клиросе не видел. Надеюсь, вы сможете смириться с благословением игумена. Да вставайте же вы, наконец!

Отец Афанасий, стараясь не обращать внимания на изумлённых происходящим певчих, продолжил смиренно умолять иеромонаха.

– Василий, я всё понимаю, ты только прости меня.

Но молодой священник впал в какое-то помрачение, и чем больше Афанасий унижался, тем больше ожесточался регент.

– Послушайте, вы мне портили нервы всё это время, а теперь хотите, чтобы я вас вот так, с кондачка, простил? – Он усмехнулся. – Сколько вы выпили моей крови, один Господь знает!

Старик был на грани отчаяния.

– Василий, я, окаянный, сегодня умру, и если ты мне не простишь моё окаянство, я могу попасть в ад.

– В ад? – Василий весело посмотрел на певцов. – Да вы ещё всех нас переживёте! Всё, идите, отец Афанасий, в стасидию, молитесь Богу. Если вы сегодня умрёте, то я сейчас потеряю дар речи. Умрёт он, напугал!

Хотя большинство певчих и были на стороне молодого регента, но его дерзость пришлась им не по душе. Один из певцов, первый тенор отец Зенон, сказал регенту:

– Прости его, отец, зачем издеваешься? А если он и вправду умрёт?

– Да не умрёт он! – Отец Василий говорил, всё больше раздражаясь. – Идите, Афанасий, всё. Если собрались умирать, то умирайте, но не искушайте меня, – не видите, я служу? Скоро нам петь ектенью, всё уже, уходите! – Он махнул рукой на старика и злобно уткнулся в знаменные сборники.

Отец Афанасий, держа в руках свои ноты, встал и вернулся в стасидию. Там он стал горячо молиться, чтобы небесные силы прекратили эту демоническую вражду.

До вечера он сделал ещё несколько попыток подойти к молодому регенту, но тот, вконец разозлившись на надоедливого старика, пошёл к игумену жаловаться на Афанасия. А тот выбранил старого монаха, запретив ему впредь искушать отца Василия.

Вечером отец Афанасий исповедался и стал готовиться к отходу в вечность. Памятуя древний аскетический закон, старый монах не терял надежды, но мысль о том, что ему, видимо, не избежать преисподней, не давала покоя.

После повечерья он вновь встал на молитву, слушая, как шумит за окном Эгейское море, ставшее русскому монаху родным. И вновь его сердце сжалось от укола. Вновь липкий страх, тьма и предчувствие неминуемой смерти. И вновь отец Афанасий позвал своего ангела-хра– нителя.

– Я здесь, отец Афанасий. Здесь, рядом с тобою. Не смог ты угасить вражду?

– Не дал Бог! Окаянен я! – Если бы старый монах мог, он бы разрыдался. – Теперь надеюсь только на милость Божью.

– И правильно делаешь, отец Афанасий. Только рано тебе умирать.

– Как? Ты же сказал…

– У тебя есть ещё послушание. У отца Василия внезапно отнялась речь, и тебе придётся его заменить. А насчёт вражды – знай: Господь принял твоё покаяние. Кто искренне просит у брата прощения, всегда получает его от Бога, даже если сам брат ожесточается и гонит про– сителя.

– Милостивый Господь!

– А теперь – молись! Никто, кроме Бога, не знает число твоих дней. А я буду всегда рядом с тобой, если не отгонишь меня своим нерадением, грехами или нечистыми помыслами. Будем молиться вместе.

Афанасий очнулся, привстал и зажёг свечу. Её оранжевое трепещущее пламя осветило келью. И, хотя всё было как прежде – лампадки, иконы, книги святых отцов и деревянный аналой с лежащим на нём раскрытым Евангелием, но Афанасию показалось, будто со всех вещей этого мира кто-то вытер пыль.

Молодой послушник Симеон ходил по коридору с колокольчиком и будил монахов на келейный канон:

– Бдению время и молитве час, Господи Иисусе Христе, помилуй нас!

Дзинь! Дзинь!

Отец Афанасий сделал положенное число чёток, немного отдохнул и пошёл в храм. Эту неделю служили в Покровском соборе. Как только он встал в свою стасидию рядом с иконой преподобного Сергия, к нему подбежал благочинный и передал благословение игумена вновь принять регентство на правом клиросе, потому что у молодого отца Василия каким-то чудом или бесовским наваждением отнялась речь.

Отец Афанасий вернулся в регентскую стасидию, стараясь не обращать внимания на восхищённые взгляды певчих, ставших свидетелями и его мужественного монашеского поступка, и явного заступничества Божия.

Пришёл на клирос и сокрушённый отец Василий. Он упал на колени перед отцом Афанасием, но монах поднял молодого регента и ласково посмотрел ему в глаза.

– У тебя, отче, есть ещё право на ошибку, а у меня его больше нет. Становись рядом, будем молиться, чтобы Матерь Божья вернула тебе твой прекрасный голос.

Чтец зычным голосом прочитал Трисвятое по Отче наш, и отец Афанасий задал тон.

«Се жених грядет в полунощи и блажен раб его же обрящет бдяща», – полился по большому Покровскому собору киевским распевом тропарь полунощницы.

Ещё одно монастырское противоречие было благополучно разрешено.

Монахи дремали в стасидиях и слушали пение. Только дьявол не дремал, пуская в подвижников раскалённые стрелы, разжигающие похотения и страсти.

Невидимая брань продолжалась.

Духовники

Разговаривать, признаюсь вам, я крайне не люблю. Но года два назад моя жизнь превратилась в постоянные духовные разговоры, и исихию разнесло по ветру, как горсть райской листвы. Я простой схимник с небольшой кельей и двумя спокойными послушниками, ищущими исихии в Агиа Анне. Будущего, как я ни силился, увидеть не могу; в тонких душевных движениях, впрочем, как и в «толстых», всегда был профаном. Не прозорливый, не рассудительный. Но люди идут и идут ко мне как к духоносному старцу – монахи, послушники, миряне со своими житейскими проблемами.

Даже моя посредственность кажется посетителям признаком нелицемерного смирения. Может быть, их привлекает моя незлобивость, но ведь и это следствие не моей «духоносности», а, скорее, моего флегматического темперамента.

А обрушилась на меня эта напасть после того, как я был назначен духовником-советником.

Конечно, «назначен» – слово, не совсем верно отражающее действительность. Но те, кто знает, могут подтвердить: духовное благословение будет посильней любого мирского назначения.

А всё старец Иосиф, мой духовный брат!

Он был самым способным, в отличие от меня, и любимым учеником нашего приснопамятного геронты Неофита. С годами он стал почитаемым святогорским старцем, и теперь к нему, в домик под кипарисами, выстраивается очередь.

Ну, а я так и жил бы в безвестности и исихии, если бы старый друг не решил найти мне применение в системе окормления афонских монахов и не вытащил меня на свет Божий. И теперь я – духовник-советник. Такие послушания, в общем-то, неофициальны и, по сути, являются только выражением монашеского доверия. Но доверие ко мне и мой авторитет выросли не благодаря моим заслугам, а благодаря словам старца Иосифа. Только его словам. Я надеюсь на мудрость своего друга, на то, что он знает, что делает, но посетители очень уж меня тяготят!

Что вам сказать о моем послушании? Большинство монашествующих приходят ко мне с бранью на своих старцев. Я с грустью выслушиваю их, затем говорю, что это лишь дьявольское искушение, и отпускаю гостей с миром. А они, облегчив души, благодарят меня за мудрость.

Выходит, старый Иосиф поставил меня своеобразным амортизатором между старцами и послушниками. Это, конечно, мудро, – ведь брань послушников таким образом действительно утихает, но… Моя прежняя исихия безвозвратно утеряна, да и время молитве приходится выкраивать у сна, и мое здоровье – дар Божий – постепенно подрывается.

Один раз, на панигире в Ватопеде, я попытался как можно тактичней сказать Иосифу о своём недовольстве и попросить, так сказать, отставку. Но Иосиф строго посмотрел на меня и сказал:

– Так надо Церкви, Гавриил. – И продолжил свою молитву, показывая, что разговор окончен.

А перед моим уходом добавил:

– Так надо Афону. Богородица да пребудет с тобой.

Если бы он спросил меня, хочу ли я этого, смогу ли взять эту ношу! Рекомендовать меня всем как духовника-советника, даже не посоветовавшись со своим старым товарищем, – это было обидно. К тому же мы с ним духовные братья, и, хотя Иосиф духовно одарённей меня, я всё-таки старше его годами!

Ну вот, кажется, я и сам, как мои посетители, стал роптать на своего доброго старца. Послушание духовника-советника требует совершенно особого отношения к своим поступкам, действиям и мыслям. Теперь я лишний раз подумаю, прежде чем косо на кого-нибудь взглянуть. А уж сказать грубое или оскорбительное слово – не приведи Господь!

Недавно ко мне в келью пришел геронта Ефрем – ещё один мой духовный брат. Я слушал Ефрема битый час. О том, как он всю жизнь хотел идти путем Арсения Великого. Как когда-то стремился из монастыря в скит. Как в скиту он нашёл самую отдалённую келью, где прожил один безо всяких послушников лет десять. Как потом собрал небольшое братство единомышленников. И вот – незадача. К нему, по совету нашего старшего друга и брата Иосифа, стали ходить люди, нарушая его молитву и исихию. Он терпел сколько мог, но теперь решил поговорить со мной:

– Я уважаю отца Иосифа, но мне кажется, что он нам лишь старший товарищ, а не старец, перед которым мы должны отсекать волю. Я недавно ходил к нему и просил перестать посылать ко мне людей, или я начну их просто выгонять с бранью. Он же в ответ осмелился грозить мне гневом Божьей Матери, как будто он ближайший к Ней послушник.

Поставив кофе на огонь, я ответил Ефрему:

– Послушай, брат, ты ведь как бывалый монах знаешь, что такие помыслы против старца бывают только от лукавого.

– Лукавого? – переспросил Ефрем недовольно. – После смерти моего келейного старца и приснопоминаемого отца Неофита, перед которым я отсекал свою волю, я сам стал руководить небольшим братством и имею право управлять кельей с помощью Божьей и руководствуясь своим духовным опытом. Ты знаешь, что я принял устав отца Неофита, в котором делается упор на всенощной молитве и безмолвии, правда, с небольшими отступлениями. Быть может, Иосиф считает, что я неумело управляю кельей? Но это мы узнаем на Страшном Суде! А по всем святогорским правилам старец кельи – я, и Иосиф, как бы он ни был хорош, замахнулся не по чину.

Я тяжело вздохнул и покачал головой.

– Зря ты пришел ко мне, Ефрем! Ведь у меня та же самая проблема. Я, как и ты, лишён вожделенной исихии: Иосиф посылает и ко мне монахов за советом. Ну и что нам теперь делать? Мы же с тобой монахи и, даже будучи сами старцами, мы должны проверять свои поступки, советуясь с духовными людьми.

Ефрем побагровел – он холерик, и ему трудно мириться с моим флегматизмом. Отхлебнув кофе, который я поставил перед ним, он сказал:

– А ты думаешь, Гавриил, для чего я пришёл? Я же вижу, что ты, при всей мягкости своей натуры, тоже тяготишься посетителями. Мы, в конце концов, не по лени не хотим окормлять посетителей, а по ревности к молитве. И у этой ревности есть свои права. Я думаю, – решительно продолжил он, – мы должны сходить к Иосифу вдвоём. Думаю, это лучше, чем держать недовольство в своём сердце. Кстати, а сам Иосиф, после того как старец упокоился, окормляется у кого-нибудь?

– Ну конечно! Он же исповедовался у отца Паисия.

– Отец Гавриил, ты что, забыл? Паисий и сам уже два года как в селениях праведных.

Я был в недоумении – и в самом деле, у кого он сейчас окормляется? Ефрем, увидев мою растерянность, большим глотком допил кофе и продолжил.

– Мы должны пойти к нему и спросить об этом. Ведь если он руководствуется только своим разумом, это ведь не совсем правильно по святым отцам, верно?

– Может быть, Сама Матерь Божья безо всяких посредников открывает ему, как следует поступать?

– Тем более он должен сверять свои откровения с духовными людьми. Ведь руководствоваться откровениями ещё опасней, чем полагаться на собственный разум.

В конце концов мы договорились вдвоём посетить Иосифа. Затем мы совместно прочитали монашеское правило, и Ефрем, тепло попрощавшись со мной, оседлал мула и направился к своей келье…

…Через неделю мы с Ефремом за два часа до вечерни были у Иосифа. Он принял нас очень радушно, и мы проговорили почти час, вспоминая старые добрые послушнические времена. Наконец, Ефрем перешёл к сути дела.

– Отец Иосиф, мы знаем друг друга уже не десять лет и даже не тридцать. Нас взрастил один отец, и мы, как добрые младшие братья, признаем твоё первенство среди нас. Но скажем правду: нам не нравится твоё решение.

– Какое?

– Нам не нравится приток посетителей, идущих к нам по твоему благословению за советом.

– Что же в этом плохого?

– Иосиф! – Ефрем поднял руку, показывая, что хотел бы договорить. – После того как наш приснопамятный старец Неофит упокоился, наши пути несколько разошлись, хотя сердца наши навсегда сплавлены вместе. Матерь Божья вверила мне, недостойному, небольшое стадо, которое я должен пасти, а отец Гавриил был Ею управлен в отшельническое житие. Тебе же, не побоюсь громких слов, был в какой-то мере вверен весь Афон. Так вот, ответь нам, как старший брат, отец Иосиф, у кого ты сейчас окормляешься и окормляешься ли вообще? Прости за такую постановку вопроса, но мы должны знать ответ.

Геронта Иосиф немного смутился.

– Да, конечно, есть старец, к помощи которого я прибегаю в сложных вопросах.

– Можешь назвать имя?

Иосиф улыбнулся.

– Простите, друзья, но старец хочет оставаться неизвестным для мира.

– Как и мы, Иосиф!

Отец Иосиф хотел было что-то сказать в ответ, но последние слова Ефрема заставили его осечься. Ефрем же продолжил.

– Пойми нас правильно, монахи приносят с собой свои дрязги, нарушают нашу исихию. Мы понимаем, что на горе должны быть духовники-советники, к кому монах может принести свою боль, которую боится высказать духовнику или игумену. Мы это понимаем. Но и ты пойми нас, Господь даровал нам отшельнический чин, и ничьи поиски блага не должны отвлекать нас от Самого Источника блага. Поэтому мы готовы принять твоё решение, но мы должны точно знать, что ты не перешёл свой предел и действуешь в согласии с волей Божьей. Нам не нужны какие-то доказательства, достаточно твоего слова. Только слова, Иосиф, а не отговорки, которыми ты нас кормил до сих пор. Прости меня, друг!

Иосиф закрыл глаза. Было понятно, что он молится, призывая Святой Дух всё управить к общему благу. Наконец он ответил:

– Друзья, я думаю, что в ваших словах есть законная претензия. Действительно, моё решение лишает вас желанной исихии. Принимая его, я руководствовался словами Спасителя о том, что не может светильник быть укрытым от людей. Вы знаете, какой трудный период переживает сейчас Церковь и как мало толковых пастырей, способных пасти разрозненное стадо. Но, переживая за паству, я, возможно, и позабыл, какой именно устав и чин вы храните. Не хотелось бы мне выступить в роли второго Варлаама, враждующего против священно-безмолвствующих. Поэтому я должен посоветоваться со своим старцем. Но я не могу вам дать ответ сейчас, подождёте недельку, хорошо?

Мы с Ефремом согласились и завершили нашу встречу панихидой по усопшему старцу Неофиту. Вечная память ему!

В келью я возвращался, сердцем чувствуя, что это противоречие разрешится. Слава Всемогущему Богу! Огоньки первых звезд возвещали возвращение вожделенной исихии…

* * *

…После ухода друзей геронта Иосиф почувствовал тяжесть в душе. Действительно, не перешёл ли он свой предел, вмешиваясь в жизнь достойных подвижников? Получил ли он от Бога такое право и не стал ли подобен самозванцу?

Вечером, не откладывая разрешения этого дела, он подозвал своего келейника, посвященного в тайную святую жизнь старца Нила, – духовника отца Иосифа – и велел ему седлать мула. Перед смертью отец Неофит, подобно библейскому Иакову, позвал к себе духовных чад и назвал Иосифу имена двух людей, у которых он может исповедоваться и с которыми должен советоваться во всех затруднительных случаях. Один их этих духовников уже умер, к другому же, отцу Нилу, и направлялся сейчас Иосиф, чтобы разрешить свое недоумение. Отец Нил был загадкой для большинства святогорцев. Многие монахи считали, что он в глубокой прелести, и сторонились его. Но Нил и не пытался изменить такого настороженного отношения к нему.

Поначалу отец Нил не открывал себя Иосифу, но через какое-то время геронта понял, что этот старый монах – великий молитвенник за мир и, несомненно, обладает даром рассуждения…

Отец Нил принял его, как всегда, холодно, словно в противовес тому почитанию, которое всегда окружало Иосифа. Посетитель сделал глоток давно остывшего кофе и, тщетно попытавшись закусить окаменевшим от времени лукумом, рассказал старцу о своей проблеме.

Отец Нил улыбнулся:

– Уже стемнело, твой послушник рискует сломать ноги, ведя твоего мула под уздцы. Ехал бы ты домой!

– Ну, а как же мне быть со старцами-духовниками?

– А никак, оставь своих друзей спокойно молиться. Чего ты их беспокоишь? Пусть монастыри сами решают свои проблемы и не беспокоят отшельников, которые к этим проблемам никакого отношения не имеют.

– Но ведь я хотел помочь уменьшить брань.

– Помогай, кто тебе запрещает, но при чём здесь твои друзья?

Иосиф почувствовал, что его разум словно очнулся от дрёмы.

– В общем-то, ни при чём, геронта. Наверное, я превысил свои полномочия.

– Ничего, Бог любит тебя и поправляет, когда ты переступаешь свой предел. – Геронта Нил стал выпроваживать отца Иосифа из кельи. – Быстрей езжай, пока луна не зашла за тучу, а мне уже пора молиться.

Отец Иосиф вышел из кельи, где его ждал накормленный и готовый к обратному путешествию мул – послушник держал его за уздцы. Отец Иосиф вдруг остановился и обернулся к старцу.

– Геронта, я давно хотел вас спросить, а у кого вы сами окормляетесь?

Старец улыбнулся.

– А что, у тебя со мной возникла какая-то проблема?

– Да нет, отец Нил, что вы.

– Вот когда появятся, тогда я и отвечу на твой вопрос.

Отец Нил попрощался и закрыл дверь, а Иосиф, довольный тем, что разрешились все его недоумения, поехал в свой домик под кипарисами. Восседая на спокойном, медлительном муле, отец Иосиф размышлял о том, как же так случилось, что он, при всём его опыте, так долго не понимал очевидного. Слава Матери Божьей, которая смиряет разум и наставляет в сложном монашеском пути…

Сиромахи

Я положа руку на сердце могу сказать, что отношение местного населения к нам, болгарам, на Святой горе иначе как дискриминацией не назовёшь. И в самом деле, из всех иностранных рабочих, что встретились мне на Святой горе за семь лет моего пребывания здесь, лишь двое были болгарами: я и ещё один каменщик из Дуран-кулака. Да и тот выдавал себя за македонца.

Хорошее же отношение у этих эллинов к ближайшим соседям! Албанцев на Афоне очень много (хотя многие из них исповедуют ислам), молдаван и румын – полно. Много украинцев. Русских рабочих мало, зато среди сиромах они занимают хоть и не первое, но почетное место. Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать – грузин-рабочих на Святой горе много, но я до сих пор не видел ни одного грузина-сиромахи.

В общем, туговато болгарам приходится. Вон сербов и македонцев на работу принимают с легкостью… Помню, пару лет назад работал я в одном скиту помощником садовода. Его начальник – настоящий «породистый» эллин – однажды спросил у механизатора-албанца, состроив презрительную мину: «Где этот болгарин?» На многих языках это слово звучит одинаково неприятно – вулгарос. Он не знал, что я стою совсем рядом, опыляя соседнее дерево, и всё слышу и вижу. Мне, честно говоря, это было неприятно. До того неприятно, что я сам оставил эту работу. Вулгарос!

Я думаю, что со времён болгарской оккупации Македонии и Халкидики во многих греках течёт славянская кровь. И чтобы отмежеваться от собственного славянства, они так недружелюбно относятся к болгарам. Русские – народ большой и сильный, сербы – герои, борцы с новым мировым порядком, а нам, никчемным, с их точки зрения, людям, приходится отдуваться в Греции за всех славян.

Да и другие славяне не слишком нас, болгар, жалуют. Русские считают, что мы их предали после того, как царь Александр освободил нас от турков. Но как объяснить свободному могущественному народу, а тем более их политикам, что после пятисот лет рабства мы тоже хотим своей маленькой независимости? И нам гораздо милее наша маленькая Болгария, чем огромная панславянская империя.

Сербы никак не могут простить нам две балканских войны.

Македонцы – сами болгары, но никак не хотят признать этот факт. Сербы считают, что македонцы – это сербы, попавшие под влияние болгар. Греки считают македонцев греками, попавшими под влияние славян. Мы уверены, что они болгары, попавшие под влияние сербов. Но если мы спросим самих македонцев, как вы думаете, что они нам ответят? В общем – все хотят своей маленькой свободы.

Пока меня мало знали на Святой горе, я, хорошо владея английским, представлялся монастырским архондаричным странствующим американцем. (Греческие архондаричные больше всего любят проповедовать именно им.) Выглядело это приблизительно так.

– Откуда вы, благословенный?

– Соединенные Штаты, Сан-Франциско, штат Калифорния.

– О! У нас там… то есть у вас… наша, греческая диаспора, третья по влиятельности после еврейской и армянской. И как, процветает у вас святая православная вера?

– Процветает, как и все другие. В нашей стране ни одна вера не преобладает над другой, – таковы плоды истинной демократии.

– О!

– Подумайте, в нашем штате к власти пришел Арни, германский эмигрант. В какой стране возможно такое? Мы в Калифорнии верим, что когда-нибудь наш Арни станет президентом.

– Вот только вы не забывайте, что родиной вашей великой демократии является наша Греция!

– Я и не забываю, мистер монах, поэтому я и здесь.

Да… Но Афон – страна маленькая, и скоро все узнали, что я – болгарин. Какое-то время я ещё пытался выдавать себя за американца болгарского происхождения, но вскоре и эта версия с треском провалилась, и отношение ко мне сразу поменялось: вулгарос есть вулгарос. Теперь меня встречают примерно так: «Опять этот Лала объявился!»

Сегодня мне, видимо, придётся ночевать в вагончике, который стоит метрах в ста от дороги Дафни-Карьес. Я часто там ночую, если меня не пускают в монастыри. В Пантелеимоне, где я сегодня попросился на ночлег, оказалось, видите ли, много народу, хотя их огромный архондарик может вместить маленькую армию. В Ксиропотаме, куда я затем побрёл, архондаричный Савва напомнил мне, что я уже посещал их монастырь три недели назад, и посоветовал прийти через неделю. Что ж, я не особенно переживал по поводу этих неудач, ведь неподалёку всегда есть пристанище для меня – пустующий вагончик садоводов.

Добравшись до него, я достал из сумки газаки [19] и вскипятил кружку чаю.

Но тут моё спокойствие было нарушено – пришёл русский сиромаха Евгений, который с порога нагло заявил мне:

– Лала, ты должен уйти!

– Никуда я не пойду! – ответил я по-русски, который тоже неплохо знаю.

Евгений тем временем поставил свой грязный рюкзак на единственную койку.

– Ну, во‑первых, Святая гора только для подвижников, таких, как я, а не для праздношатающихся бродяг, как ты, поэтому как послушник Матери Божьей я имею первенство в своих правах на этот вагончик.

Я возмутился:

– Ну, во‑первых, Евгений, вагончик садоводов – ничейный, и я, между прочим, занял его первым, и по всем сиромашечьим правилам я могу остаться здесь на ночлег.

– Если ты был бы сиромаха, Лала, тогда бы ты мог предъявлять претензии на вагон. Ну а раз ты просто проходимец, я считаю – наш конфликт исчерпан.

Евгений сел на койку и стал снимать сапоги и портянки, распространяя вокруг соответствующие запахи. Я разозлился: что этот русский о себе возомнил?

– Это почему же – проходимец? А ты не проходимец?

– Я?! – Евгений вскочил и встал в угрожающую позу. – Лучше бы ты этого не говорил! Ты даже не православный! Давай-ка, иди отсюда, это моё законное место, я устал и хочу спать.

– Что значит – не православный? Это я не православный? Да это как раз я – настоящий подвижник. У меня нет своего дома, потому что мне пришлось его продать, чтобы не умереть с голоду, когда в Болгарии была нищета. Я бездомный, но не опускаюсь, слежу за собой… Наконец, не пью раки, как некоторые. – Я заметил, как при этих словах Евгений покраснел. – Работаю, пока греки меня терпят, к тому же не запускаю своё здоровье – занимаюсь спортом, да и духовно развиваюсь.

– Ах, духовно развиваешься? – Евгений снова сел на койку и радостно потёр руки. – Давай тогда заключим с тобой договор: если ответишь на самый простой с точки зрения веры вопрос, я уступлю тебе место, если – нет, тебе придётся уйти. Ну что, согласен? По-моему, честно. Если ты православный, как утверждаешь, то легко ответишь на него.

Я растерянно посмотрел на хитрую физиономию сиромахи…

– Послушай, я православный, но не знаток православия.

– Не знаток? – Евгений, уперев руки в бока и обдавая запахом узо, надвинулся на меня. – А кто говорил, что образованный, что знает четыре языка?

– Пять!

– Тем более! Чего ты боишься?

– Одно дело – знать языки, математику там, биологию, но я же мирской человек, а не монах, который только об этом и думает. Я не могу знать всё!

– Хорошо! – Евгений стал в нетерпении ходить из утла в угол. – Как ты меня достал, Лала! Я задам тебе вопрос, ответ на который знают все без исключения на Святой горе – каждый монах и даже каждый новоначальный послушник, не говоря уж о сиромахах. Ну что, Лала? Пойдёшь на такое условие?

– Говоришь, все знают? Ну тогда я согласен. Только и у меня есть небольшое условие.

– Молодец, Лала. Какое?

Между тем русский уже поставил на мой газаки воду для чая.

– Если я выиграю или, проиграв, найду ещё хотя бы одного человека, который не знает ответа на твой вопрос, ты всегда будешь уступать мне в подобных ситуациях.

Евгений улыбнулся и протянул мне руку.

– Конечно, Лала! А теперь назови-ка мне имена четырёх евангелистов и можешь оставаться здесь на ночлег. А я уйду, клянусь Богом. Давай, богослов, я жду.

– Четырёх евангелистов? – Я покраснел, на лбу от волнения выступила испарина. – М-м-м… Л… Лука?

– Браво! – Евгений хлопнул в ладоши.

…Минут через десять, по прошествии которых я так и не смог вспомнить больше ни одного имени, Евгений стал выпроваживать меня из вагончика.

Что мне было делать! Не драться же с ним. Евгений не был сильней меня, но в дерзости, несомненно, превосходил. Да и сам я, честно сказать, трусоват, к тому же я проиграл в споре. Перед уходом я спросил торжествующего победителя:

– Ну что, как договорились? Если я найду хотя бы одного монаха на Святой горе, который не знает имена четырёх евангелистов, могу я быть уверен, что у меня будет преимущественное право ночевать в этом вагончике?

– Конечно!

Евгений не без злорадства пожелал мне помощи Божьей в моих делах, которые на данный момент, несомненно, были плохи, и громко захлопнул за мной дверь.

На гору уже спустилась ночь, было довольно холодно. Конечно, произошедшее со мной не так уж и страшно. Уже бывало, что я ночевал на голой земле, и сегодня меня беспокоило не это. А вдруг я и в самом деле настолько чужой здесь, на Святой горе? Ведь действительно, в вопросах веры я не знаю и самого элементарного. Погружённый в такие скорбные раздумья, я вышел на главную дорогу, ведущую вверх, к Карьесу. Было темно, но для таких случаев у меня припасён хороший фонарик – без фонарика сиромахам на горе никак нельзя.

До афонской столицы путь непростой: сначала, рискуя наступить на змею и обливаясь потом, ты поднимаешься по горному серпантину, а затем начинается ещё более трудный спуск. Думаю, альпинисты меня поймут. Неожиданно я услышал звук двигателя и, обернувшись, увидел свет фар направляющейся в сторону Карьеса автомашины. Я поднял большой палец правой руки вверх и стал ждать, не надеясь на успех, но машина всё-таки остановилась. За рулем старого грузовичка был знакомый румын-рабочий из скита Колицу. Я, как мог, всё объяснил ему, и тот предложил доехать с ним до Колицу и переночевать в рабочем бараке. Его приятель отправился сегодня в Уранополи, и на ночь освободилось место. Я обрадовался столь неожиданному повороту событий и забрался на скрипучее, обшитое искусственной кожей сиденье рядом с добрым водителем.

Колицу был маленьким румынским скитом, находившимся на территории Пантократора. Там жил известный святогорский старец, отец Дионисий, который, в отличие от многих, ни разу не бранил меня и не выгонял на улицу, как собаку. Он был поистине духовным человеком.

Я подумал, раз всё так удачно сложилось, может быть, спросить его, стоит ли мне и дальше оставаться на Святой горе? Ведь пришёл я сюда не ради подвига, а из-за собственных житейских неурядиц. Здесь богатые монастыри и тёплый климат – бродяжничать на Афоне гораздо легче, чем по Греции. И, быть может, всё это – большой грех. Пусть старец мне объяснит, ведь он мудрый че– ловек.

Рабочие приняли меня радушно, накормили, налили стакан хорошего молдавского вина и уложили спать.

На следующее утро я подошёл к келейнику отца Дионисия и спросил, сможет ли старец принять меня сегодня? Молодой послушник, как и все келейники, минут пять упирался, но затем всё-таки провёл меня к старцу.

– Здравствуй, дорогой Лала! – радостно приветствовал меня отец Дионисий. – Ну как твоя жизнь, где подвизаешься?

Я в ответ рассказал старцу о своём конфликте с сиромахой Евгением и покаялся в том, что из четырёх евангелистов не знаю трёх.

– Наверняка, геронта, все на Афоне, даже албанские рабочие, знают это. Стоит ли мне после такого позора оставаться на Святой горе?

– А сколько ты, Лала, уже здесь?

– Скоро семь лет.

– Семь лет? Это серьёзный срок. – Отец Дионисий задумался. – Знаю я этого Евгения – хороший малый, только пьёт много.

– Это точно.

– Вот что я тебе скажу. Евгений часто приходит к нам в Колицу, просит у меня совета. В следующий раз, как он появится, я ему накажу, чтобы он всегда уступал тебе место в том вагончике, потому что ты на горе уже семь лет, а он всего лишь три. По афонским законам ты старше его. И, конечно, раз Матерь Божья принимает тебя на этой земле уже семь лет, значит, это неспроста. Оставайся здесь и дальше.

– Мулцумеск [20], отец Дионисий, но… мы заключили с Евгением договор. Если найдётся на Святой горе человек, который так же, как и я, не знает имён евангелистов, то я смогу ночевать в этом вагончике когда захочу. А если не найду – он наше пари выиграл. Я человек честный.

Старец улыбнулся.

– Ну, эти имена ты можешь выучить за десять секунд.

– Так-то оно так. Но договор есть договор.

– Что ж. – Отец Дионисий похлопал меня по плечу. – Я скажу Евгению, что он проиграл спор, потому что я тоже не знаю имён евангелистов. Что ты так удивился? Думаю, он поймёт, что я имею в виду.

Я недоверчиво посмотрел на старца.

– Что?! Вы хотите сказать, что не знаете эти имена?

Неожиданно старец обнял меня за плечи и искренне и громко рассмеялся.

– Разве ты не знаешь, Лала, что Матерь Божья не с тем, кто больше знает, а с тем, кто больше всего нуждается в Её помощи?

Признаться, этого я не знал.

«Потерянная» рукопись неизвестного исихаста

Мне довелось путешествовать по разным местам, и святым, и загадочным. Я был свидетелем множества удивительных событий. Но история, которая произошла со мной в последней поездке на Афон, – особенная. Она изменила меня.

Но начнем по порядку.

Когда я очнулся и понял, что мой проводник, русский монах Нил, пропал, было уже непроглядно темно. Тончайший серп луны и свет рассыпанных по небу звёзд – это всё, что мог я различить в черноте афонской ночи. «Отец Нил», – крикнул я в темноту и прислушался… Ничего. Я ещё несколько раз позвал его – тишина. Господи, где же этот Нил!

Мы познакомились в Дафни, в магазине, куда оба зашли за продуктами. Опытным взглядом монах мгновенно распознал во мне русского паломника, жаждущего духовных ощущений. Чёрные густые всклокоченные волосы и начинающая седеть нечёсаная борода делали отца Нила похожим на настоящего пустынника. Он спросил, откуда я, я ответил; слово за слово – мы разговорились.

Нил поведал мне, что живёт на горе нелегально, как и почти все русские афониты. Его пристанище – скит Кераси, названный так из-за растущих в изобилии в его окрестностях черешневых деревьев. Келья, в которой он обитал, была, по его словам, самой высокой на Афоне – там начиналась тропинка на вершину Святой горы, ведущая мимо храма Панагии к храму Преображения Господня, где, по древнему преданию, должна совершиться последняя литургия на Земле. Выше жили, может быть, лишь невидимые старцы.

Меня заинтриговала таинственность этого места. «Подумать только – невидимые старцы! Предание, последняя литургия! Какой духовный колорит! Вот бы побывать там», – думал я.

Нил, словно угадав мои мысли, пригласил к себе в келью, попросив помочь ему заготовить на зиму дрова, и я без колебаний согласился.

Эту келью, продолжал рассказывать отец Нил, по омологию [21] арендовал один старый монах, любивший охотиться на кабанчиков, за что и получил по решению греческого суда два уголовных срока. Из двадцати лет, прожитых им на Афоне, пять он провёл за решёткой. Последний срок монах получил не только за очередного умерщвлённого кабана, но и за то, что срубил маслину, чтобы его поджарить. В Греции за ограбление квартиры можно получить меньше, чем за срубленную национальную гордость страны – оливковое дерево.

Отец Неофит, так звали монаха-охотника, разрешил Нилу жить в его келье, в которой сам появлялся лишь изредка, в основном для того, чтобы в подвале освежевать свою добычу. У отца Неофита была ещё одна странность – он любил высекать на камнях перекрёстков изображения Божьей Матери. Эти «наскальные рисунки» были столь примитивны и неумелы, что некоторые паломники принимали их за изображения лесных духов.

Настоящий хозяин кельи, старый грек, окончивший Санкт-Петербургскую духовную академию и имевший в Кераси по меньшей мере пять заброшенных келий, тоже не стал выгонять отца Нила, увидев, как тот заботливо ухаживает за древним монашеским домиком. Он перестелил крышу, переложил печку и вообще навёл в келье порядок. Теперь она была достаточно хороша, чтобы в ней можно было жить, но не настолько хороша, чтобы греческий монах захотел взять её себе.

Отец Нил был великолепным рассказчиком и так увлёк меня историями, связанными с кельей и её окрестностями, к которым мы медленно, но верно приближались, что я уже готов был остаться у него на все две недели отпуска. Но тут и произошло это необъяснимое и едва не ставшее для меня трагическим событие.

Мы сделали привал немного выше святого Василия, и Нил показал мне один из тех образов, если их можно было так назвать, отца Неофита. Я стал внимательно его рассматривать: конечно, сходство этого изображения с образом Божьей Матери было минимальным. Мне тогда показалось, что такое сравнение вообще кощунственно. Я вглядывался в линии, высеченные незнакомым монахом-охотником, которые быстро темнели из-за заходящего за гору красного солнца…

Это было последнее, что я мог вспомнить, очнувшись в кромешной темноте, без рюкзака, без фонаря, оставшегося в этом рюкзаке, и без проводника.

Нестерпимо болела голова. Дотронувшись до неё, я почувствовал на темени что-то липкое и вязкое. Очевидно, это была кровь. Но откуда она, Господи помилуй, взялась? Голову саднило. Неужели Нил ударил меня по голове и удрал с моим рюкзаком? Бред какой-то, не мог Нил так поступить. Да и рюкзак, может быть, где-то здесь, рядом, но в такой темноте его не найти.

На мои крики о помощи по-прежнему никто не отзывался…

Мы только начали своё путешествие, а отец Нил, которому было, как мне кажется, уже далеко за пятьдесят, стал уставать от тяжести своего рюкзака, наполненного приобретённой впрок снедью. Заметил я это, лишь когда монах стал фыркать, словно мул. Я спросил отца Нила, зачем он это делает, и тот объяснил, что, подражая таким образом мулам и лошадям, можно сбросить напряжение, после чего становится хоть ненамного, но легче.

Тогда я предложил понести его рюкзак, мол, мне, увлекающемуся дайвингом и альпинизмом, такая «тренировка» только на пользу. Но Нил в ответ только улыбнулся, взглянув на меня со свойственной ему ехидцей. Мне тогда показалась, что в нём взыграло самолюбие. Однако я ошибался – уже через час я настолько изнемог, что стал просить частых передышек.

Боже мой! Как же болит голова!

Я шёл, не зная куда, спотыкаясь о камни и расцарапывая руки и лицо об афонские тернии. Кровь из сочащейся раны тёплой струйкой стекала мне на лицо. Я шёл, непрестанно шепча Иисусову молитву, перемежая её восклицаниями: «Нил, куда же ты пропал! Куда же ты пропал, Нил!»

Так вот к чему может привести поиск экзотики на Святой горе! Как будто Афон – это какой-нибудь Тибет. Теперь мне стало казаться, что это грех – нельзя неподготовленному человеку вот так слоняться в поисках духовной экзотики. Впрочем, подготовленный, духовный человек и не станет заниматься подобными глупостями.

Но что же мне делать теперь, раз уж так вышло?

Я остановился. Чувство беспомощности было таким острым и так размягчило мою душу, что я встал на колени и зарыдал, как ребёнок.

Вдруг слева послышался шорох. Слёзы мгновенно высохли, я напрягся, готовый ко всему. «Скорее всего, – подумал я, – это кабан. А вдруг человек? Может быть, кто-то услышал меня и хочет помочь? Но тогда почему он молчит? Почему не идёт дальше?»

И тут совсем рядом приветливый голос тихо произнес по-русски: «Всё будет хорошо». Я вздрогнул – что-то коснулось моего лица, и я почувствовал, как чья-то заботливая рука вытирает тканью кровь с моего лба. Я закрыл глаза: на мою душу снизошёл покой…

Когда я пришёл в себя, незнакомца уже не было, но зато где-то невдалеке слышались голоса, зовущие меня по имени, среди которых я различил и голос моего проводника. Я закричал в ответ, и через пару минут три человека во главе с отцом Нилом уже спускались ко мне, в лесной овраг. Выбираясь с помощью моих спасителей на тропу, в свете их фонариков я вдруг увидел лежащую на земле тетрадь. Я попросил Нила поднять её, и тот, подумав, видимо, что это я обронил нечто вроде путевого дневника, сунул тетрадь мне в карман. Я же почему-то не сомневался в том, что её потерял тот таинственный монах.

Меня отвезли в греческую зилотскую келью, где рану осмотрел врач, определивший, что у меня сотрясение мозга, правда, не слишком тяжёлое. После того как мне сделали перевязку, благодаря усталости и волнениям этого дня я мгновенно уснул и только утром узнал, что же всё-таки произошло.

– Ты долго, – рассказывал отец Нил, – смотрел на наскальный рисунок отца Неофита, а потом, усмехнувшись, сказал, мол, какой же это образ Матери Божьей, да это же просто какая-то каменная баба! И тут ты поскользнулся на ровном месте и упал в овраг. Я – бегом к тебе, а ты без сознания, головой о валун ударился. Ну, я потряс тебя немного – ты не реагируешь. А как тебя вытаскивать – один-то я не справлюсь, вот и побежал за подмогой. Засветло не успели, да и искать тебя долго пришлось, ведь ты удрать от нас куда-то решил. – Отец Нил рассмеялся.

Весь следующий день я пользовался радушием своих хозяев, которые показали истинное эллинское гостеприимство. Вечером ко мне пришел отец Нил, немного поболтал со мной, а уходя, грозно предупредил:

– Больше на Афоне, да и где бы то ни было, не говори ничего подобного! – Отец Нил погрозил мне пальцем и вышел из кельи.

О таинственном монахе я ничего рассказывать не стал. Может быть, он оставил обитель ради безмолвия. И если незнакомец захотел оставить себя в тайне, пусть так и будет.

Оставшись наедине с самим собой, я вдруг вспомнил о тетради. Я зажег свечу и, порывшись в рюкзаке, нашел ее. Врач запретил мне читать хотя бы первые несколько дней, но любопытство всё-таки взяло верх над заботой о собственном здоровье.

Интересно, какие же откровения оставил мне неизвестный пустынник? А вдруг у меня особая миссия – донести новое откровение миру! Предвкушая духовный восторг, я взглянул на первую страницу. И что же? В первой же строке, несколько раз подчёркнутой, я с замиранием сердца прочёл:

«Ищи Бога везде».

Эти простые слова дневника неизвестного исихаста вмиг обличили моё желание найти на Святой горе какую-то особенную святость, стать причастником какой-то особенной благодати.

Я снова приник к пожелтевшим листам старой тетради. Лишь несколько первых абзацев с описаниями откровений, которых удостаивался неизвестный подвижник, успел я прочесть – буквально через минуту голова моя закружилась, строки стали расплываться перед глазами, я отложил тетрадь в сторону и через минуту уже крепко спал…

А наутро мне больше не хотелось ни экзотики, ни откровений. Я понял, что нет у меня никакой миссии, и то, что я обрёл этот дневник, означает одно: таким образом Господь дал мне понять, что не нужно искать Бога в святых местах; что Господь прежде всего проявляется в святых делах и святых поступках…

Пусть старец, написавший тетрадь, останется в безвестности. Пусть минует его мирской успех, но сопутствует благодать Божья.

…Я долго колебался – уж очень не хотелось мне расставаться с тетрадью, которая, как мне сперва подумалось, была подарком неизвестного исихаста. Но всё же, покинув дружелюбную зилотскую келью на Василия Великого, где меня ежедневно навещал добрый отец Нил, я, предварительно завернув тетрадь в прозрачный целлофановый пакет, отнёс её в тот самый овраг. Мир тебе, неизвестный исихаст.

На следующий день я уезжал с острова. Отец Нил проводил меня до пристани, и, расставаясь с моим проводником и спасителем, я пообещал вернуться на следующий год и помочь ему всё-таки с дровами. Стоя у борта удаляющегося от берега парома, я смотрел на Святую гору, прощаясь с ней. И вдруг, повинуясь внезапному порыву души, я помахал рукой неизвестному исихасту, автору сокровенных строк, которых мир никогда не увидит, – мне очень хотелось, чтобы он почувствовал мою благодарность и моё прощание.

Я уплывал, так и не познав Афон. Тем, кто хочет откровений, недоступны пониманию молитвенные и постнические труды сотен монахов, свирепые искушения и непрестанно проливаемые ими слезы. А тот, кто хочет познать Афон, должен познать именно это…

А экзотику кто хочет – пусть ищет в африканских сафари и латиноамериканских джунглях. Это я вам точно говорю.

Первый враг молитвы

Когда меня спрашивают, почему я решил податься к русскому старцу Вениамину, я отвечаю, что мне просто надоело слоняться по Святой горе в качестве сиромахи. Кто бродил по Афону в течение хотя бы года, поймёт, о чём я говорю.

Возможно, как этап в духовном становлении сиромашество и здорово, но, как я убедился на собственном опыте, годами бродить по Афону – не душеполезно. Хотя сиромахи склонны считать себя подвижниками, на самом деле они обыкновенные бродяги. Какое уж тут подвижничество, когда молишься как попало, ешь что попало и спишь где попало – душа лишь загрязняется всякой чепухой.

В общем, осознав губительность «духовного бродяжничества», я подался к отцу Вениамину. Продержаться у него хотя бы месяц было бы почётно для любого сиромахи, но я прожил с ним уже целый год! А всё дело в том, что отец Вениамин чрезвычайно несдержанный человек: оскорбить кого-нибудь – для него проще пареной репы.

Поэтому-то меня постоянно и спрашивают – как это мне удаётся так долго терпеть его выходки. Я же отвечаю, что не оставляю его, потому что мой старец – святой жизни монах. И хотя обычно мой ответ, кроме смеха, ничего не вызывает, я и правда так думаю. Осознание этого пришло ко мне после одного случая, о котором я и хочу рассказать.

В тот знаменательный день, а точнее, тёплую майскую ночь, отец Вениамин неожиданно поднял меня на молитву:

– Просыпайся, бездельник! Дармоед ты этакий, лоботряс, олух Царя Небесного! Ты что, не знаешь, что мы, монашествующие, должны молиться Богу больше ночью, чем днём? А днём работать, а не лениться. Работать, понимаешь?!

– Иду! Иду! – ответил я, стараясь скрыть нарастающее раздражение.

Поднявшись с кровати и расчесав спутавшиеся волосы, я, понукаемый отцом Вениамином, побрёл в храм.

У старца и раньше бывали подобные «приступы» подвижничества, когда им овладевало желание уподобиться Иосифу Исихасту. Тогда отец Вениамин вводил в келье устав этого подвижника, беспрекословно следуя всем его пунктам, кроме безмолвия, которое заменялось духовной техникой самого отца Вениамина, называвшей её «уроками смирения». Суть «техники» заключалась в резком увеличении числа оскорблений, наносимых послушнику, что, учитывая недосыпание и строгий пост без масла, переносить было крайне тяжело.

Утешением в эти скорбные дни было знание того, что подобные благочестивые устремления проходят у отца Вениамина обычно через неделю, а то и раньше…

В ту ночь я только начал было читать охрипшим спросонья голосом кафизму: «Блаженны непорочные в путь, ходящие в законе Господни…», как вдруг старец вышел из алтаря:

– Тихо! Коля, тихо!

Глаза его горели, он был так возбуждён, что у меня, признаюсь, возникли сомнения в психическом здоровье моего старца.

– Прислушайся, Коля! Тсс! – Он поднес указательный палец к губам. – А? Каково тебе это?! Слышишь?

Я прислушался – лишь ветер и кваканье одинокой лягушки. Покачав головой, я осторожно заметил:

– Всё тихо, геронта.

– Что?! – Он покраснел от гнева, однако, вопреки обыкновению, потока оскорблений не последовало. – Слушай лучше, глухая тетеря! Неужели ты её не слышишь? Затаи дыханье. Ох, давно я не слышал эти демонические камлания.

Я опять вслушался в ночную тишину, и тут до меня дошло – старец, видимо, имеет в виду лягушку! Я похолодел от страха. «Всё! – подумал я. – Завтра утром опять пойду по горе. Лучше уж бродяжничать, чем жить рядом с сумасшедшим».

Взяв себя в руки, я робко посмотрел на старца.

– Отец Вениамин, вы имеете в виду… лягушку?

– Что?! Ты сказал, лягушку?! – На мгновение мне показалось, что старец хочет меня ударить. – Никакая это не лягушка, понял? Это дьявол!

«Ничего себе, куда хватил!» – воскликнул я про себя, и мысль эта отобразилась на моём лице недоуменной гримасой. Всё больше пугаясь внезапного безумия старца, я захотел уйти немедленно, но никак не решался сдвинуться с места.

– Лягушка! – Старец неожиданно снизил градус своего гнева и разразился тирадой. – Это первый враг моей молитвы! Я уже пятнадцать лет в этой келье. И в ту первую ночь, когда я, ещё будучи один, начинал свой пустыннический труд, дьявол явился искушать меня в образе этой, как ты говоришь, лягушки. Только я сосредотачивался на словах псалмопевца, она начинала петь свои демонические гимны. О, если бы ты знал мою боль, дорогой мой послушник. Это настоящее исчадие ада, ребёнок сатаны, кошка антихриста, зелёная смерть, душитель молитвы, хитрая прыгающая бестия, страж развалин, проповедник беззаконий, служка воров, приятель ночных демонов, покровитель блудников, вместилище яда, воплотившееся уродство, наследник тьмы, мечущая икру пучеглазая квакающая тварь! Я могу хулить её целую ночь без остановки. Проклиная её, я не устаю, а только набираюсь сил. Значит, ты говоришь, что это просто лягушка? Нет, Коля, это не простое земноводное. Не тварь Божья. Это не гад, движущийся в водах, это сам змей, «егоже создал ругатися ему». Это ночной демон, который отеплен дьяволом специально для искушения монахов, чтобы сбивать их с пути молитвы! Лягушка!

Я молчал, не зная, что ответить, а старец тем временем снова начал распаляться.

– Ты хоть видел когда-нибудь эту лягушку? Это же прообраз подлости и безобразия. Сам мерзкий, отвратительный вид её говорит о многом. Лягушка! Я тоже думал, что это безобидное и уродливое существо, из тех, что мы презираем и жалеем одновременно. Я тоже, Коля, отдал дань этому заблуждению. Но после долгих лет борьбы с этим воистину исчадием ада, его великим порождением и образом самой смерти я знаю, с кем имею дело. Не смей больше называть этот сосуд мерзости лягушкой, понял?

С одной стороны, было неплохо, что гнев старца пал на бессловесную тварь, а не на меня, но с другой – жить с человеком, который считает маленькое болотное существо монстром, всё-таки страшновато.

– Понял, отец Вениамин! Но как мне тогда её называть?

– «Оно»! И никак иначе!

– Оно?

– Оно! Ужас пустынников, ядовитое дыхание лукавого, жесточайшее искушение, ржа молитвы, кошка антихриста. Ах, это я уже говорил… – Старец почесал седую бороду.

И тут я не выдержал:

– Да возможно ли такое?! – вскричал я. – Это ведь ля… оно лишь зверь, жалкое бессмысленное земноводное! Разве можно питать к нему ненависть? Простите, геронта, можете меня выгнать – ваше право, но я скажу своё слово: так считать – просто богохульство!

– Богохульство? – Старец неожиданно улыбнулся. – Оно окрутило тебя, сын мой, как я могу тебя выгнать теперь, когда ты пленён тьмой? Оно ворует у меня молитву уже более пятнадцати лет, я уже не говорю о душевном мире и сосредоточении духа, псалмопении и безмолвии. Ты думаешь, почему я поменял безмолвие на «уроки смирения»?

– Неужели из-за… него?

Отец Вениамин как-то странно улыбнулся и крепко, обеими руками, взял меня за плечи.

– Бери фонарик и тяпку для прополки кабачков, храбрый воин Христов. Пора покончить с этим! Нанесем тьме удар!

– Удар?

– Да! Я много раз пытался разыскать это чудовище, но оно всегда ускользало от меня. Но теперь, чует моё болезнующее сердце, вместе с тобой, славный мой подвижник, мы разыщем и уничтожим вора, расхищающего покой нашей кельи. Вперёд, Николай, раб Божий. И да поможет нам Бог!

Героический пафос последней тирады делал её невообразимо комичной, учитывая «опасность» нашего противника. Но вместе с тем эта фраза содержала в себе столько лестных определений, касающихся меня, что я растаял, словно январский снег, который хоть изредка, но выпадает и в Греции. Я быстро разыскал фонарик и тяпку для уничтожения «первого врага молитвы» и вышел к старцу, который был собран и сосредоточен.

– Идём! Твори про себя Иисусову молитву, понял?

Я уверенно кивнул в знак согласия.

– Да, отче. Но вот не знаю, смогу ли я убить… это.

Отец Вениамин задумался.

– Будь это сосуд дьявольский или самостоятельная сила… животное, я всё равно уничтожу его!

– Да, но…

– Никаких но! Иди на дьявольское пение, но не упускай молитву, слышишь? Главное – обнаружить его, а я уж сам позабочусь, чтобы оно замолчало на веки вечные. Не упускай молитву и фонарь пока не включай, чтобы не спугнуть!

– Я понял, геронта.

Мы вышли из кельи и крадучись пошли на кваканье бедной лягушки. Я читал про себя молитву, моё сердце было переполнено жалости к старцу, воспылавшему такой ненавистью к какому-то животному.

Однако ещё один вопрос занимал меня – имеет ли в виду старец какое-то конкретное существо или же лягушек как вид. Ведь если он думает, что дьявол лишает его молитвы посредством лягушачьего кваканья, то оставаться в этой келье больше не имело смысла – того и гляди, старец заставит избивать всех лягушек в округе, а местность близ кельи довольно сырая. Если же он разыскивает какое-то мифическое существо, типа дракона, единорога, левиафана или василиска, – тогда другое дело: убив одну лягушку, он решит, что поразил самого дьявола, и надолго успокоится.

Лягушка замолчала.

– Тсс! – произнес отец Вениамин едва слышно, остановившись у колючего кустарника. – Заходи слева, Коля, оно здесь, я слышу. Как только я включу фонарь, включи и ты свой. Главное – не упустить чудовище, Коля, я надеюсь на тебя. – Он забрал у меня тяпку, и мы замерли в ожидании атаки.

Неожиданно в полной тишине снова зазвучало лягушачье соло.

И тут я представил, как сейчас старец ударит по беззащитному существу тяпкой для прополки кабачков, и нервно затрясся. Могу ли я без ущерба для собственной души потакать чудовищным причудам старца? Ведь ответственность за это безумие кровавым пятном ляжет и на мою совесть. Для меня эта пауза стала моментом истины. Я включил фонарь и зашипел, что было мочи, стараясь спугнуть ни в чём не повинное животное:

– Кшш, кшш!

– Безумец, что ты делаешь?! Какое помрачение! Помоги тебе Господь! – завопил старец.

Он тоже включил свой фонарь и направил его в терновник.

На большом валуне в лучах наших фонарей как ни в чём не бывало сидела крупная зелёная лягушка. Она и не думала убегать. Словно не замечая нашего присутствия, лягушка продолжала квакать, надувая зелёный пузырь на шее. И тут я увидел, что старец уже занёс над ней орудие убийства.

– Отец Вениамин, опомнитесь! Не позорьте вашу схиму, – заорал я. – Вспомните о вашем призвании и чине. Как можно питать столь великую злобу к этому бессловесному существу?

Отец Вениамин опустил тяпку и рассмеялся так, что у меня мурашки побежали по спине – неужели мой бедный старец в прелести!

– Коля! Ты видишь? Оно даже не боится нас. – Отец Вениамин ткнул пальцем в сторону невозмутимой лягушки. – Ты когда-нибудь видел, чтобы лягушки так себя вели? Николай, прозри, наконец, – оно нас совершенно не боится. Ни капли! Оно не верит, что мы сможем уничтожить его. Сын мой, она квакает так спокойно, с таким презрением, как будто нас вообще не существует. – Старец вновь занёс над лягушкой тяпку. – Но я прекращу эти дьявольские литания раз и навсегда.

– Отец Вениамин, может быть ля… оно просто испугалось нас и находится в состоянии шока. Даже я сейчас боюсь вас!

Старец посмотрел на меня так, что стало ясно, кого из нас двоих он считает сумасшедшим, и в третий раз взмахнул тяпкой:

– Рассадник зла, демон, таящийся под маской невинности! Ты можешь ввести в заблуждение целый мир, но не меня. Будь проклят дьявол и его зелёный истукан! Получай же, бестия!

«Всё, завтра ухожу», – подумал я и закрыл глаза, не желая видеть убийство невинной твари.

И тут, за какое-то мгновение перед сокрушительным ударом тяпкой, лягушка сказала:

– Аллилуйя.

…Если бы я был один, то подумал бы, что это слуховая галлюцинация от недосыпания, плохого питания, да и, паче всего, от психического переутомления, вызванного постоянными нападками и оскорблениями старца. Но ведь и отец Вениамин, так и замерший с занесённой тяпкой, тоже пребывал в изумлении, едва ли не большем, чем я сам. Лягушка тем временем возвратилась в свой чин земноводных и, оттолкнувшись задними лапками от валуна, скрылась в кустарнике.

Через минуту, придя в себя, ошеломленный старец скорбно посмотрел на меня.

– Какой безумный, оказывается, я старик, Коля! Ведь написано же в Писании: всякое дыхание да хвалит Господа. Оно ведь прославляло своего Создателя, а я злобствовал на неё. Оно… она безгрешная тварь Божья, а дьявол столько лет учил меня ненавидеть её. Пятнадцать лет я думал, что служу и молюсь Богу, а это она молилась… лягушка. – Отец Вениамин схватился руками за голову и медленно осел на тот самый валун, что едва не стал лягушачьей плахой. Я впервые видел его таким – казалось, он сейчас заплачет от переполнившей его сердце скорби. Он долго бы так сидел, если бы я не взял его под руки и не отвел в келью.

После этого случая старец смирился. Конечно, мне регулярно доставалось от него, но оскорблений стало гораздо меньше, а за наиболее резкие слова отец Вениамин, когда гнев его стихал, даже просил у меня прощения. С той поры старец взял привычку читать себе под нос вместо Иисусовой молитвы стих псалмопевца, что запал ему в душу: «Всякое дыхание да хвалит Господа». Правда, в отношении к лягушке у него появилась другая крайность, которая, конечно, не была столь опасна, как первая, но жизнь мою слаще не делала. Теперь отец Вениамин начал сверять с её кваканьем время нашей молитвы.

Если в старые добрые времена большинство обителей и келий Святой горы жило по византийскому времени и монахи начинали повечерье с заходом солнца, то мы сверяли своё время с кваканьем лягушки. Единственное отличие было в том, что будила она нас на полунощницу, а не на повечерие. Если в какой-нибудь день земноводное почему-то молчало, мы начинали полунощницу с рассветом.

Старец таким образом словно просил у лягушки прощения за свою многолетнюю злобу и отсекал перед ней, как перед старцем, волю, не боясь прослыть безумцем. Я же не только благодарил Бога за подобное вразумление, но с того дня стал внимательно смотреть под ноги, чтобы ненароком не наступить на какую-нибудь тварь Божью.

В душе я, конечно, посмеивался над чудачествами отца Вениамина, но, честно говоря, его искренность как в ненависти, так и в покаянии, вызывала у меня уважение. За одно это я возлюбил своего старца.

Отец Вениамин благословил до времени никому не говорить об этом случае, и я молчал до сих пор.

Покаяние Агасфера

Агасфер (вечный жид) – еврей, который, Божьим проклятьем, не может умереть. Другие имена Агасфера – Эспера-Диос (надеющийся на Бога), Бутадеус (ударивший Бога), Картафил (сторож претория). Во время страдальческого пути Господа нашего Иисуса Христа на Голгофу под бременем креста Агасфер отказал ему в кратком отдыхе и велел идти дальше. За это ему самому отказано в покое могилы, до Второго пришествия Христова он обречен из века в век безостановочно скитаться, подобно Каину, которого Бог также обрек на проклятье, запретив лишать его жизни. (Из одного древнего библейского словаря.)

Апокриф об Агасфере распространен главным образом на Западе и в Армении и мало что дал православному сознанию. Но этот рассказ основан на воспоминаниях одного достойного уважения старца, который утверждал, что лично беседовал с Агасфером, поэтому я и решил включить этот рассказ в сборник. Не берусь судить о данной версии апокрифа с точки зрения православия и прошу отнестись к моему рассказу со снисхождением.

Автор.

С профессором истории и социологии Афинского университета я был знаком уже два дня – ровно столько, сколько он пробыл у нас в монастыре. Профессор был чудаком, как и многие учёные, но это не мешало нам подолгу беседовать, благо я знаю английский язык.

У нас в обители есть правило: послушник должен хранить молчание и уж тем более не вступать в разговоры с паломниками. Поэтому, конечно, было справедливым, что благочинный монастыря пожаловался на меня старцам, и я получил выговор. Но за то время, что в нарушение монастырского правила я беседовал с паломником, профессор успел поведать мне об одном разговоре, состоявшемся здесь, на Афоне.

Не думайте, уважаемые читатели, что я наивный человек: в жизни я повидал достаточно, но история, рассказанная моим новым знакомым, поразила меня. Честно говоря, эту легенду я слышал и прежде, но всегда считал её апокрифом. И, хотя теперь я также не стал бы утверждать обратного, но… кто знает правду? Только Сам Бог. Поэтому, если рассказанное профессором – ложь, оставим это на его совести. В конце концов, лгал он или нет – мы узнаем на Страшном Суде.

Итак, вот его рассказ.

…Профессор и Бутадеус ужинали на площадке перед храмом Преображения Господня, в котором пару дней назад праздновалось Преображение. Они разожгли небольшой костёр и некоторое время молча любовались тем ночным великолепием, что обычно открывается взгляду паломника на афонской вершине в хорошую погоду. Огромная луна, алмазные копи звёзд и млечный путь, словно вселенская пуповина питающий Землю, которую так давно вынашивает Вечность.

Наконец, Бутадеус отломил кусочек сыра и спросил профессора:

– Вам известно, почему я назначил вам встречу именно здесь, на вершине Святой горы? Мне кажется, вы всё ещё сомневаетесь в том, что я на самом деле тот, за кого себя выдаю. Уверяю, ваши сомнения скоро развеются.

Профессор улыбнулся. Сидящий перед ним человек позвонил ему неделей раньше, представился Агасфером и предложил встретиться именно в этот день и час на самой вершине Афона. Другой бы просто посоветовал «Агасферу» обратиться к психиатру, но профессор этого не сделал – он обожал древние легенды. Для удовлетворения своей страсти исследования тайн истории он вступал в масонские ложи различных обрядов, становился рыцарем Мальтийского ордена, пытался воссоздать секту франкистов в Салониках. Он верил в существование Агасфера, как дети верят в Санта-Клауса – наивно и безоговорочно. Видимо, поэтому Агасфер и выбрал его.

Бутадеус продолжал:

– Я, профессор, живу здесь, в этих скалах, уже около года, но завтра отправляюсь в Иерусалим и, возможно, останусь там до конца своих дней.

– Значит вы и есть тот самый проклятый Богом несчастный человек, что обречён скитаться по Земле до Второго пришествия Господня? – Профессор ощущал сострадание к незнакомцу.

Бутадеус посмотрел в глаза профессору, и тот различил в свете костра, что правый глаз собеседника – синий, а левый – зелёный.

– Всё гораздо хуже, мой ученый друг. Мне не суждено постичь, по крайней мере в этом веке, любовь Божью и уж тем более человеческую. Лишь любовь Божьей Матери я ощутил за последние два тысячелетия. Поэтому мы и здесь, в Её священном уделе. Я люблю это место, где монахи, каясь, получают прощение от Господа. Иногда я думаю, не является ли моя неестественно долгая и мучительная жизнь таким же покаянным упражнением? Но, думая так, не уподобляю ли я себя святым? Ведь какой я святой, если на мне проклятье!

Профессор недоумённо посмотрел на собеседника.

– Но как же так, ведь Бог милостив к кающимся грешникам!

– Не нам судить поступки Создателя. – Агасфер потупил взгляд. – Я ударил Бога, ударил своего Царя. Два десятка веков прошли с тех пор, но я помню Его измученное лицо, словно это было минуту назад, и это воспоминание сжигает моё сердце! – Агасфер закрыл лицо руками.

Профессор откашлялся и после непродолжительной внутренней борьбы решился спросить:

– Вы расскажете, как это произошло?

Агасфер сделал рукой неопределённый жест, словно отмахиваясь от чего-то невидимого.

– Как это произошло? – переспросил он и покачал головой. – Я хотел бы не вспоминать, но я вспоминаю об этом всё время, и наяву, и во сне… как я преграждаю Царю путь и бью Его, измученного пытками и несением креста. Как Он просит меня, словно я Его господин, о минутной передышке, и я отказываю Ему. Я вспоминаю тот ужасный день, когда Царь, по Своём воскресении, проклял меня, как второго Каина, и я стал изгоем…

– А как именно Он вас проклял? – не сдержавшись, перебил собеседника профессор.

Агасфер сверкнул разноцветными глазами.

– Это так важно?! – раздражённо спросил он. – Вы хотите знать способ проклятья?

Профессор смущённо развел руками.

– Нет-нет, как хотите!

– Я лишь через пятьсот лет понял, что со мной произошло.

– Что вы поняли? Что прокляты… навечно?

– Да… Но у меня осталась надежда. Её мне дала Божья Матерь.

– Ну… тогда…

– Слушайте, профессор, слушайте, что я вам рассказываю, у нас мало времени. – Агасфер налил себе ещё вина. – Я покаялся и попытался стать христианином, когда вселенская проповедь только начиналась. Но вы не представляете, с каким презрением Его учеников я столкнулся – они прогнали меня прочь, как пса. Проклятье не давало им не то что полюбить меня, но хотя бы по-человечески относиться ко мне. Какое-то время они даже считали, что я сам дьявол, который хочет, вступив в общину, изнутри разрушить её. Меня преследовала та же ненависть, с какой я ударил своего Царя. Мало того, меня возненавидел весь человеческий род, от добродетельнейших до самых мерзких его представителей. Тогда я возжелал смерти, избрав путь Иуды, но лишить себя жизни я не мог. К каким только ухищрениям я не прибегал! Я сжигал себя заживо, бедуины хоронили меня, усыпленного опиумом, я прыгал со скал Гиндукуша, по закону шариата мне отрезали конечности и голову… Но на следующий день я непременно оживал. Приходя в себя в каком-нибудь незнакомом месте, я понимал, что вновь жив и ненавидим всеми. После каждой попытки самоубийства пожар в сердце разгорался ещё сильней, и в конце концов я оставил эти жалкие попытки и… вот, живу… Просто за симпатию ко мне хотя бы одного человеческого существа я отдал бы всё, но люди по-прежнему ненавидят меня… Вы, кстати, тоже через некоторое время почувствуете ко мне отвращение. Таково уж проклятье. Говорят, Иуда мог покаяться, у него было на это два дня. Ну что эти два дня по сравнению с моими двумя тысячами! Вот древняя иудейская мудрость гласит, что у Бога тысяча лет как один день, а один день – как тысяча лет…

– Это сказал апостол Петр!

Агасфер улыбнулся реплике профессора и продолжил:

– Иной раз я думаю – может быть, я уже уподобился демонам… Но ведь я, в отличие от них, хочу покаяния и прощения от Бога. И вот уже две тысячи лет я каюсь, но не получаю прощения.

– А вы не думали, что Господь поступил с вами несправедливо? Ведь были же люди, которые досаждали Ему и Его последователям гораздо сильнее, чем вы, однако они всё же оправданы, а вы почему-то нет. – Профессор поёжился, словно от внезапного порыва холодного ветра: он понял – Агасфер не обманул, и неприязнь к собеседнику, пока легко преодолимая, охватывает его.

– Что ж, скажу честно, у меня не раз возникали такие мысли. – Бутадеус усмехнулся. – Преторианец Лонгин, пригвоздивший Его ко кресту, – святой, есть и другие всем известные примеры, но мне, именно мне – отказано в праве на покаяние. Вам, наверное, это покажется странным, но я христианин в душе, хотя для всего мира я враг Христов. Каждый год я делаю попытку креститься в разных странах, в разных христианских вероисповеданиях, у разных священнослужителей – от святых до глубоко порочных. Я предлагаю деньги, всё что угодно, но я не могу креститься во отпущение грехов – происходят самые невероятные вещи! Однажды, будучи в Константинополе, я смиренно подошел к святителю Андрею Критскому, блестящему поэту, и пал перед ним ниц. Я знал, что он пишет покаянный канон, который теперь зовётся Великим. Я поклонился и представился святому. Я хорошо знал историю Марии Египетской и насколько святой Андрей был ею воодушевлен. Я умолял его отобразить в стихах и мои мучения, указав при этом, что я не только Бутадеус, но ещё и Эспера-Диос, то есть «надеющийся на Бога». Святой Андрей принял меня ласково и сдерживал свою неприязнь всё время общения со мной. Это был воистину сильный человек! Он дал мне кров и пищу, а сам удалился в дальнюю комнату для молитвы. Через три дня он вышел из затвора и сказал, что сколько он ни молился, но так и не получил никаких «указаний» насчёт меня. А затем попросил меня удалиться из города. И таких примеров – сотни! Но самое главное, о чём я хочу рассказать вам сегодня, – это о своей надежде! В то время, когда Царь только вознёсся, мне довелось повстречать Его Святую Мать. Она была единственным человеком за две тысячи лет, кто поглядел на меня ласково. Ни Пётр, ни Варнава, ни сам патриарх Иаков не могли переносить даже вида моего. Они сравнивали меня с Иудой и говорили, что меня должны забыть и земля, и небо. И они, в общем-то, оказались правы – мной гнушается даже история, превратившая мою жизнь в миф!

– Да, история… Я как раз… – промолвил профессор, не терявший надежды выудить из Агасфера хоть какие-нибудь сведения, полезные для его профессиональных изысканий.

Но Агасфер сделал предупреждающий жест, красноречиво говорящий о том, что профессору лучше помол– чать.

– Да, даже история. И лишь Его Мать однажды подозвала меня к Себе и ласково со мной поговорила. Это было лишь однажды, но воспоминание об этом согревает мою душу уже две тысячи лет! И это была не просто беседа, это было событие, давшее мне надежду на искупление. – Агасфер улыбнулся. – Я, пока Её земная жизнь не прервалась, везде следовал за Ней, как преданный пёс, но ученики, которым я внушал ужас и отвращение, всегда с гневом отгоняли меня. А Божья Матерь, хоть и не вмешивалась, но и не одобряла их поведение. Лишь Иоанн, тоже, правда, не пускавший меня к Ней, относился ко мне терпимо, так как был посвящен во все Её тайны.

– И какую же надежду Она вам дала? Что именно Она вам сказала? – спросил профессор.

Лицо Агасфера просветлело.

– Она сказала, что Ей дано великое благословение любить всех людей и даже меня, на котором лежит великое проклятие, сделавшее меня объектом всеобщей ненависти.

Отвращение профессора к собеседнику росло с каждой минутой, и ученому требовалось всё больше душевных усилий, чтобы не выдать своих истинных чувств. Ему казалось, что перед ним какое-то отвратительное животное с фиолетовой, словно чернила, кожей, источающее серную вонь.

– Выходит, Её благословение сильнее проклятия, наложенного на вас.

Агасфер опять усмехнулся.

– Она сказала, что благословение Царя всегда перевешивает проклятье. Что всё закончится, когда мы оба совсем устанем. Я – бродить по свету, Она – вымаливать людей. Именно тогда мир исчезнет и всё станет новым. А перед этим я смогу принять крещение в Иерусалиме – там, где я не был со времён крестовых походов.

– Что значит – Она устанет вымаливать людей? Не кажется ли вам это дерзким утверждением?

Бутадеус вздохнул.

– Она хоть и величайший, но всё же человек. Лишь милость Бога поистине безгранична.

Профессор чувствовал, что надолго его не хватит, а вопросов, которые он хотел задать живому свидетелю всех исторических событий последних двух тысяч лет, было великое множество.

– Я читал в одном древнем манускрипте, что некоторые авторы с ваших слов писали историю.

– Да, многие. Вам назвать имена?

– А можно?

– Нет. Скоро вы будете испытывать ко мне столь сильную ненависть, что не сможете слушать то, о чём я вам хочу рассказать. У вас слишком мало сил, чтобы тратить оставшееся время на всякие мелочи.

– Но… вы же, можно сказать, ходячая история, вы – хранитель разгадок такого множества тайн, что отпустить вас, не узнав ответа хотя бы на некоторые вопросы, было бы преступлением!

Агасфер усмехнулся.

– Тайны!.. Давайте-ка допьём это превосходное вино.

– Зачем же вы пригласили меня сюда? – возмутился профессор.

Агасфер поднял глаза к небу.

– Иногда мне хочется с кем-нибудь поговорить, излить душу. Жалко, что люди слишком быстро начинают меня ненавидеть. Но ничего, скоро всё закончится – мир приближается к своему концу.

– Закончится? Что вы имеете в виду?

– Месяц назад я пил воду из Агиазмы [22], и чаша неожиданно сорвалась с цепи и упала в воду. Я склонился над источником, погрузив руки в холодную воду, чтобы достать её, и вдруг почувствовал Её присутствие! Она стояла рядом, на дощатом полу. Я хотел было поднять голову, но Она запретила мне и ласково спросила:

– Ну что, ты, наверное, сильно устал?

– Конечно, устал, Великая Мать!

А Она тихо, со скорбью в голосе, сказала:

– И у Меня уже почти не осталось сил молиться за людей. Мы оба дошли до своего предела, равно как и мир дошёл до своего. Скоро Бог призовёт всех на Суд. Иди в Иерусалим, где, как Я тебе и обещала, ты примешь наконец крещение и будешь освобождён от про– клятья.

– Когда же это произойдёт? – спросил я умоляюще. – Когда?

– Когда силы оставят Меня, а это может произойти очень скоро, ибо грехи нынешних людей очень велики. А ты просто иди в Иерусалим и жди, скоро твоя надежда исполнится.

После этого Агиазма наполнилась необычайным благоуханием, и я понял, что стою у источника один. Кружка же оказалась висящей на крючке, как будто и не падала вовсе. Я зачерпнул ладонями воды и утолил жажду, впервые за многие годы я ощутил некое подобие облегчения. Я прожил близ Агиазмы ещё неделю, и вот, завтра я иду в Иерусалим.

Отвращение душило профессора, и он, из последних сил сдерживаясь, чтобы не убежать в кромешную темноту афонской ночи от этого существа, почти закричал:

– Зачем же вы вызвали меня на эту беседу?!

– Я хотел хоть с кем-то поделиться своей радостью, – спокойно ответил Агасфер. – Вы… вы хороший человек и достаточно чудаковатый, чтобы вам никто не поверил. – Он неожиданно встал, отошел шагов на десять и сказал: – Прощайте, профессор!

…Когда учёный дошел до этого места своей истории, к нам подошел благочинный и разогнал наше маленькое собрание. К счастью, история была уже рассказана. На следующий день мы с профессором смогли лишь обменяться улыбками. Он уехал с Афона, и больше я его никогда не видел.

Спустя несколько лет случилось так, что и мне пришлось покинуть Афон из-за одного сильного искушения. Увы! Теперь я не послушник Божьей Матери. Здесь, в России, друзья, чтобы хоть как-то меня утешить, пригласили меня поехать с ними в Иерусалим. Я согласился, и правильно сделал – эта поездка действительно несколько приглушила мою скорбь. Кстати, там со мной произошло небольшое происшествие, которое, как я считаю, можно «подшить к делу» об Агасфере.

Случилось это перед воскресной Всенощной в храме Гроба Господня. Мы ждали, когда арабы откроют врата, и тут я увидел сидящего на корточках у стены храма бродягу, при взгляде на которого я почувствовал необъяснимое отвращение. Он ответил на мой взгляд, и я с удивлением обнаружил, что один глаз у него синий, а другой – зеленый.

Я сразу же вспомнил свой давний разговор с профессором и решил подойти к незнакомцу. Бродяга же, увидев моё намерение, накинул капюшон, скрыв лицо, а свою клюку выставил вперёд, уперев её мне в грудь. Так мы, ни слова не говоря, простояли некоторое время, пока подошедший друг не увёл меня, сказав, что врата храма Гроба Господня уже открывают и что на этот ритуал обязательно следует посмотреть. Когда я обернулся, бродяга уже уходил быстрым шагом по темной каменистой Via dolorosa [23].

Может быть, это и был Агасфер, ждущий Второго пришествия Господня? Принял ли он крещение или ещё нет? Наверное, нет человека на Земле, с большей радостью, чем он, ожидающего исполнения последних слов Нового Завета: «Ей, гради, Иисусе!»

Осторожно – афониты

Тему для этого рассказа мне подсказал один русский афонский пустынник, имени которого мне разглашать не хотелось бы, ибо даже небольшая известность вредна для пустынников. Как говорили древние отцы – щедро одаривай нищих, но отшельников оставляй ни с чем, потому что, одаривая пустынника, ты разоряешь его устав и губишь его, думая, что совершаешь благо.

Это же касается и мирской славы. Пусть она останется с усопшими отцами, а здравствующие пусть пьют бесчестие, как очистительную воду. И да не побьют меня монахи за столь дерзновенное высказывание!

Этот пустынник сказал мне один раз: «Если бы мне пришлось написать книгу об Афоне, я назвал бы её так: «Осторожно – афониты», а написал бы её, чтобы обезопасить верующих от тех, кто использует авторитет Святой горы для собственного прославления». И рассказал затем одну неприглядную историю.

Поначалу я сам соблазнился и не хотел обнародовать его рассказ, боясь тем самым очернить авторитет Святой горы. Но вскоре со мной произошёл случай, который и разрешил все сомнения.

Однажды зимой я приехал в Троице-Сергиеву лавру поклониться мощам преподобного Сергия. Я был одет в послушническое, на голове моей красовалась афонская капа. Неожиданно ко мне подошёл незнакомый человек благообразной наружности, вероятно, весьма порядочный и благоговейный, и спросил:

– Не сочтите за дерзость мой вопрос: у вас такая странная скуфейка, откуда вы, батюшка?

Не справившись с искушением пощеголять именем Афона, я, многозначительно посмотрев на благоговейного паломника, ответил:

– Да что вы, какая дерзость! Я приехал со Святой горы.

– Это с Афона, что ли?!

– Именно, с Афона. – Я кротко улыбнулся, изобразив смирение.

И тут мой собеседник с невообразимым подобострастием посмотрел на меня и сказал с придыханием:

– У вас глаза цвета небес!

Он глядел на меня, человека, не блещущего никакими духовными дарованиями, как зачарованный, словно на святого. А знаете, что можно ощутить, когда на тебя смотрят, как на святого? Никакие восторги перед деньгами, яхтами и популярностью не будут так тешить твоё тщеславие, как если в тебе просто «увидят» Дух Божий. Тогда ты начинаешь казаться себе полубогом, спустившимся на землю с небесного Афона по некоей воздушной лествице.

После этот случая я понял, что Афон нисколько не потеряет от этой истории, как благодать священства не оскверняется недостойными пастырями, которые губят только свои души, так и Святая гора нисколько не оскверняется недостойными «афонитами». А если слава её немного и померкнет, так это только полезно для монахов.

Что же касается мирян, то они, думаю, должны знать о существовании людей, использующих благоговение к Афону и святогорцам в своекорыстных целях. Там, где святость, не дремлет и лукавый, пытающийся рядиться в образ истинной духовности.

По большому счёту виною таких злоупотреблений является совсем не благоговение к святой горе (как же добро может породить зло?), но тяга к тленной славе. Думаю, многие скорее согласились бы стать духовными чадами афонского иеромонаха, чем иеромонаха из какого-нибудь Моршанска. Разве нет? Нам ведь необходимо, чтобы общеизвестные истины были услышаны нами от человека известного, какого-нибудь старца или популярного духовника.

Спрос рождает предложение: вы хотите быть учениками афонита, значит, появятся и «афониты», желающие стать вашими учителями. «Афониты» приемлют славу от своих учеников, они же, в свою очередь, вырастают в собственных глазах, полагая, что перенимают учение истинной афонской духовности.

Но перейдём к изложению истории, рассказанной мне пустынником, о котором я упомянул в начале рассказа.

Однажды, не так давно, на Святую гору приехали два человека – пожилой монах из Киева и молодой послушник из России. Послушника звали Андрей, монаха – отец Илларион.

Можно сказать, что на Святой горе не слишком рады прибывающим из России подвижникам, и вовсе не из-за греческой ксенофобии, которая, правда, тоже имеет место, но и из-за авантюрного характера многих русских подвижников, пытающихся осесть на Афоне.

Судите сами: обычный смиренный монах, принявший постриг в своей обители, разве будет помышлять об Афоне? Может быть, конечно, он и вздохнет не раз в своей келье, читая Силуана Афонского, но против воли игумена пойти не посмеет.

Часто на Афон вместе с настоящими рабами Божьими прибывают беглые иеромонахи, дьяконы в запрете, нерадивые послушники, бродяги, искатели приключений и такие, как Андрей и отец Илларион, желающие использовать Святую гору в качестве трамплина для собственной карьеры.

Эти два человека, Андрей и отец Илларион, никогда не встречались и вряд ли слышали друг о друге, но я поместил их в одном рассказе, чтобы подчеркнуть, что искушением стать старцем-святогорцем и заслужить почитание верующих, не прибегая к подвигам самоограничения, молитвы и смирения, болеет и стар и млад.

И вот, прошёлся Илларион по горе, в монастырь брать его никто не захотел, и монах задумался: как же добыть вожделенную благодать великого ангельского образа? Как достичь своей цели – постричься на Афоне в схиму и уже в качестве «святогорца» вернуться в родную Украину, где можно начинать «старчествовать» и окормлять благоговейных мирян?

Можно было, конечно, податься в зилоты.

Монастырь Эсфигмен принимал всех, кто против Вселенского и Московского патриархов. Можно было встать под мятежное черное знамя зилотского монастыря, на котором написано: «Православие или смерть». Илларион знал, что зилоты заставляют новостильников, «сергианцев» или других «еретиков» перекрещиваться в истинную веру, что фактически равносильно отречению. Через два года трудов на ниве зилотства можно было получить схиму, а затем, «покаявшись», вернуться в лоно Церкви. Зилотский постриг, в отличие от рукоположения, признаётся нашей Церковью законным, поскольку рукоположение может производить только правильно поставленный епископ, а во время пострига монах даёт обеты Самому Богу, и по всем канонам «расстричь» схимника невозможно.

Но отец Илларион отмёл этот вариант: два года тяжелых трудов и мучительное приспособление к братству Эсфигмена казались ему слишком дорогой платой за схиму, и он решил пойти другим, более коротким путем.

Он зачастил в сербский монастырь Хилендар, где подружился с духовником этой славной обители. Духовник Симеон был очень добрым, простым и открытым человеком и в силу этого никогда и никого не подозревал в нечистых намерениях. Факт исторической дружбы сербского и русского народов отец Илларион, выбирая жертву, тоже учёл.

Прошло некоторое время, и Илларион стал просить своего нового друга постричь его в схиму. Духовник сперва отказывался, объясняя, что у него будут большие неприятности, если об этом кто-либо узнает. Но Илларион божился, что о постриге не узнает ни одна живая душа, и духовник наконец дрогнул под мольбами отца Иллариона. Поверив, что тот сохранит тайну пострига, отец Симеон однажды ночью в маленьком параклисе тайно постриг его в великий ангельский образ.

В схиме киевский монах получил имя Иларий.

Он вернулся в Карули, купив предварительно в Кариесе новую, расшитую красными нитями греческую схиму. Если в России великосхимник виден сразу, русская схима внушительна и красива, то эллинская носится скрытно, под рясой и похожа на священническую епитрахиль. Греческого схимника нельзя отличить от обычного рясофорного послушника, впрочем, как и от иеромонаха, который по афонским правилам не носит крест поверх рясы. Это святогорская традиция прекрасна и показывает, что монашество – поистине «чин кающихся», и истинная благодать всегда сокрыта от людских взоров.

Но наш отец Иларий так не считал. Приехав в Карули, он сразу надел новенькую схиму поверх подрясника. Обступившим его с расспросами он поведал, что постриг его в святую схиму хилендарский духовник Симеон, многими считавшимся старцем высокой жизни. Скоро об этом постриге говорила вся гора, и, можете мне поверить, доброму сербскому духовнику не поздоровилось. За такое самочинне он запросто мог лишиться своей должности.

А новоявленный Иларий просто забыл своего друга и перестал ходить в Хилендар. Теперь он получил то, что хотел – афонский постриг, и оставаться на Святой горе ему не было смысла, так как здесь, на Афоне, в схиме ходит каждый третий, а в родном Киеве афонской схимой сможет похвастаться только он.

И Иларий уехал.

Года через два после этих событий на Афон приехал паломник из Одессы и стал расспрашивать русских монахов, не знают ли те великого афонского старца Илария, который двадцать лет провел на Святой горе в совершенном безмолвии, подвизаясь в скиту Карули.

Ему отвечали, что в Карули был один Иларий, но не больше года, получил схиму обманом, и постриг его Святая гора официально никогда не признает.

«Это наверняка не тот Иларий. – Паломник благоговейно перекрестился. – Тот старец воистину велик, благодатью равен Антонию Великому, силой духа подобен Серафиму Саровскому. Он великий прозорливец и мой духовный отец, так что не смейте его хулить! Этот благодатнейший схимник, видимо, скрывался на Святой горе от людских глаз, и поэтому о нём ничего здесь не знают».

Паломника заверили, что на Афоне каждая собака всё обо всех знает, и попросили описать внешность Илария.

«Да точно он! Приехал Илларионом, а уехал Иларием, помним мы такого. Как же он подставил отца Симеона! Такой подлости свет не видывал!»

Но паломник только рассердился на тех, кто нападал на его духовного отца – великого афонского старца, и, посчитав, что монахи просто завидуют благодати отца Илария и клевещут на святого, повернулся к ним спиной и, больше ни слова не говоря, ушёл. А оставшиеся в недоумении монахи ещё долго обсуждали слова паломника о том, что к «старцу» на приём занимают очередь с самого утра.

Теперь перейдем к другому нашему «герою» – Андрею. Около полугода тот бродил по Святой горе как сиромаха, от монастыря к монастырю, от скита к скиту.

Наконец, он прибился к зилотам, которые построили себе небольшую келью в Василии Великом. Зилоты всегда старались быть радушными и помогать как друг другу, так и всем нуждающимся.

Некоторые святогорцы считают, что в глубине души зилоты понимают, что они всё-таки не правы. И это побуждает их более обычных монахов хранить заповеди Христовы, чтобы доказать не только другим, но прежде всего самим себе истинность своего учения. Потому и мятежный Эсфигмен с радостью принимал к себе всех желающих и с помощью своих покровителей на большой земле организовывал им получение abtotita – греческого гражданства. В Эсфигмене на сей день самое большое братство Святой горы – около ста пятидесяти человек всех национальностей. Как властные монахи Протата, афонского правительства, ни пытались приструнить бесчинников, Эсфигмен стоял насмерть и даже выпускал свой журнал, где обличал поместные православные Церкви в вероотступничестве. Журнал, к слову сказать, был отпечатан на прекрасной бумаге и издавался на нескольких языках, что, честно говоря, заставляло сомневаться в том, что зилотов «морят голодом», блокируя в море корабли с продовольствием, которые собирали всем миром для Эсфигмена многочисленные последователи зилотства.

И вот однажды Андрей, афонский сиромаха, уже порядком подуставший бродить по Афону в поисках пристанища, нашёл свой путь афонского пострига. Если Илларион украл постриг у друга, то его молодой последователь решил украсть его у зилотов.

«Почему бы и нет? Ведь это же настоящие вероотступники, и обмануть их не столь грешно, как православных». Так думал измотанный бродяжничеством Андрей.

И хотя некоторые официальные монастыри, такие как Дохиар, также принимали почти всех и даже делали иностранцам гражданство, но его насельникам приходилось работать по двенадцать часов в сутки, да ещё и хранить молитвенный устав Иосифа Исихаста. А такой путь для Андрея был неприемлем.

И вот однажды он, идя на бдение в Ватопед, встретил по дороге знакомого зилота. Тот тоже бродил из монастыря в монастырь, поскольку никак не мог усидеть в своей келье.

– Куда идешь, Андрей?

– На бдение в Ватопед.

– В Ватопед? Зачем тебе идти к этим масонам? Английская разведка и черная аристократия через принца Чарльза уже давно владеют этим монастырём [24].

– Да я же не на масонов иду смотреть, а пение послушать да поесть. Думаю, меня сегодня примут, я в Ватопеде уже месяц как не был.

Зилот скорчил презрительную гримасу.

– Не продавай своё первородство за чечевичную похлебку, как Исав.

– Не нагнетай, Григорий. Мне просто надо поесть. Пусть масоны меня покормят, что в этом плохого?

– Андрей, разве наши зилотские кельи когда-нибудь отказывали голодным в куске хлеба, а странникам – в крыше над головой? Пойдем сначала в Эсфигмен, а потом к нам, на Василия Великого, живи у нас хоть месяц. Тебе необязательно становиться зилотом. Просто живи, молись, как тебе угодно.

– Ну не знаю.

– А что – «не знаю»! Мотаешься по Святой горе, как неприкаянный. Пойдем, брат, поживёшь у нас, трудиться будешь по силам, молиться. Ну как?..

Через два месяца жизни на Василия Великого Андрей перекрестился в зилотскую веру и перестал поминать в своих молитвах патриархов поместных церквей. Но оставаться здесь он тоже не мог – зилоты были большими подвижниками, и хотя Андрея никто не заставлял подвизаться, как они, он спиной чувствовал неодобрительные взгляды, когда, случалось, просыпал на молитву.

Паломники, приезжающие из России, тоже в большинстве своём зилотство не одобряли и считали Андрея вероотступником, а некоторые и еретиком. Тогда у него и возник этот хитроумный план.

Через месяц зилоты увидели, что Андрей стал подвижником и настоящим ревнителем истинной веры. Он молился по десять часов и выказывал стремление к уединению. Патриархов поместных Церквей он также хулил по нескольку часов на дню, что заставило зилотских старцев признать Андрея русским братом. И через месяц брат Андрей был пострижен в схиму с именем Адриан и поселился в одной карульской пещере.

…А ещё через месяц отец Адриан покаялся и вернулся в лоно Церкви, прихватив из отпавшего зилотства великий ангельский постриг. А ещё спустя пару месяцев он вернулся в Россию, где быстро стал иеросхимонахом, охмурив одного монахолюбивого владыку.

Теперь отец Адриан – духовник женского монастыря и игумен мужского. Его духовные чада нисколько не сомневаются в благодатности своего «афонского старца».

Каждый год на Святую гору из России приезжает около десяти человек с намерением остаться там на какое-то время. Не все они ищут подвига, но почти все – афонского пострига.

Поэтому хотелось бы призвать православных быть бдительными – грядут «афониты». Афон – это как известный бренд, марка монашества, а известные бренды всегда подделывают. Остерегайтесь подделок, дорогие мои, и да поможет нам всем Христос.

Монашеский обычай

Жил, а может быть, и по сей день живёт на Святой горе юродивый старец Анфим. Годами бродил он из монастыря в монастырь, из кельи в келью; обуви не носил, пел невпопад византийские гимны и беспрестанно молился Богу. Никто не подозревал, что этот старец видит то, чего не видят другие. В общем, что вам, православным, объяснять – старец Анфим был обычным святогорским юродивым.

И вот однажды ночевал он на вершине Святой горы в храме Преображения Господня. Прошло уже три часа после захода солнца – в это время монахи в большинстве своём прекращают молиться, и демоны становятся намного смелее. Выйдя из храма, старец вдруг услышал какой-то шум, доносившийся со стороны малого Афона. И увидел Анфим духовным зрением, что на Антиафоне дьявол созвал бесов на совет.

Воссев на огромный трон из костей, украшенный черными черепами, он спросил, хорошо ли нечистые духи искушают подвижников благочестия. Бесы, перебивая друг друга, принялись описывать свои подвиги. Один чертёнок похвалялся, что заставил некоего смиренного уравновешенного старца выругаться на паломника. Другой поведал, что поссорил двух старых друзей-пустынников (Анфим знал этих пустынников и воскорбел об их ссоре).

Наконец, дьявол ударил большой костью по медному котлу, призывая подчинённых к вниманию.

– Так, а теперь заткнитесь все и слушайте меня! Кто-нибудь из вас знает послушника Василия из Ватопеда? Этот монах вызывает у меня серьёзные опасения. Чувствую я, из него может получиться великий старец. Кто-нибудь из вас, льстецов и лгунов, подобрал к нему ключ? Отвечайте!

Бесы снова наперебой завопили, что, мол, на редкость послушливый и добродетельный этот Василий; что старшим братьям не перечит, а с младшими – милосерден и ласков; что молится много, а ест мало. И сколько ни пытались его искушать, этот монах всегда отражает самые хитрые их козни постом и молитвой.

И вдруг один бесёнок выкрикнул, что, мол, знает он слабое место Василия. Дьявол рявкнул:

– Всем заткнуться! А этот пусть говорит!

Вмиг наступила тишина. Тогда бес взобрался на камень, словно на трибуну, и сказал:

– Василий во всём безупречен, но есть у него одна сердечная страсть – девушка по имени Эвридики. Я нащупал эту брешь, когда проверял его прошлое. Оказывается, он дружен с нею с самого детства, даже был влюблён в неё, и та отвечала ему взаимностью. После того, как Василий поступил в число послушников Ватопеда, Эвридики, скорбя о своей любви, не стала выбирать других женихов, а пошла в женский монастырь, что на острове близ Афона.

Бесёнок сделал паузу, явно упиваясь уделённым ему вниманием.

– И что дальше? – Дьявол грозно нахмурил брови.

– Владыка мой, – продолжил бес торжественно, – я возбудил в них обоих тоску друг к другу, и они начали переписываться, вспоминая своё детство с большой теплотой и любовью.

Дьявол довольно захохотал и даже прижал к себе бесёнка в порыве чувств. Затем он обвёл грозным взглядом толпу поникших демонов.

– Вот как надо искать изъяны в обороне воинов Христовых, вот как надо проверять их на вшивость…

Часам к шести демоническая планёрка закончилась, и Анфим, увидев пролетающего мимо бесёнка, того самого, что был поставлен в пример другим демонам, схватил его за хвост.

– Ой, Анфим, отпусти меня! – заверещал бес от страха. – Только не бей, Анфимушка, отпусти!

– Да не собираюсь я тебя бить, лукавый, – ответил старец. – Скажи мне только, ты ведь, я слышал, похвалялся, что собьёшь с пути ватопедского послушника Василия…

– Да не хвалился я вовсе…

– Не перебивай меня, успокойся наконец и послушай! Я хочу помочь тебе ввергнуть этого послушника в блуд.

– Ты? – Физиономия беса вытянулась от изумления. – С чего это тебе помогать мне, Анфим, ведь ты на Святой горе наш враг номер один?

– Так-то оно так, да вот подрастёт Василий, глядишь, стану врагом номер два.

– А-а-а! – протянул бесёнок, расплывшись в довольной улыбке. – Не хочешь быть вторым, верно? Я подозревал, что вы такие же, как мы, только гордости у вас побольше, потому и пытаетесь стать святыми.

– Считай, что ты меня раскусил, – сказал Анфим, – но не вздумай кому-нибудь рассказать об этом, а то шкуру с тебя спущу.

– Замётано… Ну и как ты мне поможешь в этом деле?

– Слушай меня внимательно. Тебе нужно организовать недельную паломническую поездку по святым местам Греции…

– А это так необходимо? – скривился бес.

– Не перебивай! Внуши Эвридики пригласить Василия в эту поездку, а тому – обмануть игумена, выдумав причину, по которой он якобы должен на время оставить монастырь. После этого послушническая благодать отступит от Василия, и ты сможешь возжечь в них огонь настоящей страсти.

– Толково придумано!

– Я в твоей похвале не нуждаюсь, дух нечистый! Скажи лучше, сможешь ли ты побыстрей провернуть это дело?

– Да за неделю запросто!

– Ну тогда лети, – усмехнулся Анфим и, раскрутив бесёнка за хвост, запустил его, как пращу, в небо. Бес несколько раз перекувырнулся в воздухе, брякнувшись головой о стену храма Преображения, заверещал от боли и, проклиная подвижника, скрылся в ночи.

Через неделю юродивый оправился в Ватопед и отыскал там Василия. Послушник низко поклонился подвижнику и попросил его святых молитв.

– Послушай, Василий. – Анфим взял послушника за руку. – Один монах сказал мне, что ты собираешься на неделю в Грецию, в паломническую поездку. Не делай этого, брат, останься на горе. Ты ещё молод и можешь подвергнуться дьявольскому искушению. Прислушайся к мнению старика, не надо ездить.

Василий вспыхнул.

– Я уважаю вас, отец Анфим, но вы не мой духовник, поэтому вмешиваться в мою жизнь не имеете права. У меня есть благословение игумена, и я поеду.

– А про Эвридики ты тоже сказал игумену?

Василий зарделся ещё больше.

– Я уверен, что Матерь Божья благоволит моему решению, и чтобы разрешить этот вопрос, я прямо сейчас, на ваших глазах, брошу жребий.

Василий взял две бумажки и написал на одной «Богородица благоволит», а на другой – «Богородица не благоволит».

– Сейчас вы, отец Анфим, убедитесь, что эта поездка – по Божьей воле. Я в этом нисколько не сомневаюсь. Вытащите жребий сами. – Он опустил обе бумажки в свою капу и потряс её. – Вытаскивайте, отец Анфим!

Юродивый, не колеблясь, достал одну из бумажек и, даже не взглянув на неё, протянул жребий молодому послушнику. Тот поднёс бумажку к глазам и тяжело вздохнул.

– Да, отче, вы были правы, Пресвятая действительно не желает этой поездки. – Он снова вздохнул. – Но пути назад уже нет, я пообещал участвовать в ней и даже взял благословение отца игумена… Думаю, Матерь Божья всё поймёт.

Анфим улыбнулся.

– А ты лучше не думай, Василий. Матерь Божья, конечно, всё поймёт. Просто выполни волю Божьей Матери и обрящешь благодать Святого Духа. А если нарушишь Её волю, можешь подвергнуться большому искушению и даже впасть в смертный грех. Правда, и разбитую чашку можно склеить, но сможет ли она после этого выдержать кипяток?

Василий поклонился юродивому.

– Простите, отче, я не могу больше с вами говорить, мне пора на послушание.

– Ну что ж, Василий… Да укрепит тебя Господь Бог.

Неделю спустя юродивый вновь ночевал в храме Преображения Господня. И вновь он почувствовал, что на Антиафоне собрались вражеские ополчения. Дьявол, как и в прошлый раз, стал расспрашивать демонов, что «хорошего» было сделано за это время. Наконец, пришел черёд и того бесёнка, что намеревался усилить сердечную страсть Василия и Эвридики.

Дьявол грозно смотрел на него.

– Ну и что ты, демон, сделал с Василием? – Он обвёл злым взглядом собрание. – Расскажи-ка нам, герой!

Демон вновь вскарабкался на валун.

– Князь воздушных сил и лукавейшие демоны! – важно провозгласил он. – Дело моё завершилось успехом! Я вверг надежду афонского монашества, оказавшегося обычным хлюпиком, в блуд! И теперь он долго будет зализывать раны…

– Зализывать раны, говоришь? – дьявол неожиданно рассвирепел. – Отправить этого недоумка в ад, лет на сто! – Он грозно посмотрел на демонов, на мордах которых отобразились недоумение и страх. – Вы что, олухи, не знаете, что у монахов есть особый обычай, благодаря которому они даже свои грехи превращают в кирпичи, складывая из них лестницу в небо?! Если бы Василий просто вёл переписку с Эвридики и обменивался бы с ней подарками, считая, что питает к ней «братские» чувства, их отношения вменились бы в блуд перед Богом. А теперь посмотрите на этого Василия: он и был смиренным, а стал в два раза смиренней, теперь он и шагу не ступит без благословения. Вдобавок он дал обет читать каждый день акафист Иисусу Сладчайшему, а это ещё более усилит и без того крепкий молитвенный щит Афона. А как он плачет перед Матерью Божьей! Его слёзы, словно расплавленное олово, обжигают меня! Как же теперь с ним бороться?! А? Вы же лукавые духи, так оправдывайте своё прозвание делами! Мне нужно, чтобы вы наконец поняли – нам нужно быть более дальновидными…

Анфим, выслушав дьявольскую проповедь, улыбнулся и в тысячный раз запел акафист Пресвятой Богоро– дице…

Эту историю рассказал мне сам юродивый схимонах Анфим. Хоть большинство святогорцев и крутили пальцами у виска при виде этого необычного схимника, я часто беседовал с ним и каждый раз получал на редкость вразумительные ответы на свои сомнения. Однажды мы заговорили о коварстве дьявола, и тогда Анфим и поведал мне эту историю, попросив, покуда он жив, никому её не пересказывать.

Честно сказать, я не уверен, жив ли он, но уже года два никто из святогорцев его не видел, и на свой страх и риск я передаю эту историю.

Когда я спросил отца Анфима, как я могу отблагодарить его за столь поучительный рассказ, он попросил бросить в него грязью. А когда я отказался выполнить его чудную просьбу, он сам запустил в меня большим комком глины, а затем, не попрощавшись, ушёл, оставив меня оттирать грязь с полы своего подрясника.

Отец Савва

Однажды я беседовал с юродивым старцем Анфимом о природе Божьего промысла. Он был, как всегда, прям:

– Мы с тобой глупцы, чтобы говорить на такие темы, пусть лучше об этом судачат богословы. Они-то уж точно знают, что такое Божий промысел и как он проявляется. Они и книг много написали, вот и читай их, я-то ведь не знаю об этом ничего.

– Но я уверен, геронта, что Бог открывает тебе поразительные вещи, но ты, по смирению, отказываешься научить меня тому, что знаешь сам.

– По смирению? – Геронта улыбнулся. – Да ты точно глупец! Говорю же тебе, я понимаю промысел и истину лишь в меру своего понимания, богословы – своего. И даже животное понимает его в свою меру. Что ж ты хочешь-то от меня?

Я сделал перед старцем земной поклон.

– Я хочу слышать из твоих уст, как ты это понимаешь!

– По-по-по, а ты ещё глупее, чем я предполагал. Хорошо, я расскажу тебе одну древнюю историю, которую я услышал от своего старца, когда у меня возникли похожие недоразумения. Тебя это устроит?

– Ещё бы!

– Старец мой говорил, что у этой истории – свой дух, который я смогу понять только по мере своего понимания. И то, что я её понимаю по-своему, не значит совершенно ничего. Ты понял?

– Да.

– Ну ладно, тогда слушай: однажды, много веков назад, на Святой горе объявился странный человек. Впрочем, «странный» – не очень подходящее слово, поскольку здесь, на Афоне, все странные. Человека этого нашли на берегу монахи, где его, избитого, оставили сарацинские пираты.

Этот бедняга по имени Максуд был палестинским арабом и вырос в простой сельской семье. В двенадцать лет с ним произошло одно событие, которое повлияло на всю его дальнейшую жизнь.

Однажды он шёл к кузнецу, чтобы отдать ему деньги за работу, и повстречал по дороге бродячего дервиша. Тот выманил у мальчика динары, обещав взамен показать рай, затем напоил Максуда вином до умопомрачения и сбежал, прихватив деньги.

Максуд был пьян до такой степени, что провалялся на дороге до самого вечера, чем навлёк позор на всю свою семью. Отец покаялся перед общиной в своём отеческом небрежении, из-за которого только и могло случиться подобное с его сыном, и, конечно, строго наказал Максуда. А Максуд думал: «Как это странно, что Аллах запрещает пить вино – ведь оно открывает дверь к такой радости! Дервиш не обманул!» Опьянение так понравилось юноше, что с этого времени он только и стал искать, где бы ему выпить.

Чтобы не погибнуть от руки собственного отца, узнавшего о его пристрастии, он сбежал из дому в Тир, где стал жить подённой работой, воровством и мошенничеством. Портовые города – идеальное место для пьянства и преступлений.

Но веревочка вилась недолго. Однажды на рынке византийский купец поймал его на краже, и Максуду по закону шариата перед пятничным намазом отрезали палец. Он залил своё горе вином и стал думать, что же делать дальше: ведь в следующий раз за кражу ему отрежут уже руку. Работать он не любил, а его единственная страсть – вино – требовала немалых средств, которых у повзрослевшего юноши не было.

И тогда Максуд решил податься в пираты. Он слышал, что жизнь у них лихая, лёгкая, и обильно сдобрена вином. Правда, он также знал, что она обычно и недолгая, но выбирать не приходилось.

Вскоре Максуд нашёл нужное судно. Говорили, что этот корабль грабил в основном византийские и генуэзские купеческие судна и нападал на эпирские селения. Свирепый одноглазый капитан-корсиканец увидел, что проситель силён, храбр и уже без пальца. «То что надо», – подумал капитан и взял юношу в команду.

Но тут Максуда ждало разочарование: поскольку команда, если напивалась, частенько устраивала резню между собой, а иной раз и бунты, то капитан ввёл на корабле строжайший сухой закон. Только в определённые дни и под его надзором пираты могли пировать.

Но Максуд не растерялся. Ещё в первые годы своего пребывания в Тире он научился неплохо готовить, и капитан, однажды попробовав его стряпню, поставил его коком. Так наш герой получил свободный доступ к вожделенному напитку. Одноглазый пират часто замечал Максуда под хмельком, но закрывал на это глаза, поскольку готовил тот хорошо в любом состоянии, а во хмелю буен не был.

Так бы и пролетела в разбое и пьянках скоротечная пиратская жизнь Максуда, если бы не одно событие, заставившее его изменить и образ жизни, и род занятий. Однажды он, стоя на вахте, хлебнул по обыкновению вина и уснул… И в это время на них напал другой пиратский корабль.

Пираты с большим трудом отбились, потеряв в бою нескольких человек; а придя в себя и зализав раны, принялись за Максуда. Его жестоко избили и хотели было разрезать на куски, но, к счастью для пьяницы, начинался священный месяц Рамадан, и одноглазый капитан убедил команду, чтобы окончательно не прогневать Аллаха, просто выбросить полуживого от побоев кока на ближайшую сушу. Корабль в это время проходил мимо Афона, на песчаный берег которого и был выкинут почти бездыханный Максуд.

Когда он очнулся и увидел стоявших вокруг него монахов с сочувствующим выражением на бородатых лицах, то быстро сообразил, что надо делать. Зная румийский язык, выученный им ещё в Тире, он решил выдать себя за крещёного араба.

Назвавшись рабом Божьим Михаилом, он рассказал, что пираты вырезали всю его семью за то, что его мать, отец и братья приняли христианство. А его самого спас Бог, поскольку ради Рамадана пираты оставили его в живых.

Монахи были полны сострадания к «крещёному» сироте, у которого к тому же не было ни одного целого ребра, и стали заботливо выхаживать его.

Вскоре Максуд попросил игумена принять его в число братьев, и, когда он окончательно поправился, его приняли в монастырь, определив, как не трудно догадаться, на кухню, помощником повара. И стал Максуд чистить овощи и следить за тем, как варится чорба, не упуская, разумеется, возможности пошарить в винном погребе.

Страсть его скоро была обнаружена. Но Максуд был не промах. Он понял, что, в отличие от религии его отцов, ислама, в христианстве можно много раз грешить и затем заглаживать вину покаянием. И он выучился падать ниц перед братьями, посыпать голову пеплом и раздирать ризы, обливаясь горючими слезами.

Игумен и братья монастыря скорбели о страсти своего послушника и терпели его довольно долго. Но любому человеческому терпению приходит конец, и монахи стали время от времени запирать пьяного Максуда в холодный чулан, а иной раз и поколачивать для исцеления от губительной страсти. Иногда его даже не кормили целую неделю, приковывая пьяницу цепями к холодной сырой стене. Представления с посыпанием головы пеплом и падениями ниц давно перестали действовать на монахов, и Максуд понял, что кредит доверия в этом монастыре исчерпан.

И задумал Максуд-Михаил бродить из монастыря в монастырь, разыгрывая одну и ту же сцену. Когда его покаянию перестанут верить в одной обители, он пойдёт в другую. Эта светлая мысль пришла ему в голову во время отбытия очередного наказания в чулане.

– Какой же гнилой народ эти христиане! – роптал Максуд. – У нас братья-мусульмане давно казнили бы меня, и дело с концом, а эти разглагольствуют о любви, сострадании, а сами устраивают такие жестокие пытки. – И Максуд запел одну песню, которую слышал от тирских евреев, таким образом прикровенно хуливших христианскую веру и Божью Матерь.

«Африканского мальчика красивая матушка как-то раз собралась…» – затянул он горестно и в то же время злорадно, думая, что его никто не услышит. Но незадолго до этого игумен монастыря, ощутив порыв сострадания к Михаилу, послал одного монаха покормить его. Когда тот подошёл к двери чулана, Максуд как раз заканчивал петь богохульную песню. Монах остановился в растерянности – не ослышался ли он, но тут пьяница-араб совсем разошёлся и начал уже безо всякой прикровенности хулить христианство и прославлять Аллаха.

«Магометанин!» – воскликнул про себя монах и побежал к игумену.

Тот сначала не поверил монаху и, собрав несколько почтенных старцев, сам пошёл к чулану. То, что он услышал, рассеяло все его сомнения.

Старцам и игумену теперь нужно было решить, что же делать дальше с Максудом. Будучи магометанином, он много раз причащался Святых Христовых Тайн и к тому же хулил Господа и Его Пречистую Матерь. И, посовещавшись, собор вынес решение: за эти преступления сбросить Максуда со скалы.

Его освободили из заточения в чулане и привели на собор, где Максуд предстал перед теми, кого он так долго и подло обманывал. Его спросили, как можно, предав веру своих предков, в то же время бесчестить веру приютивших и вылечивших его монахов. Не сам ли он – дьявол, вошедший в человека?

Максуд поначалу стал отпираться и божиться, что всё это коварный навет. Но, услышав от достойных старцев те самые слова, что выкрикивал он, сидя в чулане, Максуд сознался во всём.

«Благочестивые старцы, я мусульманин, – сказал он, – и живу в этом монастыре лишь для того, чтобы удовлетворять своё пристрастие к вину, которое нам, мусульманам, запрещено. Моё настоящее имя – Максуд, и я не крещён. Теперь, великодушные отцы, когда вы всё знаете, дайте мне уйти, и больше вы меня здесь не увидите».

«Уйти?! – возмутились старцы. – За те богохульства, за то надругательство над нашей верой и Святыми Тайнами – уйти? Собор решил: ты будешь сброшен с высокого утёса в море. Если Бог захочет сохранить тебе жизнь, Он сделает это Сам. Наш приговор будет приведён в исполнение немедленно».

«Подождите! – воскликнул Максуд. – Отец игумен, благочестивые старцы, дозвольте мне сказать, прежде чем вы бросите меня в бурные волны Эгейского моря!»

Игумен ударил жезлом об пол. «Говори, только быстрей. И не думай, что тебе удастся уйти от расплаты».

Максуд встал на колени. «У нас, мусульман, есть обычай, который мы храним с незапамятных времен. Если иноверец, какие бы преступления он ни совершил, захочет принять ислам, ему все прощается. Не оставите ли вы мне жизнь, если я захочу креститься во отпущение грехов?»

Старцы возроптали: «Ты два года жил в нашем монастыре и не выказывал желания крестится, а сейчас, перед лицом неизбежной смерти, ты извиваешься, как змей». – «Но как я мог пожелать креститься, если с самого начала выдавал себя за христианина, чтобы сохранить себе жизнь?»

«Твоё крещение будет искренним только тогда, – ответили ему старцы, – когда ты примешь его, зная, что всё равно будешь сброшен с утёса».

Раз Аллах не разрешает ему пить вино, подумал Максуд, и не спасает от гнева монахов, хотя он только что восхвалял его, то, может быть, и правда хотя бы отсрочить время казни, приняв крещение. И он согласился.

Игумен приказал отвести Максуда обратно в чулан и, выслушав мнения старцев, в большинстве своём не желавших крестить богохульника, взял слово:

– Дорогие мои братья! Я поставлен Богом пасти вверенное мне стадо, и на Страшном Суде буду держать ответ за каждую душу, которую ко мне привел Христос. Что же мне сказать по поводу желания этого неверного принять святое крещение? Осознал ли он догматы? Нет! Чего же он ждёт от Христа? Он знает лишь, что Христос может подарить ему шанс ещё пожить на этом свете и попить вина в монастырях. И он отрекается от Аллаха, потому что не ждёт от него ни того, ни другого. Если у него такая мера познания истины, которая всем нам кажется низкой, подлой и ничтожной, что ж, – значит, так он понимает Христа. Но ведь он ждёт от Него жизни и радости! Можем ли мы отказать ему в крещении? Моё мнение – конечно, нет. Ведь святое крещение подобно семени, которое может вырасти в прекрасное дерево, с которого все мы сможем срывать сочные плоды. Христос даёт ему шанс на покаяние, и если неверный им не воспользуется, это будет всецело его вина. Но мы не можем лишать Максуда этого шанса.

Старцы, нахмурившись, выслушали своего игумена, и слово взял самый влиятельный из них.

– Отец наш игумен, у нас не было с тобой принципиальных разногласий до этого момента. По нашему соборному мнению, этот Максуд – есть второй Иуда. То, с какой легкостью он хулил Пресвятые тайны, говорит о том, что он законченный мерзавец. Таких христопродавцев, мы, согласно закону, сбрасываем с утёса. Но ты с нами не согласен, и мы готовы поддержать твоё решение, но при одном условии. Если новый подопечный не исправится, ты будешь изгнан из монастыря вместе с ним как пособник богохульника.

Игумен согласился.

Максуд был крещён с именем Савва, что по-сарацински значит «вино». Он отрёкся от веры своих предков, был омыт баней пакибытия и получил новый нательный крест.

Игумен повелел вести его, как приговорённого к смерти, к утёсу. Савва, не выдав своего страха, стойко выдержал это испытание, и тогда вместо казни его подвергли публичному бичеванию во время крестного хода. Савва дал торжественный обет на Евангелие – не пить вина до конца дней своих, и был принят обратно в число монастырских братьев.

Через два дня обет этот Савва нарушил и был с позором изгнан из монастыря.

Вместе с ним монастырь покинул и игумен.

– Прости меня, отче! – искренне просил Савва прощения у игумена. – Ты руководил таким большим монастырём и лишился всего ради меня.

– Что ты, Савва! – удивился игумен. – Тобою я приобрёл Царство Небесное.

Игумен благословил Савву и ушёл к пустынножителям, ну а крещёный араб стал искать себе новое пристанище, где он мог бы и дальше пить вино.

Но по всему Афону уже пронеслась весть о подлом пьянице-арабе, который принял крещение, только чтобы избежать законной смерти, и о том, что из-за него пострадал благочестивый пресвитер. Савве стало небезопасно находиться на Святой горе, потому что некоторые монахи хотели убить его, и он решил покинуть Афон.

И вот, идя горной тропой и обдумывая, как бы ему, не привлекая внимания, скрыться со Святой горы, он вдруг упал и подвернул ногу. Идти он не мог, и тогда от беспомощности и переполнившей его скорби Савва заплакал.

Вдруг рядом с ним раздался женский голос:

– Здравствуй, Савва.

Араб поднял заплаканные глаза и с изумлением увидел женщину, которая лучилась добротой и благодатью.

– Кто ты, световидная жена? – удивленно спросил араб.

– Я Марьям. Я услышала твой плач и хочу помочь тебе.

– Чем же Ты сможешь мне помочь, великая Марьям? – Слёзы, не переставая, текли по щекам пьяницы.

– Я хочу, чтобы ты поработал на Меня, и если ты согласишься на эту работу, то через семь лет ты получишь место, где тебя будут уважать и где у тебя в любое время будет доступ к вину. Сколько тебе сейчас лет?

– Двадцать пять, о Марьям! – ответил Савва.

– Значит, в тридцать три года ты и получишь это место. Согласен?

– Разве у меня есть выбор? – вздохнул Савва.

– Выбор есть всегда, – отвечала Пречистая.

И Савва согласился на эту работу…

Следующие семь лет Савва каждый день садился при дороге в лавру и начинал просить прощения у всех проходящих мимо за то, что он богохульник и винопийца. Ночевал он на улице, питался отбросами и одевался в лохмотья. Это и было работой, на которую он согласился. Божья Матерь обещала ему, что в эти семь лет его никто не тронет, он не умрёт от болезней – и единственное и, пожалуй, самое трудное условие, которое Савва должен был соблюсти, чтобы получить обещанную награду: он не должен был выпить ни капли вина.

Первые время он ещё помнил о том, каково будет вознаграждение за эту тяжёлую и, как сперва казалось, непосильную для него работу, но с годами он так свыкся со своим положением, что совсем забыл о своём уговоре с Божьей Матерью. Так прошло семь лет, и за это время Савва ни разу не притронулся к вину.

Тем временем Божья Матерь явилась во сне архиепископу Солунскому и повелела ему рукоположить в пресвитера бродягу-араба, который просит у всех прощения по дороге в лавру святого Афанасия. Архиепископ знал этого Савву, знал его историю, и повеление Божьей Матери смутило архиерея, но, побоявшись нарушить волю Пресвятой, владыка всё же прибыл на Афон и там, неожиданно для всех, поставил Савву в пресвитеры, определив его в саму Великую лавру.

…Савва стоял в алтаре в пресвитерских одеждах и плакал от переполнявшего его сердце умиления, и тут ему снова явилась Матерь Божья. Она сказала:

– Что ж, отец Савва, ты достойно выдержал испытание и Я, как и обещала, даю тебе это место – здесь тебя будут почитать и вина в алтаре всегда в достатке…

Отец Савва стал достойным и благоговейным пресвитером, сторонником частого причащения, а по его честной кончине, когда доставали его останки, то, как говорят свидетели, его глава воскового цвета заблагоухала, как лучшее святогорское вино, которое идёт на причастие!

Тут отец Анфим закончил своё повествование и хитро улыбнулся.

– Знаешь, что сказал мне старец после того, как рассказал эту историю?

– Нет.

– Он сказал, что приступить к разговору о промысле Божьем мы сможем только после того, как я пойму, обманул ли Максуда тот хитрый дервиш, обещавший показать ему рай за несколько динаров, или нет. А ты как думаешь?

История одного предания

В давние времена, когда Афон ещё не был признанным центром православия – монашеской республикой, хотя на полуострове уже было немало монастырей и благочестивых монахов, жил на этой земле один юродивый, который мог исцелять любую болезнь. Он сам решал, кого надлежит исцелить, а кому оставить болезнь как христианский крест, впрочем, как мы понимаем, решал, разумеется, не он, а Дух Божий, Который обитал в его чистом сердце.

Из-за этого дара со всех концов Византийской империи к нему стекались толпы людей, желавших «лишь коснуться одежд его, чтобы исцелиться». Он тяготился своей славой и стремился к бесславию. Юродивого огорчало, что до конца своих дней ему придётся носить это бремя, а после смерти его и вовсе прославят как великого чудотворца. Он долго и слёзно просил Бога избавить от этого бремени, затруднявшего его поиски Царства Божия, которое «внутрь вас есть».

Десять лет прошло в упорных молитвах, и наконец Господь смилостивился над юродивым, и отца Онисипора – так звали блаженного – стали потихоньку забывать. Прошло ещё несколько лет, память о великом целителе стёрлась, и лишь Святая гора и Божья Матерь, по просьбе Которой он окормлял Афон, помнили о нём.

Но за год до того, как слава его померкла, она, словно свеча перед тем, как погаснуть, разгорелась с новой силой. Слава о его даре распространилась по всей империи. Даже в сарацинских и италийских землях знали теперь о великом чудотворце Онисипоре.

В это самое время благочестивейший византийский аутократор Ираклий тяжело заболел какой-то неизвестной болезнью. Незадолго до того, как недуг свалил императора, Ираклий, победив персов, вернул в империю Честное и Животворящее Древо Господне, на котором наш Искупитель Иисус Христос победил смерть. Персы-огнепоклонники держали Древо в Ктесифоне, и Бог мечом славного Ираклия сокрушил доселе непобедимую Персидскую империю. Но, совершив этот подвиг, царь вопреки церковным канонам и мнению Вселенского патриарха сочетался браком со своей родной племянницей Мартиной, к которой воспылал нечистой страстью. И Бог покарал его, победителя и героя, тяжкой болезнью.

Народ любил его, и, несмотря на явное нечестие императора и заслуженно постигшее его наказание Божье, вся империя молилась о его выздоровлении. Самые искусные лекари из латинских, сарацинских и персидских земель упорно пытались остановить болезнь. Они делали ему припарки и втирали в истощённое недугом тело чудодейственные мази, но ничего, увы, не помогало. Порошки, снадобья и амулеты были бессильны – басилевс таял с каждым днём.

В империи назревали смуты; арабы во главе с непобедимым Омаром теснили границы некогда славной Византии, от которой уже отделилось несколько провинций, и, сознавая опасность для империи создавшегося положения, патриарх предложил обратиться за помощью к славному афонскому чудотворцу Онисипору, чтобы тот молитвой и Божественной благодатью изгнал болезнь. Если не он, то никто другой уже не сможет поднять императора с одра, заставить его вновь воспрять духом и сокрушить своим мечом арабов, грозящих обратить великое святилище – Святую Софию – в мечеть.

И вот корабль отплыл за блаженным. Прибыв на Афон, гонцы в течение нескольких дней искали Онисипора по Святой горе, пока наконец не нашли юродивого в одной из афонских пещер, где он молился Богу.

Они передали блаженному повеление патриарха, сопроводили Онисипора на корабль и на всех парусах помчались в Константинополь.

И вот блаженный, одетый в ветхое рубище, предстал перед императором, лежавшим на своём одре в сияющем золотом дворце. Басилевс за последнее время повидал множество лекарей и уже не надеялся на выздоровление. В отчаянии он даже удалил из дворца Мартину, но и это не помогло. Царь умирал.

Блаженный постоял немного у его изголовья и, не сказав ни слова, вышел.

Духовенство, лекари и придворные сразу же окружили его. Все знали о великой благодати, дарованной Господом Онисипору, и что если поступить так, как скажет блаженный, царь непременно выздоровеет.

Онисипор оглядел собрание и сказал:

– Я не знаю, чем помочь самодержцу. Царь может исцелиться только верой!

Благообразный седовласый духовник Ираклия, архимандрит одной из Константинопольских обителей, почтительно, но твёрдо возразил блаженному.

– Вера царя как никогда сильна, но и она не помогает.

– Что ж, если не помогает вера, есть только один способ исцеления, но он очень жесток, и я не могу предложить его вам.

– Как бы ни был жесток твой совет, – сказал духовник Ираклия, – ты должен нам его дать, иначе великая православная империя может погибнуть – враг уже у ворот! Итак, что это за способ? Говори, заклинаем тебя всемогущим Именем Божьим!

Онисипор тяжело вздохнул и сказал:

– Хорошо, тогда слушайте. Басилевсу необходимо выкупаться в крови тысячи младенцев возрастом до двух лет, и тогда он выздоровеет.

Хотя авторитет блаженного был очень высок, но поначалу все в ужасе отвергли такой способ исцеления. Однако прошло некоторое время, первые эмоции улеглись, и многие стали подумывать, что не такая уж это большая плата за здоровье благочестивого императора. Разве жизни тысячи младенцев, которые отправятся прямиком в райские обители, не испытав тех страданий, которыми наполнена человеческая жизнь, значат больше в сравнении со смутами, которые непременно возьмут кровавую дань, несравнимую с этой благородной жертвой? А смуты и кровопролития, которые учинят арабы, непременно вспыхнут, если Ираклий умрет.

И вот по всей империи было разослано послание патриарха, в котором он призывал румийских матерей пожертвовать своими детьми во имя блага святой Церкви и богоспасаемой Византии. Эти дети, обещал патриарх, по выздоровлении басилевса, который сразу же снарядит и возглавит армию против магометан, будут торжественно причислены к лику святых.

Ираклий, узнав о том, какой ценой ему достанется выздоровление, попытался отказаться от исполнения этого замысла, но патриарх с духовником стали убеждать его. Они говорили, что он не погрешит перед Богом и детьми, что их не отберут насильно – это будут непорочные агнцы, великая жертва румийских матерей, принесённая ими даже не ради сохранения его жизни, а ради империи и благополучия святой Церкви. И в конце концов басилевс, здоровье которого ослабевало с каждым часом, скрепя сердце дал согласие.

И вот через неделю во дворец доставили девятьсот девяносто девять младенцев, которыми пожертвовали румийские женщины ради выздоровления благочестивейшего Ираклия – спасителя Нового Рима.

Блаженный же, узнав о том, что число младенцев неполно, стал настаивать на точном исполнении его указания, иначе, сказал он, жертва будет напрасна и вместо исцеления Ираклий получит страшное проклятие, которое с ужасающей силой обрушится на всю империю.

Император был уже на последнем издыхании, медлить нельзя было ни секунды. И тогда окружение императора решило забрать недостающего ребёнка насильно.

Духовник, как новый Каиафа, долго убеждал Ираклия согласиться на это предложение, уверяя, что этот несомненный грех будет замаливать каждый подданный империи, а сей невинно убиенный младенец, как Иисус Христос, будет принесён в жертву ради империи и Церкви. Но Ираклий, вдруг во всей полноте представив весь ужас предстоявшего ему купания в крови младенцев, приказал всё отменить и вернуть детей их матерям.

– Если Бог не хочет меня исцелять другим способом, лучше я умру! – сказал он и в изнеможении закрыл глаза, ожидая смерти.

В ужасе духовник закрыл лицо руками, представив, что станется после смерти басилевса и с империей, терзаемой арабами, и с ним самим, неминуемо уничтоженным могущественными врагами-завистниками из клира.

Но только басилевс принял своё последнее решение, как неожиданно почувствовал, что болезнь стала оставлять его. Царь начал выздоравливать!

Исцеление Ираклия империя отмечала как великий праздник, а по окончании торжеств, вспомнив наконец о том, кто стал причиной выздоровление императора, патриарх и духовник Ираклия повелели снова привести к ним Онисипора.

Увидев его, они низко поклонились блаженному, и патриарх спросил:

– Знал ли ты, что так случится? Ну конечно, знал! Ответь, почему же ты выбрал такой необычный способ врачевания?

Юродивый отвечал:

– У басилевса было недостаточно веры для исцеления, поэтому мне пришлось сделать то, что уравновесило бы гнев Божий, который пребывал на нём за сочетание браком с Мартиной. Молитвы румийских матерей, их святая жертвенность и, наконец, последний выбор Ираклия – вот что помогло царю выздороветь.

Все подивились необычайной мудрости Онисипора и отпустили его с миром и великим почтением обратно на Афон.

После этого удивительного события его слава стала тускнеть, и только святогорцы ещё долго приходили к нему за духовным советом. Через несколько лет Онисипор получил от Бога весть, что близится его отшествие в иной мир. Желая достойно приготовиться к собственной кончине, блаженный в молитвах стал просить о том, чтобы у него были отняты все дары, кроме дарования плача покаянной молитвы. Ему хотелось укрыться в какой-нибудь пещере и вымолить перед кончиной у Господа прощения всех своих грехов.

Господь слышит молитвы праведников – и вскоре Онисипор прекратил принимать монахов и всецело предался горячей покаянной молитве.

Накануне его честной кончины к нему в видении явилась Матерь Божья.

– Отец Онисипор, ты честно потрудился в Моём святом уделе и, как никто другой, заслуживаешь награды. Но вот только скажи Мне, зачем ты молишь о том, чтобы Господь изгладил после твоей смерти всякую память о тебе, которая могла бы помогать людям? Вспоминая твои святые дела, они многие века прославляли бы Бога!

Блаженный отвечал:

– Твоя правда, Пречистая Матерь, пусть будет так, как угодно Тебе. И мудрые, и неразумные нуждаются в милости Божьей. Мне бы хотелось, чтобы после меня осталась такая память, что мудрый станет благодаря ей ещё мудрее, а неразумный прославит своего Создателя. А сам я не хочу знать, какая память останется обо мне в людских сердцах.

Матерь Божья обещала, что его желание будет выполнено, и блаженный в духовных песнях прославил Её и Создателя за их безграничную доброту.

Недалеко от пещеры, в которой молился блаженный, стоял большой монастырь, где весьма чтили Онисипора. Однажды послушник этой обители трудился в огороде и заметил юродивого, который стоял чуть поодаль и плакал, глядя на монастырь. Блаженный давно не появлялся на людях, и послушник поспешил доложить игумену о необычном поведении юродивого старца. Игумен подошёл к тому месту, где послушник встретил Онисипора, и увидел, как блаженный удаляется в свою пещеру, вытирая слёзы.

Ох, не просто так блаженный смотрел на монастырь и проливал свои святые слёзы, – подумали монахи, – не иначе, близится страшное землетрясение, которое и обитель нашу разрушит, и нас самих погребет под её камнями! Среди монахов началась паника, и тогда игумен со старцами решили перенести монастырь в другое место, чтобы избавиться, как им казалось, от неминуемого гнева Божия. Не откладывая дело в долгий ящик, они стали перебираться в другое место, взяв с собой только самое необходимое…

Сбежавшее в спешке с Афона братство переселилось на Олимп, построило там новую славную обитель и «в честь чудесного избавления от землетрясения» установило особый молебный чин, который монахи этого монастыря помнят до сих пор.

Как гласит предание, как только они вышли из монастырских стен, поверив предсказанию блаженного, случилось землетрясение, которое полностью разрушило их обитель, поучая их усердней молиться Богу.

А причиной этому была горькая луковица, которую блаженный чистил в пещере. Вышел же из неё Онисипор только для того, чтобы промыть глаза, а вовсе не для того, чтобы предупреждать монахов о грядущей катастрофе.

Оставивший таким странным образом о себе память блаженный Онисипор стал готовиться к кончине. Произошла же она следующим образом.

Однажды он вышел из своей пещеры, чтобы набрать воды. Рядом с пещерой работали дровосеки, и один из них не сумел направить в сторону падающий срубленный каштан, и тот насмерть зашиб блаженного.

Дровосек, увидев, что нечаянно убил монаха, перепугался не на шутку, и, пока другие дровосеки не заметили его невольное преступление, он выкопал небольшую яму, положил в неё тело отца Онисипора, забросал землёй и присыпал яму листьями.

Душа блаженного, минуя мытарства, отправилась прямиком в обители праведных, а тело его так никто и не нашел. Монахи Святой горы долго гадали, куда юродивый мог пропасть, и решили, что он стал благодаря особым дарованиям невидимым, и теперь, недоступный для всех, молится за мир.

Тот дровосек, что стал невольным убийцей Онисипора, подался в монахи и подвизался так ревностно, что вскоре стал почитаемым старцем. Двадцать пять лет он выпрашивал прощения у Господа за свой грех, пока ему не явился блаженный и не объявил, что убийство ему прощено.

Эту историю мне рассказал святогорский монах по имени Анфим. Откуда он её взял, я не знаю, но когда я её услышал, она так мне понравилась, что я воскликнул: «Дивны дела Твоя, Господи»! Так действует память блаженного и по сей день. Не знаю, стал ли я мудрее после того, как услышал эту историю, но в любом случае я прославил в душе Творца, который творит многие и великие чудеса в людях Своих.

Что есть православие

Недавно поспорили два почтенных отца нашей обители – отец Филитер и отец Филагрий – о том, что есть православие. В этот спор оказался втянут так или иначе весь наш маленький Костамониту. Отцы, призывая в свидетели святого первомученика Стефана, небесного покровителя Костамониту, с воинственным греческим пафосом отстаивали свои убеждения.

Костамониту не входит в число обителей, официально поддерживающих политику Вселенского патриарха, которых на Афоне осталось всего три: Великая лавра, Ксенофонт и Ватопед, – его позиция ближе к мятежному зилотскому Эсфигмену. Он не восставал против Протата, но, как и Эсфигмен, не берёт денег Европейского союза, выделенных из специального фонда ЮНЕСКО по сохранению памятников культурного наследия. Сербы из Хилендара также поначалу упорствовали, но затем всё же приняли помощь, и через некоторое время сербский монастырь загорелся. Зилоты восприняли этот пожар как знамение.

Также наш монастырь не поддерживает и политику эллинизации, которую проводит Вселенский патриарх, да подаст ему Господь Благодать Святого Духа. Вот один из примеров отношения Костамониту к подобным проявлениям национализма. По неофициальному приказу патриарха стало запрещено принимать в греческие монастыри послушников других национальностей. То есть русских – только в русский монастырь, сербов – в сербский, болгар, соответственно, в Зограф, а румын в скит Продром, находящийся на территории Великой лавры. Но Костамониту, нарушив это высочайшее повеление, противоречившее самому духу монашества, принял четырёх румын, грузина и даже одного русского.

В Великой лавре, как и во многих других святогорских обителях, между эллинизмом и православием давно был поставлен знак равенства. Самые оголтелые эллинисты относились к другим православным народам как к недоразвитым прозелитам, только вчера принявшим возвышенную религию греков. Недавно наши костамонитские румыны были ошеломлены воинствующим национализмом старцев Великой лавры. На престольный праздник, панигир Афанасия Великого, монастыри обычно приглашают сиромах и келиотов, чтобы те помогали на кухне, и оплачивают эту работу. Так вот, в нынешнем году произошло неслыханное с точки зрения монашеского пути событие: игумен лавры приказал платить грекам по двести евро, а представителям других национальностей – только по сто.

Этот факт и положил начало долгому спору между отцом Филагрием и отцом Филитером. А началось всё с того, что отец Филитер, мать которого была понтийская гречанка, сказал:

– Это неслыханно! Православие – религия не одних только греков, и Афон – монашеская республика для представителей всех национальностей.

Отец Филагрий был, так сказать, умеренный эллинист и позволил себе не согласиться с таким утверждением.

– Не передергивай, отец Филитер. Православие – это греческая религия. Господь избрал наш великий народ для этой миссии – распространить истину среди всех народов земли. Какое у славян православие? Наше, греческое! Устав, каноны, правила – всё взято у нас, как и сама вера. Даже создатели их азбуки – святые братья Константин Философ и святитель Мефодий – были греками. Я не оправдываю игумена лавры, он поступил, конечно, не по-монашески и своим поступком оскорбил наших единоверцев. Однако я не думаю, что у кого-нибудь вызывает сомнение тот факт, что первенство греческого народа в православии – несомненно.

– И теперь, по-твоему, славяне и румыны, как сказано, словно псы, должны подбирать крошки со стола господина? – Отец Филитер не на шутку разошелся, и спор привлек внимание братии.

Мне, бывшему свидетелем этого спора с самого его начала, показалось, что этот вопрос затрагивает самую сущность того, что же такое православие. Когда монахи-«простецы», вмешиваясь в рассуждения старцев, пытались заявлять о том, что православие есть истина, их никто не слушал, потому что «это и так понятно». Такое определение было слишком банальным для монахов, закончивших богословский факультет Университета в Салониках.

Между тем отец Филагрий продолжал доказывать свою правоту. Он говорил, что догматику, иконопись и вообще византийское искусство создали представители греческого этноса. Все народы, входившие в состав империи, уклонились в ереси, кроме греков. Копты и армяне стали монофизитами, сирийцы, один из самых набожных народов, после периода несторианства и вовсе перешли под зеленое знамя нового арабского пророка. Латиняне уклонились в папскую ересь. Одни греки остались верны православию и просветили светом истины славянские народы, а также грузин и румын. Он уже охрип от затянувшегося спора, но по-прежнему горячо вразумлял собеседника:

– Отец Филитер, ты совсем потерял разум. Ещё недавно твои любимые русские отказались от религии своих и наших отцов. На развалинах своей православной империи они построили богоборческое государство, которое поработило все православные народы, кроме греков. Господь сохранил нас от красного рабства потому, что мы хранили веру даже во времена пятивекового владычества турков. Это явный знак избранничества нашего многострадального и великого народа перед лицом Божьим. А покаяние русских мы, конечно, принимаем, но пусть они заглаживают свою вину смирением, а не оспаривают власть Вселенского патриарха.

Хотя с некоторыми утверждениями собеседника отец Филитер не мог не согласиться, но выводы, которые тот делал, были для него неприемлемы:

– Всё это, конечно, так, отец Филагрий, – греки промыслительным образом создали православие и религиозную культуру. Однако после падения Константинополя именно славяне, русские, сохранили православие и предотвратили его уничтожение многочисленными врагами. Они помогали грекам, которые стонали под турецким игом. Вселенский, Александрийский и другие греческие патриархи всегда получали поддержку из Москвы…

Отец Филагрий сложил руки на груди и насупился.

– Что ты хочешь этим сказать? Что Бог не сохранил православие, если бы не русские? – Он обернулся к другим монахам. – Не ересь ли это? Просто богохульство! Православие не может быть уничтожено!

– Так-то оно так! Но ты передергиваешь, я говорил о другом. Я считаю, каждый православный народ имеет свою особую миссию. У греков она была одна, у русских другая, у сербов, болгар, румын и грузин также свои миссии. Во Христе, как сказал апостол Павел, учитель языков, нет ни эллина, ни иудея. Имеем ли мы право считать себя «белой костью» православия, обладателями «чести», дарованной нам от рождения?

– Так что ты хочешь этим сказать, отец Филитер? Разве ты не согласен, что между православием и эллинизмом можно поставить знак равенства? В каждом афонском монастыре есть плакат с символом нашей веры – Святой Софии, где черным по белому написано: Ortodoxia = Ellinizmo. Это и есть отображение нашего упования! Ты что, осмелишься с этим поспорить?! – Монах усмехнулся. – Может быть, это всё потому, что ты не чистый эллин.

Тут остальные монахи, свидетели спора, начали осаживать не на шутку разгорячившегося отца Филагрия и предлагать всем разойтись. Но в это время к спорящим подошёл старец Анфим. Хотя его «странности» и отсутствие постоянного места жительства на Афоне давали почву для пересудов злым языкам, однако многие почтенные святогорцы прислушивались к его словам и обличениям.

– По-по-по! – сказал он. – Отцы, зачем же так шуметь?!

Анфиму вкратце объяснили суть этого горячего спора, грозящего перерасти в настоящий конфликт, и он, немного подумав, предложил собравшимся выслушать одну историю. Все согласились: почитатели отца Анфима надеялись, что тот мудро разрешит все недоумения, другие же подумали, что он хотя бы отвлечет спорящих и распря, которая могла надолго отравить покой обители, угаснет. Старец неторопливо начал:

– В общем, слушайте, благочестивые старцы. У одного мудрого отца было семь сыновей. Старшему было уже тридцать лет, а младшему только десять. Настало время переселиться отцу в небесные обители, и он позвал сыновей к своему одру: «Дети мои, есть у вас старший брат, который, пока вы не повзрослеете, будет вам за отца. Землю, доставшуюся мне от вашего деда, я поделил на семь равных частей. Можете пахать её и сеять». – «Отец, ты же знаешь, что мы не хотим быть земледельцами! – возразил старший брат. – Это тяжелый труд. Неужели ты не оставишь нам немного золота, чтобы мы занялись купеческим ремеслом?» – «Дети! Я, конечно, скопил достаточно денег для того, чтобы вы все смогли выбрать занятие по душе. Но, чтобы избежать несправедливого дележа – ведь старшие братья, воспользовавшись преимуществами, которые даёт возраст, могут оставить младших ни с чем, – я спрятал золото и драгоценности на одном из ваших полей. Когда младшему наступит семнадцать лет, вы сможете поделить наследство поровну между всеми братьями». – «Отец, но как мы сможем узнать, на каком из полей лежит золото?» – обеспокоенно вопросил старший брат. Но родитель уже испустил дух, оставив последний вопрос без ответа.

Похоронив отца, братья стали думать, как им найти золото, невзирая на повеление старца дожидаться совершеннолетия младшего брата.

«Мы просто не поняли отца, – сказал старший брат. – Вы все слышали, как он сказал, что я теперь вам за родителя. Поэтому все решения впредь принимаю я. Слушайте, что я вам скажу! Отец оставил нам много земли и золото, которое зарыто на одном из наших полей. Я думаю, что оно закопано на моем поле. Поэтому предлагаю заняться поисками золота с него».

Братья взяли лопаты и стали с утра до поздней ночи искать сокровище. Поле старшего брата было очень большим, и братья перекопали его до конца только через два месяца. Ни золота, ни драгоценных камней они не нашли. Тогда старший брат сказал: «Что ж, сокровищ на моём поле нет. Однако поле мы уже всё равно вспахали, так что давайте засеем его, чтобы нам не голодать зимой».

Все согласились с предложением старшего брата и, посеяв пшеницу, осенью собрали богатый урожай, которого хватило им и на пропитание, и на продажу.

На следующий год братья решили перекопать поле второго по старшинству брата. На этот раз у них было уже две лошади, купленные на вырученные от продажи пшеницы деньги.

Сокровище опять не нашли.

Тогда старший брат предложил перепахать и засеять и его поле, чтобы потом совместно владеть урожаем. Братья согласились и поступили так, как он сказал. На этот раз урожай был ещё богаче, поскольку был собран уже с двух полей, и братья смогли нанять каменщиков, которые построили им просторный дом.

Так, год за годом, распахивали братья свои поля и богатели от продажи урожая, и в конце концов осталось последнее поле – самого младшего брата, которому как раз исполнилось семнадцать лет. Теперь было ясно, что золото закопано именно на его поле, и, охваченный жадностью, младший брат сказал, что когда они найдут золото, то поделят его пополам – одну часть ему, другую всем остальным, а иначе он не разрешит раскапывать своё поле.

Братьям ничего не оставалось делать, как согласиться.

Ставшее уже привычным для братьев занятие подходило к концу, как вдруг один из них наткнулся в земле на небольшую шкатулку. Было не похоже, что в ней-то и спрятаны обетованные отцом сокровища. Младший брат открыл шкатулку и вытащил свиток, в котором лежало настоящее завещание отца.

«Возлюбленные мои сыновья, если вы читаете это письмо, то самый младший из братьев уже достиг совершеннолетия. Простите меня, что я не оставил вам золота и драгоценных камней. А поступил я так для того, чтобы вы не начали враждовать друг с другом. Но теперь у вас есть земля, которую вы уже столько лет возделываете. Совместный труд должен сплотить вас, сыновья мои, вы узнали, в чём ваша сила – в единстве. Так будьте же единодушны, и тогда ничто на свете не сможет вас одолеть».

Когда младший брат прочёл письмо, он упал братьям в ноги и стал просить прощения за своё дерзкое поведение, и братья охотно простили его. Они поняли завет отца. Через десять лет братья стали могущественными землевладельцами, с которыми считался даже правитель земли, где они жили.

Выслушав отца Анфима, монастырские братья перестали спорить и разошлись. Скоро должно было начаться повечерье. Одни уходили вразумленные, другие недоумённо хмыкали и пожимали плечами.

– Не все поняли вас, отец Анфим, – сказал я старцу, когда мы остались наедине.

Блаженный улыбнулся.

– Здравый смысл всегда воздействует на человека. Он обладает самостоятельной силой, не зависимой ни от того, кто говорит, ни от того, кто слушает. Даже те монахи, которые ушли отсюда с недовольным видом, поверь мне, поняли, что я хотел сказать: православие – это то, что нас объединяет, а не разделяет.

Совершенный монастырь

Обращение к читателям

Доброжелательные отклики читателей и просьбы друзей побудили меня написать еще одну книгу рассказов о Святой горе Афон. Много для меня значило и одобрение моих друзей-святогорцев. Хочу сказать вам, братья и отцы, отдельное спасибо и, конечно же, прошу ваших святых молитв.

Думаю, что это последняя книга данного цикла. К сожалению, я уже не смогу работать над новыми афонскими рассказами, не погрешив повторами и сходными сюжетами. Но над этой книгой я долго трудился и надеюсь, что она станет достойным продолжением первых сборников.

Я постарался использовать весь имеющийся у меня материал. В первую очередь это мои собственные воспоминания о Святой горе, а также рассказы старцев и святогорские предания.

Конечно, на этих рассказах лежит печать моего личного несовершенства, и читатель увидит Святую гору моими глазами. Поэтому заранее прошу простить, если у кого-нибудь мои истории вызовут смущение или недоумение. Также хочу напомнить, что этот сборник рассказов, как и два прежних, – не аскетическое руководство, а художественное произведение.

Поэтому будьте снисходительны ко мне как к начинающему писателю и не судите строго за некоторые смелые утверждения.

Благодарю Господа за то, что сподобил меня закончить этот труд, Пресвятую Матерь Божию за то, что сподобила меня пожить на Святой горе, афонских старцев за мудрые наставления и, конечно же, читателей, благосклонно принявших мои книги.

Надеюсь, что написанное послужит во благо и ко спасению душ как ваших, так и моей.

Станислав Сенькин

Вразумление старого монаха

Солнце уже почти село; красноватый его отблеск возжег ветви кипарисов, отчего они стали напоминать рождественские елки. Города-монастыри и островки домиков-келий страны Афон источали повсюду неземную сладость – предчувствие будущего блаженства. Здесь даже атеист верил в Бога, хотя и пытался скрыть это. Уже слышался византийский звон колоколов и гул чугунных бил: в монастырях и кельях начиналась вечерня, духовная поэзия византийских гимнотворцев наполняла пространство храмов.

Но даже Святой Афон имеет свою прозу. Не во всех храмах Афона лилась молитва. Кто-то по слабости своей ленился встать на молитву, предпочитая почитать на ночь духовную литературу; кто-то был болен и нуждался в помощи Божьей сильнее, чем прежде…

Когда этим тихим вечером облезлый рыжий кот Мурзик подошел к своему блюдцу, в котором уже давно не появлялось молоко, он заметил, что оно, блюдце, еще и треснуло. Оно треснуло не от времени – это смерть прошла мимо и задела тарелочку. Трещина, как паутина злого, черного паука, проходила внутри миски, от которой исходил еле различимый запах кислого молока, больше похожий на сырный.

Мурзик жалобно заурчал и посмотрел на полуоткрытую молитвенную комнату, откуда уже долгое время не выходил его кормилец – старый неухоженный монах, носивший обычно рваную и грязную рясу. Мурзик был чистоплотен, запах старика ему не нравился, но сейчас он больше всего на свете хотел бы увидеть всклокоченную серебряную бороду кормильца и его широкую добрую улыбку.

Дело было даже не в еде: Мурзику для пропитания хватало змей, крыс и лягушек, а жажду можно было утолить из источника, который бил неподалеку. Тем не менее кот не разучился любить молоко. К тому же ему так не хватало скупой, но искренней ласки старика!

А-а! Мурзик чуть не забыл о рыбе и сыре, что перепадали ему по редким праздничным дням. Все это теперь ушло… А тут вдобавок и блюдце треснуло! Беда пришла в их келью!

Кот с опаской посмотрел на покосившуюся, давно не крашенную дверь покоев старика. Туда вход ему был строго воспрещен. Несколько раз за свое любопытство он получал от монаха тайком по спине и один раз даже больно-больно мухобойкой по морде.

Кот был понятливым и перестал посягать на личное пространство старца.

Но сейчас ситуация была не совсем обычной: старик не выходил из своих покоев уже несколько дней. Что-то было неладно!

Кормилец и раньше надолго задерживался в своей комнатке, но при этом подавал хоть какие-то признаки жизни: делал поклоны, разговаривал с кем-то, что-то бормотал… Правда, после этого долго молчал, очень долго, почти как сейчас.

Но не только по отсутствию молока и треснувшему блюдцу кот понял, что со старцем произошло что-то серьезное. Из кельи старика исходил еле уловимый запах опасности и тлена.

Этот запах и мертвая тишина в покоях кормильца заставили Мурзика ослушаться старца и пробраться в запретную комнату. Он осторожно зацепил когтями низ приоткрытой двери и резко дернул на себя. Она поддалась, хоть и с усилием, но без скрипа, потому что старец регулярно смазывал петли маслом, чтобы и малейшие шумы не отвлекали его от молитвы. Кот внимательно и с опаской осмотрелся.

Лампада уже давно прогорела, медная кадильница полна была черными холодными углями. Лики икон с любовью и скорбью взирали на старца, неподвижно лежавшего на своем одре.

Кот неплохо разбирался в признаках жизни и смерти и понял, что его кормилец очень плох. Грудь его слабо вздымалась, дыхание было прерывистым. Руки старца лежали на груди, и, судя по тому, как они судорожно вздрагивали, его мучили какие-то страшные видения. В комнате стоял тяжелый запах больного тела.

Смерть еще играла с ним, как сам он, Мурзик, бывало, играл с мышами – то придавливал их, то отпускал, давая призрачную надежду на жизнь.

Мурзик хорошо понимал игру смерти, но он не хотел отдавать ей своего кормильца. Он любил его по-своему, по-кошачьи – за сыр и молоко, за крышу над головой, за ту малую толику ласки, которой старец оделял его. Старик не был жестоким. Он никогда не бил Мурзика, а мухобойка и тапки не в счет – это было заслуженное наказание.

Кот собрался с силами и зашипел на смерть, пытаясь напугать ее, вырвать кормильца из ее рук, наивно полагая, что и сам имеет некоторую власть над жизнью и смертью. Усилия были тщетны – смерть не боялась его шипения.

Вдруг старик жалобно позвал: «Никодим!» Кот не понял, чего хочет кормилец, но поскольку в келье их было всего трое – сам старик, кот и смерть, Мурзик подумал, что зовут все-таки его, и быстро прыгнул на грудь кормильца, в которой еле-еле билось больное сердце.

Кот понюхал ворот его засаленной рясы и принялся тереться мордочкой о бородатое лицо старика, чего он раньше никогда себе не позволял. Но это не прибавило кормильцу жизни, хотя он и не сопротивлялся и даже, казалось, растрогался, сумев слабо вымолвить:

– Мурзик, котяка ты мой, не покинул меня.

Старик даже нашел в себе силы, чтобы провести заскорузлой пятерней по его шерстке.

– Если бы ты мог, скот бессловесный, принести мне воды и позвать Никодима или хотя бы прочитать отходную…

Старец захлебнулся в отчаянном кашле, и испуганный кот спрыгнул с кровати. Кормилец стал звать на помощь, но его слабый голос не услышал никто, кроме кота…

Старец почувствовал себя еще хуже – сердце забилось с перебоями, а дыхание почти остановилось:

– Никодим, Костыль-нога, уж прости ты меня за давешнюю ссору, прости за все. Приди, помоги мне, или горькие придется проходить мне мытарства, а если… – старец начал бредить и потерял сознание.

Мурзик сидел в недоумении – он понимал, что смерти скоро надоест играть со стариком, и она его удушит. Скоро он придет в себя, а потом все! И помочь кот кормильцу никак не мог, хотя сочетание звуков «Костыль-нога» он хорошо знал.

Рядом с их кельей, метрах в двухстах, располагалась другая келья, около которой жил большой и злобный черный кот. От него Мурзику постоянно доставалось на орехи. Они часто дрались, пытаясь разделить территорию, так, что клочья летели. Обычно побеждал черный, и ветер насаживал на терновник клочья шерсти рыжего цвета. И вот! На территории заклятого врага Мурзика жил тот, кого кормилец называл Костыль-нога.

Человек этот, по правде говоря, был более щедр, чем умирающий кормилец, – питался он лучше, что сказывалось на качестве объедков для черного кота. Однако и тумаков черному коту доставалось не в пример больше. Костыль-нога бил его за воровство с кухни нещадно, отчего черный иногда хромал.

Вот тогда-то Мурзик, видя уязвимость врага, и наносил свой удар. Он подкарауливал черного кота в терновнике и набрасывался на него со всей силой, которая у него была. Они барахтались в колючей траве, пока Мурзик не брал верх. Затем они стояли друг перед другом, злобно урча и шипя, – каждый старался напугать и обратить противника в бегство. Черный кот, побитый ранее Костыль-ногой, прихрамывая, осторожно пятился назад, давая понять злобно-желтым взглядом, что реванш неминуем и Мурзик будет посрамлен.

Это были минуты торжества рыжего кота отца Гавриила!

Но сейчас ему было совсем не до этих победных воспоминаний – умирал его старый кормилец, с которым он прожил очень долго, лет семь-восемь! Если бы Мурзик умел думать как человек, он бы догадался, что помочь кормильцу может тот самый Костыль-нога. Но коты – не люди. Они всего лишь бессловесные твари. Но тут произошло то, что христиане всего мира называют чудом.

Отец Гавриил – хозяин Мурзика – понимал, что умирает. Он тихо и почти безнадежно молился Матери Божьей. Монах давно не бывал у духовника, и нераскаянных грехов у него было много. Так уж получилось, что родился он семнадцатого декабря, в день памяти святой великомученицы Варвары, которой молятся об избавления от наглой, внезапной смерти. Отец Гавриил считал великомученицу своей покровительницей. Он был ревностным монахом, но иной раз в голову его закрадывалась греховная мысль о том, что христианская кончина – безболезненная, непостыдная, мирная – ему уже как бы обеспечена.

Но случилось непоправимое: он умирал, не получив отпущения грехов от духовника. Еще немного – и его сердце остановится и, возможно, вечная тьма поглотит его грешную душу без остатка. Отец Гавриил слезно молил великомученицу Варвару простить ему дерзкие мысли о том, что он заслужил мирную, безболезненную смерть. Он просил дать ему умереть непостыдно, исповедавшись у духовника и причастившись Святых Тайн. Ведь милостивая святая не могла не помочь, если, конечно, этому не препятствовал непостижимый промысл Божий. Страх перед посмертными муками придал ему сил, и смерть на время отступила. Тихо было в келье. Время уходило, и отец Гавриил приступил к сосредоточенной молитве – вся его долгая молитвенная жизнь была лишь подготовкой к этому последнему обращению к Богу.

И молитва эта была услышана: коту по имени Мурзик, твари Божией, неразумной и бессловесной, неожиданно стало ясно, что следует сделать.

Если сам он не может вырвать из лап смерти своего кормильца, то это наверняка сделает грозный бровастый дядька Костыль-нога.

Нужно было мчаться к нему и каким-то образом звать на помощь. Мурзик двинулся было к двери, но внезапно вспомнил о черном коте. Их последняя стычка произошла совсем недавно, и победил в ней черный кот. Теперь он настолько осмелел, что околачивался возле кельи отца Гавриила. Черный кот и смерть, пришедшая за кормильцем, были на сей раз союзниками. Мурзик не мог совладать со смертью, но мог попробовать потягаться с черным котом.

Но тут в сердце Мурзика возникло колебание, которое духовный человек мог бы назвать искушением. Жизнь старика была дорога Мурзику – монах взял его к себе еще котенком и выкормил. Хотя и не без расчета – Мурзик был отличным крысоловом и не подпускал ядовитых ехидн к дверям кельи. Они хорошо ладили друг с другом – Мурзик и отец Гавриил. Но монах иногда уезжал с Афона на месяц, а то и на два, и судьба кота его мало интересовала. В это время Мурзик бродяжничал в окрестностях и однажды, конечно же, с боями, прибился к кухне Продрома. Он выживет, даже если старик умрет. Стоит ли рисковать жизнью – ведь черный кот будет стоять насмерть – из-за человека, которого отметила смерть? Он не настолько любил отца Гавриила, чтобы умирать за него. Можно снова податься в Продром и там отвоевать себе место под солнцем. Будет у него другой кормилец. Лучше, хуже – разница? Главное, чтобы побольше рыбной требухи выбрасывали котам из огромных кастрюль. Тогда и делить будет нечего.

Мурзик колебался минуты две. Потом кормилец страшно захрипел, искушение закончилось, и кот со всех ног помчался к келье Костыль-ноги.

На улице стремительно темнело, и кипарисы уже не казались пассажирам проплывающих кораблей рождественскими елками. Афон напоминал своими очертаниями громадного кита, погружающегося в пучину ночи. Звездам и луне не нужно было указывать коту путь – он хорошо видел то, что было скрыто от глаз человеческих. Кот выбрал не самый короткий путь к келье Костыль-ноги – окольную звериную тропу, в надежде, что черный враг не учует его.

Мурзик бежал уже несколько минут, из-за деревьев показалась келья бровастого старца, но тут он почувствовал запах черного кота – к едкому мускусу примешивался запах лютой ненависти. Черный почуял его присутствие. Мурзик поступал дерзко – он покушался на основы их звериного мира. Наказание за это должно было быть ужасным.

Черный кот был сильнее и крупнее Мурзика как минимум в полтора раза и гнался за соперником изо всех сил. Мурзик напрягся – келья Костыль-ноги была уже метрах в пяти, но он чувствовал, что через несколько мгновений черный кот настигнет его и начнется смертельный бой.

Тогда он остановился и дико заорал, как орал только в марте. От неожиданности черный кот опешил и тоже остановился. Это был дикий вопль, способный разбудить и мертвого. Мурзик вопил так, будто его люто пытали. Ошеломленный черный кот не понимал, что ему делать, и только рычал, стоя поодаль.

Наконец дверь кельи открылась, и на пороге появился Костыль-нога. Черный кот, увидевший своего кормильца, тут же с урчаньем набросился на Мурзика и принялся остервенело драть его обеими лапами. Он словно хотел оправдаться в глазах своего кормильца за то, что подпустил к их келье опасного конкурента. Драка началась не на жизнь, а на смерть. Костыль-нога спокойно зашел в келью, вынес оттуда кастрюлю холодной воды и вылил ее на разгоряченных котов. По мнению старца, таким способом можно было остановить любую кошачью войну. И правда – его черный кот скрылся в кустах, но только не Мурзик!

Кот бросился в ноги старцу и снова дико завопил; из его рта от напряжения текла слюна.

Старца прошиб холодный пот – не взбесился ли кот старого Гавриила? Тот уже неделю не просил сделать ему столь необходимый укол инсулина. Может быть, Мурзик, у которого налицо все признаки бешенства, его покусал, и старик в муках умирает у себя в келье? Кот тем временем медленно удалился в ночную тьму, оставив Костыль-ногу в напряженных размышлениях.

Так что же произошло в келье отца Гавриила? Они были соседями не один год, близко знали друг друга, бывало, ссорились, впрочем, мирились легко и с удовольствием. Правда, последняя их ссора была скорее спором, принципиальным спором.

Отец Никодим был врачом и сказал старцу при последнем их общении, что тому надо бы увеличить дозу инсулина, чтобы иметь силы содержать келью и исполнять свои молитвенные обязанности. Иначе он скоро свалится и умрет.

– Вот что! – ответил тогда отец Гавриил. – Ты младше меня и не понимаешь многих духовных вещей. Я знаю – ты врач и искренне хочешь помочь мне, но кому как не тебе знать, что увеличение дозы инсулина – признак скорой смерти.

Старец замолчал, не решаясь сказать другу, что отказывается принимать лекарства, потому что не боится смерти.

– Как, отец Гавриил?! Без уколов ты долго не протянешь! Но если ты считаешь, что готов уйти, то сделай это в монастыре и уйди достойно, как схимник, исповедавшись во грехах и причастившись Святых Тайн. Останешься в келье – смерть может застать тебя неожиданно, даже в туалете. Не шути с этим, брат, – тихо сказал отец Никодим.

– Нет, отец Никодим, все наши беды оттого, что мы слишком доверяем мирским вещам. Разве остается после этого в наших сердцах место для Бога? Я родился в день памяти святой великомученицы Варвары, живу в келье рядом с храмом, престол которого освящен в память той же святой. Ты знаешь, что она избавляет от наглой смерти и не дает верующему уйти без покаяния? Так что пусть обо мне позаботится святая, а не твой инсулин.

«Что ж, – подумал тогда Никодим. – Мой сосед старше меня и опытней духовно, не буду настаивать на своем». Так он и ушел, но теперь очень об этом жалел. Хоть внешне они расстались друзьями, отец Никодим затаил в душе обиду на то, что сосед отверг его помощь. Поэтому он решил пока не навещать соседа, надеясь в глубине души, что отец Гавриил передумает и сам прибежит к нему с просьбой сделать укол. Упрямец не появлялся несколько дней – заупрямился и отец Никодим: «Ладно, посмотрим, отец Гавриил, на сколько тебя хватит! Если ты так надеешься на помощь святых, что отвергаешь помощь друга, то кто я тебе, чтобы читать мораль…»

Сейчас, когда бешеный Мурзик скрылся в кустах, отец Никодим почувствовал угрызения совести. Взяв большой фонарь, он немедленно похромал к келье соседа, где, возможно, его уже ждал хладный труп отца Гавриила. До места он добирался минут десять.

Дверь кельи была открыта. Отец Никодим переступил порог кельи и увидел соседа – тот лежал на постели и почти не дышал. Признаков бешенства у него не наблюдалось, но было ясно, что без инсулина старец умрет в течение получаса.

Отец Никодим хорошо знал, где у старца хранятся лекарства. Набрав в один шприц инсулин, а в другой витамин В_6, монах вернулся в комнату и, сделав уколы, сменил старцу одежду и поставил капельницу.

Наконец через час отец Гавриил пришел в себя.

– Благослови тебя Бог, отец Никодим, дорогой ты мой Костыль-нога! Без тебя бы я уже умер! Наверняка тебе явилась святая великомученица Варвара и открыла мое состояние, чтобы ты пришел и спас меня от наглой смерти. Слава Богу!

– Не совсем так, отец Гавриил, – улыбнулся сосед. – Ко мне прибежал твой кот, который вопил как резаный и чуть не выцарапал моему коту глаза. Я даже решил, что он взбесился – так странно он себя вел. Вот и подумал, что у тебя здесь явно что-то неладно.

– Мурзик, что ли, меня выручил? Вот дела! – удивился старец.

Кот же к этому времени благополучно вернулся в келью и уже без страха получить мухобойкой по морде крутился в молельной келье между ног Костыль-ноги, словно благодарил его за помощь. Бешеным он уже не выглядел, напротив, был довольным и спокойным.

– Он самый, Мурзик. – Монах погладил кота. – Я, конечно, не твой духовник, отец Гавриил, но мой тебе совет – не искушай Господа Бога Своего, продолжай пользоваться лекарствами, и святая великомученица Варвара поможет тебе.

– Да, отец Никодим, спасибо, я понял свою ошибку.

– Не за что, брат, поковыляю-ка я обратно, принесу тебе поесть и еще лекарств…

– Спасибо, дорогой! Знаешь что еще принеси мне? – Старец с любовью глядел на своего кота.

– Что?

– Свеженького молочка для Мурзика.

– Непременно! – Костыль-нога рассмеялся и, прихрамывая, вышел из комнаты.

Мать

Она помнила его первые шаги, когда сын, шатаясь на своих пухлых ножках, протягивал к ней ручки, топал-топал и, едва не грохнувшись на пол, попадал в ее объятья. Он был таким красивым, сильным и добрым мальчиком. Он все ловил на лету – все самые добрые слова и красивые движенья. От него так и веяло весной, которая хотела, видимо, остаться с ним навсегда. Мать помнила его первое слово – как и у всех других детей, это было слово «мама». Он произнес его и тихо улыбнулся. Матери запала в душу эта улыбка, в ней была какая-то загадка. Она, как и всякая женщина, хотела разгадать все загадки на свете, но эту разгадать ей было не под силу.

Сердце матери вмещало столько любви, что ее хватало на всех, но больше всего она любила его. Казалось, что с самого рождения над ним сияла счастливая звезда, которая никогда не уходила с его небосклона, ни днем, ни ночью.

Ее муж ушел к другой женщине, но она никогда не винила его и считала, что просто не смогла дать ему то, чего он хотел.

– Что ж, рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше, – говорила она подругам. – Но зато у меня есть мой малыш. – Она подзывала мальчика и гладила его непослушные кудри: – Он заполнит мою жизнь с избытком! – И ее подруги не сомневались в этом.

У каждой семьи есть свой маленький рай и маленький ад. Мальчик рос в раю ее любви, ад неустроенной тяжелой жизни она оставила себе. Все свои горести, все свои обиды и разочарования мать никогда не приносила домой. Но ее безмерная любовь не испортила сына.

Мальчик никогда не обижал своих сверстников в детских, подчас жестоких забавах и всегда заступался за слабых.

Он не был паинькой – напротив, его кипучая энергия сделала его лидером дворовых детей, и они под его предводительством часто пускались в авантюры, за которые им доставалось от родителей. Доставалось всем, но только не ему. Сыну не нужна был порка: огорченные глаза матери действовали на него сильнее ремня.

Учеба его особо не интересовала, и, как мать ни старалась, учился он с прохладцей. Однако его природные способности не давали ему плестись в хвосте и даже выводили в число первых учеников. Во всяком случае, школу он закончил без единой тройки.

Мать всегда считала, что сын станет великим человеком и она на старости лет будет гордиться им. Неважно, что сейчас у них такая маленькая, как годовалая яблонька, семья. Сын женится, у него появятся такие же талантливые дети. Через несколько десятилетий их яблонька превратится в прекрасное плодовое дерево, которому нипочем будут бури и штормы этой жестокой жизни. Дерево, которое всегда сможет укрыть под своей сенью многих несчастных людей.

Ради осуществления этой мечты она была готова на все. Ее существование, с точки зрения окружающих, было серым и скучным. Она отказалась от личной жизни и никогда не приводила в дом мужчин, потому что не знала, как это воспримет ее любимый ребенок.

Мать с раннего его детства покупала сыну книги на самые разные темы, чтобы выяснить, к чему у него есть склонность. Она недоумевала: мальчика не интересовали ни машинки, ни конструкторы. Рисование и лепка его тоже не увлекли. И лишь хорошо иллюстрированная книга о звездном небе вызвала у него неподдельный интерес. Он попросил купить еще книг о звездах и планетах и читал их буквально взахлеб.

«Неужели он хочет стать астрономом? – думала мать. – Разве в этом его предназначение? Разве это соответствует его дарованию?» Сколько она ни вспоминала, не смогла припомнить ни одного известного астронома. Как она сможет гордиться простым астрономом? Но, может быть, он хочет стать космонавтом? У него все есть для этого: здоровье, ум, хватка и напористость.

И когда мальчик попросил купить ему телескоп, мать стала копить на эту дорогую игрушку – зарплата младшего научного сотрудника была невелика.

Наконец в одиннадцать лет он нашел под новогодней елкой небольшой телескоп-рефрактор, и радость его была нескончаемой. «Только бы стал космонавтом или на худой конец талантливым инженером-конструктором, но не астрономом», – беспокоилась мать.

А потом сын забыл о телескопе, и его полностью поглотили улица и девочки. Все это было естественно для обычного мальчика, но у ее сына должен был быть особый, счастливый путь! Мать недоумевала и немного жалела о деньгах, потраченных на телескоп. Лучше бы она купила сыну хорошую одежду.

Шло время. Мать старела, сын взрослел. Он поступил на первый курс престижного университета и часто возвращался домой с цветами для нее.

У него появилась девушка. Красивая, умная, без тех модных увлечений, которыми было околдовано новое поколение. Казалось, мечты матери о прекрасной семейной яблоне скоро начнут воплощаться. У молодых появятся красивые дети, у нее – любимые внуки. Сын станет большим человеком, и ее старость будет спокойной и счастливой, в окружении любимых. Она уже видела, как прорастают ее мечты зелеными ростками в золотое будущее.

Но жизнь сына неожиданно стала меняться. Сначала незначительно: сын просто принес домой Новый Завет. Мать не была религиозна, верила в силу науки, разума и научно-технический прогресс. Она была убежденной атеисткой, и дома никогда не было религиозной литературы. Евангелие сына стало первой христианской книгой в их двухкомнатной «сталинской» квартире с высокими потолками.

Сын стал часами просиживать над этой книгой, как несколькими годами раньше над литературой о звездном небе. Мать забеспокоилась. Она поговорила с подругой сына и выяснила, что той тоже не нравится его странное увлечение.

На его книжной полке появились непонятные книги, на обложках которых были изображены суровые бородатые монахи в черной одежде и с четками в руках. Она читала их имена: Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник, Иоанн Лествичник, Максим Исповедник – и душу ее наполнял непонятный страх.

Книг с портретами суровых старцев становилось все больше. Она боялась их, как древних колдунов, готовых наложить заклятье на ее мечты, сгоравшие в огне, которыми были полны глаза этих чужих ей людей.

Старцы стали невидимой стеной между матерью и сыном. Любовь между ними еще не угасла, но с каждой новой прочитанной им книгой холодок отчуждения становился, как казалось матери, все сильнее.

Однажды, когда сына не было дома, она осторожно зашла в его комнату и дрожащими руками открыла Новый Завет. И первой фразой, бросившейся ей в глаза, была: «И враги человеку – домашние его» (Мф. 10.36).

Мать захлопнула книгу и, бросившись на кровать, заплакала. Чему же учат эти бородатые монахи?! Как может быть, что она, которая с такой любовью растила сына, является врагом ему?

Когда он вернулся из института, мать попыталась серьезно поговорить с ним. Она хотела знать, как далеко ушел сын от того пути, который она предназначила ему в своих мечтах. Разговор вышел ужасным.

Глаза его уже горели, как у старцев из монашеских книг, сын словно забыл о том, что она положила на него жизнь, и убеждал ее понять и принять истину, вечную истину, открывшуюся ему. О том, что мечты ее разбиты, он не думал. Она спорила, пыталась переубедить его, потом плакала. Сын утешал ее, но оставался непреклонен.

Прошла пара недель. Мать решилась на отчаянный поступок. С затаенной ненавистью она подошла к полке с книгами, торжествующе посмотрела в глаза бородатых старцев и, сложив все книги в сумку, спрятала ее в шкаф.

Когда сын вернулся, она сказала, что все, чем он увлекался в последнее время, – антинаучный бред и блажь, что религия вредна для незрелых юнцов. Потом она скрестила руки на груди и твердо заявила, что выкинула все его книги на помойку.

Сын сел на кровать и, сжав голову руками, заплакал. Потом она услышала, как он тихо прошептал: «И враги человеку – домашние его».

Мать разрыдалась, побежала в свою комнату и вернула сумку. Ей стало ясно, что при таком настроении сына ее мечты вряд ли осуществятся.

Затем сын оставил учебу в университете, и его бросила подруга. После разрыва с девушкой он сильно переживал, и мать надеялась, что эта первая неудачная любовь образумит его. Но нет. Сын устроился в один из храмов алтарником и отпустил бороду. С матерью он старался быть, как и прежде, обходительным и мягким, но дал понять, что путь, который он выбрал, для него выше всего и решение его не изменится.

Наступило время, когда религия перестала считаться пережитком прошлого, верующих прекратили преследовать и православные перестали скрываться. Мать узнала, что верующими были многие ученые, даже академик Павлов и профессор Лосев.

На следующий год сын поступил в семинарию в Сергиевом Посаде. Мать ездила к нему на выходные и постепенно стала проникаться православием. Бородатые старцы больше не казались ей такими мрачными, и мечты ее вновь воскресли.

Учился сын хорошо и уже дружил с девушкой, которая училась там же на регента. Теперь мать думала, что это очень хорошо и благородно, что сын станет священником. Будет помогать людям, может, от него пойдет новый крепкий священнический род.

Так шли годы.

Сын был уже на последнем курсе семинарии и готовился к рукоположению. Девушка сына была согласна стать матушкой. И мать надеялась, что их семейное дерево теперь начнет расти и плодоносить.

Но все вдруг опять стремительным образом изменилось. Огонь Игнатия Брянчанинова, Иоанна Лествичника, Феофана Затворника, Максима Исповедника и Иосифа Исихаста вновь сжег все ее мечты.

Однажды, когда мать пила на кухне чай, мечтая о будущем, позвонила невеста сына. Девушка сказала, нет, скорее прорыдала, матери нечто, от чего сердце ее сжалось от боли и страха.

Оказывается, ее сын по благословению какого-то старца бросил семинарию и уехал в Грецию на Святую гору Афон, чтобы стать там настоящим монахом-безмолвником.

Мать не пролила ни одной слезы. Окаменев, она сидела на кухне и понимала, что ее жизнь и мечты сгорели. В этот момент она почти ненавидела сына, который так жестоко поступил с ней.

Ведь она отдала ему свою жизнь, а он разрушил ее мечты и не захотел посвятить себя ее старости.

Целый год от него не было известий. За это время мать успокоилась и смирилась. Чтобы быть хоть как-то ближе к сыну, она стала ходить в храм, исповедоваться и причащаться. Когда она молилась Божьей Матери, то верила, что сын находится у Нее под присмотром. Она просила Пресвятую Деву помогать ему в скорбных монашеских трудах. И постепенно она начала обретать некую молитвенную связь с сыном, словно ее молитвы оберегали его там, на Афоне, а его молитвы сохраняли ее здесь от всякого зла. Мать покорилась своей судьбе и пошла преподавательницей в воскресную школу.

Наконец пришло первое письмо. Прижав его к сердцу, она не сразу решилась открыть конверт. Но уже через минуту она вчитывалась в скупые слова и словно слышала родной голос.

Он писал, что стал послушником в греческой келье, и старец кельи, во избежание новоначальных искушений, год не разрешал ему связываться с ней, чтобы ее письма, полные скорби и любви, не побудили его уклониться от избранного пути.

За этот трудный год он укрепился в своем выборе и хотел остаться на Афоне до конца своих дней. Сын просил, чтобы ее письма не были печальными, кратко отражали состояние ее дел и приходили бы не чаще четырех раз в год. И никаких фотографий. Еще он просил ее больше молиться за него, потому как Афон – это место постоянных искушений.

Она молилась как могла и в молитве за сына находила настоящий покой и утешение. Иногда в храме женщины обсуждали ее:

– Вот уж ей повезло, ее сын подвизается на самом Афоне. Вымаливает весь род.

Не знали они, как болело по сыну материнское сердце. Как он там, в чужой стране? С суровым старцем? В лишениях и скорбях, ее любезный сын.

Так прошло еще несколько лет. Мать, бывшая атеистка, преподавала в воскресной школе Закон Божий, сын был уже пострижен в схиму [25] и носил другое имя. Он изучил греческий язык и, по благословению старцев, стал переводить святогорскую литературу. Она покупала переведенные им книги и чувствовала в каждой строке его талантливую чистую душу.

Теперь она понимала, что выбор ее сына был правильным, а ее мечты – себялюбивыми. Она хотела счастья только для себя, а он стал молитвенником за весь мир. Теперь она гордилась его выбором, выбором, который так изменил их жизнь. Вскоре мать стала директором воскресной школы. Она умела любить и научилась терпеть, и когда объясняла ученикам Закон Божий, ее нелегкий душевный опыт помогал сделать Закон близким и понятным детям.

Но человек – существо недолговечное и подверженное болезням. Мать уже несколько раз попадала в больницу с сердечными приступами. Ей очень хотелось хотя бы перед смертью взглянуть на своего сына, увидеть, каким он стал. Это была ее последняя мечта.

Не выдержав сердечной тоски, она нарушила запрет старца и сообщила сыну о своей болезни. Написала и о том, что, возможно, жить ей осталось немного. Пусть он только попросит старца разрешить ей приехать в Грецию и в последний раз повидаться с ним. Может, геронта и согласится с желанием умирающей матери. Она обещала держаться изо всех сил и не пролить при встрече ни одной слезы.

Вскоре сын прислал ответ. Он дал обет Матери Божьей никогда не сходить с афонской земли, а женщин, как известно, на Афон не пускают. Но его старец счел желание матери законным и придумал, как они могут встретиться.

У него был друг, капитан парома «Достойно есть», который возил паломников на Святую гору.

Мать должна будет коротко остричь волосы и переодеться в мужчину. Потом она свяжется с капитаном (сын прислал номера телефонов), и тот спрячет ее в своей рубке. Когда паром достигнет арсаны, то есть пристани древней Кавсокаливии, где и подвизался сын, капитан скажет всем, что на катере поломка. Так что у берега они будут стоять минут десять. В это время мать и сын могут встретиться на борту парома. Закон Святой горы, как и обет молодого монаха, по мнению старца, не нарушится. Ведь мать не ступит на Афон, а сын также не выйдет с горы, так как паром будет пришвартован к берегу.

Мать с великой радостью приняла это предложение старца. Она заняла денег, приехала в Грецию, добралась до Салоник, где встретилась с капитаном парома, жена которого была понтийской гречанкой и хорошо знала русский язык.

И вот наступил долгожданный день. Мать, переодетая мужчиной, чтобы не стать соблазном для паломников, сидела в рубке капитана и, предвкушая встречу, глядела в окно.

Кавсокаливия была последней остановкой парома. Мать смотрела на гористые берега зеленого Афона, где осуществились мечты ее сына, которому, видимо, было от рождения предназначено Богом стать святогорцем.

Она много раз видела эти берега и монастыри на фотографиях и могла назвать каждый из них по имени. Вот сразу после Дафни – монастырь Симонопетра, стоящий на скале, потом маленький Григориат, затем суровый Дионисиат.

Наконец через час паром пристал к арсане Кавсокаливии. В этот день паром не должен был здесь останавливаться, поэтому никто не вышел на берег и никто не взошел на борт.

Мать волновалась и все порывалась подойти к самому борту. Может быть, старец указал другой день? Капитан не мог удержать мать, и она, стоя у борта, нетерпеливо вглядывалась в берег. Но перед нею были лишь пологая красноватая скала и несколько каменных стен-бизюль. Море било об арсану, и капитан обеспокоенно смотрел на часы.

Наконец капитан обескураженно развел руками, показывая всем своим видом, что время истекло и пора отправляться назад.

Паром тронулся в обратный путь. Мать потерянно стояла у борта и глядела, как мотор вспенивал воду моря.

И тут сын вышел из-за каменной бизюли и сказал то, что можно было только почувствовать, а не услышать из-за шума мотора. Он сказал: «Мама», – и море озарилось ярким светом ее счастья.

Сейчас он был похож на бородатых старцев-черноризцев из своих книг, очень похож. Она протянула ему руки, как бы желая в последний раз обнять его.

Паром все дальше отходил от берега, медленно отдаляя ее от сына. Мать взглянула ему в глаза и увидела в них тот огонь, что сжег все ее мечты.

Теперь она знала, что это за огонь.

Это было пламя вечной любви.

«Брак лакерды»

– Пьем водку, пьем ром, а в Россию не пойдем. – Старец Никанор Карульский очень любил эту шутку, потому как полагал, что Третий Рим навсегда пал, несмотря на пророчество старца Псковского монастыря Филофея. Он не хотел возвращаться домой и в узком кругу любил говорить: «Где хорошо – там и родина».

Никанор официально принадлежал к Русской Православной Церкви за границей и люто ненавидел «красных» попов, почти так же, как Иуду. Может быть, даже больше, потому как последний, по мнению старца, не до конца понимал, что он делает, а эти предатели, зная истину, пошли на сделку с коммунистическим сатаной.

После публикации в Америке дневника его духовного отца Феогноста, в котором старец раскрывал секреты умного делания, к Никанору потянулись русские эмигранты, желавшие помочь ему и другим оставшимся на горе старым монахам выжить. Эмигранты привозили спиртное, сутаж для плетения четок, одежду, деньги и покупали у стариков духовную литературу. Вырученные средства помогали старцам хоть как-то перебиваться и не умирать с голоду.

Отец Никанор жил здесь очень давно. Он был так стар, что как-то видел в Петербурге святого царя Николая на военном параде, о чем всегда охотно рассказывал своим посетителям. На Афон он попал весьма необычным образом.

Нынешний схимник Никанор был когда-то рядовым Захаром и воевал в рядах русской армии. Первая мировая война занесла его на Балканский полуостров, где он сражался в составе 2-й Особой пехотной бригады против болгар, присоединившихся к германской коалиции. Он всегда с особенным чувством вспоминал тот давний разговор со своим сослуживцем, умершим несколько лет назад здесь же, на Святой горе. Разговор, который заставил их покинуть линию фронта.

Шли бои в Македонии – спорных землях трех балканских государств. Солдаты давно не мылись, не могли как следует поесть и поспать. Прекрасная горная природа давно уже перестала радовать взор, брынза и орехи приелись. Солдаты грезили о родных лесах и полях. Огромный хребет Шар-Планины казался им горой смерти.

В тот день они лежали в грязном окопе, сжимая в руках винтовки. Вокруг стоял сырой туман, скрывавший все вокруг. Моросил дождик, медленно превращавший глину под ногами в скользкое месиво.

– Слушай, Антип, а что это болгары поперли против нас, не мы ли их спасли от турков?

– Да мы, кто же еще, Захар! Спасли «братушек» на свою голову, а они нам здесь свинцом отплачивают. Мне наш поручик объяснил: братья сербы захотели себе Македонию взять, а болгары считают эти земли своими, и плевать им на панславянское государство, которое сербы выдумали. Вот и стали болгары союзниками немцев. Из-за какого-то каменистого куска земли, где ни картошки не посадишь, ни пшеницы не посеешь, весь сыр-бор и вышел. Славяне, христиане православные бьют друг друга, как какую-то лютеранскую немчуру!

– Да болгары никакие и не славяне! Зря мы их вообще освободили.

– А кто же они тогда?!

– Поручик говорит, что сущие турки.

– Турки? Надо же! А лопочут почти по-нашенски.

Редкие пули свистели в воздухе, и русские солдаты лениво заряжали свои винтовки и стреляли в направлении невидимого противника. Никто не хотел воевать и наступать – просто палили бесцельно с обеих сторон, потому что таков был приказ.

– Слушай, а зачем убили этого Хфердинанда?

– А Бог его знает. – Захар вглядывался в туманную даль, надеясь хоть что-то разглядеть. – Антип! У тебя махорка еще осталась?

Захар с утра выпустил уже шесть пуль и законно считал, что на сегодня воевать хватит.

– Давай, брат, подсмолим дыхалку. – Сослуживцы сели на дно окопа и скрутили две «козьих ножки».

– Ты, Захар, слушаешь агитаторов?

Даже на южном фронте революционные идеи уже пустили свои побеги, и больше всего привлекал солдат лозунг: «Штыки в землю – и по домам!».

– Я думаю, брат, они хоть и подлецы, во многом правы: на кой нам сдалась эта война?

– Война-то, она, конечно, никому уже не нужна. А вот отец Епифаний говорит, что агитаторы эти – слуги самого дьявола. Правда, он и Керенского не жалует. Тот тоже вроде безбожник.

Захар вновь зарядил винтовку, поднялся и выпустил пулю вдогонку усиливающемуся ветру.

– Да уж! Бога эти нечестивцы точно не признают. А что же мы тогда воюем за такое правительство?

– А куда пойдем, Антип? Домой, к Керенскому? Так за дезертирство расстрел полагается.

Солдаты скрутили из листов полкового устава еще по одной «козьей ножке» и снова задымили.

– Может, в монахи подадимся? Мы же почти у самого Афона.

– Ахфона? Это Святой горы, что ли?

Антип был курянин и произносил букву «ф» как «хф», что всегда смешило его друга.

– А что, мысль хорошая.

С этого момента друзья стали планировать побег. Через неделю они на золотой рубль, который Антип хранил на всякий случай, купили недельный запас продуктов и пошли по направлению к греческой границе. Многие мытарства пришлось им перенести, прежде чем добрались они до Святой горы! Но дело того стоило – Захар дожил до глубокой старости, став схимником с именем Никанор и даже почитаемым в Америке и Европе православным старцем.

Но вначале все было непросто. Солдаты поселились в скиту Крумица, что находится почти рядом с Уранополисом, и прожили там три года. Захару не нравилось, что здешние монахи почти не молились, а только работали и ели.

– Почему вы не учите нас творить Иисусову молитву? – как-то раз пристал он к самому скитоначальнику. – В Добротолюбии даны указания, что настоящий монах должен изучить художественную молитву. Это, так сказать, цель всего монашеского пути. А мы только работаем, словно миряне. Даже мясо едим, а в Добротолюбии написано, что…

Отец Дорофей, скитоначальник Крумицы, не любил настырного послушника. Осторожно, пытаясь не выказать неприязни, старый иеромонах пытался вразумить бывшего солдата:

– Ты только думаешь, Захарка, что ищешь истину, но на самом деле твое не очищенное от мирских страстей сердце желает быть отличным от других монахов. Неужели думаешь, что ты, который еще вчера позорно бежал с фронта, курил махорку и пил вино в кабаках, умней и опытней нас, которые уже состарились на горе? Как будто только ты понял смысл Добротолюбия, а другие отцы слепы? – Дорофей на секунду задумался. – Такой же горделивый дух был и у имяславцев. Их даже пришлось изгнать с Афона при помощи войск, настолько они ослепли в своем безумии. Так что помни: основа монашеской жизни не молитва, а послушание. Делай, что тебе говорят, и, Бог даст, войдешь в Царствие Небесное.

Пожилой скитоначальник благословил Захара и неторопливо пошел дальше по своим делам.

Но пытливого Захара не устроило такое объяснение. Через какое-то время он, оставив своего друга Антипа в Крумице, поселился в келье Иверской иконы Божьей Матери, в которой жил суровый старец Феогност. Келья находилась в самом суровом месте Афона – в скиту Каруля. Скит представлял собой прилепившиеся к скалам, похожие на ласточкины гнезда, домишки келий. Лишь сильные духом и телом могут избрать для жительства эти дикие места. От кельи до кельи можно добраться, только держась за специальные цепи – иначе рискуешь сорваться в пропасть. Каруля взрастила немалое количество подлинных подвижников, одним из которых и был незабвенный старец Феогност.

Он был настоящим подвижником, но обладал при этом раздражительным характером и крутым нравом. Послушники у него не задерживались, только Захар, испытав непритворную любовь старца к молитве, все терпел и смирялся. В конце концов отец Феогност привык к нему, и они прожили вместе десять лет до самой кончины старца.

Отец Никанор принял от учителя схиму, келью и молитву, которой тот его обучил. Единственное, что послушник не мог перенять от своего старца, так это его терпимость к советскому государству. Когда Захар начинал хулить «красных» попов, Феогност обычно говорил: «Брак лакерды». Эта было одно из присловий в Иверской келье. Переводилось оно с турецкого как «плохие слова». Так подвижники контролировали друг друга, если кто-нибудь из них вдруг впадал в грех осуждения.

– Батюшка, при чем здесь «брак лакерды», ведь в этом бесовском Советском Союзе уже нет Церкви: все верные претерпели мученический конец от красного дьявола. А те попы, которые входят в «московскую патриархию» [26], – это же настоящие еретики! Я сам видел журнал с фотографиями заседания их «синода»: в зале, обитом красной парчой, выступает «митрополит» начиная свою речь словами: «Как говорит наш великий вождь Иосиф Сталин», – а портрет этого безбожного вождя висит вместо иконы. Тьфу! Это же натуральное безобразие!

Старец, который мог прийти в гнев даже из-за неправильно положенной вещи, с большим терпением объяснял своему послушнику:

– Захар, разве Господь учил нас выносить свой суд?

– Да я, отец, не сужу, но эти «красные попы»…

– Брак лакерды!

Захар уже сколько раз замечал, что его старец словно не видел отступлений советских архиереев, подписавших декларацию митрополита Сергия, и даже, казалось, сочувствует им.

Послушник почитал своего старца, но отнюдь ему не раболепствовал, имея на многие вопросы свое мнение. После того как отец Феогност постриг Захара в монашество, прежние их отношения – отношения ученика и учителя – стали другими: теперь они вели подвижническую жизнь по взаимному совету. Никанор часто спорил со старцем и давал ему советы даже относительно Иисусовой молитвы, которую любил и практиковал долгие годы по Добротолюбию.

Теперь он сам старец кельи и имеет послушника. Сегодня отец Никанор должен принять двух русских паломников из Америки: иеромонаха из Джорданвилла с духовным чадом и одного священника из Англии, принадлежавшего Московскому Патриархату. Отец Никанор был человеком гостеприимным, но ему не хотелось принимать у себя в келье «красного попа».

Старец размышлял: «Сталин уже давно умер, но Церковь в советской России находится под «омофором» КГБ. Как может в такой Церкви быть благодать? Скоро, по слухам, Советы должны послать первую партию священников из оставшихся действующих монастырей, чтобы возобновить подвижническую жизнь в афонской русской Свято-Пантелеимоновой обители. Греки заранее были предубеждены против этих новых русских, считая, что на горе скоро появится советские агенты. Конечно, это все «брак лакерды», но их версия не лишена оснований…»

Отец Никанор глядел, как приближается старый рыбацкий баркас его давнего друга Сотириса. Рыбак жил в Ериссо и помимо основной профессии занимался морским извозом – доставлял паломников на Святую гору. Сотирис причалил к карульской арсане; из обшарпанного баркаса вместе с рыбаком вышли, как и предполагалось, два священника и мирянин.

– Мир дому сему! – ступив на святую землю, паломники приветствовали улыбающегося старца в поношенной схиме поверх рясы.

– С миром принимаем.

Отец Никанор поправил очки с толстыми линзами и внимательно посмотрел на гостей. Затем, отпустив Сотириса, обещавшего вернуться за паломниками завтра, пригласил их в келью. Гости, захватив подарки, последовали за старцем. Держась за страховочные цепи, потянулись они к старой келье Иверской иконы Божьей Матери.

– Будьте осторожны, дорогие, крепче хватайтесь за цепи и смотрите под ноги – здесь очень опасные тропы.

Паломники и не заметили, как дошли до места. Угрюмые карульские скалы с редкой колючей растительностью скрывали за собой деревянную избушку с куполом – келью Иверской иконы Божьей Матери. Старец толкнул дверь.

– Вот мы и дома.

Гости вошли в келью, оказавшуюся внутри еще более скромной, чем снаружи. Хозяин усадил их за стол и вынес тарелку с лукумом и три рюмки анисовой водки [27]. Паломники помолились перед едой и принялись за угощение.

Отец Никанор знал пятидесятилетнего иеромонаха Доримедонта из Джорданвила и его духовного сына Николая, потомка древнего дворянского рода, – они посещали его уже третий раз. А вот «красного» священника он принимал у себя впервые. И чего Доримедонт привез его к нему, ведь он-то неоднократно слышал, как старец хулил советскую власть и продавшуюся ей Московскую Патриархию?

– Отец Никанор, позвольте вам представить отца Петра, ему скоро предстоит служение в Лондоне. Сейчас Московский Патриархат выходит на международный уровень, и ему необходимо пересмотреть свое отношение и политику по некоторым принципиальным вопросам. Вот отец Петр и хотел бы познакомиться с афонской духовностью.

Паломники с интересом осматривали жилище подвижника. Низенький деревянный стол, пять стульев, ложки, висящие на стене, старая русская печь, чугунные котелки; все было почти так, как при старце Феогносте, только несколько новых картин с афонскими видами украшали избушку. Но в этой простоте была особая красота, что сразу же почувствовали паломники. Примерно такое же чувство охватывает людей, которые смотрят на древние чудотворные иконы. Иные иконы не имеют красоты в художественном смысле: их лики темны от старости, и, по мнению атеистов, некрасивы. Но благодатная сила, присущая чудотворным иконам, пробуждает у людей другие, духовные чувства.

Отец Никанор не раз убеждался, что Афон действует на людей подобно чудотворным иконам, пробуждая в них высокие чувства. Иногда эти возвышенные чувства паломников не совпадали с чувствами старожилов, привыкших к святому месту. Отец Никанор в этом случае часто шутил: «Одно дело – туризм, другое – эмиграция».

Схимник не хотел нарушать сложившиеся давным-давно на Афоне традиции гостеприимства и решил сдерживать свое нерасположение к «красной Церкви». Он с долей иронии посмотрел на отца Петра.

– Как там Россия-матушка поживает? Выполняете ли пятилетку? – Старец немного нахмурился. – В церкви-то ходют еще или все переломали?

– Да вроде ходит народ. После войны многие уверовали. Сейчас чуть хуже. – Священник чувствовал себя неловко и смущенно теребил в руках кипарисовые четки. – Меня ждет в Лондоне ответственное служение, и я приехал вместе с моими американскими друзьями в этот святой удел Матери Божьей, чтобы попросить у Пресвятой благословения на свой труд.

Старец немного успокоился. Этот Петр был не так уж и страшен.

– Хорошо, хорошо… Я одно время жил в Москве. Но как давно это было. Я ведь покинул Россию еще до революции и даже видел самого святого императора Николая.

Никанор подчеркнул этот факт намеренно, желая поддеть «красного» попа: их Церковь упорно молчала о своем отношении к последнему царю Российской империи.

– Хм? Правда? – Иерей покраснел и неловко кашлянул в кулак.

Установилось долгое молчание. Все понимали, из-за чего оно возникло, но никто не решался первым нарушить его.

Отец Никанор обычно после традиционного угощения вел своих гостей в небольшой храм, где они служили молебен, но как он приведет туда этого московского иерея и будет с ним молиться? Лучшее средство от неловкости – искренность.

Стараясь сохранить дружелюбие, хозяин сказал московскому гостю:

– Вы простите, отец Петр, но я не могу повести вас в храм и молиться с вами…

– Я понимаю вас: церковная дисциплина обязывает, – сказал отец Петр и, смущенно улыбнувшись, поправил окладистую бороду.

В душе отца Никанора поднялась привычная волна негодования против советской власти и Московского Патриархата. Но сейчас он вдруг вспомнил своего старца и поставил гневным помыслам преграду:

– Брак лакерды.

– Что вы сказали?

– Да нет, это просто у нас со старцем Феогностом была такая присловица.

Никанор поставил чайник на «газаки» – газовый баллончик с горелкой, вспомнил свои давние споры со старцем и улыбнулся.

Отец Петр неожиданно искренне улыбнулся в ответ и выдохнул:

– Быть может, отцы, мы когда-нибудь и сможем понять друг друга?

Все опять замолчали. Старец задумался и перевел взгляд на гостей:

– Богу все возможно… А пока давайте пить чай!

Солнце уже клонилось к закату, поднимался южный ветер, который всегда гнал большую волну. Афон стоял и будет стоять твердыней света среди веков и континентов, напоминая миру о бренности всех человеческих споров и трений, о вечном превосходстве Божьей любви над человеческой ненавистью.

Доминиканец

Сегодня небо было серым и задумчивым, обрывки туч сбивались в свинцовые стаи, воздух был влажным и солоноватым, морось заставляла старого монаха поеживаться и сильнее кутаться в рясу. Монах со странным для Афона и вообще для православия именем Ансельм задумчиво наблюдал за рокочущими волнами, разбивающимися о пирс. Хоть и страшно было море в гневе своем, но эти раскатистые волны могли погубить лишь тело, тогда как житейское море легко могло поглотить и самую осторожную душу…

Отец Ансельм тяжело вздохнул, скорбя о своих грехах. Будущий афонит [28] родился в простой католической семье, вырос набожным католиком и был пострижен в монахи в одном из доминиканских [29] монастырей, где затем провел много лет. До сих пор Ансельм с любовью вспоминал свою келью, где проводил все свое время в молитве.

Так бы и окончил отец Ансельм свои дни в тихой доминиканской обители, если бы однажды аббат монастыря не поручил монаху одну важную миссию, справившись с которой, он мог бы считать свой жизненный путь пройденным не зря.

Но опытный, уже пожилой католический монах-доминиканец успешно провалил эту миссию…

Отец Ансельм невольно улыбнулся, вспоминая, как он с готовностью и радостью от того, что сможет пожертвовать своим покоем ради Христа, согласился на миссионерскую деятельность. Ему нужно было вести проповедь в странах центральной Африки, борясь с прозелитизмом греков. Нельзя сказать, что он в первый раз тогда услышал это слово – Афон: отец Ансельм был специалистом по греческому языку и истории Византии, а потому много знал об этом месте. Его мать была гречанкой, а отец сицилийцем. Детство будущий монах провел в Палермо, закончил с отличием колледж, а затем католический университет в Милане, получив степень магистра богословия. Его, вне всякого сомнения, ожидало блестящее будущее, но вскоре после выпускного вечера Лучиано – так его звали тогда – облачился в доминиканскую рясу с капюшоном, подпоясанную кожаным поясом: он стал послушником.

Через три года его постригли в монахи. Время незаметно пролетало в трудах и молитвах. В качестве послушания отец Ансельм переводил малоизвестные богословские труды с греческого и работал на кухне. Характер Бог ему дал спокойный и миролюбивый, поэтому особых искушений у него не было. Река жизни текла от утра к утру, от ночи к ночи, а он лишь наблюдал за ее течением с тихого островка. Каждый день в сети попадала рыба и пекся хлеб – Бог заботился о монахах. Отец Ансельм провел в монастыре несколько десятков лет и незаметно для самого себя состарился. Он никогда не смотрелся в зеркало, но однажды обратил внимание на свое лицо, отразившееся в зеркальной поверхности новой сковородки. Ансельм не ужаснулся, но, конечно же, удивился: он уже был стариком, настоящим стариком… Каждый новый закат все вернее приближал его к могиле, где будет лежать его тело до второго и страшного Пришествия Господня. И тут отец Ансельм задумался: а готов ли он к смерти? Христос принес людям Себя в жертву и призывал следовать по своему пути. А какую жертву сам монах Ансельм принес Господу? Вера была для него счастьем, а монашество – радостью, сравнимою с радостью отцовства. Какую же жертву принес он?

Поэтому когда кардинал Мадзини попросил аббата их монастыря подобрать несколько толковых монахов для миссии в Центральную Африку, отец Ансельм сам вызвался помочь.

Ситуация с католической миссией была не самая лучшая. Помимо вездесущих протестантов, в регионе вели активную миссионерскую работу греческие священники-схизматики, которые приезжали в Чад в основном с Афона. С протестантами католики старались не дискутировать и вообще поменьше общаться. А вот с афонскими монахами можно было иметь дело. Вот только спорить с ними было трудно, к тому же они были хорошо образованны. Поэтому кардинал Мадзини предписал аббату следить за качеством образования новых членов миссии, чтобы вновь прибывшие были знакомы с восточной традицией и желательно знали как греческий язык, так и восточных отцов позднего периода, для того чтобы успешно участвовать в богословских диспутах.

Отец Ансельм отправился в Чад с группой католических миссионеров. Он выполнял послушание своему духовному отцу, старенькому аббату, как Самому Богу, понимая, что, возможно, это его последний экзамен перед отходом в вечность. Это было с его стороны настоящей жертвой, потому что ему крайне тяжело было покидать монастырь – свою любимую духовную родину. Отец Ансельм думал, что, возможно, он уже никогда не увидит Италию и будет похоронен в чужой африканской земле возле огромного озера Чад.

Первая католическая миссия была открыта здесь еще в 1929 году, поэтому отец Ансельм ехал не проповедовать среди неграмотных язычников с молитвенником в руке, а работать катехизатором в составе большой и хорошо организованной группы проповедников. Кардинала Мадзини беспокоило, что в последнее время усилилась проповедь греческих священников, которые довольно успешно справлялись со своими миссионерскими задачами и привлекали в ряды православия все больше людей, в том числе и католиков. Хотя отношения между католиками и православными ввиду агрессивного мусульманского окружения были вполне терпимыми, кардинал усмотрел в такой толерантности угрозу интересам Святого престола [30] в Африке.

– Вы должны быть мудрыми, как змеи, – напутствовал он в аэропорту Рима доминиканцев. – Берите пример с основателя нашего ордена святого Доминика, чьими трудами была остановлена опаснейшая лангедокская ересь [31]. Будьте приветливы со схизматиками, не навязывайте им ничего, побольше улыбайтесь, но не забывайте, что мы хоть и молимся одному Христу, но понимаем Его по-разному. Пусть проповедь ваша подкрепляется делами. «Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими» (Рим. 12.15), и да поможет вам Бог!

Отец Ансельм тяжело вздохнул, вспоминая прощание в аэропорту. Тогда он навсегда простился со своей родной Италией.

Природа Афона напоминала ему Сицилию, но только отчасти. Старец Иоаким с Кавсокаливии, к которому он часто ходил за советом, нередко говаривал:

– Эх! Где хорошо – там и родина. Смирись, отец.

И монах, привыкший за долгие годы к послушанию, смирялся ради истины, которая открылась ему на Афоне. Отцу Ансельму было трудно. Многие афониты не доверяли ему, подозревали в ересях и других нечистых замыслах, вплоть до шпионажа. Тяжело давались многие простые вещи. Например, трудно было привыкнуть к тому, что не надо брить бороду. Отцу Ансельму пришлось отказаться от многих занятий, которыми был наполнен его быт в доминиканском монастыре, и привыкать совсем к другим. И это все на старости лет.

Его прежние братья, мягко сказать, не понимали его, считая Ансельма вероотступником. Никто из католиков не поддерживал с ним отношений. Когда он улетал из Африки, братья не пришли с ним проститься. Они недоумевали, почему отец Ансельм так поступил с ними, почему бросил свою семью и ушел брататься с чужаками.

Новые единоверцы, афониты, также не могли принять его полностью, зная о десятилетиях, проведенных им среди доминиканцев. Некоторые считали, что чувственная католическая молитва навсегда отравила его душу, и неодобрительно смотрели, когда в молитвенном порыве монах иногда скрещивал обе ладони, прижимая их к сердцу. Бывшему доминиканцу приходилось испытывать странное чувство стыда за проявления католической религиозности, которую нельзя было скрыть. Хотя он не стыдился ни своего прошлого, ни настоящего.

Ему оставили только имя – Ансельм, хотя для этого даже пришлось отправлять запрос на имя Святейшего Вселенского Патриарха. Он потерял все: родину, друзей, братьев, при этом не обретя ни новых братьев, ни друзей, ни родины. Но зато он приобрел Христа, того Самого, Которого исповедовал всю жизнь в Италии и в пряных саваннах Чада. Здесь, на Афоне, он словно бы погрузился в прошлое Европы, когда католики еще не знали спорных нововведений Второго Ватиканского собора, когда были отменены культы многих святых, пересмотрены многие важные католические понятия в угоду времени, ради, как это говорилось, приобретения потерянных овец. Отступив от прошлого, папа приобретал настоящее, но терял будущее. Теперь, глядя в недавние шестидесятые, Ансельм понимал, что католики проиграли битву и за настоящее – все меньше людей заходило в храмы. А в некоторых странах священные здания уходили с молотка. В них устраивались музеи и даже мечети. В это было трудно поверить, но Европа отказывалась от Христа! Европа уходила в руки того самого антихриста, которого «отменил» папа.

На фоне этих событий отцу Ансельму еще незыблемей казалась твердыня православия, веками сохраняющая свои традиции и обряды.

Их африканская миссия располагалась на берегу большого озера Чад. Чернокожие напоминали отцу Ансельму детей: они умели искренне радоваться, но монах ни секунды не сомневался, что они с такой же детской непосредственностью могут перерезать кому-нибудь горло. Периодически миссия подвергалась нападкам со стороны мусульман – агрессивного арабского большинства. Обычно дальше угроз дело не шло, хотя старейшие братья помнили случай поджога костела. В поджоге потом признался один местный колдун, который, по его словам, боролся с оккупантами. Французское посольство, конечно, помогало католическим миссиям, но никто не мог гарантировать безопасность монахов.

В нескольких милях от католической миссии располагалась миссия греков. Несмотря на то что христиане старались держаться вместе и помогать друг другу, в последнее время отношения между двумя общинами были напряженными. За последние пять лет к грекам ушло более десяти чернокожих католиков. Чем их прельстили греки – оставалось только догадываться. В их миссию приезжали монахи с полуострова Афон, более известного как Святая гора. Они менялись через каждые три-четыре месяца.

В отличие от монахов, чернокожие христиане дружили друг с другом, невзирая на, то что принадлежали к разным Церквам. Постепенно они стали задавать не очень удобные вопросы о непогрешимости папы и о Filioque [32].

Необходимо было что-то делать, чтобы отстоять честь Святого престола перед чернокожими новообращенными христианами. На братском совете решено было устроить богословский диспут, как это часто бывало в Средние века. Отправили к грекам посланника с предложением, и греки с явным удовольствием приняли вызов. Решено было провести первый диспут в селении Мганда на баскетбольной площадке. Мганда находилась как раз между двумя миссиями и являлась самым удобным местом для подобного рода мероприятий. Решено было вести диспут на французском языке, который понимали все.

Нельзя сказать, что отец Ансельм был обрадован решением совета доминиканских монахов выставить его на диспут как самого образованного из всех монахов миссии. Но как истинный монах он привык отсекать свою волю и стал готовиться к этому событию. Чернокожие активно обсуждали предстоящий диспут, от его исхода зависело очень многое. За неделю до объявленной даты отец Ансельм закопался в книгах, молясь своему небесному покровителю святому Ансельму Кентерберийскому, чтобы он даровал ему мудрость против лукавых греков.

Отец Ансельм посмотрел на часы: подходило время вечерни. Он вычитывал ее как на греческом, так и на латинском. Небо над Афоном темнело, тучи слетались со всех краев земли. Монах поковылял в свою каливу. Он жил один, несмотря на то что к нему иногда просились в послушники. Зайдя в маленький храм, он затеплил лампадки и открыл нужные богослужебные книги. Вечерня с акафистом Матери Божьей длилась у него около часа. Затем он обычно читал по-гречески или шел на прогулку по скиту. Сегодня в связи с плохой погодой прогулка отменялась, значит, он будет читать книги.

Не в книгах мудрость, а в чистом сердце, перемолотом жерновами искушений, – что-что, а это монах Ансельм знал хорошо. В книгах были знания для просвещения ума, но истина познается не умом, а сердцем. Он навсегда запомнил, как открылся ему Христос. Это произошло вскоре после того самого диспута, затеянного монахами католической общины в Чаде…

…На диспут пришло более ста человек. Кроме католиков и ортодоксов, там присутствовали еще и протестанты – их представители тоже хотели поупражняться в красноречии, считая себя фаворитами.

Диспут начался в спокойной манере, обсуждались вопросы непогрешимости папы, Filioque и католический догмат о непорочном зачатии Пресвятой Девы. Также обсудили исихазм и духовные упражнения Игнатия Лойолы. Эти вопросы не слишком интересовали участников, которые смотрели на интеллектуальную схватку как на увлекательное спортивное мероприятие. Самым главным здесь была победа. Отец Ансельм выглядел вполне достойно. По уровню образованности он намного превосходил своего оппонента – молодого самоуверенного афонита, который воспламенялся гневом, когда не мог опровергнуть доводы соперника.

Протестантский пастор старался не вмешиваться в диспут: большинство обсуждаемых вопросов были ему знакомы и казались маловажными. Он лишь многозначительно улыбался и повторял: «Братья, что бы сказал Христос на это ваше Filioque? Братья, представьте себе, не рассмеялся бы Христос или апостол Петр на догмат о непогрешимости папы?» Пастор излишне не утруждался, явно считая себя выше всяких «средневековых» споров.

Диспут длился около двух часов. После него отцы католической миссии поздравляли отца Ансельма и одобрительно хлопали его по плечу. Тогда он чувствовал себя почти счастливым, думая, что достойно защитил честь Святого Престола. Но это ощущение оказалось ложным.

Отец Ансельм встал за аналой, опираясь на него одной рукой, и со вниманием начал читать вечерню. Молитва шла сегодня легко, несмотря на непогоду и внезапно нахлынувшие воспоминания. Он неторопливо и обстоятельно прочел 103-й псалом на латинском языке наизусть, а затем читал на греческом. Красота греческого языка пленяла ум, который вместе с сердцем возносился к горнему. В который раз монах Ансельм облегченно вздохнул: ему очень повезло, что он попал сюда.

Здесь, на Афоне, отец Ансельм получил возможность побыть наедине с Богом. Вначале, когда он перешел в православие, монах практически не видел различий между католицизмом и ортодоксией. Он считал, что давно пора духом любви преодолеть средневековые анафемы и единым строем выступить против безбожия современного мира.

Но затем он стал замечать неприметные ранее, но важные отличия православия. Например, совсем недавно он с удивлением понял, что православные иконы не трехмерны, как католические священные изображения. Это было существенное отличие, так как православная исихастская традиция признавала воображение силой, вредящей настоящей молитве, тогда как в католической традиции воображение было ее локомотивом.

Каждый день он открывал для себя что-то новое, и душа ощущала перерождение. Если бы он перешел в православие ради суетной мирской славы и приобретения каких-нибудь материальных благ, он бы не чувствовал себя уверенно и не смог бы перенести порицания доминиканских братьев. Хотя можно сказать, что его небольшая афонская келья была великим сокровищем, по сравнению с которой дворцы богачей не представляли никакой ценности. Потому что в келье – чреве – он готовился к жизни вечной. Как бабочка в коконе, предчувствующая солнце и радость дня, тянется к свету, так и отец Ансельм предчувствовал Христа и жизнь вечную, он тянулся к Господу всеми силами своей души. Как ребенок протягивает руки к своим родителям, желая обнять и благодаря за жизнь и любовь, так славословил он Христа на всех языках, которые знал.

Обращение не перечеркнуло его опыт подвижничества в доминиканском монастыре, напротив, дало ключ к пониманию многих событий, что происходили с ним в прошлом. Он был достаточно мудр и не пытался обратить своих католических братьев, понимая, что случай его обращения уникален. В тиши своей кельи отец Ансельм благодарил Господа за то, что Он помог ему возненавидеть благой ненавистью свою земную родину ради приобретения родины небесной.

Тогда, после фактической победы на диспуте, когда отец Ансельм на голову превзошел противника и благонравием, и знаниями, и риторикой, он пошел в свою келейку утешенный. В тот момент он никогда не подумал бы, что всего через месяц он покинет миссию и навсегда уедет на Афон.

Когда у него спрашивали о причине перехода на старости лет в православие, отец Ансельм обычно отмалчивался или говорил общие слова, что Бог его просветил. Он не любил говорить об этом, потому что это было сокровенным. Хотя многие считали, что он не имеет права скрывать причину своего обращения, так как должен прославлять Бога через чудные дела Его.

Что могло убежденного доминиканского монаха, состарившегося в монастыре, заставить изменить не только обету послушания, но и собственной вере? Наверняка какое-то чудо или откровение. Иначе и быть не могло. Но он ни о чем подобном не говорил, поэтому и не вызывал достаточного доверия среди афонитов. Только сиромахи-румыны любили старого монаха и часто навещали его. Он делился с ними чем мог и предоставлял ночлег. Немногословный и добрый старый монах со странным для Афона именем Ансельм.

Монах закончил вечерню, затушил лампадки, но еще долго не уходил из храма, с любовью взирая на старые иконы.

Чудо ли привело его на Афон? Наверное, все-таки да – чудо. В первую неделю после судьбоносного диспута монах пребывал в хорошем расположении духа – все хвалили его за то, как он справился с хитрым греком. Постепенно эта радость прошла, но на ее место не пришел покой. Дух его с новой силой начал смущаться. И днем и ночью монах спрашивал себя: «Какую жертву могу принести я своему Богу – любящему нас Христу?» Но чему он может научить этих чернокожих? Какие доводы можно привести им и прежде всего самому себе, объясняя богоотступничество Европы? И нужно ли греку что-нибудь объяснять, когда древний патриархальный Афон бросал вызов всем современным европейским ценностям, а его монахи готовы были умереть, но отстоять то, во что верили на протяжении тысячи лет, – православие.

И вот однажды монах внимательно читал Евангелие, как он всегда делал по вечерам, и натолкнулся на такие слова Господа: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную. Многие же будут первые последними, и последние первыми» (Мф. 19.29–30).

Отец Ансельм задумался. Он оставил своих родителей и друзей ради жизни в монастыре и сделал это с радостью. Он оставил свое монашеское братство ради крещения дикарей. Хоть и грустно ему было покидать свое уединение, но радость от того, что он хоть чем-то сможет уподобиться Христу, победила естественную земную скорбь.

Казалось, ему стоило бы успокоиться на этом и не искать большего. Но в голове отца Ансельма стала крутиться странная мысль: а может ли он оставить самого папу ради Христа? Сначала он думал, что эту мысль внушает ему сатана, стремящийся оторвать доминиканца от истинной католической веры. Разве можно противопоставлять Христа и папу римского – наместника престола апостола Петра? Разве можно предать свою веру, в которой был воспитан, в которой жил многие годы?

И тут, как тихое дуновение, Ансельм услышал женский голос:

– Можно оставить и папу римского, и веру отцов, но только ради истины, ради Христа.

Монах вздрогнул от неожиданности, обернулся и увидел на подоконнике небольшую греческую иконку Матери Божией с Младенцем. Иконка лежала в пыли, за окном виднелась красноватая саванна и заходящее солнце. Монах не мог понять, откуда появилась здесь эта иконка, ведь он всегда содержал свою келью в простоте и чистоте, не допуская появления никаких посторонних предметов. Он осторожно поднял ее, очистил от пыли и положил в карман. И тут глаза его увлажнились слезами: перед внутренним его взором пронеслись войны и другие человеческие страдания. Люди терзали друг друга, люди ненавидели друг друга, люди боялись друг друга; но вместе с тем люди не переставали любить. Отец Ансельм беззвучно плакал, ему хотелось, чтобы все эти люди были счастливы и любили Бога. Чтобы зло отступило в небытие, где ему самое место.

Через месяц он уговорил местного епископа отпустить его на Афон с ознакомительным визитом. Впервые за долгие годы отцу Ансельму пришлось снять монашеское одеяние и надеть мирское для того, чтобы без препятствий пройти на гору. Он снял с себя доминиканскую рясу и положил ее в сумку.

Афон принял отца Ансельма приветливо: на море в ту пору был штиль, ясное солнце светило, освещая полуостров, который с незапамятных времен заселили православные монахи.

Отец Ансельм должен был обойти все святогорские монастыри за две недели, а потом вернуться назад. Когда он дошел до Иверского монастыря, то увидел в часовне ту же икону, репродукцию которой нашел месяцем раньше. Эта икона называлась Вратарницей Афона, или Иверской иконой Божьей Матери.

Паломники один за другим подходили прикладываться к иконе. За ними пристроился и отец Ансельм. Он решил попросить у Божьей Матери вразумления, как ему стоит поступить. Сердце говорило ему, что Афон – его настоящая духовная родина. Но как мог он бросить свое братство, народ и земную родину, основываясь лишь на внутреннем голосе и невнятных ощущениях?

Но, разрушая сомнения, в его сердце росло желание чуда, возрастала жажда внутреннего перерождения и обновления.

Через две недели отец Ансельм принял православную веру через миропомазание. Постриг сохранился за ним. Старцы Великой лавры приняли во внимание столь мужественный поступок доминиканца и сразу же дали ему омологий [33] на одну келью, где отец Ансельм и поселился.

Вот и закончился еще один день жизни Афона. Отец Ансельм поблагодарил Бога и лег отдыхать. Воспоминания, которые наводнили его душу сегодня, были частью его прошлого, за которое ему не было стыдно. Не стыдился монах и настоящего, потому что взгляд его был устремлен только в будущее – туда, «где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол. 3.11).

Самое святое место

Мы шли с отцом Анфимом по тропинке, которая пролегала недалеко от скита святой Анны. Октябрьский воздух освежал, небо было чистым, солнце уже клонилось к западу. Отец Анфим был сегодня задумчив и немногословен. Мы собирались к вечеру добраться до Панагии, переночевать там и с утра двинуться на вершину Афона.

Я ходил на вершину уже четыре раза, и на этот раз пришлось долго упрашивать игумена отпустить меня в паломничество.

– Развеяться хочешь? – Игумен насупил брови. – Монах должен собирать свой ум, а не развеивать. Лучше бы вместо прогулки в келье читал Иисусову молитву – пользы было бы куда больше.

Но когда игумен услышал, что мне предложил отправиться на гору старец Анфим, подвижник высокой жизни, которого игумен очень любил и почитал, он сразу же согласился меня отпустить. Назначив точное время, к которому я должен был вернуться в монастырь, игумен благословил меня в паломничество. Окрыленный, я доехал на пароме «Аксион Эстин» до Дафни. Еще стоя на палубе, я увидел невзрачную фигурку монаха в старой рясе, он разговаривал с каким-то святогорцем. Старец Анфим любил поговорить, но иногда он вдруг становился молчалив, и тогда из него клещами слова нельзя было вытянуть. Сегодня ж он, казалось, был в хорошем расположении духа.

Паром причалил к арсане, и я выбрался на берег в людской гуще паломников и святогорцев. Прежде чем подойти к отцу Анфиму, который узнал меня и издали поприветствовал коротким кивком, я зашел в магазин, где купил консервы и сухари, а также пару бутылок воды. Набив свою торбу, я подошел к отцу Анфиму, который объяснял какому-то монаху, что самое лучшее на Афоне вино – из виноградников Великой лавры. Его собеседник, похоже, имел другую точку зрения, на которой, правда, особо не настаивал: «Я люблю лаврское вино, геронта, хотя знаю кельи, где делают вино еще лучше. Но спорить не буду». Когда я подошел к ним, смиренномудрый монах, улыбаясь, поднял вверх обе руки. Мы поздоровались и принялись говорить об общих знакомых, ожидая «Агиа Анну».

Наконец подошел паром «Агиа Анна», и мы с отцом Анфимом поднялись на борт. До пристани скита было ехать около сорока минут. На пароме мы с отцом Анфимом не разговаривали. Старец погрузился в молитву, а я осматривал зеленый берег Афона и крепости монастырей. Симонопетра, Григориат, Дионисиат… Люди заходили и выходили; глаза иных паломников были полны удивления и восторга, тогда как некоторые пассажиры-рабочие обсуждали какие-то житейские дела и пили пиво. Над паромом кружили чайки – их не отпугивал грохот дизеля. Небо было чистое, и настроение у всех было хорошим.

Я еще не знал, зачем отец Анфим позвал меня в это паломничество. Последний наш с ним спор был по поводу святости мест. Я считал, что святость места зависит прежде всего от священных реликвий, святых мощей, праведности насельников, наличия старцев, истории монастыря, обители или храма и от других подобных вещей. Нельзя сказать, что отец Анфим был против моих доводов. Однако чувствовалось, чего он может сказать по этому поводу то, что я еще не знаю. Поэтому после того нашего разговора старец и пригласил меня подняться с ним на гору. Отец Анфим обещал мне показать место, которое его старец – великий подвижник Пахомий Кавсокаливийский, почивший тридцать лет назад в возрасте ста двенадцати лет, – считал для себя самым святым местом Афона. Отец Анфим почему-то почти не рассказывал о жизни этого светильника веры, хотя мне казалось, что это могло бы принести людям большую пользу. Но на этот раз отец Анфим сказал мне:

– Бери благословение игумена помочь нуждающемуся, то есть сопроводить меня на гору к храму Преображения, и я покажу тебе одно святое место. Таким его почитал приснопоминаемый отец Пахомий. Он наведывался туда почти каждый день, прибирался и зажигал лампадку. По мере возможности и я пытаюсь наводить там порядок. Если игумен благословит нас в дорогу, я расскажу тебе историю этого святого места.

Слава Всесвятой, игумен отпустил меня, и я с нетерпением ожидал услышать из уст отца Анфима душеполезную историю. Добравшись до берега, мы стали осторожно подниматься вверх. Путь был неблизкий. Даже до Панагии было идти и идти. Можно было, конечно, зайти к папе Янису и попросить у него послушника с двумя мулами, чтобы он довел нас до Панагии, но отец Анфим даже слышать об этом не хотел. Хотя подвижник шел с трудом, опираясь на свой массивный буковый посох, он хотел добраться до вершины без помощи мулов.

Пользуясь случаем, отец Анфим рассказал мне, как одному старцу явилась в видении Матерь Божья и запретила пользоваться мулами, сказав, что каждая пролитая капля пота при подъеме будет учтена ангелами. Но святогорцы с каждым годом становятся все слабее, и теперь уже почти каждая келья имеет по крайней мере одного мула. Насколько я знал, у старца Анфима не было своей кельи. Может быть, поэтому он так дерзновенно критиковал скитян? Словно угадав мои мысли, монах сказал:

– Если бы я жил в келье, я бы завел осла. Видит Бог, лучше бы келиоты использовали критских ослов. Они большие, спокойные и ненамного слабее мулов. Между тем эти животные, чадо, благословлены Самим Богом. У них даже есть священная отметина – большой белый крест на спине. А эти вредины-мулы на самом деле всего лишь скверное потомство ослов и лошадей. Что удивляешься? Можешь сам прочесть об этом в Библии.

Отец Анфим еще долго рассказывал о преимуществе ослов перед мулами. Но тут мы подошли к перекрестку: одна тропа вела к скиту Кераси, по другой мы должны были через два часа хорошим ходом достигнуть Панагии. Мы сделали небольшой привал, отойдя метров пятьдесят от тропы в лес.

– Смотри! – Отец Анфим указал мне на старую разрушающуюся келью, каких было много на Афоне. Мы подошли к ней поближе. В проеме стены мы увидели черепа – это была костница какого-то братства.

– Что это, геронта? Ты что-нибудь знаешь об этом месте?

Отец Анфим присел на старое бревно.

– Что-нибудь да знаю. В этой келье жило братство русского старца Трифона. Раньше здесь неподалеку бил источник, но полвека назад вода ушла, этим и объясняется запущенность сего места. Сейчас здесь лес, а в начале века здесь было много винограда. Виноградник принадлежал братству Трифона и отшельнику Филофею, у которого обретался в послушниках и мой, тогда еще молодой, приснопоминаемый старец Пахомий. Так вот! Виноградник принадлежал пополам отшельнику Филофею и братству Трифона. Между двумя кельями были примерные добрососедские отношения. Монахи помогали друг другу и вместе обрабатывали виноградник, давили гроздья и делали вино для себя и на продажу. И все у них было хорошо. А теперь пойдем, помолимся.

Я помог старцу встать, и мы стали углубляться в лес, спускаясь с небольшого склона. Я следил за тем, чтобы мы не поскользнулись на ковре из прелых листьев и не разодрали подрясники о колючки.

Весьма быстро мы дошли до небольшой часовенки. Такую часовню назвали бы у нас в Румынии каплицей. Она напоминала небольшой домик-скворечник, где с трудом поместились бы два человека.

Внутри часовенки было очень чисто. Отец Анфим, обратив внимание на то что я удивленно оглядываю убранство часовни, заметил:

– Я стараюсь убираться здесь не меньше раза в неделю. А если обретаюсь где-то поблизости, то прихожу сюда каждый день, выполняя завет моего старца Пахомия. Эту часовню он построил сам сразу после того, как его старец, великий схимонах Филофей, умер. Мой старец говаривал мне, что не было для него на всем Афоне места святее, чем это.

Мы затеплили несколько свечей перед святыми образами. Отец Анфим разжег в кадильнице уголь из виноградного дерева, и часовня наполнилась благоуханием святогорского ладана.

– Отче, – спросил я геронту, – а что случилось с братством Трифона? Почему келья находится в таком страшном запустении?

– Лаврские власти давненько ищут способного монаха, который бы мог восстановить ее. Но ты знаешь, в округе полно заброшенных келий куда в лучшем состоянии. Пройдет еще десять – пятнадцать лет, и эта келья совсем обрушится. Хотя братство отца Трифона когда-то процветало и многие из его послушников стали умудренными опытом старцами – некоторые из них даже возглавили обители, – но лет тридцать назад в этой келье поселился злой старец, который презрительно относился к своим послушникам, никого не пускал на ночлег и даже отказывал голодным в куске хлеба. После этого плодовитый ранее виноградник разорили мулы и кабаны, источник пересох, и место это стало таким запущенным.

Отец Анфим достал из шкафчика старенький часослов, и мы медленно, как он любил, прочли вечерню. На душе было легко и спокойно, несмотря на то что нам предстоял долгий и трудный путь до Панагии, а вечер был все ближе. Помолившись, мы вышли из часовни, присели на бревно и некоторое время ни о чем не говорили. Я ждал, пока старец первым нарушит молчание. Но отец Анфим погрузился в воспоминания, и мы просидели в тишине, наверное, с полчаса.

Наконец, геронта стал рассказывать:

– Как ты уже слышал, раньше здесь был большой виноградник, принадлежавший пополам братству Трифона и отцу Филофею. У Трифона было большое братство – семь послушников и монахов. А у старца Филофея был всего лишь один рясофорный инок Пахомий, которого старец постоянно гонял и называл нерадивым Пахомкой, причем это было самым ласковым прозвищем. Старый Филофей был суров к своим послушникам, именно поэтому у него никто долго не держался.

Монахи обоих братств охраняли виноградник и вместе собирали урожай и давили грозди. Ни у кого из подвижников никогда не возникало желания пересмотреть существующий порядок вещей, ни один не роптал на другого…

Отец Анфим посмотрел на меня и улыбнулся.

– Сейчас это звучит странно, правда? Но видит Бог, даже я застал то благословенное время… Однажды урожай винограда случился небывало большим. Братья с трудом таскали корзины к точилам. Два точила стояли у Трифона, а одно у Филофея. Отец Трифон дал своих послушников в помощь соседу давить гроздья в точиле и разливать вино по кувшинам, так как старец с Пахомием не справлялись. На этот раз урожай был такой большой, что пришлось даже приобрести несколько новых больших кувшинов. Старец говорил мне, что такого вина ему никогда больше не доводилось пробовать. А сейчас такого наверняка и в помине нет даже в Великой лавре, не говоря уже об остальных монастырях. И дело тут не в хороших сортах винограда или заботливом уходе. Просто в те благословенные времена монахи не только уважительно относились друг к другу, но и любили друг друга, как добрые братья. Поэтому Господь посылал обильную благодать, что сказывалось даже на вкусе приготовленного вина.

Собранный урожай отец Трифон и отец Филофей всегда поровну делили между собой. И никогда урожай у них не становился предметом унижающего дух торга.

Вот был поделен и новый богатый урожай. Поначалу все шло хорошо. Но затем мудрый отец Трифон начал просыпаться по ночам и скорбеть: «Нет, это несправедливо, видит Бог. Старый Филофей не имеет братства, только одного нерадивого Пахомку. И при этом старик получает половину урожая. У меня же братство немалое – целых семь сильных и здоровых монахов…»

– Неужели дьявол прельстил отца Трифона, – вырвалось у меня, – и он нарушил тот благословенный закон, решив затребовать себе большую часть урожая?!

Отец Анфим с легким упреком посмотрел мне в глаза:

– Когда ты наконец научишься слушать? Помолчи хоть пять минут! Даже сам дьявол боялся внушать старцу Трифону такие мысли, зная, что они с гневом будут отвергнуты! Старец думал совсем по-другому: у меня же братство немалое – целых семь сильных и здоровых монахов, и когда я совсем состарюсь, будет кому меня поддержать, накормить и принести воды. Но вот кто позаботится о Филофее, когда он состарится? На кого он обопрется? Этот его нерадивый Пахомка уже сейчас приносит ему больше хлопот, чем пользы… Видит Бог и Матерь Божья, ему нужно зарабатывать больше, чем он зарабатывает сейчас, я думаю, что он нуждается в деньгах больше меня.

С такими мыслями он вставал за час до полунощницы, незаметно пробирался в келью отца Филофея с кувшином вина и подливал его в кувшины соседа…

В это же самое время отца Филофея тоже начали посещать подобные мысли. Иногда он долго не мог заснуть и размышлял в стыде: «Какой же я жадный монах! Разве такие, как я, наследуют Царствие Небесное? Нет, это совершенно несправедливо. У моего доброго и незлобивого соседа есть семеро здоровых братьев, многие из них не привыкли к постам, да и работают все они не покладая рук. Поэтому им нужно больше еды и вина, а Трифон, раб Божий, получает только половину урожая. А что же я? Кроме Пахомия, который довольствуется одной похлебкой и даже не притрагивается к вину, у меня нет больше едоков. Разве справедливо, что мой благородный брат, чья нужда больше моей, получает столько же, сколько и я?» С такими мыслями он дожидался, когда монахи после повечерья лягут отдыхать, вставал, брал кувшин и также подливал вино в кувшины соседа. После этого возвращался со спокойной совестью в келью и проводил время в молитве.

Однажды случилось так, что отец Трифон и отец Филофей в одно и то же время направились к кельям друг друга с кувшинами в руках и встретились! Они почти не удивились, обнялись, и после этого случая их дружба еще более укрепилась.

Эта история так бы и осталась никому не известной, если бы не мой приснопоминаемый старец, которого тогда еще звали нерадивым Пахомкой. Ему не было тогда еще и девятнадцати лет, а по молодости он отличался любопытством. Он заметил, что отец Филофей на протяжении недели каждую ночь куда-то ходит. Движимый любопытством, он решил проследить его путь. Благодаря этому он стал свидетелем встречи старцев.

Через десять лет, живя уже в отдельной келье в Кавсокаливии, отец Пахомий построил на этом месте часовенку и часто приходил сюда помолиться. И не было, как сам он мне говорил, для него места святее этого.

Мы с отцом Анфимом еще немного посидели на бревне, а потом пошли по тропе к Панагии. Отец Анфим тяжело дышал и не разговаривал со мной. Потом остановился и сказал:

– Возвращайся-ка ты в монастырь, не дойду я сегодня до Панагии. Устал я, старый совсем стал.

Он мягко улыбнулся мне:

– История виноградника поучительна сама по себе. Но я рассказал тебе все это потому, что ты обидел своего брата. – Старец многозначительно замолчал.

Я долго думал, когда я мог обидеть своего брата, но не мог вспомнить ничего, кроме одного незначительного случая.

Недавно на мельнице мука в нескольких мешках испортилась. Пришел эконом и стал отчитывать старшего по мельнице; я был младшим, и когда эконом спросил меня, по чьей вине это случилось, я лишь пожал плечами, не сказав ни слова оправдания или обвинения. Я просто промолчал, но мое молчание значило примерно то же самое, что «моя хата с краю – ничего не знаю». Старший мой товарищ, как мне показалось, с укором посмотрел на меня. После того как эконом ушел, я начал бранить ушедшего и говорить, что он сам виноват, потому что купил испорченный товар. Я думал, что так я утешу своего брата.

Я исповедался отцу Анфиму в этом малом, по моему мнению, проступке. Но он сделался вдруг очень серьезным:

– Ты можешь убегать от своего конца долго. Ты и от правды можешь долго скрываться. Но все равно придет смерть и заберет твою жизнь. Скажи это клеветнику со злым языком, монастырскому иноку, расскажи об этом усталому сиромахе, монаху-келиоту, зилоту со свирепым взглядом, нерадивому дьякону, послушнику Афониады, подвижнику со свалявшейся бородой. Сделав земной поклон и взяв благословение, скажи это и тому брату, кого обидел, – смерть придет и за ним.

Как ты можешь бросать острый камень в ближнего и быстро прятать свои ладони, пытаясь обмануть в темноте мира сего своего брата? Сделанное втайне обязательно станет явным. Это очевидно так же, как то, что солнце сияет. Иди, беги! – Отец Анфим легонько толкнул меня в спину и слово в слово повторил:

– Ты можешь убегать от своего конца долго. Ты и от правды можешь долго скрываться! Но все равно придет смерть и заберет твою жизнь. Скажи это клеветнику со злым языком, монастырскому иноку, расскажи об этом усталому сиромахе, монаху-келиоту, зилоту со свирепым взглядом, нерадивому дьякону, послушнику Афониады, подвижнику со свалявшейся бородой. Сделав земной поклон и взяв благословение, скажи это и тому брату, которого обидел. Скажи им!

Старец развернулся и пошел в направлении Панагии, оставив меня пребывать в раскаянии. А я, вернувшись в монастырь, положил перед обиженным мною братом земной поклон.

Сила праведности

Однажды появился на горе Афон веселый парень лет двадцати пяти. У него было крепкое здоровье и добрый нрав, а также твердое желание принять монашество. Парень выглядел всегда радушным и веселым. Он не унывал в самых тяжелых жизненных обстоятельствах. Смотреть на него было всегда приятно, и даже самые унылые иноки, просто поглядев на него, получали утешение.

У каждого есть свои герои и образы для подражания – молодой подвижник больше всех любил и почитал святого преподобного Макария Великого, которому старался подражать во всем. По совету опытного старца, он первый год просто ходил по Горе, присматривая себе монастырь, скит или келью, где смог бы впоследствии ревностно подвизаться. Особенно он обращал внимание на выполнение в обителях устава, на скудость трапезы и мудрость духовников. Строгость настоятелей его не отпугивала, а напротив – привлекала. Правда, с этим было хуже всего. В то время большинство монастырей были особожительными, и духовная жизнь на Афоне находилась в упадке. Монахи получали зарплату за свой труд и, как правило, питались отдельно, сами устраивая себе стол. Нередко они позволяли себе и мясоядение. В некоторых монастырях обычным делом стало пьянство. Редкие общины были по-настоящему монашескими. К тому же по горе бродили шайки разбойников, которые называли себя святыми и неустрашимыми борцами с турками. Они поколачивали, грабили, а то и убивали монахов.

Все это не смущало молодого подвижника: он сам отдавал все требующим и был всегда подтянут и весел. Он верил, что страсти скоро улягутся и Афон возродится. Афониты в своем большинстве любили Панайотиса – так звали парня – и считали его праведным не по летам. Сам Панайотис обладал большой ревностью по Бозе, хотя это иногда не совсем полезно молодым подвижникам.

Однажды во время вечерни в Иверском монастыре молодой Панайотис ощутил в сердце божественную любовь и со слезами облобызал Вратарницу Афона. Ему показалось, что пространство возле иконы исполнилось необычайным благоуханием. Благоухание это привело его в великое умиление. И решил он дать Матери Божьей такой обет – оставаться праведным до конца своих дней, что бы ни случилось, и не делать себе послаблений даже ради спасения собственной жизни. Он дал обет девства и обещал Панагии никогда не оправдываться, как бы на него в жизни ни клеветали. По особенному тонкому чувству в душе монах понял, что его обет был принят Пречистой.

В то время в этом же монастыре остановился инок, которого за вредность прозвали «мусорщиком». Многим было не очень понятно, что подобный человек делает на Афоне. Про него было известно немного: «мусорщик» был из древнего аристократического рода, называл себя патриотом-эллином и боролся против турок.

Характером он обладал скверным и, несмотря на свое богатство и родовитость, одевался очень плохо и редко мылся, из-за чего в первую очередь и получил такое прозвище…

Так вот, этот «мусорщик» стал свидетелем обета, который дал Панайотис Матери Божьей, так как стоял неподалеку, обладал острым слухом и имел привычку совать нос в чужие дела. Его подобные вещи смешили и злили.

После службы он подошел к молодому подвижнику, которого немного уже знал:

– Здравствуй, Панайотис, как твое здоровье?

– Благословите, отец. Слава Богу, со здоровьем все в порядке…

Панайотис не считал «мусорщика» плохим человеком и относился к нему так, как подобает относиться к честному иноку – с почтением и уважением.

– Сдается мне, что ты решил стать настоящим праведником, так ли это?

– Не знаю, возможно ли это. Но если Бог позволит, мне бы хотелось идти путем святых. Я хочу, очень хочу угодить Матери Божьей, которая с такой любовью приняла меня в свой удел.

– Эх, Панайотис, ты еще молод и не знаешь, что на земле всегда нечестие сильнее праведности. Праведность – это химера! Вот и Христос пришел спасать грешников, а не праведников.

Панайотис дерзновенно отвечал:

– Все мы грешники перед Богом, отче! Но любой христианин должен стремиться к праведности.

– Зачем? – притворно удивился «мусорщик».

– Так нам велят Господь и все святые.

– А Сам говорит, что пришел спасти грешников. Ведь так? Не спорь со мной. Ну и зачем тогда ты стремишься к праведности? Будь грешником, как я: пей вино, люби женщин, завоевывай власть и копи деньги. Давай же наконец отберем у турок наш Константинополь, и потомки сделают из нас святых, что бы мы ни творили в этой жизни. Получать удовольствие от греха могут только сильные, а праведники – просто слабые неудачники. Вступай в «Эретию» и с оружием в руках защищай нашу землю. И Бог простит тебе сладкую любовь женщин, вино и кровь врагов. И еще многое простит, от чего получаешь удовольствие…

– Простите меня, отче, мне кажется, что наш разговор не душеполезен.

«Мусорщик» оскалился в злобной ухмылке.

– Так ты мне перечить еще вздумал, Панайотис?! Жалкий крестьянин, позабывший, что твое место в свинарнике, а не у алтаря! За таковую дерзость вся твоя праведность будет посрамлена мной – грешником, и в конце твоей печальной жизни ты наконец осознаешь, насколько я был прав. Не обманывайся: обет твой не будет исполнен! – «Мусорщик» разозлился. – Начитался ветхих книжонок и вздумал со мной спорить, хвастая своим умишком. Так я тебя за это страшно накажу!

Вылетавшая от сильного гнева изо рта «мусорщика» слюна забрызгала одежду подвижника. Он не стал ее смахивать, чтобы еще больше не разозлить инока.

– Я вас не боюсь! – улыбнулся Панайотис. – Я боюсь, что Бог оставит меня, если я не исполню свой обет. – Он посмотрел на солнце, прикидывая время. – Простите меня, я должен бежать на послушание. И да простит вас Бог!

– Хе-хе! Как вы, мнимые праведники, одинаково выражаетесь. Как будто бы меня не задело и не оскорбило твое поведение и твои слова. Почему ты решил, что Бог должен прощать меня, а не тебя?! Как ты надменен и груб!

Панайотис поклонился «мусорщику» и пошел на кухню помогать старому монаху чистить рыбу. А «мусорщик» злобно прошипел ему в спину:

– Скоро я докажу, чего стоит твоя праведность. Я просто дуну – и мое дыханье уничтожит твои пустые обещания Богу, как карточный домик. Был ты крестьянином – крестьянином и останешься до смерти. Ведь все, что тебе нужно, – это хлеб и плеть хозяина.

Панайотис понял, что пришло первое искушение после того, как он дал обет: злобный «мусорщик» сдержит свое обещание и начнет его преследовать.

На кухне его ждал геронта Арсений с большой кастрюлей рыбы. Он дал подвижнику кривой нож, улыбнулся и, заглянув ему в глаза, спросил:

– Что-то ты сегодня не весел, как обычно. А ну-ка расскажи, что случилось?

Панайотис рассказал отцу Арсению про обет, данный Пречистой, и об угрозах «мусорщика».

Монах покачал головой:

– Берегись, Панайотис! Этот «мусорщик» – очень скверный человек. Он из древнего византийского рода, злой до невозможности; якшается с революционерами, даже, как говорят, входит в тайное общество. Он очень богат, купил на горе несколько больших келий и дружит с игуменами самых крупных монастырей. Ты понимаешь, что дружба эта держится на золоте. У него и с разбойниками, которые прячутся по его кельям, есть связи. Говорят, что он хочет превратить некоторые монастырские хранилища в арсеналы боеприпасов, когда мы начнем воевать с турками. А его смрадные одежды – всего лишь маскировка. Хотя, возможно, ему и нравится, что от него так пахнет. Он вообще странный человек. Кое-кто считает его даже вриколакосом, или колдуном. Это все суеверия, конечно… Но тем не менее старайся обходить его стороной, чтобы он оставил свои угрозы, а лучше, чтобы он вообще позабыл про твое существование. Справиться тебе с ним будет не по силам…

Прошел месяц. За это время Панайотис не встречался с «мусорщиком» и почти позабыл его угрозы. Он и совсем бы забыл то происшествие, если бы не данный Матери Божьей обет, после которого и произошел этот неприятный разговор.

И вот однажды подвижник записался в бригаду по сбору оливок. Рядом с одной богатой кельей была большая оливковая роща, и монахи нанимали трудников для сбора урожая, выплачивая неплохие деньги. Спали работники в помещениях самой кельи. На второй или третий день работ утро огласилось страшным криком хозяина кельи – половина масличных деревьев была кем-то вырублена. В эту ночь бушевала страшная гроза, и никто не слышал, как злоумышленник рубил деревья. Возле одного дерева был оставлен топор. Топоры были пронумерованы хозяином кельи. Нужно было рубить сухие ветки, и каждый работник отвечал за свой инвентарь. Этот топор был под номером 7 и числился за Панайотисом…

Монахи кельи разбудили и привели Панайотиса на место преступления. Он сначала все отрицал, резонно вопрошая: если бы он срубил эти деревья, зачем ему оставлять здесь свой топор? К тому же он никогда не был замечен в подлостях. Но затем к келье подошли несколько бродяг, нанятых «мусорщиком», и сказали, что видели Панайотиса вырубающим оливковые деревья. Мол, его подкупил конкурент, желающий продать урожай по более выгодной цене.

Панайотис хотел было продолжать оправдываться, но вспомнил житие Макария Великого и свой обет, поэтому упал в ноги хозяину кельи, стал извиняться и просить дать ему возможность загладить свою вину. Хозяин кельи простил его, но взял в рабство на три года, потому что оливковая роща стоила почти целое состояние. Панайотис трудился на самых тяжелых работах с утра до вечера, частенько подвергался побоям и оставался без ужина. И, конечно же, его доброе имя было утрачено.

Однажды в келью, где он подвизался, приехал богатый архимандрит, в котором Панайотис сразу же узнал «мусорщика». Его теперь звали архимандрит Фалалей, и он пригласил Панайотиса в келью для разговора.

Униженный подвижник уже давно растерял свои дружелюбие и веселость. Скорби угнетали его дух, а ум пребывал в унынии. На его лице были следы побоев, и пахло от него почти так же, как когда-то от «мусорщика», который теперь, напротив, следил за собой и умащал свое тело различными благовониями. Архимандрит пригласил его сесть и сказал:

– Тебе повезло: я простил твою дерзость. – Архимандрит обольстительно улыбнулся. – Хочешь, Панайотис, я обличу клевету бродяг и восстановлю твое доброе имя? Тебя полюбят как незлобивого, кроткого подвижника, твой подвиг добровольного принятия скорбей станет известен всем, и я добьюсь, чтобы тебя посвятили в пресвитеры в Великой лавре. Сам Вселенский Патриарх рукоположит тебя, и все твои беды закончатся. Я окружу тебя любовью и буду помогать деньгами всей твоей большой семье. Тем более сейчас свирепствует голод, который унес уже много жизней. Решай, Панайотис, я выполню все, что обещал тебе. Ты просто на словах отрекись от обета, что дал тогда давно Вратарнице.

Архимандрит смотрел на подвижника приветливо, давая понять, что предлагает ему свою дружбу. Но несмотря на то что отец Фалалей был в красивых одеждах и умащен благовониями, он был все тем же «мусорщиком».

– Спасибо, что простили мою дерзость, отец Фалалей. Я это очень ценю. Но бродяги действительно сказали правду: это я вырубил половину маслин отца Евгения за деньги конкурентов, о чем, конечно, сейчас очень сожалею. Но я уже отработал половину срока в его келье, осталось еще полтора года. Несмотря на все лишения, я счастлив, потому что провел это время на Святой горе. Так что спасибо за предложение, но я останусь выполнять свою епитимью.

– Какой же ты у нас честный и праведный, хе-хе. Ты очень ценишь свое пребывание на Афоне, верно? – спросил лукавый архимандрит.

– Конечно, это же удел Матери Божьей!

– Ты пока держишь свой обет. Хорошо. Только жаль, что ты снова отверг мою дружбу. Этим ты разозлил меня еще больше, ведь я пришел к тебе с миром. Но знай, теперь я совлеку с тебя всю праведность, крестьянин, как ворованную одежду. Дорого же ты заплатишь за отказ мне. Пошел вон!

Панайотис взглянул в разгневанное лицо «мусорщика» и вышел из кельи, молясь Матери Божьей, дабы избавила его от зла и врагов видимых и невидимых.

Так проработал он в келье отца Евгения еще полгода, неоднократно встречая отца Фалалея, который был большим другом хозяина. «Мусорщик», казалось, не замечал его, и это вселило в Панайотиса надежду на то, что тот перестал держать на него зло. Но не тут-то было.

«Мусорщик» часто выезжал за пределы Афона, где предавался плотским утехам. Неподалеку от Салоников жила его любовница, которая, забеременев, стала уко– рять его:

– Ты, священное лицо, оставляешь меня без мужа и кормильца. Мало того, что я опозорена на все селение, ты скоро забудешь обо мне, а кто прокормит моего ребенка?

«Мусорщик» подумал и сказал:

– Есть у меня насчет тебя одна идея, ты только верь мне.

– Хорошо! – сказала женщина. – Я поверю тебе, но поторопись, а то мне придется сказать селу, кто отец будущего ребенка. Тебе от этого не поздоровится, ты ведь знаешь, на что я способна.

На следующей неделе архимандрит Фалалей выкупил год работы Панайотиса у отца Евгения за двойную сумму и привез его в селение, где жила эта женщина.

– Будешь помогать ей по хозяйству, и через полгода я отпущу тебя обратно на Афон. Я больше не злюсь на тебя, Панайотис. Я был не прав.

Когда женщина уже не могла скрывать свою беременность, она по приказу «мусорщика» указала на Панайотиса, сказав, что он силой овладел ею и сделал ей дитя. Селяне жестоко избили его как блудника и, призвав суд и священника, заставили взять женщину в жены. Панайотис вспомнил житие Макария Великого и согласился, думая, что Господь скоро восстановит справедливость. Тем более что он помнил свой обет никогда не оправдываться. Ребенок родился здоровым и в срок, но при рождении не обличил жену чудесным образом, как в случае со святым Макарием. И стал Панайотис в поте лица своего трудиться в свинарнике, чтобы прокормить семью. Единственное, о чем он попросил жену, – это не заставлять его быть ей настоящим супругом, потому что он хотел сохранить свою девственность.

Жена чувствовала вину за свою наглую ложь, которую Панайотис безропотно принял, и согласилась. Ее все устраивало: муж давал ей свободу и кормил семью, работая в свинарнике с утра до вечера. К тому же он ей не нравился – от него всегда пахло скотиной. Панайотис сам занимался воспитанием маленького Георгиоса, которого с детства приучал к благочестию. Жена часто уезжала в Салоники «по делам», забирая порой последние семейные деньги.

Бывало, в селение заезжал «мусорщик», ведь здесь жил его бастард, и смеялся над глупым, в его понимании, Панайотисом.

– Чувствуешь мою плеть, холоп? Вот и вся твоя праведность, крестьянин, – ты муж блудницы! И, как говорится в Писании, ты составляешь с ней одно тело.

Однажды простодушный Панайотис не выдержал и ответил на это «мусорщику», что не вступает с женой в супружеские отношения и до сих пор хранит девственность.

– Ого! Неужели?! – удивился «мусорщик». – Хорошо, что ты мне рассказал об этом. Надо бы это исправить.

Через какое-то время он встретил свою бывшую любовницу на базаре в Салониках и спросил, правда ли, что они с Панайотисом не живут как муж и жена.

– Ну да! – ответила женщина. – Он хороший человек, кормит меня и воспитывает твоего ребенка как своего. Единственное его условие – это отсутствие между нами супружеских отношений. Ведь ты привез его с Афона – оттуда, где не ступала нога женщины? Не просто ведь так он оказался там? Я сама без благочестия, но уважаю своего мужа именно за это. Для меня мое супружество – свидетельство, что такой праведник – мой законный муж – будет ходатайствовать обо мне на Страшном Суде. Я предоставлена сама себе, развлекаюсь как хочу, и меня устраивает, как ты разрешил проблему с ребенком. Если и ты будешь давать мне денег на него, я буду не против. Твой сын уже вырос.

К тому времени сыну «мусорщика» было уже де– вять лет.

– Знаешь, сколько у меня таких бастардов? – засмеялся «мусорщик». – Всех обеспечить даже мне не по карману. Но я тебе дам немало денег золотом и серебром, если ты принудишь Панайотиса выполнять супружеские обязанности. Ведь он твой муж и не вправе тебе отка– зать.

– Что ты за человек такой?! Сам сатана тебе не учитель, а, пожалуй, ученик, – с укором посмотрела женщина на «мусорщика». – Зачем тебе все это? Ты же и сам афонский монах! Как терпит тебя на святой земле Матерь Божья?!

– А вот это не твое дело, женщина! Выполняй, что я сказал, и в накладе не останешься. – «Мусорщик» назвал свою цену, и женщина прельстилась большой суммой, не справившись с искушением.

– Хорошо, но пусть этот грех останется на тебе!

– Все грехи взял на себя Христос, разве не так? – рассмеялся архимандрит Фалалей.

Через неделю, решив все свои дела в городе, женщина вернулась домой и твердо заявила Панайотису:

– Хорошо бы тебе принять ванну с травами, чтобы отбить свиной запах, потому что я хочу переспать с тобой, чтобы зачать еще одного ребенка. Георгиос вырос и станет тебе помогать с нашим новым малышом. В других семьях полно детей, а у нас растет только один. Я очень хочу еще одного ребенка.

– Но мы же договорились! – гневно сказал Панайотис. – Ты прекрасно знаешь, что Георгиос не мой ребенок! Я пошел на все это только ради Христа. Я помогал тебе, кормил тебя, а ты не можешь выполнить мое небольшое условие…

– Ха! Ты думаешь, что это так легко – жить без мужней ласки? Если ты воспитываешь Георгиоса ради Христа, так переспи же со мной тоже ради Христа. Только отбей свиной запах. Ты мой муж, а Георгиос – твой законный сын. Что же ты его признал, если это не твой сын? Пойди, позови Георгиоса и скажи, что ты ему не отец. Пойди-пойди, позови! Или спроси нашего священника, имеешь ли ты право отказывать жене в супружеских отношениях! Ты ведь женат, дорогой, и живешь не в монастыре на Афоне, а в моем доме. Так что прими ванну, чтобы отбить этот дурной запах…

Панайотис смутился. В принципе, она как законная жена была права. Но он все равно был полон решимости сохранить девственность. Ради этого он стал спорить с женой с долей лукавства.

– Разве я мужчина? Столько лет я жил с тобой – красивой женщиной – и не разу не захотел тебя. Сама моя плоть огрубела от постов, трудов и постоянного воздержания. Я уже разменял четвертый десяток, но до сих пор девственник. Подумай сама! Не способен я жить с женщиной. Оставь меня, жена, ради Бога!

– Говоришь, что ты не мужчина? – лукаво посмотрела на Панайотиса жена. – В этом причина твоего от– каза?

– Да, – ответил простодушно Панайотис.

– Так давай хотя бы проверим это! Прими ванну с лавандой, отбей скотский запах. Отдохни пару дней от работы, пусть за свиньями приглядит Георгиос. Я приготовлю нам ложе с лепестками роз и прекрасный ужин с самым хорошим вином и сыром. – Жена посмотрела ему в глаза. – Мы прекрасно проведем время за ужином, а потом возляжем. Доверься мне, я имею опыт в любовных делах. И мы проверим, мужчина ты или нет. Если же нет, то я отстану от тебя, и никогда не буду просить тебя о подобном. Я попрошу у тебя прощение за недоверие. И будем тогда вместе благодарить Бога за то, что дал нам хоть одного сына.

Панайотису пришлось согласиться с предложением жены. Когда он принимал ванну, то горько плакал и жаловался Матери Божьей, проклиная свое невольное знакомство с «мусорщиком» – человеком, причинившим ему столько бед. Панайотис просил Пречистую помочь ему сохранить обет девства. Он просил Ее сохранить своего раба, до сей поры не отступавшего от своих убеждений, оградить его от сетей женщины – пусть бы он и не осквернился, так как был ее законным мужем, но обет Пречистой был бы нарушен.

После ванны Панайотис впервые за долгие годы отдыхал. Работать ему приходилось даже в праздники, чтобы обеспечить большие потребности жены и, конечно же, прокормить и одеть Георгиоса, которого он любил как собственного сына. Свои потребности он почти не учитывал. Георгиос тоже любил Панайотиса и рос в любви и благочестии. Мать же, часто покидавшая родное селение, виделась с ним редко. Панайотис договорился с женой говорить Георгиосу, что ее частые поездки в Салоники связаны с делами благотворительности…

Он отдыхал – чисто одетый, в убранной комнате, в которой уже не чувствовалось свиного запаха. И тут подступил к Панайотису нечистый, возжигая в нем страсть к жене.

– Что твой обет? – шептал лукавый дух. – Юношеский запал. Познай свою законную супругу, зачнете сына. Если ты так полюбил чужого Георгиоса, представь, как будешь любить своего настоящего сыночка? Познай свою жену, как Аврам познал Сару, – и будешь плодовит, как праотец…

Мысли дьявола завладевали его умом, и Панайотис смущался. Но тут он снова вспомнил данный Пречистой обет и постарался выбросить из головы эти греховные помышления. «Делай, что можешь, а что Бог даст, то и будет», – с такими мыслями он отправился в супружескую опочивальню.

Там его уже ждала жена. Она была красивой женщиной, но ее красота была плотской и чувственной, она не затрагивала душу Панайотиса, а лишь погружала его огрубевшее в трудах тело в сладостную истому. Войдя в ее комнату, он лег на ложе и повернулся лицом к стене, даже не глянув на свою жену. Через минуту он почувствовал ласковые поглаживания по спине…

Но вдруг, Божиим изволением, в женщине проснулась совесть и она воскликнула:

– Да что же я делаю?! – Закрыв лицо руками, она выбежала из спальни и заплакала. Сквозь рыдания Панайотис услышал:

– Ты жил со мной, воспитывая моего ребенка, хотя ты и сам невинен, как дитя, а я за деньги решила погубить и тебя, и последнее, что у меня осталось хорошего в душе. Да не будет этого! – Вернувшись в спальню, она сказала: – Прости меня, Панайотис, за все! Я была всегда не права пред тобою, прости меня…

Муж с радостью отвечал ей:

– Слава Богу за то, что не дал дьяволу погубить мой обет.

Дьявол же сильно разозлился на женщину за это, и она тяжело заболела.

Муж с Георгиосом ухаживали за ней около месяца, пока она не умерла, слезно покаявшись в своих грехах и причастившись перед кончиной Святых Тайн. На похороны явился и «мусорщик» в богатых монашеских одеждах. Он стоял поодаль и по окончании отпевания со злобной ухмылкой обратился к Панайотису:

– Да уж, довел ты эту женщину своей праведностью, холоп! Видимо, что-то есть в тебе, крестьянин. Но знай, что дом, в котором вы жили, принадлежит мне – я купил его своей любовнице много лет назад. Виноградник и хлев тоже мои. Я приехал, чтобы вступить в права наследования и передать все имущество перекупщику. Вы с пасынком остаетесь нищими, и теперь посмотрим, как в нищете сохранишь ты свою праведность. Я-то грешник, но на данный момент – я игумен большого святогорского монастыря, влиятельный, уважаемый и богатый человек. И пока я жив, ты никогда не попадешь на Афон. До смерти будешь холопом, а не монахом. Два раза я предлагал тебе дружбу. Но теперь не буду. – «Мусорщик» покачал головой. – Уже поздно, крестьянин!

– Помолись за меня, отец Фалалей, – Панайотис поклонился нечестивому архимандриту.

Тот оглянулся, чтобы никто не заметил, и сплюнул на землю.

– Дурак ты, крестьянин, дураком и помрешь! – Сказав это, «мусорщик» ушел.

Отец и пасынок жили какое-то время в селении. А потом Панайотис сказал Георгиосу:

– Пойдем отсюда, чтобы скорбь по матери не объяла нас. Руки у нас есть, здоровьем Господь не обделил. Будем наниматься и работать все лето, а в холодные времена жить при монастырях.

И Панайотис с Георгиосом ушли из селения. Они скитались по болгарским и греческим селениям, останавливаясь возле монастырей, чтобы иметь возможность причащаться Святых Тайн и молиться Господу. Так прожили они больше десяти лет, и Георгиос вырос праведным благочестивым юношей, желающим в будущем принять монашеский постриг. Отец и сын хотели вместе пойти на Святую гору, если бы «мусорщик» умер, но к тому времени он стал известным святогорским архимандритом.

Они ждали. Но и время делало свое дело – однажды Панайотис, устав от изнурительных трудов, упал на холодную землю и почувствовал, что больше не может встать.

Георгиос дотащил отца до постоялого двора и вызвал лекаря. Врач, осмотрев больного, сказал, что пора вызывать священника, так как Панайотис скоро престанет перед лицом Господним.

Перед смертью Панайотис позвал Георгиоса, благословил его и сказал несколько напутственных слов:

– Сынок, я провел не очень радостную жизнь, но сохранил свой обет Пресвятой. Поэтому надеюсь на милость Божью в Царстве Небесном. Как у каждого человека, были у меня моменты скорби и моменты радости. Я ни о чем не печалюсь и благодарю Господа за все. Ты взрослый человек и можешь сам руководить своей жизнью с помощью Божьей. Но у меня есть к тебе просьба. – Георгиос со вниманием стал слушать. – Когда-то давно, еще до знакомства с твоей матерью, я подвизался на Святой горе Афон и был излишне ретив в своем желании служить Матери Божьей. Я был горд своими душевными качествами, как богач, который кичится золотом и серебром. Поэтому Господь послал мне безжалостного гонителя, который и сам сейчас подвизается на Афоне. Он гнал меня долгие годы, потому что мы однажды начали с ним некий спор: что сильнее на земле, праведность или нечестие? Этот человек искушал меня всевозможными гонениями, уверяя, что нечестие сильнее любой праведности. Он обманывал и гнал меня, но во время всех этих испытаний со мною был Господь и согревал меня Своей любовью. И я счастлив, что провел жизнь, полную скорбей и лишений, воспитал тебя и напутствовал в вечную жизнь свою жену – твою мать. Все это время я молился за моего гонителя и теперь молю Господа простить его за все, потому что и его трудами Господь врачевал мою кичливую душу.

Так вот моя просьба, сынок. Если ты имеешь сердечное желание подвизаться на Афоне – вот тебе мое отцовское благословение: ступай с миром на Афон, но береги свои добродетели, не кичись ими перед другими, не показывай их без надобности. Будь скромен и силен в подвиге… Найди архимандрита Фалалея – игумена монастыря и скажи, что я простил его от всей души. Пусть не держит зла на меня за наш спор. Я виноват в нем не меньше его, потому что подобного рода споры искушают Господа. А в Писании говорится: «не искушай Господа Бога твоего» (Мф. 4.7; Втор. 6.16). – Панайотис тяжело вздохнул. – И еще… Знай – этот архимандрит Фалалей твой настоящий отец. Но и я люблю тебя как сына. Дьявол думал наказать меня тобой, но, по милости Божьей, ты стал главным утешением в моей жизни. Я рад, что воспитал тебя таким и горжусь тобой. Прости меня за все!

После этих слов страдалец Панайотис скончался со светлой улыбкой на лице, и Господь принял с миром его душу. Георгиос оплакал своего отчима, которого любил и которому подражал, и пошел в мир, открывавший перед ним все двери.

Несколько лет Георгиос колебался: жениться ли ему или уйти на Святую гору? Благословение Панайотиса давало ему свободный выбор. Наконец желание подвига пересилило в нем все мирские желания, и он удалился в монастырь. Лет ему тогда было 25, так же, как Панайотису, когда тот впервые появился на Святой горе. Он умел работать в саду, и его взяли помощником садовника. Молодой подвижник быстро прижился в монастыре. Монахи очень полюбили его, однако он помнил завет Панайотиса и старался скрывать свои добродетели перед ближними.

За добронравие Георгиоса приблизил игумен и сделал его своим келейником. Он был уже очень стар – священноархимандрит Фалалей – и страдал многими недугами. Его телесные и душевные мучения были очень велики. Иной раз он кричал от боли всю ночь, и всем было ясно, что игумен долго не проживет.

Молитвы святогорцев, смирение Панайотиса, общение с монахами, монастырская служба – все это изменило прежнего «мусорщика», и он стал чаще задумываться о своей греховности. Деньги, власть, связи и поистине дьявольское коварство смогли дать ему почти все в этом мире, даже место игумена монастыря. Единственное, что он не мог приобрести, – это чистую совесть. Она была черна, и это предвещало отцу Фалалею адские муки.

Он полюбил своего келейника и, видя его мудрость и чистоту, решил поставить Георгиоса после себя игуменом. Он быстро постриг его, рукоположил и сделал своим ближайшим помощником.

И вот пришел час его смерти. Игумен вызвал Георгиоса – к тому времени иеромонаха Симона – к себе, желая исповедаться. После исповеди он спросил его:

– Расскажи хоть что-нибудь о себе. Кем ты был в миру? Знаю, что ты крестьянин, я презирал их раньше, об этом я тебе сказал на исповеди. Мои злые дела перед человеком, которого звали Панайотис, тревожат мою совесть, и я не знаю ничего, что смогло бы уравновесить то зло, какое я причинил ему. Я гнал его, презирал и обманывал. Но сейчас вижу, что нечестие, в котором я видел силу, обернулось против меня и свидетельствует о будущих муках. У нас был спор…

– Я знаю все, отче, и могу утешить тебя, – сказал отец Симон, держа в руках дарохранительницу.

– Как? – с немой мольбой смотрел на него отец Фалалей. – Ты просто, добрый мой человек, хочешь облегчить мне совесть, но даже исповедь не дала мне облегчения, так велики мои грехи! Если бы тот святой человек, Панайотис, смог прийти к моему смертному одру, я облобызал бы его руки и сказал, что он выиграл наш спор. Я бы попросил его простить меня. Только после этого я был бы спокоен. Но, увы, это невозможно.

Отец Симон улыбнулся.

– Знай же, что я похоронил Панайотиса и ты мой настоящий отец. Я помню, как ты приходил на похороны моей матери, – с тех пор ты сильно изменился. Ты думал, что делаешь зло, но молитвами Панайотиса Бог превратил его в добро. Все эти годы он молился за тебя. А для нашей семьи Панайотис стал настоящим ангелом-хранителем. Я даже в глубине души рад, что ты гнал его, иначе бы я лишился праведного отца. Перед смертью Панайотис простил тебя от всей души и дал мне благословение разыскать тебя и передать его слова. Матерь Божья привела меня сюда, и ваш спор с ним наконец разрешился. Один русский святой сказал, что не в силе Бог, а в правде. Вот пришел конец и твоему земному пути и вашему спору. А в завершение любого человеческого пути полагается одно – простить.

Архимандрит Фалалей приподнялся на локтях:

– Бог да благословит тебя… сын. Я скоро умру. Быть может, сейчас. Попроси плотника изготовить в помин моей души стасидию и вели подарить ее храму чудотворной иконы Божьей Матери, где мы впервые встретились с Панайотисом. На ней, если игумен того монастыря не будет против, вели написать такие слова…

Он произнес эти слова и облегченно вздохнул, благодаря Бога, неисповедимым своим промыслом спасающего души наши. После этого отец Симон причастил игумена, и тот умер на руках сына.

Став игуменом, отец Симон повелел изготовить стасидию из лучшего дерева и подарил ее, как и просил отец Фалалей, храму чудотворной иконы Божьей Матери. На спинке опытный мастер выточил его последние слова, завещание будущему поколению монахов: «Братья мои, помолившись обо мне, вспомните слова мои, что праведность сильнее всего на земле. Потому что в человеческой праведности проявляет Себя Бог».

Про инока, искавшего совершенный монастырь

«И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестой» (Быт. 1.31). Божественное – совершенно! Совершенны леса, цветы, солнце, небо, звезды и луна. Совершенным Бог создал и человека, наделив его свободной волей. Человек – великая сотворенная личность, желающая стать творцом своего собственного мира. Но первородный грех повредил человеческую природу, и на всем, что по своей воле творит человек, лежит печать несовершенства.

Печаль о несовершенствах мира вызывает у людей, не забывших Бога, желание подчинить свою греховную волю воле Творца вселенной и творить только Его волю, насколько это вообще возможно. Такие люди начинают молиться, укрощать свою плоть и гордыню постом и смирением, создавая свои сообщества.

Самым великим сообществом иноков – людей, желающих жить только по Божьей воле, – является Афон, где и появился однажды этот необычный инок, искавший совершенный монастырь. В принципе, каждый человек, желающий посвятить себя Господу, ищет совершенный монастырь. Но иные понимают, что это невозможно; другие могут привыкнуть к любому месту. Некоторые ропщут из-за несовершенств, но остаются; другие терпят, но потом уходят. Все ищут лучшего, но у каждого свое представление о совершенстве. Инок, искавший совершенный монастырь, полагал, что знает, какой должна быть идеальная обитель.

Всего на Афоне двадцать монастырей, примерно столько же скитов и множество келий, где живут две тысячи или чуть больше подвижников, не считая рабочих и паломников. Матерь Божья сделала Афон своим земным уделом, и он стал совершенным местом борьбы со страстями.

Инок, искавший совершенный монастырь, долго жил в прибрежном Уранополисе – городе, известном еще со времен Александра Македонского. Он еще до конца не решил, садиться ли ему на паром, идущий на Святую гору. Есть ли на знаменитом Афоне тот совершенный монастырь, который он ищет? В России некоторые говорили ему: «Иди куда хочешь, только не в русский». В остальных монастырях, дескать, сможешь найти окормление и духовную жизнь. Другие советовали иное. Каждый, побывавший на Святой горе, выносил с Афона свое: кто-то хорошее, кто-то – не очень, а иные, разочарованные, и вовсе хулили Святую гору. Инок, искавший совершенный монастырь, слушал одних, внимал другим и соблазнялся обилием мнений. Ему не верилось, что он найдет здесь то, что нужно. Хотя где, как не на Афоне? Инок колебался, потому что не хотел покидать Святую гору разочарованным.

Он сидел у старинной башни на сером сухом бревне, лежавшем на прибрежном песке, и творил про себя Иисусову молитву, пытаясь обрести душевный мир. Немного успокоившись, инок решил прогуляться вдоль красивых магазинчиков на пристани. Возле сувенирной лавки на покосившемся ящике сидел неопрятный слепой и еле слышным голосом просил милостыню. Его губы шевелились, как будто он читал молитву. Инок, искавший совершенный монастырь, небрежно кинул ему в кепку монету в один евро и пошел дальше. И тут он заметил русского рабочего, с которым недавно познакомился. Тот тоже ожидал парома. Рабочий, улыбнувшись, посоветовал иноку:

– Ты сними, отче, свою скуфью, чтобы уважить нищего, иначе он может подумать, что ты подаешь ему с презрением. Слишком небрежным было твое подаяние.

– Так разве он не слепой? – улыбнулся инок. – Не заметит этот бедолага ни презрения, ни уважения. И языка нашего он не знает. А как мог обидеть его мой евро?

– Нищего могли обидеть не деньги, а высокомерие подающего, отче. Извини, что поучаю тебя, я ведь обычный работяга.

Инок, искавший совершенный монастырь, сердечно улыбнулся:

– Что ж. Вы правы. Но повторюсь – этот попрошайка слеп.

– Ну да. Это слепой… – рабочий неожиданно рассмеялся. – Хотя кто знает, а вдруг он просто притворяется?

Оценив знаменитый афонский юмор, инок вновь улыбнулся. Он кивнул смеющемуся рабочему и, щурясь, посмотрел на небо, где уже воцарилось солнце. К этому времени паром причалил к арсане, и контролеры с истинно южным темпераментом загоняли на него народ. Гудели грузовики и легковые машины. Беспредельное море, в голубых волнах которого дробились лучи солнца, и зеленоватая громада возвышающегося над морем Афона манили инока запахами морской соли и ароматного винограда…

«Что ж, попытка – не пытка, – подумал он. – Похожу по афонским тропам, потреплю свой старый подрясник о терн, истопчу сандалии… Урон не велик. А если не найду, что искал, и разочаруюсь, то буду дальше думать… Не перестану до смерти искать свой совершенный монастырь. – Инок тяжело вздохнул. – Может быть, он здесь? Кто знает? Только Матерь Божья…»

Разглядывая бугристые зеленые берега Афона и прикрепленные к ним, словно ласточкины гнезда, монастыри, инок, искавший совершенный монастырь, размышлял, который из них мог бы стать местом его подвига. Внешне все они были примерно одинаковы: серые и немного запущенные.

«Интересно, что за братия населяет эти обители?» – думал он, вслушиваясь сквозь рокот двигателя морского парома в мелодичную греческую речь.

Специально для своего визита на Афон он полгода учил греческий язык, в котором ощущал красоту и дух древней Византии. Святыми отцами Восточной Римской империи было написано немало духовных книг, вдохновляющих и современных иноков. Бытовало оправданное мнение, что греки лучше всего сохранили православную традицию именно здесь, на Афоне. Значит, здесь, скорее всего, и находится самый лучший православный монастырь. Однако инок знал, что даже эта лучшая в мире обитель может и не быть тем самым совершенным монастырем, который он искал уже более десяти лет на великих российских просторах, искал на Украине и в Молдавии, в Румынии и Сербии. Инок, искавший совершенный монастырь, побывал даже в Турции, посетил Болгарию, где его неприятно удивило оскудение монашеской жизни.

Инок тихо просидел на скамейке парома несколько остановок, пока к нему не обратился незнакомый русский послушник:

– Раньше я тебя не видел. Ты кто – паломник или новенький?

Инок пожал плечами:

– Не знаю, что и ответить. Паломник, наверное… В общем, как Матерь Божья управит.

– А-а! Новенький. Куда собираешься податься, отец?

– Куда-куда? На Афон, как видишь! – Инока, искавшего совершенный монастырь, раздражал этот нежданный собеседник, но он подавил раздражение, улыбнувшись в ответ.

– Хм. Так Афон ведь большой, отченька, шестьдесят километров длины, двенадцать ширины, двадцать монастырей, а келий сколько! – послушник развел руками. – Здесь много пещер, где можно спрятаться, и обителей, к которым можно прибиться.

Инок, глядя на морские волны, быстро ответил, почти перебив собеседника:

– Я ищу монастырь, чтобы остаться в нем на послушании, принять схиму и умереть, как подобает монаху.

– Вот даже как! – послушник хитровато прищурился. – Думаешь, тебя здесь так просто и оставят? На это ведь знаешь какое благоволение Божьей Матери нужно?! Я через такое прошел, брат ты мой! Меня сначала взяли на Крумицу – была нужда в насельниках, – затем я сорвался, окормления никакого нет… Эх, брат ты мой! Вот хожу по горе – не берут больше никуда. Не любят тех, кто срывается с места. Греки возможность дают некоторым, ничего не скажу, но почти все наши срываются, как я, не могут переделаться под греков. Мой тебе совет: оставайся в любом месте, где примут, – значит, это и есть твое место. Матерь Божья его тебе определила. И молись непрестанно так…

– Стоп, дорогой, стоп! – поморщился инок, искавший совершенный монастырь, стараясь оставаться доброжелательным. – Дорогой мой, тебе что, уши мои нужны?

– Прости-прости, брат! – Послушник сверкнул глазами, затем опустил их и стал оправдывать свою говорливость: – Многоглаголание – это наибольший грех мой.

Инок вздохнул:

– Хорошо, скажу тебе правду. Я ищу совершенный монастырь!

– О, брат. – Послушник недоверчиво посмотрел на инока. – Ты извини, но это какая-то прелесть – совершенный монастырь… Чего-чего, а о таком никогда не слышал. Это что-то типа святого града Китежа, что ли?

– Ну да, что-то вроде этого, – странно улыбнулся инок, искавший совершенный монастырь. – Чтобы все выполняли заповеди Христовы, любили друг друга и носили немощи друг друга по евангельскому слову.

– Немощи носили?! Ха!

Инок, искавший совершенный монастырь, серьезно, безо всякой иронии посмотрел на послушника.

– Именно так: носили немощи друг друга, брали грехи друг друга на себя. Разве не к этому нас призывает Христос? Или ты думаешь, что я соглашусь на меньшее? – Двигатель парома зарокотал громче, словно соглашаясь со словами инока. – Я сюда не в бирюльки играть приехал, у меня серьезные намерения.

Послушник даже немного растерялся от этих слов.

– Ого! Странный ты пассажир. – Он взглянул на экранчик мобильного телефона и встал. – Через двадцать пять минут будем в Дафни. Извини, отче, но трудно тебе будет на Афоне с этими поисками совершенного монастыря. Смирись-ка лучше и будь как все! Разве есть такая обитель? Везде свои проблемы и несовершенства. А в некоторых местах вообще такое творится, что лучше и не вспоминать!

– Уверен, что есть! – отвечал инок, искавший совершенный монастырь. – Иначе зачем бы я сюда приехал?

– Ну что ж! Помоги тебе Господь и Матерь Божья. – Говорливый послушник почесал за ухом, поправил капу, отошел к какому-то своему знакомому и стал мучить уже его уши.

Инок, искавший совершенный монастырь, облегченно вздохнул и начал молиться Матери Божьей. Здорово он отшил этого говоруна!

Инок улыбнулся. Интересно, как тот преподнесет его личность всем русским святогорцам? Наверное, как прельщенного. Хотя нет! Это совсем неинтересно! Надо сосредоточиться и молиться о том, чтобы Матерь Божья даровала место в совершенном монастыре.

Инок закрыл глаза. И вдруг в глубине души он ясно почувствовал: совершенный монастырь здесь и ждет его. Место для него уже готово. Но для начала нужно найти человека, который бы помог ему. Человека-проводника, того, кто поможет найти ему то, что нужно, – совершенный монастырь. Инок словно очнулся от сна и огляделся.

Паром причалил точно по расчетам разговорчивого послушника, порычал несколько минут, медленно опустил мост, и на берег Святой горы стали осторожно выкатываться машины и грузовики, затем высыпали паломники, монахи и рабочие, нагруженные всевозможным скарбом. На берегу стояло несколько встречающих посылки монахов. Все вокруг выглядело несколько ветхим и запущенным. Афон представился воображению инока старинными пыльными часами, которые всегда шли верно и которые подводил ангел заходящего солнца, никогда не опаздывающий на свою работу.

Перекрестившись, он вступил на Афон – твердыню православия, церковный корабль, флагман монашества в житейском море. Патриархальный Афон. Мир отцов, где всем управляет непорочная Мать Божья. Мир чистого мужского монашества.

Инок, искавший совершенный монастырь, зашел в небольшое кафе выпить кофе и рюмку ракии. Все здесь было так, как и в Уранополисе – обычное полутемное и в меру шумное кафе на пятнадцать столиков. Только сидели на стульях не миряне, а монахи, послушники и паломники. Впрочем, запрета на курение в кафе не было.

Здесь пили кофе люди разных национальностей, но одной веры. Они сидели и обсуждали события святогорской жизни на разных языках. Звучала здесь и русская речь. Инок, искавший совершенный монастырь, подошел к своим, русскоговорящим. Русский был на Афоне как бы вторым государственным языком. На нем говорили и греки-понтийцы, и молдаване, и сербы, и болгары, и украинцы, которых сами греки называют «украино– россы».

Инок попросил благословения и подсел к столику:

– Что скажете, отцы – вот приехал на Афон подвизаться… Расскажете что-нибудь?

– Бог благословит! Что ж, хорошо… Что тебе рассказать-то? Иди да подвизайся.

Сидящие за столиком старались не замечать новичка и разговаривали больше между собой. Наконец один крупный монах в потертом подряснике спросил:

– В русском был?

– Да нет, еще нигде не был. Только-только на пароме приехал.

Монах мощной рукой указал на его рясу и грозно спросил:

– А где постригали?

Инок, искавший совершенный монастырь, спокойно назвал место своего пострижения.

– А чего сбежал из своего монастыря? Думаешь, здесь лучше? Будешь, как заяц, скакать с места на место – и пользы никакой не получишь. Помолись здесь, приложись к святыням – и возвращайся к себе. Там тебе будет лучше.

– Да меня владыка отпустил! И бумаги имею, и рекомендации.

– А-а! Тогда другое дело! Если твоего владыку в русском монастыре любят, то могут взять тебя и помимо подворья…

И тут иноку, искавшему совершенный монастырь, пришлось выслушать множество разных советов, большую часть которых он слышал еще в России, – рассказывали, как попасть в тот или иной монастырь. Конечно, иноки всегда прибавляли, что как Матерь Божья управит – так и будет.

Инок, искавший совершенный монастырь, осторожно спросил:

– А есть ли на Святой горе прозорливцы?

Крупный монах добродушно ухмыльнулся:

– Где ж, как не на Святой горе, им и быть-то, дорогой отче. Тут ты правильно рассудил! Тебе надо обязательно попасть к старцу.

Святогорцы начали обсуждать, к какому старцу лучше всего обратиться за советом. Посовещавшись, они наконец пришли к единому мнению:

– Вот что, ступай-ка, брат, к одному болгарскому старцу, что живет в келье святой Параскевы – отцу Варфоломею. Он не сказать что прозорлив, но обладает даром рассуждения. К тому же он хорошо говорит по-русски, поэтому сможет вникнуть в твой вопрос, а ты – понять его наставление. Ну так как, пойдешь к нему?

Инок, искавший совершенный монастырь, вспомнил, как его возмутило состояние монашества в Болгарии, и устыдился. Этот народ еще храним Богом, раз у него есть такие светильники, как отец Варфоломей.

– Конечно, отцы. Прямо сейчас и отправлюсь.

– Вот-вот отъезжает автобус на Карею [34], я еду туда же и объясню тебе дальнейшую дорогу. – Крупный монах встал из-за стола и расцеловался с братьями. – Ладно, отцы, нам пора. Автобус уже подошел.

Инок со спутником и другими пассажирами, в основном паломниками, загрузились в автобус. Они заплатили по два евро за билет и поехали…

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, помилуй нас. – Инок постучался в дверь кельи святой великомученицы Параскевы. Молитву пришлось повторить. Через минуту он услышал в ответ:

– Аминь.

Дверь скрипнула и отворилась. Инок сразу обратил внимание на большие глаза и широкую улыбку болгарского старца – отца Варфоломея. Он говорил по-русски хорошо, но с небольшим акцентом:

– Вы как раз вовремя пришли, к вечерне, пойдемте, послужим.

Монахи вошли в низенький храм, приложились к темным иконам и святым мощам. Отец Варфоломей благословил иноку, ищущему совершенный монастырь, затеплить лампады, возжечь уголь для кадильницы и зажечь несколько свечей, а сам отошел к аналою приготовить богослужебные книги к вечерне.

Монахи неспешно отслужили вечерню – отец Варфоломей негромко пел по-византийски, а инок, искавший совершенный монастырь, читал кафизму, а также «Господи, воззвах» с запевами. Затем прочли каноны с непременным акафистом Матери Божьей – «Взбранной Воеводе». Чувствовалось, что эта келья – жилище настоящего исихаста.

После вечерни иноки скромно отобедали: лук, картошка, ржаной хлеб – была пятница. Отец Варфоломей спросил инока, искавшего совершенный монастырь:

– Как вам моя келья?

– Все замечательно, просто совершенно!

Отец Варфоломей улыбнулся:

– Приехали на гору в паломничество?

– Не совсем так, отче! Я ищу совершенный монастырь и думаю, что вы мне можете в этом помочь.

Отец Варфоломей немного подумал, а затем пригласил инока, ищущего совершенный монастырь, на исповедь. Они вновь оказались в маленьком храме.

– Я попробую тебе помочь. Ищешь совершенный монастырь? Это очень хорошо. Но для начала поговорим о твоих страстях…

Исповедь продолжалась около получаса. Инок, искавший совершенный монастырь, открыл перед старцем свою душу и помыслы, стараясь не забыть ничего.

Отец Варфоломей долго думал перед тем, как сказать:

– Ты многим отличаешься от братии: ты воздержан, молчалив, добросердечен и не злопамятен. В меру скромен, в меру умен, ты умеешь отличать добро от зла и помочь нуждающемуся, ты способен не бросить в беде и можешь смириться перед несправедливостью…

Инок, ищущий совершенный монастырь, почти возмутился:

– Зачем вы меня хвалите, отче?! Разве вы не знаете, что я…

– Горд?

– Да. – Инок опустил глаза. – Я горжусь тем, что имею добрый нрав, в чем я значительно превосхожу окружающих. Поэтому я и ищу совершенный монастырь, где моя добродетель оказалась бы малой перед добродетелями других отцов.

– Примешь ли ты, что я тебе скажу? – Отец Варфоломей выглядел очень серьезным, настолько серьезным, что инок, ищущий совершенный монастырь, испугался.

– Да, отче, приму. Я вижу в твоих глазах гнев Божий и хочу поскорее погасить его.

– Хорошо, тогда слушай. Твой совершенный монастырь находится в нескольких километрах отсюда – это монастырь, худший на Афоне. Не удивляйся этому – каждая обитель проходит через периоды упадка и расцвета. Этот монастырь пока находится в упадке. Его монахи без зазрения совести едят мясо и ездят в Салоники без надобности. Монашеское правило уже почти никто не читает, этот монастырь мало-помалу превращается в музей и торжище. Там тебе будет плохо, очень плохо, но сила Божья, будь уверен, укрепит тебя! Тебя возьмут не как подвижника, а как бесплатного раба, как мулашку – братья в этом монастыре очень ленивы.

Ты горд, но не настолько, чтобы ослепнуть. Твое тщеславие еще не достигло необходимого градуса, чтобы ты мог захмелеть от него.

Ты ищешь место, где бы ты мог смириться, – совершенный монастырь. Но смирят тебя не люди с более высокими добродетелями, как ты думал, смирят тебя люди с более сильными страстями. Пребывание в том монастыре, который я назвал, может смирить тебя. Также пригодятся и твои душевные качества: добронравие, умеренность и сила духа. Ты ими обличишь живущих в нем монахов – твоих новых братьев. Готовься! – Отец Варфоломей поднял указательный палец. – Они будут поливать тебя грязью, клеветать, обвинять во всевозможных грехах. Нет такого греха, в котором они не обвинят тебя. Они будут жестко смирять тебя как нерадивого ленивого русского, несмотря на то что ты будешь работать за троих. Каждый выход в храм, поверь мне, будет для тебя праздником – твоим основным послушанием будет уборка и мытье посуды. Будь уверен, ты будешь работать и по воскресным дням – у мойщиков посуды и уборщиков не бывает праздников. Доброта твоя будет восприниматься как трусость, смирение примут за угодничество. Ты познаешь и темную часть своей души, ненависть и гнев. Новые греческие братья непременно смирят твою гордыню. Боль от унижений, тоска по родине… все это поселится в твоем сердце надолго.

Отец Варфоломей задумался, словно что-то вспоминая.

– Каждый раз, проходя мимо открытых ворот монастыря, краснея от очередной нанесенной несправедливой обиды, ты будешь желать вырваться на свободу. Это ведь очень просто – взять и уйти. Но что-то в твоей душе запретит тебе сделать это. Ты почти возненавидишь меня за этот совет, поверь мне, дорогой. Будешь считать меня то прельщенным, то дураком, то святым. Твоя душа от тяжелых испытаний огрубеет, и ты поверишь дьяволу, что повредился от моего совета. Но помни: монашество есть мученичество. И если ты заболеешь, Господь всегда укрепит тебя благодатью как совершенным лекарством. Ты обязательно выздоровеешь! Ты пройдешь все: умелые руки разберут твою душу по частям, а потом соберут обратно.

Отец Варфоломей улыбнулся:

– Если ты все это выдержишь, ты смиришь и их, своих братьев, и они после всех испытаний полюбят тебя. Так что вперед! Бог хочет, чтобы мы приносили пользу другим. Да увенчает Господь и Матерь Божья десятилетия твоей борьбы успехом.

– Десятилетия? – инок растерялся. – Так значит…

– Да, – отец Варфоломей улыбнулся. – Ты нашел свой совершенный монастырь.

Спустившись с Олимпа, подняться на Афон

Однажды, путешествуя по высокогорным афонским скитам в поисках места для ночлега, я услышал удивительную историю призвания одного монаха на Афон.

Почти у всех насельников обителей и скитов Святой горы есть подобная история о том, каким «удивительнейшим» образом он оказался в этом святом месте. Почти в каждой из этих историй, что монахи любят друг другу рассказывать, присутствует элемент чудесного. Слушать это все очень интересно и полезно.

В наше время истории призвания иностранцев интересней, чем у хозяев, ведь Афон – часть Греции, и ворота пустеющих афонских монастырей всегда открыты для эллинов. Но несмотря на видимую легкость, с которой греки могут попасть на гору, остается здесь далеко не каждый. И у них, конечно же, есть свои интересные «истории призвания».

Католики любят говорить о неком «зове Божьем», предшествующем приходу человека в монастырь. Православные тоже принимают и «предваряющую благодать», и этот «зов», но не пытаются выявить в этом закономерность. Тем не менее, как я уже сказал, любят обсуждать истории, кто, как и почему попал на Афон. Причем бывает, что истории добродетельных монахов менее интересны, чем истории подвижников не очень праведных. Здесь как в евангельском стихе о солнце, которое светит и на грешников, и на праведников (Мф. 5.45).

Некоторые рассказывают о чудесных явлениях, предшествовавших их появлению на Афоне. Некоторые добираются до Святой Горы пешком. Иные считают незазорным переходить границу нелегально, считая успешный переход знаком явного благоволения Божия. Мол, не надейтесь на князей и сынов человеческих, ибо нет в них спасения.

Даже у обычных паломников свои собственные истории о том, как они попали на Афон.

В свое время я наслушался этих историй немало, но та, что мне рассказал монах Серафим, меня по-настоящему удивила. Он подвизался здесь лет восемь – десять. По нынешним меркам – это уже давно. Но за это время Серафим так никому и не рассказал, откуда он пришел и какова его личная история прихода на гору. Одни отговорки – мол, Бог привел, и все.

Года четыре Серафим прожил в Филофее, затем пожаловался на климат и ушел. Его осуждали за уход из монастыря, потому что, по мнению всех русских, еще года два – и его бы постригли. Филофей и правда стоит в низине, и климат здесь влажный, но, скорее всего, Серафима погнало отсюда искушение. Затем он отлучился на какое-то время в Россию и вернулся уже мантийным монахом. Захватив или выкупив келью, он начал жить один, изредка посещая русский монастырь. Он не был болтлив, и поэтому его разговорчивость в тот вечер меня крайне удивила, но раньше я с ним вино не пил. Вот уж правда: хочешь узнать человека – выпей с ним вина.

Вот вкратце его история.

Когда-то Серафим был брокером на Лондонской товарно-сырьевой бирже и обладал солидным состоянием в несколько десятков или даже сотню миллионов долларов. Он владел несколькими домами в центре Лондона, яхтами и даже поместьем на острове в Адриатическом море. Он был богат, но никогда не жертвовал денег ни благотворительным организациям, ни простым просителям, хотя запросто мог истратить несколько десятков тысяч долларов в Куршавеле.

Деньги были для него всесильным орудием для достижения любых целей. Казалось, мир создан для удовлетворения его прихотей. Он мог покупать людей, как крепостных рабов. Использовать их энергию и ум в своих интересах и без сожаления расставаться с ними, когда они переставали приносить ему пользу. За деньги он мог принудить любовницу притворяться в любви к нему. Что она чувствовала на самом деле, его не интересовало. Что касается здоровья, то им он обладал от природы.

Его жена давно бы ушла от него, если бы не брачный контракт, по которому она в случае развода оставалась нищей. Предоставленная сама себе, она нашла утешение в религии. Семейная жизнь не разваливалась только потому, что ее просто не было: отец на бирже или у любовницы, дочь в колледже, сын веселился в сомнительных компаниях, где пристрастился к героину, жена дома или в церкви. Англиканство ей претило как истинной киевлянке. Она любила ходить в православный храм в Лондоне и слушать проповеди митрополита Антония.

Так они жили несколько лет: она посещала храмы Божьи, жертвуя на их благоустроение немалые суммы, сын употреблял героин, дочь потихоньку подрастала и готовилась, несмотря на посредственную внешность, к карьере фотомодели, а отец, играя на бирже, зарабатывал с каждым годом все больше денег. Он полагал, что такая жизнь – норма для богатых людей. Однажды деловой знакомый – куда более успешный, чем он сам, – подарил будущему монаху роскошно изданную книгу «Мифы Древней Греции». Жизнь олимпийских богов показалась брокеру удивительно похожей на жизнь людей его круга.

Банкир, подаривший ему книгу, наверняка мнил себя Зевсом, властелином мира, живущим в роскоши и бесконечных удовольствиях. Его одутловатое лицо с большими совиными глазами украинского еврея сочилось довольством и счастьем, но в сердце давно свили гнездо страх и ненависть. Как и Зевс, он расправлялся со своими врагами и приближал любимчиков. Топ-менеджеры его компаний были заискивающими льстецами или же злобными карьеристами, которых он любил стравливать между собой. Он был, в сущности, глубоко несчастным человеком, но считал себя счастливейшим из смертных.

Будущий монах Серафим был божком калибром поменьше, но и его уже начинали мучить страх, зависть и злоба. Он думал, что это неотъемлемая часть жизни олимпийских божеств, у которых наслаждения тоже были тесно переплетены с муками. Ненависть, тщеславие, презрение к простым смертным, ревность, злость, распутство и другие страсти были для олимпийских божеств естественны.

Так бы и жил он, тратя громадные деньги на психоаналитиков и любовниц, если бы однажды в его спальню не ворвалась разгневанная жена, похожая на фурию из римских мифов. Накануне вечером брокер перебрал спиртного на деловом ужине. Чувствовал он себя отвратительно и намеревался с утра посетить доктора и элитный фитнес-центр, чтобы восстановить здоровье. Неожиданное появление разгневанной жены в опочивальне в эти планы совершенно не вписывалось.

– Подожди, дорогая, не кричи так. Сейчас я встану.

Жена продолжала кричать. Натягивая брюки, брокер старался понять, что происходит. Наверное, опять сын влип в неприятную историю. Что может быть нового? Но не сын был причиной ее гнева. Оказывается, жена сердилась на какого-то афонского старца, который приехал на неделю в Лондон по приглашению митрополита Ан– тония.

Это было странно. Обычно жена превозносила владыку Антония и различных старцев как украинский банкир – олимпийских божеств. А тут она требовала от мужа пойти и наказать старца за дерзость, которую он допустил в разговоре с ней.

– Подожди-подожди, – брокер недовольно поморщился. – Дорогая, я тебя не совсем понимаю. Разве старцы могут проявлять дерзость? Это же святые люди! Сама говорила. Еще уговаривала меня на исповедь идти к владыке Антонию. Чем этот старец мог тебе не угодить?

Он знал, что жена поддерживала церковников, черпая немалые средства из его кошелька. Он терпел это, лишь бы она не тревожила его и не доставала из-за пустяков, типа «ты забыл о годовщине нашей свадьбы»…

Владыка Антоний ценил эту поддержку и включил жену в число ближайших духовных чад. На ее пожертвования была отреставрирована большая церковь в Эссексе и построен новый иконостас в православном монастыре Германии. Он полагал, что жена была среди христиан кем-то вроде олимпийской богини и пользовалась в общине большим уважением. И вот, как греческая Гера, она воспылала гневом на какого-то старца. Брокер попросил жену успокоиться:

– Рассказывай-ка все по порядку.

Оказывается, жена решила попасть на прием к старцу, остановившемуся в епархиальной гостинице. Как привилегированной даме ей это было легко. Она осыпала старца любезностями и обещала крупную сумму денег на нужды афонского монастыря, в котором он жил. К слову, сбор средств был одной из причин его прибытия в Англию. Сначала разговор шел гладко, в доброжелательном тоне, но затем жена начала задавать старцу вопросы, которыми она обычно донимала добродушного владыку Антония:

– Почему пророк Илия своими руками уничтожил двести жрецов Ваала? Можно же было их просто легонько побить… и все… И потом, почему Бог насылал на египтян такие жестокие казни и велел израильтянам уничтожать другие народы? Ведь это так жестоко! Разве милость Божья сочетается с такой грубостью? – И так далее в том же роде…

Когда старцу надоело слушать, он ответил просто:

– Ступай на кухню, женщина! Богословие – не женского ума дело, – и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

Жена, изобразив невозмутимость, вышла из кельи. Улыбнулась ожидавшим приема, как голливудская актриса, и уехала домой. Там у нее случилась истерика: как смеет этот старик оскорблять ее – самую щедрую ктиторшу епархии!

В принципе, будущий монах Серафим был согласен со старцем: богословие богословием, но жена должна знать свое место. Однако скандал ему был ни к чему, и брокер пообещал, что к обеду побывает у старца и добьется от него извинений.

После посещения фитнес-центра будущий монах Серафим направился в епархиальную гостиницу. Он не хотел ругаться ни с владыкой, ни с этим старцем. Но он занимал видное положение в обществе и считал, что его жене должны оказывать уважение. В епархии его знали по не очень лестным отзывам жены, но, полагая, что, возможно, он пришел сюда на покаяние или просто из-за его высокого социального статуса, к нему отнеслись доброжелательно и проводили к келье старца.

Старец оказался не таким, как он его себе представлял, – худым злобным стариком в рясе, жадным до любой поживы. Его встретил доброжелательный и светлый человек в возрасте, прекрасно говоривший по-английски. Он предложил посетителю чай и лукум.

Они посидели молча, затем будущий монах нарушил молчание:

– Знаете, святой отец, моя жена недавно была у вас, и ваши слова ее сильно задели. Я бы хотел, чтобы вы, когда она завтра придет к вам, извинились перед ней за грубость. Знаете, она очень много помогает владыке Антонию, дает деньги на реставрацию храмов и жертвует достаточно на благотворительность. Если вы перед ней извинитесь, она… нет, я сам, – брокер достал бумажник, – пожертвую достаточную сумму на нужды вашей обители. Только сделайте, как я прошу.

– Нет.

– Что?! – Брокер вспыхнул. – Вы посмели оскорбить мою жену и…

Старец даже глазом не моргнул, игнорируя гнев брокера.

– Я лишь сказал ей, чтобы больше занималась домашним хозяйством, а богословие – дело сугубо мужское. Так гласит наша традиция, значит, и ее тоже. Чем же я ее оскорбил?

Будущий монах Серафим минуту подумал.

– Что ж… Может быть, вы и правы. Но она – лишь слабая женщина. – Брокер усмехнулся. – Короче, закончим это дело. Я дам двойную сумму, гораздо больше, чем она обещала вам. Только извинитесь перед ней, как я вас прошу.

– Хорошо. – Старец легонько хлопнул ладонью по столу. – Передайте ей мои извинения и заверения в моем глубоком к ней почтении. Только денег мне не надо, чтобы вы не думали, что мои извинения куплены вами. Слава Богу, Он еще заботится о нас.

Но вам как мужу хочу сказать – мои извинения неискренни, вы вынуждаете меня кривить душой, и я иду на это только ради сохранения мира. Что же касается завтрашнего дня, то ваша достопочтенная супруга не сможет ко мне попасть, потому что я уезжаю сегодня вечером обратно на Афон. – Старец легко поклонился. – Бог да благословит вас.

Брокер тяжело выдохнул, похмелье все еще мучило его, и все же он устыдился своих слов.

– Спасибо за благословение. Простите, отец. Понимаете, ничего личного. Но наша семейная жизнь оставляет желать лучшего… сын наркоман. Если мы будем еще и из-за вас ругаться, то все станет совсем невыносимым.

– Невыносимым? – старец усмехнулся. – Вот если попадете в ад, тогда ваше существование станет невыносимым. Сделайте все возможное, чтобы не попасть туда.

Будущий монах задумался. В книге «Мифы Древней Греции» описывалось такое место – Аид. Всякий смертный попадал туда и существовал в виде тени. Унылое, ужасное и бесцельное существование. Гомер называл одноименного бога этого места, Аида, «щедрым» и «гостеприимным». Еще бы: смертная участь не минует ни одного человека, даже такого богатого, как его знакомый олигарх, мнивший себя Зевсом! Да, не хотелось бы туда попасть… Невольно он произнес вслух то, о чем думал:

– Не хотелось бы…

– Вот что, – вдруг сказал старец, – приезжайте ко мне в гости. Я живу на Афоне в келье вблизи монастыря Филофей. Там мы с вами поговорим, и я подробно расскажу вам, как избежать этого мрачного места. А сейчас у меня нет времени для разговора с вами, потому что еще многие хотят попрощаться со мной. Хорошо? Мой адрес вы можете взять у владыки Антония. До свидания.

Брокер поднялся.

– Хорошо, святой отец, я передам ваши извинения жене. До свиданья.

– Никто не свят, только Господь, – отозвался старец.

– Понятно, я в этих вещах не силен. Всего хорошего! – Брокер повернулся и вышел из кельи.

Вслед ему прозвучало:

– Вы все-таки приедете ко мне.

Брокер не придал этим словам никакого значения, хотя все сбылось так, как сказал старец. А тогда он просто поехал к жене и передал извинения старца. Она умерила свой пыл и перестала злиться, хоть и дулась еще почти неделю, но потом владыка Антоний утешил ее, и все вернулось на круги своя. Жена ездила по Европе в паломничества, он, кроме биржи, почти нигде не бывал. Дочь перешла на следующий курс колледжа, а сына отправили в закрытую клинику лечиться от наркомании.

Жизнь текла своим чередом, но однажды ночью брокер проснулся в диком страхе: его сердце билось, будто загнанный заяц, мысли путались, а во рту пересохло, как с глубочайшего похмелья. Виной тому был тяжелый кошмар, словно сжавший в кулак его душу: ему привиделось, что он находится на берегу Ахерона. Рядом, возле черной ладьи, стоял перевозчик Харон, который удивительно напоминал украинского банкира-олимпийца.

– Ну, все, пора кончать с этим беспределом! – гулко и страшно прохрипел Харон и велел ему садиться в ладью. – Давай плату за переезд.

Вдали за огненным Ахероном виднелся Аид.

– Но я не хочу в Аид! – сказал брокер.

– А кто тебя спрашивает?! – Страшное, одутловатое, как у жабы, лицо то ли банкира, то ли Харона расплылось в улыбке. – Мы с тобой в одной лодке поплы– вем…

Кошмар был на удивление реален. Брокер, проснувшись, долго не мог от него отойти. Он принял душ и выпил сто граммов коньяка. Странное видение! До самого утра, стараясь отвлечься, он занимался бумагами. А утром ему позвонил тот самый банкир-олимпиец:

– Мне нужно с тобой поговорить. Есть выгодное дельце. Жду тебя в Сити через пару часов.

Он не спрашивал, может ли брокер приехать. Разве Зевс спрашивает богов низшего порядка? Он просто приказывает.

Через два часа он был в офисе у Жабы – так брокер про себя прозвал олигарха. Его офис был простым на вид и не поражал роскошью; лишь по количеству охраны можно было определить, что Жаба – серьезный человек.

– Значит, так, присаживайся! Пора кончать с этим беспределом!

Брокер сразу вспомнил ночной кошмар, где на берегу Ахерона Харон-Жаба сказал эти же самые слова.

А тот продолжил свою мысль:

– С этим «Инвест-билдингом» пора заканчивать! Сейчас у меня есть реальная возможность подмять этот банк! И ты, брат мой, – Жаба ткнул в брокера пальцем, – должен мне в этом помочь.

Брокер замялся:

– Я занимаюсь другими делами: ценные бумаги, фьючерсы, трейдинг… Как я могу тебе помочь? «Инвест-билдинг» – крупная рыба, не по моим зубам…

– Зато по моим! – Жаба ощерился, обнажая желтоватые клыки. – По моим зубам! Я запросто проглочу этот банк со всеми его миллионами фунтов. А ты, брат, просто поможешь мне эту рыбу загнать в сети. Выкупишь часть активов через мое доверенное лицо. Он среди крупных акционеров банка. Я все просчитал. Кого-то купим, кого-то запугаем, а кого-то и уберем. Бадрика уже подключили, он в курсе. А как ты хотел? Это дело серьезное. Позднее войдешь в совет директоров. Сам станешь крупной рыбой. Ты быстро растешь, дорогой мой, хватит уже заниматься всякой ерундой. Будешь выполнять мои указания – через какое-то время возглавишь совет директоров. Возглавишь совет директоров – удвоишь свое состояние.

Жаба встал, прошелся по кабинету и, снова ощерившись, сказал:

– Мы с тобой в одной лодке поплывем…

Снова всплыл ночной кошмар и слова призрачного Харона. На лбу брокера выступил холодный пот. Отказываться от столь лестного предложения Жабы было нельзя, иначе он обидел бы собственного покровителя. А обижать Жабу было нельзя, поскольку тот не прощал обид. Недавний кошмар и реальность перемешались в коктейле, вот уж действительно аидском.

Брокер прекрасно понимал, что после того, как «Инвест-билдинг» будет подмят Жабой, его самого могут убрать. В принципе, он был нужен только на начальных этапах рейдерской атаки. Потом, скорее всего, брокер перепишет акции на другого человека, а вернее всего, на самого Жабу, добровольно или под дулом пистолета. Жабе на людей было глубоко плевать. Он устранял конкурентов с каким-то сладострастием, входил в раж, иногда погибали непричастные к делу люди. Будучи настоящим параноиком, он повсюду видел козни, и работать с ним было невозможно, как и невозможно было понять, что у него в голове. Поэтому сегодняшний сон вполне мог оказаться пророческим.

Брокер согласился на все, но первые сделки должны были пойти только через пару месяцев. Поэтому у него еще было время. И тогда он решил обратиться к специалистам – не к психоаналитикам, умело опустошавшим его карманы, а к духовным людям. Брокер решил поехать на Афон к надерзившему его жене старцу и все тому рассказать. Кроме этого, были у него и другие дела в Греции – кое-какая недвижимость, деловые встречи… Владыке Антонию он не очень-то доверял, потому что не знал его хорошо. Епископ жил в Лондоне, мало ли какие у него могли быть знакомые?

Через несколько дней он в сопровождении охранника вылетел бизнес-классом в Салоники. Афон ему понравился: здесь было тихо, а люди приветливы. Старец, к которому была небольшая очередь, долго делал вид, что не узнает его. Затем, как и в Лондоне, предложил ему лукум, только вместо чая на этот раз был кофе.

Брокер рассказал ему все: про кошмар с Хароном и рекой Ахерон, про предложение олигарха и про возможные последствия рейдерского захвата банка «Инвест-билдинг». Старец многих деталей не понял, зато уловил суть:

– Вот что, друг. Если свяжешься с Жабой, тебя, скорее всего, убьют, и тебе придется все-таки переплыть эту огненную реку и оказаться в Аиде, от чего убережет нас всех милосердный Господь.

– Это я уже начинаю понимать… – Брокер нахмурился. – Но ведь если я откажу Жабе, меня тоже убьют. Этот человек не из тех, кому можно сказать «нет».

Старец улыбнулся.

– Тебе в любом случае придется ему отказать. При этом необязательно говорить «нет». Ты можешь просто взять и исчезнуть.

– Исчезнуть? Хм. А как же мои дела? Мои дома в Лондоне? Моя семья, наконец? Они тоже должны исчезнуть? Моя дочь нуждается в родительской опеке, сын может погибнуть от героина. Как я их всех оставлю?

– Если ты не откажешь Жабе – умрешь; если откажешь – тоже умрешь. Так или иначе, твоя семья останется без тебя или, и того хуже, они будут отвечать за тебя. Какого совета ты ждешь от меня?

Брокер замялся:

– Ну, помолитесь там, свечу запалите перед чудотворной иконой. Я в долгу не останусь. Есть же какие-то духовные методы…

– Хорошо-хорошо, я помолюсь. Иди. – Старец отвернулся и сказал своему келейнику по-гречески:

– Следующий.

– Постойте. Что вы мне посоветуете? – Брокер опустил глаза и сложил руки в молитвенном жесте. – У меня действительно безвыходная ситуация.

– Знаешь что я тебе скажу? – Старец прищурился и кашлянул в кулак. – Поживи в монастыре Филофей месяцок, это здесь, рядышком. Никому ничего об этом не говори, только жене, чтобы не волновалась. Через месяц будет праздник Преображения Господня. Поднимись на гору, помолись в храме, приобщись Святым Тайнам и ничего не бойся. Верь мне: твоя жизнь изменится к лучшему.

Будущий монах Серафим хотел было что-то возразить, но передумал. Обращение к старцу показывало, что у него самого не хватает ни смелости, ни силы, чтобы справиться с искушением. А спорить с монахом и настаивать на своем было подобно тому, как если б этот старец пришел к нему на биржу и стал учить, как лучше играть на повышение или какие акции лучше покупать. Раз он решил обратиться к духовному специалисту – значит, нужно выполнять его указания и советы.

Переборов себя, брокер пришел к игумену Филофея и попросил у него разрешение пожить до Преображения Господня. Ему понравилась монашеская жизнь. Когда после литургии, причастившись Святых Тайн, брокер смотрел с вершины Афона на виднеющийся вдали Олимп, где обитали призрачные олимпийцы, на которых равнялся Жаба, он постепенно начал понимать, где на самом деле находится истинная радость.

По приезде в Лондон он вернулся на биржу. Но как только он начал втягиваться в прежнюю жизнь, его вновь принялся донимать Жаба, которому все-таки удалось подмять этот злополучный «Инвест-билдинг». Поглощенный успехом, он вполне удовлетворился отговоркой брокера о мнимой болезни, от которой он якобы лечился в Греции. Жаба лишь посмеялся над тем, в какую дыру брокер поехал лечить свою больную печень. Ведь в Греции одна из худших медицин Европы. «И одна из лучших духовных лечебниц мира – Афон», – подумал брокер. Но об этом он Жабе не сказал. После этого их пути начали постепенно расходиться.

Через какое-то время будущий монах Серафим возненавидел биржу и свою работу. Ему все чаще снился Афон и тихая монашеская служба. Он перестал вести светский образ жизни, расстался с любовницей, растерял прежних приятелей и лишился расположения Жабы. Удивительно, но жена поняла и с сочувствием отнеслась к происходившим в его душе изменениям. Она не препятствовала его частым поездкам на Афон за советом к старцу. Денег у них было достаточно, чтобы вести безбедную жизнь и не работать. Будущий монах оставил биржу и стал ездить по святым местам, очищая свою душу от грязи прежней жизни.

Однажды брокер остался на Афоне на несколько месяцев. Все это время он с ревностью неофита молился за детей и жену. И вот как-то раз она сообщила ему по телефону, что сын избавился от пристрастия к героину, а дочь примерно учится в колледже и решила получить нормальную профессию. Это были хорошие новости.

Тогда бывший брокер спросил супругу, не против ли она, чтобы он остался в монастыре навсегда? А она неожиданно согласилась.

Вот и вся история отца Серафима, которую он тогда просил хранить в тайне. Сегодня я нарушаю его тайну с его же благословения, изменив места и другие детали.

Но самую суть я оставил без изменения: есть люди, которые, вкусив олимпийской «амброзии» власти, приносящей деньги, и удовольствий, меняют свои дворцы на монашеские кельи. Спустившись бегом с Олимпа, они медленно и с трудом поднимаются на Афон.

А иные, влача унылое нищенское существование, не способны переступить порог ближайшей церкви, где могут получить реальную духовную помощь. Ведь изменяя внутреннее, мы изменяем и внешнее. Многие и многие с завистью смотрят на жизнь людей, подобных Жабе, считая гроши и бранясь с ближними. И если сердца их будут вместе с Жабой, поплывут они с ним в одной лодке в темный и мрачный Аид, от чего да упасет всех нас милосердный Господь!

Искушение во время поста

Шла третья седмица Великого поста, и послушник одного из святогорских монастырей Стелиос сильно заскучал. Уныние и слабость заставляли его часто звонить друзьям в Салоники и поэтому даже без благословения духовника завести собственный мобильный телефон.

Стелиос нес послушание на клиросе и помогал в саду. Раньше он редко скучал в монастыре, так как почти не имел свободного времени. А то время, что оставалось после послушаний и молитв, он старался заполнить душеполезным чтением святоотеческой литературы. К тому же он хотел за год-два выучить наизусть Псалтырь. Старая мирская жизнь не привлекала его. Стелиос проводил уже третий Великий пост в монастыре, и среди братии ходили слухи, что в этот пост игумен пострижет его в рясофор.

И вдруг его обуяла ужасная тоска. Но вместо того, чтобы со слезами исповедовать духовнику грех уныния, послушник стал искать развлечений. Он выпросил у одного рабочего пачку газет и принялся их читать, в то время как Псалтырь и Ефрем Сирин оставались лежать на столе открытыми на тех же страницах, что и неделю назад. Такое развлечение спасало на время от скуки, но расслабляло душу, которая в пост подвергалась дьявольским нападкам еще сильнее, чем в обычное время, и не имела сил противостоять греху.

Один грех порождает другой: Стелиос решил просить у игумена благословение на поездку в Салоники. Для этого необходимо было выдумать благовидный предлог – проще говоря, красиво солгать, то есть поступить совсем уж некрасиво. Стелиос обманул игумена, сказав, что его бабушка при смерти и хочет с ним повидаться. В другом монастыре его могли бы не отпустить даже на похороны матери, но их игумен, по сравнению с игуменами других монастырей, давал послушникам большую свободу, полагая, что нельзя принудить к исполнению монашеского долга силою и выбор послушника должен основываться на его доброй воле.

Игумен, конечно, посоветовал Стелиосу помолиться о здоровье бабушки, не выходя из монастыря, потому что пост – время особых искушений. Но когда Стелиос начал настаивать на своем, игумен смирился и отпустил его, попросив никуда, кроме больницы, где лежала бабушка, не ходить. Послушник обещал исполнить его просьбу.

– Дай Бог, чтобы так и было, – отечески благословил послушника игумен, но в его словах ощущалась тревога. От него не укрылось, что Стелиос пребывает в искушении, но на сердце ему легло, что эта поездка может послушника чему-то научить. Сам же игумен решил в день поездки усердно помолиться за Стелиоса.

Вот он уже плыл на пароме, встречая знакомых монахов, в основном келиотов, которые тоже ехали в Салоники. «А что тут такого? Правильно я поступил, – думал Стелиос. – Лучше, чем если бы когда-нибудь не выдержал скуки и сорвался. А тут и благословение игумена получил…» Про свою ложь он старался забыть, внушая себе, что это «ложь во спасение». Ведь он не будет шататься по барам и есть мясо, запивая его вином, а посетит базилику Дмитрия Солунского, приложится к святым мощам, переночует у бабушки, которая действительно болела, хотя при смерти, конечно же, не была. Уж как она рада будет увидеть своего внука! А на следующий день он первым же автобусом вернется в монастырь и продолжит читать Ефрема Сирина и учить девятую кафизму.

К тому времени, как паром причалил в Уранополисе, Стелиос полностью утвердился в своем выборе, все еще не осознавая, кто ему нашептал все эти «правильные мысли».

Он зашел в один ресторанчик и заказал себе овощное рагу. Потом кофе, потом чорбу из фасоли, потом опять кофе с лукумом… – до автобуса было еще много времени. Ему стало весело и радостно на душе – уныние ослабило хватку, демон на какое-то время отошел в сторону, наблюдая, как старательно Стелиос следует его указаниям.

Ехать до Салоников несколько часов в переполненном автобусе было утомительно, но Стелиос радовался и этому. После монастырского однообразия мирская сутолока казалась приятным развлечением. Пассажиры болтали по-гречески темпераментно, громко перебивая друг друга, монашествующие больше дремали или молились по четкам. Но Стелиос не относился к их числу.

Он смотрел из окна, как удаляется гора Афон, освещенная вечерними солнечными лучами. Над вершиной горы, где находился храм Преображения, Стелиос заметил небольшое облачко. Закат золотил землю, а небо отливало пурпурным цветом. «Как же красив мой дом, – подумал послушник с теплотой, – сам вид его олицетворяет покой и силу…» В этот момент дорога начала петлять в ущелье, и Афон исчез из вида. Затем гора вновь показалась в ином ракурсе, она была так же величественна и прекрасна, только облачка не было. Его развеял внезапно набежавший февральский ветер. Солнце уже было у горизонта, приближалась темнота.

Стелиосу стало страшно, сердце сжалось от непонятной тревоги. Что, если Всесвятая накажет его за ложь игумену и не пустит обратно? Что, если в Салониках его настигнет какое-нибудь страшное искушение? Он стал гнать эти мысли, как будто они были хульными или блудными. Через какое-то время тревога ушла, но оставила в душе неприятный холод. Стелиос почувствовал, как его душа перевернулась, и вдруг увидел ясно, как он сам изменился за эту неделю. Стелиос понял, что все те «правильные мысли», которые крутились последнее время в его голове, нашептывал ему дьявол.

Послушник не знал, что в это время игумен бил за него поклоны, прося Пречистую спасти Стелиоса от искушения.

Теперь послушник, молитвами старца, понял, что поступил неправильно, но поворачивать назад было уже поздно. Если бы душевные перемены случились с ним еще в Уранополисе, он без колебания вернулся бы на Афон, даже вызвал бы водное такси, если бы паром уже ушел.

Но теперь нужно было посетить базилику и попросить святого покровителя города – Димитрия Солунского – оградить его от искушения, которое ему наверняка приготовил лукавый. Стелиос твердо решил, что, вернувшись на гору, он исповедует духовнику все, что происходило с ним в эту седмицу, когда из алтаря выносится крест для укрепления верующих. А он, Стелиос, захотел сойти со своего креста, так, «на минутку». А ведь его хотели постом постричь в рясофор! Но теперь стало ясно, что он к этому совсем не готов. Стелиос тяжело вздохнул. Теперь у него в голове были действительно правильные мысли.

Автобус наконец прибыл к отелю «Халкидики». Стелиосу было настолько плохо, что он было решил переночевать в этом отеле и никуда не ходить, чтобы не опоздать на первый автобус. Но затем он рассудил, что посетить базилику святого все же стоит.

Стелиос без затруднений добрался до базилики, помолился, приложился к святым мощам, попросил угодников Божьих и Пресвятую Деву помочь ему и оградить от козней лукавого. Послушник решил не усугублять ситуацию поездкой к бабушке, которую он ранее хотел обрадовать своим внезапным появлением. Кто знает, к добру ли такая радость? Слава Богу, что у нее еще не было мобильного телефона, а то бы он уже давно ей позвонил и предупредил о своем приезде. Стелиос подумал-подумал – и отдал свой мобильник цыгану-попрошайке, пристававшему к людям на остановке. Цыган обрадовался и сразу же ушел, словно опасаясь, что Стелиос передумает. Люди на остановке посмотрели на послушника с уважением.

В Греции уважали священников и монашествующих, всегда старались уступить им место в автобусе. Стелиос несколько раз отказался сесть на предложенное ему место, лишь поставил сумку на свободное сиденье.

Через несколько остановок – «Халкидики», хороший, недорогой и спокойный отель. В нем обычно останавливались священники и паломники, желающие посетить Афон. Стелиос решил, что снимет номер и попросит персонал разбудить его рано утром. Затем запрется в номере, усердно помолится и ляжет спать.

Внезапно Стелиос почувствовал, что к нему прислонился какой-то человек. Сначала он подумал, что это пьяный, и хотел посадить его на сиденье. Но потом понял, что этому человеку плохо. Водителя попросили остановиться. Стелиос помог вынести больного на улицу и уложить его на скамейку. Пожилой человек благообразной наружности был уже без сознания. Кто-то вызвал «скорую». Постепенно люди разошлись, остался только Стелиос. Он то и дело проверял пульс старика; сердце билось, но очень слабо.

Наконец приехала «скорая». У человека не было с собой документов, и Стелиоса как свидетеля попросили поехать в больницу – судя по всему, старик мог в любую минуту покинуть этот свет. Серьезный доктор-кардиолог расспросил послушника о деталях произошедшего. Больного тем временем увезли в реанимационную палату. Стелиос мог ехать в отель, но он все же решил остаться в больнице. Произошедшее со стариком произвело на послушника сильное впечатление, ведь несмотря ни на что Стелиос был чутким и сердобольным человеком. Пациент, у которого, как выяснилось, случился инсульт, несколько раз приходил в себя, но не мог вспомнить даже, как его зовут. Молоденькая медсестра попросила послушника о помощи. И он несколько часов просидел с пациентом, пытаясь помочь ему вспомнить, что и почему с ним случилось. По этой причине Стелиос пропустил первый автобус, и ему пришлось ехать на следующем.

По приезде на Афон Стелиос сразу же пошел к духовнику и попросил принять его. Духовник внимательно посмотрел ему в глаза:

– Стелиос, чадо, ну и как твоя бабушка?

Послушник устыдился, опустил глаза и не мог открыть рта. А игумен ласково, стараясь не обидеть Стелиоса, начал говорить:

– Свобода – великий дар Божий. Только человек никак не научится его ценить. «К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти…» (Гал. 5.13), – так нас учит святой апостол Павел. Поэтому и уходим мы в монастырь, добровольно лишая себя свободы мирской, чтобы приобрести свободу во Христе. Ты добровольно пришел в наш монастырь, за три года вполне ознакомился с уставом. Не можешь ты стоять одной ногой на Афоне, другой в Салониках. Это каким же великаном нужно быть! – игумен дружелюбно рассмеялся. – Так что выбирай, дорогой: или мир, или монастырь. И там, и здесь можно духовно преуспевать. Но если ты хочешь жить в монастыре – будь добр, живи по монастырскому уставу.

– Я буду стараться, отче… – обещал Стелиос и во всех подробностях описал свое искушение и поездку в Салоники.

Игумен отпустил ему грехи и отправил в келью отдыхать до службы:

– Благодари Матерь Божью и святого великомученика Димитрия, что уберегли тебя от беды и даровали тебе вместо греха сотворить доброе дело. Все, иди учи свою кафизму!

Стелиос ушел в свою келью, почитал Ефрема Сирина, погоревал о том, что в этом году его уже не постригут, так как искушение показало, что у него недостаточно решимости принять постриг и остаться в монастыре навсегда. Бывает, послушники добиваются пострига, изо всех сил стараясь произвести благоприятное впечатление на старцев. Бывает, что и добиваются, но потом к ним подступает дьявол и колеблет их. Если не было у них настоящей готовности к монашеству, забирает он их души, как ветер семена, упавшие у дороги. Уходят монахи в мир, и становится им горше, чем было…

– Слава Богу за все! – думал Стелиос, читая ранним утром келейный канон по четкам. – Слава Пречистой, что искушение закончилось!

Не знал послушник, что искушение только начиналось.

На следующий день после трапезы он переоделся и пошел в сад помогать старому иеродьякону Ираклию. И только начал он отрезать садовыми ножницами сухие ветви, в сад зашел помощник эконома – отец Василий. Он выглядел серьезным и тихо, чтобы не услышал отец Ираклий, сказал:

– Пойдем-ка, Стелиос, тебя вызывают старцы.

Стелиос насторожился. Что? Зачем? Как знать, может быть, игумен решил выгнать его из монастыря за ложь, и старцы хотят сообщить об этом решении? Его сердце сжалось. Хотя игумен принял покаяние Стелиоса и дал ему шанс, его вполне могли благословить уйти из монастыря. Хотя старцы могли сообщить и совершенно другое – что ему надо готовиться к постригу в рясофор.

– Откуда я знаю?! – отвечал на все вопросы Стелиоса славившийся суровым характером отец Василий. – Сам думай, чего начудил. Ты ведь понимаешь, просто так они не вызывают.

– Знаю. – Стелиос положил на ящик садовые ножницы и спросил у садовника благословение отойти.

Отец Ираклий, как всегда, улыбнулся, кивнул и поправил свою седую бороду. Послушник со страхом посмотрел на отца Василия:

– Наверное… мне стоит пойти переодеться?

– Не надо. Старцы сказали привести тебя немедленно.

– Немедленно?! Хорошо, уже бегу.

Какой уж тут постриг, наверняка игумен скажет напутственное слово, а потом Стелиосу придется идти паковать чемоданы.

Подарят иконку на память, и все – счастливого пути!

Стелиос побежал в гостиную старого корпуса, где его ждали старцы монастыря во главе с игуменом. Он уже был готов зароптать на игумена, который вчера уверил послушника в том, что он прощен.

Стелиос медленно поднимался по лестнице, ведущей в гостиную, его сердце трепетало, словно он был древним стариком, который не может вынести малейшей физической нагрузки. Наконец Стелиос вошел в древнюю гостиную, ее стены были расписаны византийскими фресками. Он оглядел знакомую обстановку: несколько шкафов с чашками и святоотеческой литературой, посередине большой стол, за ним сидели игумен монастыря и эконом. Больше в гостиной не было никого.

– Добрый день, Стелиос. – Игумен и эконом монастыря, грузный отец Георгиос, выглядели недружелюбно и даже не предложили ему сесть. – Знаешь, зачем мы тебя вызвали?

– Догадываюсь. – Послушник опустил глаза.

– Помнишь, как позавчера ты сделал доброе дело в Салониках, помог довезти человека с инсультом до больницы? Потом ты выказал к его судьбе большое участие, просидев с ним до утра. Так ты мне рассказывал?

– Да. Но это правда, геронта! Я понимаю, что солгал вам, когда просил отпустить меня в Салоники. Это было большой ошибкой, я не думал, что…

– Успокойся. Я знаю, что история с больным – чистая правда. Твои данные были записаны полицией.

– Полицией? – Стелиос вытер пот со лба. – Ничего не понимаю.

– Этому человеку назвал твое имя и данные полицейский, а затем больной по справочнику легко нашел телефон нашего монастыря, – вступил в разговор эконом.

– И позвонил. – Игумен надел очки и достал тетрадь. Он что-то искал минуту. – Ага, вот. Клиника по оказанию неотложной помощи «Асклепиос», так?

– Так. – Стелиос почесал затылок. – И зачем этот человек вам звонил?

Эконом нахмурился и говорил будто через силу:

– Он хочет завещать тебе квартиру в центре Салоник и свой бизнес. У него небольшой магазин по продаже золотых изделий.

Стелиос сначала открыл рот от удивления, затем невольно улыбнулся:

– Так, значит, он хочет меня отблагодарить?

– Да. Но ты зря улыбаешься, послушник. – Игумен вздохнул. – Теперь это не только твое искушение, а и наше тоже. Надо же что-то решать со всем этим.

– Простите…

– Бог простит. Ты понимаешь, что если ты хочешь остаться здесь, то должен завещать, точнее, подарить это имущество монастырю?

Стелиос ни секунды не думал, что ответить:

– Да, конечно.

– И это совсем не значит, что ты сделаешь монастырю какое-то благодеяние, из-за которого у тебя появится особый статус. Ты останешься таким же послушником, который может не пройти искус и отправиться домой. Поскольку ты еще не стал равнодушен к миру, я хочу задать тебе вопрос: уверен ли ты, что не хочешь заняться бизнесом, который собирается завещать тебе этот человек?

– Да нет, какой там бизнес… – Стелиос смутился и почесал нос. – Может быть, он еще и одумается? Мне кажется, что это несерьезно – отдавать все, что имел, в руки незнакомца. Тем более что он в тот день еле вспомнил, как его зовут. Да и вообще, у него наверняка есть родственники, жена, дети, наконец.

Эконом осторожно посмотрел на игумена и ответил:

– Да, есть родная племянница, которая с больным давно не общается и, по его же словам, только и ждет его смерти, чтобы завладеть имуществом. Но он не хочет ей ничего отдавать. Она даже в больницу к нему не приехала. А врачи говорят, что человек этот при смерти и долго не протянет. – Эконом обернулся к послушнику. – С такими вещами не шутят, Стелиос! Человек он серьезный, основательный, к тому же верующий. Может быть, он передумает, а может, и нет. Скорее всего, нет. Не удивляйся, что я выяснил эти подробности: если ты остаешься в монастыре, тогда именно мне как эконому нужно будет решать разные юридические вопросы. Монастырь мог бы продать имущество этого человека во славу Божью и использовать вырученные деньги на благоустройство метохи в Салониках. А то у нас только одна квартира, неудобно перед гостями…

– Ну я-то не против.

– Есть, правда, одна проблема. Я уже звонил нашим юристам. Они полагают, что племянница может попытаться отсудить имущество. Завещание – вещь в данном случае ненадежная. Все проблемы решит только дарственная. Поэтому…

– Подожди, Георгиос! – Игумен с некоторым раздражением остановил эконома. – Сперва нужно выяснить, хочет ли сам Стелиос оставить монастырю это имущество. Сейчас он говорит одно, а выйдет из гостиной – у него того и гляди другие мысли появятся. Мы уже с этим столкнулись недавно.

Стелиос покраснел от стыда. Как он мог так легко попасться на уловку дьявола? Еще и про бабушку при смерти выдумал. А тут вот действительно человек при смерти. Как мог без зазрения совести он обмануть своего духовного отца? И как можно теперь верить его словам?

Игумен говорил все это отцу Георгиосу громко, как диктовал, чтобы послушник хорошо слышал:

– Ведь в случае чего оформлять дарственную мы будем не на него, а сразу на обитель. Но, предположим, Стелиос потом уйдет по какой-либо причине из монастыря и будет всю жизнь роптать на нас, что мы лишили его законного состояния. Что тогда? Будет еще говорить, что его обокрали. Нет. Мы должны беречь свое имя.

Эконом нахмурился.

– Я не знаю, геронта. – Он указал на послушника пальцем. – Решать тебе, Стелиос. Никто тебя ни к чему не принуждает. Ты уже не мальчик и должен сам принять решение.

– Мало того. – Игумен закрыл тетрадь и снял очки. – Ты должен принять и ответственность за свое решение. Вот как. Тебе нужно время, чтобы подумать?

– Геронта! – Эконом с легким укором посмотрел на игумена. – Времени уже нет. Больной может умереть в любую секунду. Я понимаю, что все это звучит некрасиво, но мы должны поторопиться.

– Хорошо, отцы… я приму… принял решение. – Стелиос приложил руку к сердцу.

– И что ты решил? – Эконом достал из кармана рясы мобильный телефон.

– Я остаюсь в монастыре.

– Ты точно так решил? – переспросил игумен.

– Да.

Эконом стал набирать какой-то номер.

– То есть имущество этого человека, в случае его согласия, отойдет монастырю?

– Конечно.

– Не пожалеешь об этом потом? – Игумен смотрел строго и серьезно.

– Постараюсь не пожалеть… – Стелиос быстро поднял вверх правую руку. – То есть, нет, не пожалею.

– Хорошо. – Эконом позвонил в клинику и справился о здоровье пациента.

Затем долго слушал, его лицо не выражало никаких эмоций. Когда разговор закончился, он тихо сказал:

– Помолитесь, отцы. Человек, обещавший завещать нам свое имущество, два часа назад скончался. Конечно, никакого завещания он составить не успел. Его звали Петрос.

Монахи перекрестились. Стелиос стоял неподвижно и не знал, что делать. Игумен махнул головой.

– Ну что ты стоишь? Иди на послушание.

– Да-да, благословите. – Стелиос поклонился и пошел в сад.

Взяв в руки старые садовые ножницы, послушник тяжело вздохнул и начал свою работу. Он не знал, что значило для него это искушение. Кто его проверял – Господь или монастырские старцы? Впрочем, для него как для послушника это было равнозначно.

На Благовещение Стелиос был пострижен в рясофор с именем Петрос в честь святого Петра Афонского. Для послушника это было неожиданное и очень радостное событие. Новорожденный инок возблагодарил Матерь Божью за то, что она помогла ему преодолеть постовое искушение и войти в число афонских монахов. Он занес почившего раба Божьего тезоименитого ему Петроса в поминальный синодик, решив, что молитва о нем будет лучшим напоминанием о перенесенном искушении.

Теперь ему нужно быть еще более внимательным и осторожным к своим мыслям. Ведь дьявол никогда не спит, и нет для него большей радости, как сбить инока с избранного пути. Да убережет от этого всю монашескую братию милостивый Господь!

Незваные гости

Послушник Марчел, родом из Бухареста, пришел в скит Продромос года два назад. Он не перенял нравов современной молодежи, потому что был сыном священника и принадлежал к старому священническому роду. Отец его был строгим, но справедливым. Более справедливым, чем строгим. У них была большая семья. Марчел был старшим сыном, и отец воспитал его в большей строгости, чем остальных детей. От природы Марчел обладал богатырским здоровьем. Когда он учился в школе, его постоянно приглашали заниматься в различные спортивные секции, но отец всегда был против. Отец считал, что Марчел должен стать священником; режим Чаушеску уже пал, и была большая нужда в новых священнослужителях. Но самому Марчелу решение отца не нравилось. Он мечтал стать архитектором и молился, чтобы отец одобрил его выбор. В детстве Марчел любил строить бумажные храмики, и у него это неплохо получалось. Отец с гордостью показывал эти раскрашенные фломастерами сооружения гостям. Для отца такое увлечение было всего лишь подтверждением того, что Марчел избран Богом, чтобы стать священником. А когда сын наконец признался отцу, что мечтает быть архитектором, тот сказал, чтобы Марчел и не мечтал об архитектуре. Его ждет рукоположение и служение Господу, а эти мысли о земных занятиях – лишь дьявольское искушение. Марчел очень расстроился в тот вечер, но постарался не подавать виду, чтобы не огорчать отца. С тех пор он гнал от себя всякие мысли об архитектуре. Однажды он собрал все свои детские поделки в мешок, унес в лес и сжег. Марчел смотрел на догорающие бумажные храмики и думал о том, как было бы хорошо, если бы можно было так же легко справляться с неправильными желаниями и глупыми мыслями…

Окончив школу, он, не раздумывая, поступил в семинарию. Разве его отец когда-нибудь был не прав? Марчел никогда не спорил с отцом, но постепенно в его душе зарождалось сомнение в правильности сделанного выбора. Не в силах с ним справиться, он ушел с третьего курса семинарии в скит Продромос, что на Святой горе. Это было единственным серьезным самостоятельным решением Марчела, которое отец не мог оспорить. Еще бы – сын превзошел отца! Презрев мирские радости, которые доступны обычному священнику, он удалился в святая святых монашества – на Афон. Хотя в глубине души отец понимал, что сын в данном случае проявил великое непослушание. Но поступок Марчела был слишком правильным, чтобы он мог воспрепятствовать сыну.

Прожив большую часть жизни в подчинении отцу, Марчел легко прижился в монастыре – ему без труда давалось послушание, а физическая сила помогала переносить все тяготы монашеской жизни. Он обладал мягким нравом и, несмотря на свою телесную мощь, никогда не пользовался ею, даже для устрашения обидчика. Мало того, он ни разу в жизни не подрался. Марчел всегда сам старался примириться с обидчиком, иначе он чувствовал, что его совесть неспокойна. Игумен полюбил Марчела и стал ему вторым отцом. Духовный отец объяснял аскетическую науку, которой нельзя научится в семинарии, – науку борьбы с нечистыми помыслами. В монастыре было все построено на строгой дисциплине, но Марчел чувствовал себя здесь гораздо свободнее, чем дома в Бухаресте. С каждым прожитым днем, с каждым перенесенным искушением он освобождался от мучительных страстей и похотей.

В этом рассказе уже сказано много слов о добронравии Марчела. Но при всех его добродетелях была у него одна серьезная проблема. Еще в миру он с трудом справлялся с обуревающими его блудными помыслами. Отец, который был и духовником Марчела, часто бранил и наказывал его за нечистоту. Марчел с подросткового возраста боролся с этими помыслами и за долгие годы борьбы успел их возненавидеть. Это было одной из причин, по которой он не женился, а ушел в монастырь, и именно на Афон.

И правда – в монастыре ему стало легче. Женщин здесь не было, пост и постоянное недосыпание делали свое дело. И самое главное – помогала молитва, которой учил Марчела игумен. Старец говорил, что молитва – главное лекарство для души: «Молись непрестанно. Когда работаешь, когда поешь на клиросе, когда ешь – молись непрестанно. Если будешь так делать, с годами придет навык. Тогда и во сне будешь молиться. Если в сердце твоем поселится непрестанная молитва, демоны не смогут и близко к тебе подойти, как волки к огню».

Марчел пробовал молиться непрестанно и старался не забывать об этом основном завете святых отцов, но пока что у него ничего не получалось. Мало того, что блудные помыслы продолжали его мучить, к ним прибавилось множество других помыслов. Когда он стоял на молитве или пел в храме, его ум смущался от обилия совершенно ненужных мыслей. Наконец он ясно понял, что не является хозяином самому себе. Помыслы быстро осаждали его ум, как неохраняемую крепость, врывались в его голову, устраивая там разбойничий вертеп.

Братья говорили, что это, в общем-то, нормальное дело. Даже опытные монахи часто блуждают в своих помыслах во время молитвы. Но Марчела не могли успокоить их слова, у него появилось чувство вины, которое все росло по мере того, как он пытался побороть свои помыслы. От этого Марчел становился с каждым месяцем все более угрюмым. Игумен скита решил не утешать послушника, рассудив, что столь серьезный подход к борьбе с помыслами рано или поздно обязательно принесет свои плоды.

Когда Марчел говорил духовнику на исповеди о своих помыслах, они отступали на какое-то время, но потом начинали мучить его с новой силой. Послушник стал частым гостем в монастырской библиотеке и прочел много святоотеческих книг на эту тему, пытаясь разобраться в том, что с ним происходит. Но вместо этого он еще больше запутался. Он пребывал в смущении и сомнениях.

Марчел, бывало, подходил к игумену по несколько раз за день, из-за чего по скиту начали ходить слухи, что Марчел доносчик. Хотя тот, согласно с писаниями святых отцов, просто исповедовал духовнику свои помыслы.

И вот однажды во время такой исповеди между игуменом и послушником произошел важный разговор. Марчел увидел, как старец прогуливается в оливковом саду, понурив голову, подошел к нему и принял благословение:

– Отче, меня страшно донимают нечистые мысли, они не только мешают мне думать о святых вещах, но и отравляют все мое существование. Вы об этом прекрасно знаете, я исповедую вам помыслы не первый месяц! Но я не получаю никакого облегчения, хотя святые отцы пишут, что исповеданный помысел более не должен мучить послушника. Как же это понимать? Неужели я делаю что-то не так?

– Нет, чадо! Все верно, ты правильно делаешь, что исповедуешь помыслы. – Игумен похлопал его по плечу. – Не унывай… – Игумен улыбнулся и, опираясь на старый посох, побрел к калитке.

Но Марчел не успокоился, а пошел вслед за игуменом и опять спросил:

– Но тогда почему я не пребываю в покое, как пишут святые отцы, а продолжаю смущаться и скорбеть?!

Игумен остановился и задумался:

– Марчел! Быть может, пока Богу угодны твои терзания и мучения больше, чем покой. Надо терпеть… Как знать, может, Господь желает, чтобы ты сейчас мучился, чтобы, когда придет освобождение, ты ценил его и понимал, Кому ты этим обязан.

– Конечно… – Послушник нахмурился. – Выходит, я не понимаю святых отцов. В одной книге так написано, в другой – совершенно иначе. Быть может, мне вообще не следует их читать?

Игумен рассмеялся:

– Эх, Марчел, я состарился в монашестве, да и то не дерзаю думать, что понял все, чему учат отцы. Но читать надо. Правда, не все подряд. Сейчас тебе лучше почитать преподобного Кассиана Римлянина. Чтобы правильно духовно развиваться, лучше спрашивай у меня, что читать. Пока ты молод, тебе нужно духовное млеко, а вот когда придешь в меру возраста Христова, тогда будешь питаться и твердой пищей.

– Хорошо, отче… – Марчел выглядел беспомощным и даже жалким. Было видно, что послушник близок к унынию – матери всех страстей.

Игумен тяжело вздохнул, погладил длинную седую бороду и неожиданно сказал:

– Вот что! Тебе нужно сходить к нашему старцу Дионисию. Только отправляйся туда с самого утра и обязательно иди пешком. После литургии поешь и сразу иди; к вечеру, Бог даст, дойдешь. Расскажи ему о своем смущении и попросись пожить у него несколько дней.

У старца Дионисия Марчел уже бывал. Старец был опытным и мудрым человеком, настоящим подвижником; таких звезд на небосклоне Афона сияло немного. Если игумен направляет его к старцу, значит, дело серьезное. Только вот почему пешком?

Марчел стал прикидывать в уме маршрут. «Ого! Путь неблизкий», – подумал послушник. Он посмотрел в глаза игумену:

– А если старец меня не примет? Я имею в виду, не разрешит остаться на несколько дней.

– Тогда возвращайся в Продром.

– Тоже пешком?

Игумен улыбнулся:

– Необязательно. Как Бог даст!

– Хорошо, отче, тогда я пойду на кухню, попрошу брынзы, хлеба и лука. Благословите?

– Конечно, иди.

Послушник почти вылетел из сада и вприпрыжку побежал на кухню. Завтра ему предстояло настоящее путешествие. Келья старца Дионисия находилась почти возле Карей, в середине Афона, а Продромос стоял на самом краю полуострова. Мозоли на ногах были ему обеспечены.

Но тем не менее Марчел радовался: игумен, наверное, хотел утомить послушника долгим переходом, потому что помыслы меньше действуют, когда плоть ослаблена. Заодно он немного развеется, и хуже ему от этого точно не будет, потому что благословение игумена хранит послушников, да и цель его похода была благая – посоветоваться со старцем, который был настоящим отцом для всех румын Святой горы, да и не только для румын.

После вечерней трапезы Марчел пошел на берег полюбоваться закатом и помолиться. Он любил перед повечерием гулять по берегу, смотреть на шумящее море и творить Иисусову молитву.

Игумен рассказывал, что в этом самом месте, еще в пятом веке до Рождества Христова, персидская армия, через Геллеспонт вторгшаяся в Грецию, попыталась захватить северное побережье Эгейского моря. Но была вынуждена вернуться обратно: здесь во время бури погиб персидский флот – около 300 кораблей и двадцать тысяч человек. Такие бури у берегов Афона не редкость, бывают они и до сих пор. Это был огромный флот с припасами, снаряжением и продовольствием, он сопровождал сухопутное войско. Персам удалось подчинить прибережные греческие города, южные фракийские племена и остров Тасос; покорность обнаружил и македонский царь Александр. Но там, где сейчас стоял Марчел, в те древние времена поднялась «фортуна» – сильный южный ветер – и прибила корабли прямо к крутому берегу. Жители эллинского Афона видели, как барахтались в море персы, а из пучины показывали зубастые пасти огромные акулы, на этот раз заключившие перемирие со своими извечными врагами – спрутами. Вместе они пожирали отчаянно вопящих персидских воинов. Это был настоящий пир чудовищ. Разбушевавшаяся стихия превратила воду в огонь, безжалостно истребляющий корабли. Шторм размалывал палубы в щепки. Все дети, видевшие эту катастрофу, стали мудрее своих сверстников, осознав бессилие человека перед провидением. Тысячи людей поглотила страшная бездна. А тех, кого не съели морские животные, убил холод. Кое-кто все же остался в живых – нескольким десяткам персов удалось закрепиться на утесах. Они проклинали морского дьявола Аримана и благодарили Ормузда за чудесное спасение, но, выкарабкавшись, были тут же схвачены эллинами.

Уже давно археологи и океанологи хотят получить разрешение исследовать водные пучины близ Продрома. Они стучатся во все инстанции, но последней инстанцией является Протат [35].

Не сумев добиться разрешения, они клевещут на афонское правительство всевозможным правозащитным организациям. Но там лишь разводят руками: мол, знают, что на Афоне «вопиющим образом нарушают права человека», прежде всего женщин. Дескать, работаем над отменой аватона [36].

Послышался звон колокола, благовестившего к повечерию. Марчел вздохнул – опять время прошло даром: вместо упражнения в молитве он думал про погибший флот Мардония и про исследователей моря. Понурив голову, послушник пошел в храм, где постарался углубиться в молитву. Но опять все было тщетно – из головы не выходил предстоящий поход к старцу: «Келья старца Дионисия находится недалеко от монастыря Кутлумуш, возле Кареи. Сначала нужно идти к Великой лавре, потом по берегу до Каракалла, потом в гору до Филофея. А от Филофея уже петлять тропами до Кареи. Как все пройдет? Разрешит ли старец ему остаться на несколько дней или нет?» Марчел тяжело вздыхал, но не мог ничего поделать с помыслами. Сегодня он думает о завтрашнем дне, а обычно думал о прошедшем – со всеми его событиями. Ум занимается всем, чем угодно, но только не молитвой.

Наутро после трапезы Марчел взял торбу, где лежали молитвослов с Псалтырью, лук, брынза, пластмассовая бутылка с родниковой водой и ржаной хлеб, и пустился в путь. Стояло жаркое лето, самый разгар июля, и по лбу послушника струился пот. До лавры он шел минут сорок. Зашел в храм, приложился к иконам и пошел дальше по тропе. Было так жарко, что пока Марчел дошел до Агиасмы, выпил всю свою воду. На Агиасме он помолился и налил в бутылку воды из святого источника, где, по преданию, святому Афанасию Афонскому явилась Матерь Божья.

Марчел сильно утомился, пока дошел до Каракалла. До этого он шел вдоль берега, а теперь предстоял подъем в гору. Солнце уже было в зените. Время от времени он присаживался где-нибудь и читал по кафизме Псалтирь. В Филофее Марчел встретил знакомого паломника из Бухареста, друга семьи, с которым проговорил часа полтора. Оказывается, отца перевели на служение в собор, а он этого даже не знал.

Потом он долго плутал разными тропами. В Карее Марчел зашел в Андреевский скит. Ему было немного боязно идти к старцу Дионисию, который, несмотря на свою доброту, умел быть суровым. Поэтому он намеренно останавливался на пути, как бы желая оттянуть момент встречи с отцом Дионисием. Все это время он, как всегда, старался занимать ум молитвой, но опять все тщетно – он думал про отца, про старца, про игумена, про монастыри… а молитва не шла.

Таким образом, до кельи старца он добрался глубоким вечером, почти ночью. Марчел тяжело вздохнул и постучался в дверь:

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, помилуй нас.

В ответ не донеслось ни звука. Марчел поморщился, почесал лоб и повторил молитву. Затем внимательно прислушался, но за дверью было тихо. «Да что такое! Надо было все-таки прийти пораньше, старец, наверное, уже спит. Если, конечно, он вообще здесь. Вдруг отправился по делам? Хотя какие у него могут быть дела, кроме молитвы?»

Как незваный гость ни стучал в дверь кельи, никто не открыл ему. Он хотел было податься на ночь в Кутлумуш или Андреевский скит, но затем вспомнил, что благословение игумена было только на то, чтобы посетить отца Дионисия. Конечно, другой на его месте не стал бы выполнять послушание столь буквально, но для Марчела, привыкшего к лишениям и прожившего долгие годы в послушании у своего отца, простоять ночь в ожидании было не таким уж и трудным делом.

Так и простоял он под дверью отца Дионисия до самого утра.

Утром, когда Марчел собрался уже уходить, отец Дионисий – невысокого роста монах в потрепанном подряснике, с острым взглядом и сияющей улыбкой – неожиданно открыл келью и пригласил послушника войти. Марчел зашел внутрь. В келье было уютно, но как-то пусто, самый минимум необходимых вещей. Старец велел ему пойти приготовить храм к утрене. Пели и читали на румынском и греческом.

После службы они перекусили. Следуя совету игумена, послушник попросил у старца приют на несколько дней. Отец Дионисий не задумываясь ответил:

– А что, поживи у меня дня два-три. Поешь ты неплохо, послужим утреню и вечерню. Будешь помогать мне: выносить гостям воду и лукум.

Марчел только открыл рот, чтобы сказать о своей проблеме, но старец махнул на него рукой:

– Потом, после. Ко мне уже стучатся.

И правда – начался прием посетителей. Старец разговаривал с каждым не более двух минут, хотя были и те, кому он уделял больше времени. Разговаривая с людьми, старец умудрялся еще и письма писать.

Все это время отец Дионисий ничего Марчелу не говорил и ни о чем его не спрашивал. Не было ни мудрых советов, ни суровых наставлений. Закончился первый день. Во время вечерни Марчел попытался вновь завязать разговор со старцем, но опять все тщетно – тот прикладывал палец к губам и показывал всем своим видом, что разговор нежелателен.

Марчел, как уже говорилось, привык к послушанию и не решался нарушить молчание старца, полагая, что после многочисленных разговоров с посетителями он устает и, по крайней мере, невежливо приставать к нему с расспросами.

Так прошло несколько дней. Послушник все это время недоумевал: зачем игумен послал его сюда. Они пели, принимали посетителей, ели два раза в сутки и в остальное время не разговаривали. Если бы Марчел пришел к старцу как простой посетитель, отец Дионисий, конечно же, уделил бы ему внимание, но благословением игумена было попроситься к нему на несколько дней, а это значило, что Марчел находился в послушании у старца.

Наконец ранним утром в четверг, сразу же после трапезы, Марчел подошел к старцу и сказал, что ему, наверное, пора возвращаться обратно в Продромос. Игумен благословил его остаться на несколько дней, но не на неделю. Отец Дионисий не возражал. Он собрал игумену Продрома пакет с подарками и, благословив, отпустил послушника:

– Ангела-хранителя тебе в дорогу, чадо. Передай отцу игумену, что я всегда поминаю его в своих молитвах и прошу, чтобы и он не забывал меня.

Уже стоя у порога, Марчел сказал старцу:

– Скитоначальник наш, игумен, послал меня к вам, а зачем – я не знаю. Слава Богу, что сподобил меня пожить с вами несколько дней, но вот только ответов на свои вопросы я не получил. Меня обуревают помыслы, и я не могу с ними справиться. – Марчел поклонился. – Не сочтите мои слова за дерзость – я привык исповедовать игумену все помыслы, даже брань на него. Я думал, вы преподадите мне какое-нибудь наставление, а вы даже не побеседовали со мной, хотя другим уделили много времени. И еще, отче, почему вы не пустили меня, когда я стучался к вам вечером? Неужели вы не слышали мою молитву?

Старец ответил:

– Разве я звал тебя к себе?

Марчел удивился:

– Нет, конечно, но…

Отец Дионисий добродушно рассмеялся:

– Хорошо. Если ты хочешь знать, я скажу тебе, зачем игумен послал тебя сюда. Чтобы ты наконец понял, что когда человек хозяин в своем доме, незваные гости к нему не войдут.

Старец улыбнулся и затворил дверь кельи.

Великая польза послушания

Восьмидесятилетний схимонах Никодим тяжело вздохнул:

– Антоний, ты опять не сделал, то о чем я тебя просил?

Послушник виновато посмотрел на своего старца. Тот выглядел весьма недовольным.

– Я… я завтра отнесу… – Антоний отвел взгляд, стараясь не смотреть на своего наставника, который, казалось, уже потерял последнее терпение.

Старец с мольбой посмотрел на икону Божьей Ма– тери:

– Панагия моя! Почему мне достался такой нерадивый и плохой послушник?! По каким грехам?!

Никодим покачал головой и погрозил Антонию пальцем. Он был очень добрым, его наставник, ходил в ветхой рясе; его глаза постоянно были печальными и красноватыми от слез, которые он проливал во время молитвы.

– Ладно, сегодня я иду на панигир [37] один, а ты сделай дополнительно к правилу еще тысячу поклонов. Будет тебе наука. Понятно? – Посмотрев на смущенное лицо послушника, старец смягчился. – Хорошо, иди, приготовь храм к вечерне.

Послушник опустил глаза, потрепал свою редкую бороду и, шаркая ногами, побрел в храм. Ему было стыдно. Нельзя сказать, что Антоний был строптивым или нерадивым – скорее наоборот, он очень старался выполнять поручения своего наставника, но почему-то всегда делал все не так, как ему поручал старец. Виной тому были рассеянность и забывчивость. Антоний не был дерзким послушником и сам страдал от своего непослушания.

Чтобы победить забывчивость, по благословению схимника Антоний ночами молился в храме перед иконой своего небесного покровителя – святого Афанасия Великого – и соблюдал суровый пост. Но несмотря на это, забывчивость не оставляла его. Утешая Антония, отец Никодим говорил, что Бог хочет, чтобы он упражнялся в смирении и не гордился своими подвигами.

Сегодня старец Никодим собирался отправиться в соседний скит Кавсокаливию к своему старому другу на панигир и оставлял послушника следить за кельей. Несколько дней назад он обещал его взять с собой, но, поскольку Антоний не выполнил одно важное послушание, старец наложил на него епитимью – тысячу земных поклонов, увеличив и без того большое келейное правило.

Проводив старца до тропы, Антоний принял от него благословение и вернулся в келью. Их келья носила имя святого Феодора Студита – известного ревнителя монашества. Антоний вслушался в тишину: казалось, она обладает своим чистым неповторимым звучанием, подобно тому, как чистейшая вода из святого источника обладает своим неповторимым вкусом.

Тишина и покой действовали на Антония не всегда одинаково: иногда атмосфера исихии [38] умиротворяла и просвещала, но, случалось, в душе его возникала пустота, подобная жажде. Она росла, становилась нестерпимой, как во время лихорадки, тогда хотелось погасить этот жар любыми впечатлениями, но они, как подброшенный в печь хворост, лишь усиливали жар и увеличивали внутреннюю жажду. Старец Никодим, опытный пустынножитель, говорил, что этот жар нельзя угасить, но можно перетерпеть, собрав волю в кулак и непрестанно молясь.

Сегодня Антоний чувствовал себя неплохо, тишина и покой действовали на него умиротворяюще. После простой трапезы послушник отдохнул, читая Добротолюбие, а затем отправился в храм. Отбив пятьсот поклонов, он остановился, чтобы передохнуть, и сел на «скамейку исихаста», читая Иисусову молитву по четкам:

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного… Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного… – Большой и указательный пальцы, подушечки которых были в мозолях, тянули вервь. Эти четки благословил ему старец в первый день его послушания. – Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного…

После земных поклонов молитва шла легче. Волны ума успокаивались, по ним плыло одно святое имя. Губы произносили молитву в безмолвии:

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного…

Как чистейшая родниковая вода, молитва утоляла душевную жажду. Неожиданно послушник почувствовал какое-то движение за спиной. Антоний вздрогнул и приоткрыл глаза. Неужели старец вернулся с панигира? Ожидая увидеть своего старца, послушник обернулся:

– Благословите, отче!

Но то, что он увидел, заставило его застыть в изумлении – в храм вошел не отец Никодим! Перед ним стоял древний нагой подвижник. Его борода была длинной, как у святого Петра Афонского, и, достигая ног, закрывала наготу. Кожа подвижника была темной от ветров и солнца. Его глаза сияли светом любви к Богу. От него веяло покоем и небесным светом.

Антоний даже не подумал, как старец вошел в запертую дверь храма, он сразу же все понял. Его посетил афонский воск – «пасущийся». С давних времен существовало и передавалось из уст в уста афонское предание о невидимых восках. О них было сказано в Писании: «Те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли» (Евр. 11.38). Ели они редкую траву, которая росла у вершины Афона, жили в расщелинах скал и дуплах больших деревьев. По молитвам самих старцев благодать Божия скрыла их от людских взоров, потому что слишком велик был их подвиг по сравнению с подвигом обычных святогорцев. Никто не знал пути в их кельи и пристанища. Но при этом были на Афоне люди, которые имели с ними постоянное общение, причащали и помазывали их освященным маслом. Но кто эти люди – также ото всех было сокрыто. Бывало и так, что кто-то заходил в монастырь или одинокую келью, причащался, брал масло для лампадок, муку для просфор… Говорили, что этих невидимых обычному взору подвижников семеро. Когда умирал один из семерых, старцы выбирали одного из насельников Афона и предлагали ему присоединиться к братству. Время от времени на Афоне кто-нибудь пропадал, и тогда поговаривали, что он стал воском.

Братство невидимых старцев для Афона – то же самое, что святой Афон для мира: понимание того, что где-то живут более совершенные монахи, которые своей молитвой хранят мир, согревает сердце, заставляет подумать о собственном несовершенстве и пребывать в смирении.

Предание об афонских восках гласило, что таинственное братство будет существовать до конца времен и невидимые старцы совершат одну из последних литургий на земле.

И вот келью святого Феодора Студита посетил невидимый старец. Вот только зачем? У послушника отнялся дар речи, и он даже не смог попросить благословения. Антоний внимательно наблюдал за старцем, его не беспокоили ни страх, ни волнение. Покой, исходящий от подвижника, передался и ему. Тем временем старец стал благоговейно и безмолвно молиться. Лишь по выражению его аскетичного лица становилось понятным то внутреннее напряжение, с которым он обращался к Богу.

Сейчас на Афоне было мало веривших в предание о невидимых старцах, но Антоний не относился к их числу. Еще в начале его послушания, несколько лет назад, старец Никодим рассказывал Антонию про свою необычную встречу с афонскими восками. Этот рассказ навсегда поселился в памяти Антония.

Однажды отец Никодим, тогда еще молодой послушник, шел по тропе в Великую лавру из скита Агиа Анна. Выполняя благословение своего старца, он не смотрел по сторонам, а пытался сосредоточиться на молитве. Неожиданно у тропы, что вела к вершине Афона, он услышал, как его зовет неизвестный монах. Отец Никодим подумал, что монаху требуется его помощь, и поднялся за ним. Каково же было его удивление, когда, не доходя до Панагии, он увидел на лесной полянке шестерых незнакомых монахов, которые отпевали седьмого, усопшего! Их головы и лица прикрывали большие черные наметки, а рясы были пыльными и ветхими. Поверх рясы одного из старцев была накинута епитрахиль, а в руках он держал самую простую кадильницу. Чтение старцев было монотонным, а пение простым. Но это отпевание запомнилось Никодиму больше, чем величественные лаврские панигиры. В простоте этой было какое-то незабываемое великолепие. После того как был завершен обряд, шестеро подошли к нему и предложили присоединиться к братству: «У нас заведено так, что первый, кто появится на отпевании, может стать седьмым в нашем братстве. Пойдем, если хочешь, с нами». Молодой послушник отвечал, что не может согласиться без благословения своего старца. Воски похвалили его за такое послушание и поторопили: «Иди быстрее, спроси благословения и возвращайся. Но ты должен прийти один». Послушник побежал и рассказал все своему старцу. Старец же его не верил в этих невидимых подвижников. Он настаивал, что должен сам перед смертью увидеть афонских восков, и отправился на лесную поляну вместе с послушником. Но, добравшись до поляны, они не нашли там ни могилы седьмого монаха, ни других следов пребывания невидимых подвижников. Старец Никодим с сожалением говорил, что он не смог узнать даже места, где произошел его разговор с восками.

Жалея о том, что он не смог в свое время присоединиться к братству восков, отец Никодим заранее дал своему послушнику благословение: «Антоний, если тебе случится увидеть когда-нибудь восков и они станут звать тебя присоединиться к ним – иди не раздумывая. Считай, что я уже благословил тебя на это. Расскажи, если потребуется, им мою историю. Возможно, кто-нибудь из них вспомнит меня».

В глубине души Антоний всегда считал, что он обязательно встретится с шестью старцами и станет причастником одной из самых больших тайн вселенского православия. И вот, казалось, его мечты начали сбываться. Сейчас он молча наблюдал за молящимся воском и сам продолжал молиться по четкам, сидя на «скамейке исихаста».

Неизвестный седобородый старец некоторое время молился, затем перекрестился и направился к выходу. Двери храма сами растворились перед ним, а затем затворились. Инок без колебания двинулся следом. Старец вышел из храма и пошел по тропе, ведущей к Панагии. Антоний решил, что он зовет его, как когда-то отца Никодима, и последовал за ним на небольшом расстоянии. Памятуя благословение своего старца, Антоний думал, что случилось чудо: за ним пришел невидимый подвижник, чтобы забрать его с собой.

Когда они дошли до Панагии, как раз где-то в том месте, где когда-то шестеро старцев отпевали седьмого, Антоний стал догонять древнего воска. Полная луна серебряным светом освещала им путь среди черной ночи. Неожиданно старец повернулся к послушнику и твердо посмотрел ему в глаза. Встретившись с сияющим взором воска, послушник остановился и замер как вкопанный. Они стояли так около минуты, ничего не говоря друг другу. Наконец Антоний решился и попросил неизвестного седобородого старца:

– Геронта, возьмите меня с собой.

Старец немного помолчал и тихо ответил:

– Здесь не может жить тот, кто не стяжал благодать Духа Святаго. Возвращайся к своему старцу и будь у него в послушании. Но готовься: Господь скоро тебя заберет.

Затем он благословил изумленного Антония на расстоянии и скрылся в ночи.

Через несколько минут послушник пришел в себя. Такой поворот событий был необычным и пугающим. Антонию было всего двадцать два года, и он не хотел умирать. На минуту ему показалось, что все произошедшее с ним – не более чем наваждение, что дьявол хочет увлечь его в бездну отчаяния. Но вдруг при свете луны Антоний увидал на том месте, где стоял таинственный монах, четки из шерсти. Антоний осторожно подобрал четки и побрел обратно в келью, где, довершив благословленное старцем правило, лег спать.

Наутро после панигира пришел старец, и Антоний, приняв благословение, рассказал ему о своей необычной встрече с афонским воском и о его страшном предсказании. Старец слушал послушника не перебивая. Антоний показал ему четки из шерсти и попросил объяснить старца происшедшее с ним. Что значат слова воска: «Но готовься: Господь скоро тебя заберет»?

Выслушав Антония, старец благословил ему готовить обед, а сам пошел в храм, где молился около получаса. Когда он вышел, то, улыбнувшись, сказал Антонию:

– Что ж. Наверное, суждено тебе отправиться в селения праведных раньше меня. Надо тебя готовить к упокоению. Попробуй хоть последние свои дни пребывать в полном послушании.

Послушник возмутился:

– Но отче, почему я? Ведь я еще так молод и не знаю даже основ духовной жизни! Как я могу покинуть этот свет?

– Ничего не бойся, Антоний! – Старец сложил руки на груди почти в умоляющем жесте. – Когда призывает Господь – кто может ослушаться?

– Геронта, все не так! Я ничего не боюсь… просто… просто хочу научиться жить как хороший монах и христианин. Но для этого нужно время, много времени. Не ты ли мне говорил, что прожил шестьдесят лет в монастыре, но и то мало чего достиг?

Старец слегка приподнял руку:

– Разве ты не знаешь, чадо, что христианином нельзя жить? Христианином можно только умереть. Поэтому побори свой страх и свою печаль. Неисповедимы пути Господни! Бог даст – скоро будешь лицезреть Его в невечернем свете. Мало кому предоставляется возможность предузнать о своей кончине. Сколько на свете людей умирают бесславно и неожиданно, украденные наглой смертью! Так что восхвалим, чадо, Господа за его безмерную к нам милость!

– Да будет благословен Господь! – Антоний опустил глаза.

– Хорошо, чадо. Через несколько дней я постригу тебя в схиму. Ну а пока попытайся провести эти дни в посте и молитве. Храни свои помыслы и не допускай в сердце поселиться отчаянию, страху или хуле на Бога, да будет на все Его воля святая!

– Да будет на все Его воля святая! – повторил Антоний и пошел в храм.

С этого момента он твердо решил пребывать в послушании у старца, пусть даже предсказание воска было бы ложным.

Через неделю старец постриг Антония в схиму с именем Ермолай.

Еще через три недели схимник Ермолай упокоился от внезапной болезни. Старец похоронил его на небольшом кладбище, где были похоронены многие подвижники. Отпевал Ермолая сам игумен Великой лавры, который был посвящен в обстоятельства его ухода. После того как прошло три года, по афонскому обычаю нужно было выкопать его останки и омыть кости в молодом вине. Отец Никодим, которому уже было восемьдесят три года, лично вырыл мощи своего послушника и с любовью омыл его главу и кости.

Через некоторое время по Святой горе пронесся слух, что глава недавно умершего послушника мироточит. В келью святого Феодора Студита стали приходить монахи, которые и засвидетельствовали это чудо.

Никто, кроме отца Никодима, не понимал, по какой причине Бог так отметил Антония. Причиной же была великая добродетель послушания, за которую Господь и сподобил его такого чуда.

Вскоре после этого отец Никодим неожиданно пропал. Его долго искали, но поиски ни к чему не привели. Наконец решили, что старый подвижник оступился, упал с горной тропы и разбился о камни. Что же произошло с ним на самом деле – ведает только Господь.

Его келью передали другому старцу. Глава послушника Антония в костнице продолжает мироточить, чему вы сами можете стать свидетелями, посетив на Афоне келью святого Феодора Студита.

Примечания

1

Этико-аскетическое учение о пути человека к единению с Богом через очищение сердца слезами и через сосредоточение сознания в себе самом; для этого была разработана система приёмов психофизического самоконтроля, практика молитвы Иисусовой.

2

Сиромашество – особый вид афонского монашества. Представители его не имеют никакого жилища, ночуют часто под открытым небо, питаются сухарями, которые раздают в монастырях для подобных бедняков.

3

Выборный начальник скита.

4

Ответственный за монастырскую гостиницу.

5

Святые врата монастыря.

6

Головной убор.

7

Самодержец, византийский императорский титул.

8

Пристань.

9

Управитель имуществом в монастыре.

10

Разрешение на пребывание на Афоне.

11

Молебное пение.

12

Здесь: главный праздник (храма, монастыря).

13

Деревянная конструкция, в которой можно стоять, оперевшись на подлокотники, либо сидеть во время служб.

14

Старец (греч.).

15

Уединённая пещера (греч.).

16

Освободительная армия Косова.

17

Святогорский посох.

18

Анисовая водка.

19

Примус.

20

Спасибо (румынск.).

21

Омологий – документ на право владения кельей, выдаваемый монастырём, на территории которого находится келья, в данном случае – Великой лаврой.

22

Источник близ Великой Лавры.

23

Скорбный путь, по которому нёс Свой крест Господь Иисус Христос.

24

Ватопед – это соседний с Эсфигменом монастырь, который полностью поддерживает политику Вселенского патриарха Варфоломея. Когда братство Эсфигмена откололось от остального монашеского святогорского сообщества, между этим зилотским монастырем и Ватопедом случались столкновения вплоть до того, что зилоты перерывали дорогу в Ватопед, а прибывшая полиция разгоняла их с помощью слезоточивого газа.

25

В русской традиции под «схимой» понимают «великий ангельский образ» или «великую схиму» – монашеский постриг с особо строгими обетами и правилами. На Афоне «схима» означает как «великий», так и «малый ангельский образ», то есть «обычный» в нашем понимании монашеский постриг.

26

Понятия «Московская Патриархия» и «Московский Патриархат» часто путают или считают, что никакой разницы между ними нет. Но Московский Патриархат – это второе название Русской Православной Церкви, в котором указывается престольный град Поместной Церкви – Москва и тип канонического управления – Патриархат (в отличие от митрополии или епископии), тогда как Московская Патриархия – это особый штат сотрудников при Патриархе, помогающий Предстоятелю Церкви решать текущие вопросы церковного управления.

27

Небольшое количество анисовой водки и лукум (восточные сладости) – традиционные афонское гостеприимство.

28

Монах, живущий на Афоне.

29

Доминиканский орден монахов-проповедников был создан в 1214 г. святым Католической Церкви Домиником для борьбы с еретическими движениями, которые в великом множестве возникали в средневековой Европе. В отличие от православия, в католицизме существует несколько направлений монашества: бенедиктинцы, доминиканцы, францисканцы, иезуиты, тамплиеры и т. д. У каждого ордена свой устав и свое направление деятельности.

30

Святой престол – престол епископа Рима, папы. Так же обозначается главный управляющий орган Католической Церкви, куда входят папа и ближайшие епископы.

31

Более известна как движение альбигойцев.

32

Filioque – «и от Сына» (лат.). Учение Католической Церкви о том, что Святой Дух исходит от Отца и от Сына.

33

Официальный документ (соглашение, распоряжение и т. п.).

34

Административный центр Афона.

35

Протат, Священный Кинод – центральный орган управления афонскими монастырями.

36

Место, куда нет прохода; свод правил доступа.

37

Праздник.

38

Молитвы, «умного делания».

Content

Станислав Сенькин
Афонские рассказы

Украденные мощи

От автора

Тяжелый характер

Плыви в направлении ветра

Украденные мощи

Илья

Легенда о вампире

Змеи

Пьяница

Только одна Женщина

Туман над Афоном

Шаолинь против Афона

Неразложившийся

Невычеркнутое имя

Берег спасения

Последняя молитва старца Иосифа

Покаяние Агасфера

Предисловие автора

Косуля

Золотой крест

Фотограф

Ангел-хранитель

Духовники

Сиромахи

«Потерянная» рукопись неизвестного исихаста

Первый враг молитвы

Покаяние Агасфера

Осторожно – афониты

Монашеский обычай

Отец Савва

История одного предания

Что есть православие

Совершенный монастырь

Обращение к читателям

Вразумление старого монаха

Мать

«Брак лакерды»

Доминиканец

Самое святое место

Сила праведности

Про инока, искавшего совершенный монастырь

Спустившись с Олимпа, подняться на Афон

Искушение во время поста

Незваные гости

Великая польза послушания

Примечания