«Всё не так, ребята…»: Владимир Высоцкий в воспоминаниях друзей и коллег

© Кохановский И. В., 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Благодарности

Составитель сборника Игорь Кохановский и «Редакция Елены Шубиной» благодарят журналиста и исследователя творчества В. С. Высоцкого Марка Цыбульского за предоставленные материалы с сайта http://v-vysotsky.com/, Всеволода Ковтуна за материалы с сайта http:/otblesk.com/vysotsky; Валерия Перевозчикова за предоставленные тексты интервью, Юрия Голигорского за беседу с А. Д. Синявским, Динский историко-краеведческий музей за предоставленные фотографии из личного архива Евгения Люцко.

Дмитрий БЫКОВ

Предисловие

В СССР выход сборника «Такой-то в воспоминаниях современников» был знаком окончательной канонизации. Появление книги в серии «Литературные мемуары» – одной из самых востребованных в застойные времена, поскольку обывателю в литературе интересны именно бытовые частности, а обывателями тогда были почти все, – доказывало, что гений признан еще и эталоном человеческой порядочности, идеологической выдержанности, личной последовательности. Конечно, в этих сборниках печатали только то, что гения украшало, воздвигало ему мавзолей (несколько более откровенные свидетельства можно было найти у Вересаева, в сборниках мемуарных фрагментов о Пушкине и Гоголе, – но их регулярно критиковали за методологическую некорректность). То, что теперь выходит фундаментальный сборник мемуаров о Высоцком, – как раз и есть признак такой канонизации, полного забронзовения; но, как всегда у Высоцкого, есть нюансы.

Во-первых, в этом сборнике случаются свидетельства вроде «А меня Том Сойер однажды здорово поколотил» (если помните, на мнимых похоронах Тома такое могли сказать о себе почти все присутствующие). Высоцкий далеко не всем авторам этого сборника говорил добрые слова, далеко не со всеми охотно встречался, а откровенен и вовсе был с единицами. От некоторых он отделывался заведомо невыполнимыми обещаниями, другие просто были ему в тягость, и вообще видно, что чем дальше, тем меньше он хочет общаться с кем бы то ни было. Он устает быть равным себе, и издержки этого статуса – во многом искусственного, но что делать, если с личной совестью у людей напряги, – обрушиваются на его ближний круг. Поздний Высоцкий – Высоцкий страшно раздраженный. Оно и понятно: в условиях, где почти ничего нельзя сделать и даже искусство уже не спасает, единственным возможным образом жизни становится саморастрата, сжигание свечи с двух сторон. Почти все заметные и одаренные люди конца семидесятых – начала восьмидесятых заняты самоуничтожением, а их пытаются удерживать; естественно, их это бесит. Это может быть алкоголь, как у Даля и Высоцкого, а может – лихорадочный бешеный труд, как в случае Трифонова; иногда суррогатом смерти выступает бегство, как у Аксенова или Тарковского, который, впрочем, долго там не прожил. В таких ситуациях человек всегда один, спасители только мешают. Воспоминания о Высоцком выявляют то главное в нем, чего мы, может быть, не чувствовали: несовместимость его статуса с жизнью, постоянное негодование от двойственности и фальши этого статуса. Кумир миллионов – он страдает от тысячи бытовых унижений, вынужден пить и есть с начальниками, которые в любой момент могут его посадить за левые концерты или регулярные аварии; вырываясь за рамки всех правил и самого земного притяжения – он обязан быть дисциплинированным актером, сниматься, играть спектакли, выслушивать претензии; завоевав весь мир и получив доказательство своего признания в Париже и Голливуде – зубами выгрызает визы и задыхается под все более липкой опекой органов. Главное же – он все больше ощущает себя заложником этой репутации: как хорошо было, когда его слава – после «Вертикали» – только начиналась! Тогда он был сочинителем веселых или серьезных песенок, одним из многих; но выморочная, больная, замкнутая ситуация семидесятых превратила его в борца и светоч. И вот ему ничего нельзя, а при этом многое можно: поклонники негодуют – какой же ты борец, когда на «мерседесе» ездишь, из заграницы не вылезаешь? Где ты искренен – в военных своих песнях или в притчах вроде «Тот, который не стрелял»? И почему ты молчишь о нарастающем маразме, и почему ты вообще все меньше пишешь нового? (А что нового в этот момент пишут остальные? Главным образом автоэпитафии вроде «Жука в муравейнике».)

Вот это первое. Фальшь самого статуса «общей совести», пророка в Отечестве. Двойственность положения народного любимца: ведь партноменклатура – тоже народ, и, как выяснилось впоследствии, самая органичная его часть. То есть она в основном и формирует образ народа, приписывая ему свои свойства. И Высоцкий по самой природе своего таланта не отказывается ни от одной части этой аудитории – он действительно для всех свой. Когда прочитаешь эту книжку, понимаешь, что не смерть его загадочна – а то, как он дожил до сорока двух.

Вторая любопытная закономерность – это исключительная важность, пожалуй, даже сакральность всего, что с Высоцким связано. Вот он пишет записку другу, вот излагает план фильма (не осуществившегося, конечно), вот острит вслед проходящей мимо красавице – всё запоминается, всё потом попадает в мемуары; странное дело, но мы почти не знаем его афоризмов, блистательных формул, точных оценок чужого творчества – вся афористичность ушла в стихи. И чисто человеческих поступков его мы почти не знаем или знаем очень мало: никого не спасал, не вытаскивал из депрессий, не жертвовал денег на благотворительность (она тогда тоже была, и многие, например, подкармливали безработных диссидентов) – словом, почти без биографии человек. Играл, пел, ездил. И здесь он как раз не заложник профессии либо статуса – в конце концов, захотел бы, так нашел бы способ переменить биографию. Нет, тут был его личный, сознательный выбор: или фанатичная работа, или столь же самоубийственные загулы, иногда многодневные. А жизнь как таковая, просто жизнь – воспитание детей, решение бытовых проблем или даже просто любовные романы – все на втором плане. Высоцкий совершенно не умел жить (да и пить, собственно, не умел): он был профессионалом в другой области. Да и не очень нужны ему были люди, скажем честно: одиночества не переносил, общества – тем более. Единственным настоящим другом в зрелости считал Шемякина, их объединяли и масштаб личности, и подверженность традиционным российским порокам. Но вот удивительно: при такой экономности, скупости его повседневных эмоций и бытовых поступков – все они хорошо помнятся. О нем помнят такое количество мелочей, что в любом другом случае это смотрелось бы диссонансом. А у него – нет. Видимо, дело в том, что он не словами, не мыслями, не поступками, а как-то одним своим существованием и обликом вносил значительность в тогдашнюю советскую жизнь. Вот он ходит рядом – и это значительно. Эта закономерность добавляет нечто новое не к его облику, а к нашему: она проясняет, чего нам на самом деле надо от великих современников. Нам надо, чтобы они своим масштабом свидетельствовали о возможности другой жизни, другого психотипа, – а без добрых дел мы как-нибудь обойдемся. Добрые дела как раз забываются. Мы ведь считаем это нормой. «Хорошими делами прославиться нельзя». Запоминается не то, что человек тебе жизнь спас, а то, как не поздоровался или на ногу наступил. Не надо требовать от великих хорошего поведения (плохого – тоже не надо, конечно). Можно требовать значительности; и Высоцкий был значителен. Когда он был рядом, это приподнимало нас в собственных глазах.

И третья закономерность, которая особенно выпукло выступает в этой книге: мы любим свое прошлое или будущее, а настоящее игнорируем. И Высоцкий поет нам про то, какими мы были (во время войны или в детстве) – и какими будем. Настоящего у нас нет. Большинство мемуаристов вспоминают Высоцкого в молодости, другие помнят о том, как уже при жизни сознавали его величие и ждали канонизации, – и почти никто не помнит, каким он, собственно, был. Есть образ студента Школы-студии, набрасывающего первые песни, и образ-памятник – монумент его посмертной славы, скажу даже, что и культа. Но вот повседневности как бы вовсе не было: Высоцкого любили как бы посмертно. Все понимали, что – гений; и что гения этого обязательно назовут несправедливо замученным. Иногда возникает чувство, что многие из эпитафий, написанных в июле-августе 1980 года, готовились заранее. Но вот реального Высоцкого – с его пристрастиями и страстями, читательскими и зрительскими вкусами – не запомнил почти никто. Мелочи есть – облика нет. На своих гениев мы смотрим ретроспективно. А интересно-то именно знать о том, как человек жил, справлялся с жизнью; как он работал, искал сюжет, сомневался ли он в себе… Этого мы почти не видим – и не потому, что он был скрытен, а потому что памятник интересует современников больше, чем живой и ошибающийся человек. Мы увидим в этой книге Высоцкого-певца – того, кто поет уже готовое, – но почти не увидим Высоцкого-творца. Может, понять и проследить этот творческий процесс не всякому по плечу, а может, в России действительно важен не процесс, а результат. Может, поэтому у нас так эксплуатируют пятьдесят хитов Высоцкого, но почти не знают серьезных, глубоких, «лабораторных» песен – сочинявшихся не для публики, а для себя, не для концертов, а для узкого круга, для личного роста. Он, впрочем, и сам пел их неохотно.

Книга эта придумана и составлена другом, одноклассником и в каком-то смысле «учителем» Высоцкого – он показал ему первые гитарные аккорды. Игорь Кохановский, чьи песни тоже поет несколько поколений, – «Бабье лето», «Это наш с тобой секрет», «Суженый-ряженый», – свои серьезные стихи и поэмы сумел напечатать лишь недавно, до этого его знали как журналиста и песенника. Он проделал титаническую многолетнюю работу, опрашивая друзей Высоцкого, актеров, режиссеров, поэтов, звукооператоров, старателей, журналистов; он собирал любые мелочи, связанные с его именем, – не для того, чтобы примазаться к славе, а чтобы приблизиться к пониманию феномена Высоцкого-человека. Для того, чтобы вы прочли эту книгу.

Когда-то Аникст закончил статью о «Гамлете» словами «оставаться человеком, всегда и во всем человеком». Пафос этой книги, написанной об одном из лучших Гамлетов мирового театра (да и спектаклей такого уровня в мире было раз и обчелся), – в ином: быть человеком сегодня уже недостаточно. Поднимись над человеческим, поставь себя в условия нечеловеческих напряжений и сверхчеловеческих требований – и вокруг тебя спасутся многие.

Игорь КОХАНОВСКИЙ[1]

Серебряные струны

Влезли ко мне в душу, рвут ее на части,

Только б не порвали серебряные струны!

Владимир Высоцкий

Когда 1 сентября 1952 года я вошел в свой класс 8 «В», то увидел много «новеньких», вернее тех, кто и раньше учился в нашей школе, но в других, параллельных седьмых классах (которых, между прочим, было аж семь – результат очень высокой рождаемости 1937–1938 годов, когда «жить стало лучше, жить стало веселей»). Тогда многие после «семилетки» поступали в техникумы, поэтому количество восьмых классов в школе уменьшилось, и в результате переформирования я оказался с Володей Высоцким в одном классе. То ли потому, что мы с ним действительно чем-то внешне похожи, или по какой-то иной, необъяснимой причине, но мы сразу же нашли друг друга и сели за одну парту. Так началась наша дружба.

До сих пор меня не оставляет чувство горечи. Господи, думаю, как же он рано ушел… Как несказанно жаль, что при жизни он не познал даже намека на то официальное признание, которое пришло только после его кончины («они ценить умеют только мертвых»). И хотя еще при жизни его популярность и слава были всенародными, ему не хватало «газетно-телевизионного» тому подтверждения.

Сегодня этих подтверждений, как говорится, хоть отбавляй. Это прекрасно – но мне непонятно, зачем так упорно стараются надеть на него личину трагичности. Да, судьба его трагична уже одним ранним его уходом. Всевозможные запреты на публикацию и концерты, естественно, омрачали его будни. Но это не значит, что он превратился в человека угрюмого и мрачного, эдакое воплощение тщетности бытия. Нет и еще раз нет. Ибо более веселого, остроумного, фонтанирующего всякими шутками-прибаутками человека мне лично не довелось встретить. И не надо забывать, что он был Актер, и это, по-моему, – главное в нем. Актер по своей природе и, как говорится, до мозга костей. Игра была его стихией, его истинной натурой. Именно с игр или, как он любил говорить, «оригинальности ради, забавы для» началась его песенная стезя. Вначале как очередная затея, придуманная только для того, чтобы встречи «нашего тесного круга», в который «не каждый попадал», были веселее и разнообразнее. Лишь много позже из игры выросло явление, о котором споры не утихают и сегодня. Вообще же Володя был слишком сам в себе, внешняя открытость, распахнутость и доступность служили лишь щитом для всего сокровенного, очень личного, а потому и свято оберегаемого. И надо было действительно, как говорится, пуд соли (и не один) съесть с ним вместе (а наши жизни двадцать лет шли тесно бок о бок и только где-то с 1973 года стали расходиться в стороны), чтобы узнать его настоящего.

Литературой, и в особенности поэзией, мы увлеклись в десятом классе. Узнав от учительницы о существовании Велимира Хлебникова (помню, нас совершенно потрясла строчка «Русь, ты вся – поцелуй на морозе»), Игоря Северянина, Николая Гумилева, мы стали ходить в читальный зал Библиотеки им. В.И.Ленина, брать книги этих поэтов, что-то выписывать, заучивать. (Недавно моя сестра среди старых вещей случайно обнаружила тетрадь, где аккуратным ученическим почерком переписан почти весь сборник Игоря Северянина «Громокипящий кубок».)

Больше всего нас интересовали неожиданные образы, метафоры или сравнения. Так, скажем, строчки «В Шампанское лилию! Шампанского в лилию» или «…золото с кружев, с розоватых брабантских манжет» вызывали и восторг, и удивление, и бесконечные, вероятно очень наивные, рассуждения. Помню поразившие нас пять строк Северянина:

В двадцать лет он так нашустрил:

проституток всех осестрил,

астры звездил, звезды астрил,

погреба перереестрил.

Оставалось только – выстрел.

Однажды Володя принес в школу тоненький сборник Саши Черного, и нам так понравилось стихотворение «Обстановочка», что мы тут же накропали что-то в подражание: «Я сжимаю тебя, обожая, жар желанья зажегся в груди…»

Потом как-то на несколько дней к нам попала книжечка стихов Гумилева, из которой мы кое-что выучили, в частности «Капитанов» и «Рабочего», а когда Володя где-то достал сборник рассказов Бабеля (хочу заметить, это 1954 год, упомянутые авторы фактически под запретом), мы, очарованные одесскими рассказами, стали говорить «языком» Бени Крика и Фроима Грача, к месту и не к месту вставляя «потому что у вас на носу очки, а в душе осень», «пусть вас не волнует этих глупостей» и т. д. и т. п. Спустя много лет я понял, как много из всего прочитанного и заученного в то время отозвалось в песнях Володи. Гумилевский «изысканный жираф», к примеру, стал прототипом «героя» песни «В желтой жаркой Африке…», а бабелевская строчка из «Смерти Долгушова»: «Пропадаем, – воскликнул я, охваченный гибельным восторгом, – пропадаем, отец!» – это же «чую с гибельным восторгом» из шедевра «Кони привередливые». Но всё это будет потом. Тогда же действительно «мы оба смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по которому ходят женщины и кони», а увлечение словесностью подталкивало на робкие попытки сочинять что-то самим.

Сначала это были какие-то дурацкие эпиграммы друг на друга или на наших одноклассников. В день последнего звонка нам взбрело в голову написать что-то вроде «отчета» за десятилетку о школьной жизни и обо всех наших учителях, и за четыре урока мы накатали шуточную поэму аж в двадцать онегинских строф. (Года два назад кто-то из литературоведов, изучающих творчество Высоцкого, опубликовал этот наш школьный эпос, чудом сохранившийся у меня в одной из тетрадей.)

Потом мы вместе поступили в один институт – в МИСИ им. В.В.Куйбышева.

Почему в этот институт? А все с легкой руки Володи. Ребята мы были безалаберные, легкомысленные, не то что теперешние десятиклассники, которые за несколько лет до окончания школы уже знают, куда пойдут учиться. Мы же только перед майскими праздниками 1955 года вдруг вспомнили, что надо поступать в какой-то институт. В какой? Володя говорит:

– Пойдем к моему отцу, может, он чего посоветует.

Пришли.

– Значит, так. Слушай сюда, – военная привычка Семена Владимировича всегда нас умиляла. – Чтоб иметь гарантированный кусок хлеба при любых обстоятельствах, надо поступать в технический вуз и получать специальность инженера.

Мы поблагодарили за совет и пошли размышлять. Дело в том, что инженерные специальности нас обоих абсолютно не прельщали. Нас уже тогда интересовало все, что связано с литературой.

Но гуманитарный факультет не освобождал от службы в армии, и в нее могли забрать с любого курса, а мы этой армии боялись как огня, ибо три года, отданные служению отечеству, нередко ломали дальнейшую жизнь. И хотя Володя в одной из эпиграмм на меня написал:

Тебе б филфак был лучшим местом:

Живешь ты с рифмой очень дружно.

Пиши ты ямбом, анапестом,

А амфибрахием – не нужно! —

мы решили последовать совету Володиного отца. Ну а в какой конкретно вуз, еще не знали. И тут Володя, большой оригинал, предложил: пойдем в институт, у которого будет самый красивый пригласительный билет на День открытых дверей. Самым красивым оказался пригласительный билет из МИСИ.

Вообще мы с Володей собирались закончить школу с медалью. Не с золотой, конечно, – с серебряной. Тогда не надо было все десять лет учиться на четверки-пятерки, достаточно было иметь в аттестате не больше двух четверок – такие тогда были правила. И мы с первых дней десятого класса, засучив, как говорится, рукава, взялись за учебу и первую четверть окончили с тремя или четырьмя четверками, рассчитывая в следующих четвертях превратить их в пятерки. Но тут, когда закончилась первая четверть, соседняя женская школа (тогда обучение было раздельным) приглашает наши десятые классы на вечер накануне октябрьских праздников. На вечере была какая-то самодеятельность, но все это только усугубляло скуку, и хотелось поскорей уйти. Вдруг Володя говорит, что надо как-то развеселить публику. А в те годы, задолго до ставших потом популярными анекдотов армянского радио, ходили, в виде опять же анекдотов, басни Крылова, переделанные на армянский манер. И вот одну из таких басен – про псарника и мишку-бескультурника – Володя и рассказал.

Уставший псарник решил отдохнуть, лег подремать, а некультурный медведь вызвался охранять его сон, прерываемый назойливым комаром. Медведь увещевает его, просит не мешать отдыхать рабочему человеку, на что комар не обращает никакого внимания, даже когда медведь намекнул ему, что тот издевается в лице спящего псарника над всем рабочим классом. А когда и это не помогло, медведь взял пудов на двадцать камень и осторожно на голову комара опустил, в результате чего комар скончался, псарник тоже, и медведь от разрыва сердца умер. Из всего этого следовала такая мораль: когда спать ложишься, нос платком закрывай, комар кусаться не будет.

Вот Володя вышел на сцену и рассказал, притом с армянским акцентом, коверкая падежи, женский и мужской род, склонения (звучало так: «из этум басня такой морал»), – короче, очень комично все переиначил. Все смеялись, он получил (возможно, первую в своей жизни) бурю аплодисментов и этим немного раскрасил тоскливый первый совместный с девочками вечер. А назавтра его вызывают к директору вместе с родителями и чуть ли не выгоняют из школы, но, смилостивившись, ограничиваются тройкой по поведению за первую четверть (это 54-й год, совсем недавно загнулся усатый вождь, еще были сплошные заморозки, об оттепели никто даже и не заикался, и невинный анекдот был расценен как чуть ли не антисоветчина).

Ну а раз у друга не будет медали, то и мне она вроде как ни к чему. Но школу мы закончили вполне прилично, без троек.

Приходим на День открытых дверей. Собрание абитуриентов происходило в отличном клубе при институте, в нем тогда играл свои спектакли студенческий театр. В дверях клуба нас встречают какие-то молодые люди, как потом выяснилось, старшекурсники, и почему-то почти шепотом спрашивают входящих, есть ли у кого спортивный разряд. Я говорю «есть», ко мне сразу подбегают и уточняют, какой разряд и по какому виду спорта.

– Первый, – говорю, – по хоккею с шайбой.

А я в то время очень успешно играл за юношескую сборную Москвы. Был я в клубе ЦСКА, и если кто помнит такого знаменитого в свое время хоккеиста, как Вениамин Александров, так вот он на тренировках пристраивался ко мне, когда мы отрабатывали скорость бега на коньках: я бегал быстрее.

Короче, ко мне сразу подбежали трое парней и говорят, мол, давайте на наш факультет, на механический, мы, говорят, поможем поступить. Я говорю: «Во-первых, я не один, а с другом». Значит, говорят, поможем двоим. «А во-вторых, – говорю, – что значит поможем?» А мы, отвечают, скажем вам накануне, какие темы сочинений будут на экзамене, ну и по математике тоже скажем, какому преподавателю пойдете отвечать, ну и по физике тоже.

Мы согласились. И действительно, накануне экзамена ко мне на Неглинку (я оставил им свой адрес) приехали две девицы и передали три темы сочинений. Я позвонил Володе, назвал темы, и по каждой из трех у него (да и у меня тоже) были уже написанные и проверенные на предмет ошибок сочинения. На экзамене просто достали их из-за пазухи, положили на колени и списали. Но где-то, видимо, пропустили по запятой, потому что получили по четверке.

Следующий экзамен был по математике. А в школе, где мы учились, в те годы работал один из лучших учителей Москвы по этому предмету, у него даже был орден Ленина, а тогда ордена просто так не давали. И он нас очень здорово поднатаскал на решение уравнений.

Приходим сдавать математику. Нам наши «шефы» говорят, что, мол, пойдете сдавать вон к той пожилой даме. Я иду первый. Отвечаю все по билету, но она мне дает дополнительное уравнение. Я его решаю. Она дает новое. Я и его решаю. Короче, десять дополнительных уравнений, которые я «пощелкал» как орехи. Получаю «5». Выхожу и говорю, вот, мол, какая стервь, хотела, небось, завалить. К слову сказать, конкурс на наш факультет был чудовищный – восемнадцать человек на одно место. За мной идет сдавать Володя. И у него повторяется то не, что и со мной, и тоже пятерка.

Физику и французский мы сами знали прилично, так что без всякой помощи получили хорошие отметки – и поступили в МИСИ. Но Володя проучился в нем только первый семестр.

«Поворотным пунктом» стала новогодняя ночь 1956 года. Встречали мы наш самый любимый праздник весьма своеобразно: засели на кухне у Володи на Первой Мещанской, чтобы сделать чертежи и сдать их непременно 1 января. В противном случае к экзамену по химии 2 января нас не допускали.

В 12 часов мы все же откупорили шампанское, наполнили бокалы, чокнулись, сказали «С Новым годом!» и, едва пригубив, опять засели за чертежи.

Сварили крепкий черный кофе, выпили по чашечке, чтоб не хотелось спать.

Где-то часам к трем закончили чертить. Допили шампанское. Закурили. И тут только я посмотрел на то, что получилось у Володи. Сдержать смех я просто не смог… Мы должны были начертить образцы всех шрифтов, употребляемых в черчении. Идиома «как курица лапой», казалось, нашла еще одну графическую интерпретацию в исполнении Володи. Он тоже засмеялся, но как-то грустно, словно впервые увидел свое творение. Потом взял чашку, из которой пил кофе и где на дне осталась гуща, и стал медленно-медленно, даже с каким-то наслаждением, поливать все начертанное.

– Ты что, спятил?

– Я больше в институт не пойду. Мне там неинтересно.

– Да ты с ума обалдел? (Это было наше выражение.) Между прочим, благодаря моему первому разряду поступили, а ты во чего надумал!

– Нет… Всё. Буду готовиться, еще есть полгода, попробую поступить в театральный. А это – не мое…

25 января я приехал к Володе – был его день рождения, а я к тому же сдал свою первую сессию. Он болел – сильно простудил горло, был закутан в оренбургский платок и говорить старался тише. Мы вдруг вспомнили все, что произошло с нами за последнее время, и написали об этом песню – как сдавали выпускные экзамены, как готовились поступать в институт, как поступили, как через неделю учебы нас послали на картошку, как мы «помогали» колхозничкам выполнить госплан, как Васёчек бросил институт (Васёчек – так мы называли друг друга, это было что-то вроде пароля или клички; откуда это пошло, мы сами толком не могли потом вспомнить, но вроде бы кто-то еще в школе сказал про нас – да они давно вась-вась…). И вот как он теперь заболел, а ему и бюллетень ни к чему, а болеет он вместо того, чтобы готовиться к поступлению в Школу-студию МХАТ. Песня была очень длинная (на мотив одной из песен популярной тогда радиопостановки «Поддубенские частушки» по рассказам Сергея Антонова) и почти забылась, но последний куплет был таким:

А коль во МХАТ не попадет,

раздавим пол-литровочку,

Васёк в солдатики пойдет

носить ружье-винтовочку.

Песня была тут же исполнена нами под мой аккомпанемент на гитаре (Володя тогда еще только учился этому немудреному искусству) его соседям по квартире и даже вызвала смех и похвалу в адрес авторов.

Он поступил в Школу-студию МХАТ, и так как там учатся только четыре года, то мы одновременно закончили каждый свой вуз. Володя был принят в театр им. А.С.Пушкина и тут же уехал в Ригу на летние гастроли. Через несколько дней он позвонил и спросил, не хочу ли я приехать, – можно прекрасно отдохнуть на Рижском взморье. Свободного времени у него навалом (всего три ввода в малюсенькие роли), так что будем купаться и загорать от души. Я согласился и через день выехал в Ригу. Володя и еще несколько молодых актеров жили в гостинице «Метрополь», на первом этаже которой был очень уютный небольшой ресторан. Почти каждый вечер мы скромно ужинали там (денег было в обрез), но засиживались частенько допоздна, когда музыканты, уже собрав свои инструменты, расходились и освобождали сцену.

Однажды Володя попросил разрешения у метрдотеля «побренчать» на пианино, тем более что ресторан к тому часу был уже полупустой. Тот разрешил. Но прежде чем рассказать, что произошло затем, сделаю небольшое отступление.

Нельзя сказать, что Володя умел играть на пианино в привычном понимании. Скорее, «садился он за клавикорды и брал на них одни аккорды».

Зачастую просто дурачился, аккомпанируя себе и напевая какую-нибудь смешную песню типа «Махнешь рукой, уйдешь домой, выйдешь замуж за Васю-диспетчера… Мне бить китов у кромки льдов, рыбьим жиром детей обеспечивать» или что-нибудь из Вертинского, которого мы очень любили, – но опять-таки пел не всерьез, а как-то занятно переиначивая его (помните эпизод из фильма «Место встречи изменить нельзя», где Жеглов-Высоцкий поет «Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы?»). Когда он приходил ко мне домой, то сразу садился за пианино и начинал что-нибудь бренчать. А так как со второй половины пятидесятых мы буквально «заболели» джазом, который тогда преследовался за «буржуазность», то бренчания Володи с некоторых пор стали не чем иным, как вольным переложением популярных джазовых песен. Любимым нашим певцом в то время был Луи Армстронг. И Володя стал петь «под Армстронга»… Он достиг таких вершин имитации, что начинало казаться, будто поет сам знаменитый негритянский трубач.

И это при том что Володя абсолютно не знал английского языка, ни единого слова, кроме «ес» и «дарлинг» (в школе мы учили французский). Но как он имитировал! Люди, знавшие язык, в первый момент терялись и не могли ничего понять: вроде бы человек поет по-английски, и в то же время невозможно уловить ни слова. И когда наконец до них доходило, в чем дело, смеялись до слез.

Итак, метрдотель разрешил «побренчать», Володя поднялся на эстраду, сел за пианино, взял пробно несколько аккордов и запел «Кис оф файэ» («Огненный поцелуй»), один из самых популярных шлягеров Армстронга. Люди за столиками сначала перестали выпивать и закусывать, потом перестали разговаривать, а потом в ресторане наступила тишина, как в концертном зале. Официанты застыли там, где их застигло пение, сидевшие за столиками развернули свои стулья, чтобы удобней было слушать и видеть, мы, подыграв общей реакции, сидели молча, улыбались. Когда Володя закончил, ресторан разразился аплодисментами… Володя лишь на миг растерялся от такой реакции зала, но тут же сделал жест, мол, не надо оваций, и, улыбаясь нам, снова запел что-то «под Армстронга». А когда примерно через полчаса он встал и собрался спуститься со сцены к нам, эстраду окружили люди, каждый кричал что-то свое, называл какие-то песни, просил их исполнить, имена каких-то певцов – короче, его не отпускали… Потом повторилось то же самое, и кто-то из ресторанных завсегдатаев даже протянул ему сторублевку. Володя вежливо отвел руку с деньгами, сказал «на сегодня – все» и наконец оказался за нашим столиком. И после, когда Володя и наша компания только появлялись в дверях ресторана, официанты начинали бегать быстрей, чтобы к моменту, когда начнется «концерт», работа уже не отвлекала от удовольствия слушать необычного певца.

Но в один из таких вечеров, когда наша компания сидела в этом ресторане, нам было не до Володиных экспромтов – мы слушали пьесу Александра Галича «Матросская тишина» в исполнении Гены Портера, сокурсника Высоцкого по Школе-студии МХАТ. Дело в том, что когда Гена еще был на третьем курсе, его пригласил театр «Современник», ставивший эту пьесу Галича, на роль главного героя в детстве. Драму поставили, но после генеральной репетиции запретили, и она в репертуар театра не попала. А пьеса была потрясающая, и Гена ее так полюбил, что выучил всю наизусть. И вот теперь, один за всех действующих лиц, играл нам ее. Я очень хорошо запомнил реплику одного из героев: «Скажи, ты видел Стену Плача?» – в этот момент Гена посмотрел куда-то вверх и как-то удивленно-растерянно сказал: «Ой, Александр Аркадьевич Галич». Ресторан находился в полуподвальном этаже, и в зал надо было спускаться с небольшой лестницы. И вот наверху, в дверях ресторана, появился неожиданно знаменитый писатель.) Галич тоже увидел знакомого актера и подошел к нашему столу. Гена его представил нам, а ему – нас. Александр Аркадьевич посмотрел на наш более чем скромный ужин, подозвал официанта и сказал: «Сегодня студенты гуляют. Принесите, пожалуйста, нам выпивки, закуски, да побольше».

И началось шикарное застолье…

Часа в два мы всей компанией поднялись в номер Галича. Расходиться не хотелось. Откуда-то появилась гитара и тут же оказалась в руках Александра Аркадьевича, и мы услышали:

Облака плывут, облака,

В милый край плывут, в Колыму…

А еще мне запомнилось, как он сыграл-спел «Течет речка да по песочку, бережочек моет…». Но было уже поздно, и мы вскоре разошлись по своим номерам. Назавтра у Володи выдался свободный день, и мы с Александром Аркадьевичем пошли бродить по старой Риге. Он предложил пойти посмотреть местный рынок, который славился своими цветочными рядами (таких я больше ни в одном городе не встречал), а потом сказал, что непременно надо заглянуть, хоть ненадолго, на рижское кладбище, удивительно ухоженное, с очень красивыми, оригинальными надгробиями.

О чем говорили во время этой прогулки, конечно, забылось. В основном говорил Галич, рассказывал о чем-то из киношной и театральной жизни, мы открыв рты слушали.

Больше всего нас, конечно, интересовала современная поэзия, и Володя спросил, кого из молодых стихотворцев он считает наиболее интересными. Галич назвал две фамилии, мы о них не слышали: Хабаров и Панкратов. (По приезде в Москву я пошел в читальный зал ближайшей библиотеки, нашел в каких-то толстых журналах стихи этих авторов, но на меня они не произвели никакого впечатления. Сказал об этом Володе. Он ответил в том духе, что, мол, мы, может, не способны оценить будущий потенциал этих поэтов.)

Узнав о том, что я пишу стихи, Александр Аркадьевич попросил что-нибудь прочесть. Я прочитал, кажется, про ребят из подворотни, про лотерею и про то, что до сих пор находят матери детей, потерянных в войну. Он одобрил мои опусы и сказал, чтоб я в Москве приехал к нему, он покажет мои стихи своей приятельнице, которая работает в Литгазете. Может, чего и сложится… А еще через день уехал в Москву. Я был у него в гостях в писательском доме, что возле метро «Аэропорт». Но это уже другая история, не имеющая отношения к тому, о чем пишу.

…Рассказав о Володином пении в том рижском ресторане, я вдруг поймал себя на мысли, что его исполнение песен к пению, в обычном смысле этого слова, не имеет, пожалуй, прямого отношения. Он представлял, играл песни, а не пел. (Неспроста он всегда говорил: «Я сейчас покажу тебе кое-что из новенького» и никогда – «я сейчас тебе спою».) Но в то время, о котором пишу (да и позже, считай, до осени 1961 года), своих песен у него еще не было, и, казалось, ничего не предвещало их появления.

На втором или третьем курсе, уже не помню точно, в Школе-студии решили устроить капустник. Как-то Володя забежал ко мне между репетициями (я жил на Неглинной, в пяти минутах ходьбы от Художественного театра, и мы виделись почти ежедневно) и говорит, что вот, мол, будет капустник, он что-то хотел написать смешное, но ничего не выходит. Может, у меня получится? Я попробовал и через день написал куплеты Чарли Чаплина, которого Володя очень любил показывать и делал это удивительно смешно: походка, жесты, мимика, выражение глаз – все это игралось так, что и без усиков и тросточки сходство было поразительным. Ну а в гриме и костюме (ему достали даже чаплинский котелок) этот номер в капустнике оказался лучшим. Тем более что тема куплетов была для студентов Школы-студии МХАТ, что называется, животрепещущей. Сниматься в кино им разрешали, если я не ошибаюсь, только на последнем, четвертом курсе или начиная с третьего, точно не помню. А так как стипендия была мизерной, то заработать отнюдь не лишние деньги (в молодости, по-моему, лишних денег вообще не бывает) да еще попробовать свои актерские данные в кинематографе каждый студент был, понятно, не прочь. Но руководство студии считало, что кино может испортить еще не до конца «вылепленную» актерскую индивидуальность. Посему исполненные Володей куплеты приняли на ура.

Я на экран столичный

с лицом фотогеничным

и в образе комичном

хотел попасть, друзья.

«Мосфильм» меня заметил

и гонорар наметил.

Директор же ответил:

– Куда? В «Мосфильм»? Нельзя!

Смотрел я фильмы «Сестры»

и «Огненные версты»,

в них неокинозвезды

проводят свой дебют.

А я бы дал экрану

второго Ив Монтана…

Но мне сказали: «Рано!»,

Сниматься не дают…

Маргарита Володина и Нина Веселовская, снявшиеся, соответственно, в «Огненных верстах» и в «Хождении по мукам» (трехсерийный фильм, первая серия которого называлась «Сестры»), были двумя курсами старше Володи, но еще учились, и это придавало куплетам дополнительную узнаваемость и актуальность.

Итак, своих песен пока не было, но зато как исполнялись те, что мы пели тогда!.. Так как это было более полувека назад, то я приведу здесь хотя бы первые строчки из некоторых песен, чтобы было ясно, про что они. Это поможет кое-что объяснить в дальнейшем. Вот что пелось: «Когда с тобой мы встретились, черемуха цвела и в старом парке музыка играла, и было мне тогда еще совсем немного лет, но дел уже наделал я немало», «Стою я раз на стрёме, держуся за карман, как вдруг ко мне подходит незнакомый мне граждан», «Алёха жарил на баяне, гремел посудою шалман, в дыму табачном, как в тумане, плясал одесский шарлатан», «Здрасьте, мое почтенье, вам от Васи нет спасенья, я приехал вас развеселить. Зухтор малый я бывалый, расскажу я вам немало и прошу покорно „браво“ бить». Эти песни – капля в море тогдашнего нашего репертуара. Ну и конечно, пели Вертинского. Странно соседствующие, на первый взгляд, блатная романтика и изысканно-элитарные темы аристократа на самом деле прекрасно оттеняли и дополняли друг друга, ибо у блатных просто не могло быть того благоговейного отношения к женщине, которое у грустного Пьеро чувствовалось чуть ли не в каждой песне и так импонировало тогда нашему восприятию «прекрасного пола». Мы просто веселились, как веселятся в молодости, валяли дурака, не придавая абсолютно никакого значения всем этим уркам, шалманам, стрёмам и прочим словечкам, от которых только и требовалось, чтобы они были посмешней и позаковыристей, позабористей.

Двумя классами старше в нашей же школе учился Анатолий Утевский, или Толян, как мы его звали. Жил он на Большом Каретном, там же, где была наш школа, в доме, в котором жил и отец Володи. Толя был из тех, к кому в определенном возрасте всегда тянет как к старшему. Он принадлежал к московской «золотой молодежи» середины пятидесятых, бывшей для нас тогда недоступной и, казалось, загадочной. Естественно, мы пытались подражать представителю «молодого авангарда» хотя бы узкими брюками, прической «под Тарзана» и ботинками на толстой подошве. Ну а когда мы прочли в одной из центральных газет фельетон «Плесень», бичевавший некоторых приятелей Толяна за «порочный» образ жизни (вся «порочность» которых заключалась в том, что они танцевали буги-вуги и многие вечера проводили в «Коктейль-холле», что на улице Горького, называвшейся в молодежной среде Бродвеем), он в наших глазах вообще превратился в легендарную личность. То были годы, когда ширина брюк и модная прическа отождествлялись с чуждым нам мировоззрением, а придерживавшихся подобного стиля жизни называли презрительно стилягами.

Компанию нашу возглавлял давнишний друг Толи Утевского Лева Кочарян, сын знаменитого артиста-чтеца, прославившегося невероятным номером – чтением с эстрады «Илиады» и «Одиссеи». Ко времени, когда мы с Володей окончили вузы, Толя, окончивший юрфак МГУ, работал следователем на Петровке, 38 и ужасно гордился тем, что ему выдали табельное оружие – пистолет Макарова (помните строчку из песни о Большом Каретном – «Где твой черный пистолет?» – это об этом самом пистолете), а Кочарян уже успел попробовать себя в качестве помощника режиссера в картине Сергея Апполинариевича Герасимова «Тихий Дон». Собирались мы чаще всего у Володи Акимова, нашего школьного товарища, который недавно пришел из армии – а он после школы сдавал экзамены во ВГИК, но не поступил, пришлось отслужить в десантных частях, и только после этого он все-таки поступит, станет режиссером и сценаристом. Жил он один (родители умерли) в большой комнате, метров сорок, если не больше, и мы наша компания чувствовала себя в акимовских стенах как дома. В нашу братию входил также Артур Макаров, приемный сын С.А.Герасимова и Тамары Макаровой, начинающий писатель, очень хорошо знающий литературу, мнение и оценки которого в ту пору для нас очень много значили (потом Артур станет известным сценаристом, в частности, все «Приключения неуловимых» – это его рук дело). Так что Володина строчка «в наш тесный круг не каждый попадал» имела вполне невыдуманный адрес.

Душой компании стал Володя Высоцкий. Веселый, остроумный балагур и рассказчик, скоморох, придумывающий вечно какие-то смешные истории, чтобы только нам всем было нескучно на наших посиделках. Откуда он брал и приносил нам все эти байки про Костика Капитанаки или про Марио Дель Монако, уже не говоря о бесконечных анекдотах и каламбурах, непонятно. А чего стоил его коронный номер, когда он на улице разыгрывал «серьезного» сумасшедшего, разговаривающего с фонарным столбом. Притом «держал» публику до тех пор, пока вокруг него (мы стояли чуть в стороне, как бы тоже зрители, чтоб не испортить «роль») не собиралось человек тридцать-сорок или пока какой-нибудь бдительный страж порядка не раздвигал толпу, чтобы выяснить, в чем тут дело. Тогда Володя говорил нам: «Ну ладно, ребята, пошли» – и все собравшиеся, поняв, что их дурачили, взрывались хохотом.

Да, мы были молоды, беззаботны и несуетливы. Последнее, видимо, стало причиной того, что эта пора жизни особенно четко сохранилась в памяти. Нам, только что окончившим вузы, просто некуда было спешить – впереди была вся жизнь, – и дни, недели и месяцы, казалось, неторопливо сменялись, а не неслись, как безумные, забивая, затмевая и вытесняя друг друга. Впрочем, может быть, так видится сегодня, издалека, из XXI века…

Взгляды героев Хемингуэя, которым мы тогда зачитывались, исподволь становились нашими взглядами и определяли многое, если не всё: и отношение друг к другу, в котором больше всего ценилось полное забвение эгоистических мотивов, что выражалось в формуле «отдай другу последнее, что имеешь, если это другу необходимо», и отношение к нашим случайным и неслучайным подругам, с подлинно рыцарским благоговением перед женщиной, и темы наших бесконечных разговоров и споров; а главное – полное равнодушие к материальным благам бытия и тем более к упрочению и умножению того немногого, что у нас было, и нарочитое неприятие любых путей, ведущих к благополучию и довольству. Не могу сказать, что мы вели жизнь богемы, но какие-то черты ее в нашем кругу, безусловно, просматривались.

Центральное место на всех наших бесконечных тогдашних посиделках отводилось гитаре. На ней играли (вернее, аккомпанировали) Володя и я. Почему-то мама решила подарить мне гитару, когда я перешел в восьмой класс. Я как-то поначалу никакого интереса к семиструнке не проявлял. Но тут умирает усатый вождь, объявляется амнистия (в основном по уголовным статьям), и двор моего дома на Неглинке превращается в воровскую малину, где я впервые услышал настоящие блатные песни, и тогда, признаюсь, они мне понравились. Так как они пелись под гитару, мне ребята с нашего двора показали пять-шесть аккордов, комбинируя которые можно было вполне сносно подобрать аккомпанемент к любой песне. Я довольно быстро набил руку и, зная хорошо репертуар Вертинского (моя мама чуть ли не вместо колыбельных пела мне про желтого ангела и маленькую балерину), пел его песни еще в нашей школьной компании. Я уже считался «виртуозом», когда Володя попросил меня показать ему, как берутся эти аккорды и в каком сочетании друг с другом. Он тоже довольно быстро освоил эту немудреную музграмоту, так что на наших посиделках мы нередко сменяли друг друга, каждый со своим репертуаром.

А с осени 1961 года Володя стал писать песни. В это время я на несколько месяцев потерял его из виду, так как в очередной раз переходил с одной работы на другую, долго что-то не мог найти, тем более что свою «инженерную стезю» я тихо ненавидел… А у Володи тоже были свои заморочки. Учась на четвертом курсе, бы женился на Изе Мешковой, окончившей Школу-студию МХАТ годом раньше и уехавшей работать в киевский Театр русской драмы. Володя, как только выпадало свободное время, улетал к своей молодой жене. Так что о появлении на свет первой песни, «Татуировка», рассказал мне потом Володя Акимов. Он с Высоцким поехал провожать на Курский вокзал Инну, жену Левы Кочаряна. Они посадили Инну в вагон, у Володи была с собой гитара, и он решил «на дорожку» спеть Инне одну песню, которую, как он сказал, сам написал сегодня утром. Спел «Татуировку» и очень сокрушенно посетовал, что никто, кому он уже успел ее исполнить, не верит, что это написал он (Инна вроде бы сразу поверила). Но истины ради следует сказать, что «Татуировка» была не первой песней, а второй, и ей предшествовала песня «Сорок девять дней», про четверку отважных ребят, баржу которых ураган сорвал с якоря и носил по Тихому океану 49 дней, пока их не заметил какой-то американский военный корабль и не спас. Просто эта песня стояла как бы особняком, а за «Татуировкой», которая появилась через год, сразу последовал, можно сказать, цикл «блатного» направления, и «Сорок девять дней» как-то забылись.

Когда я снова «прибился» к нашему кругу, первое, что бросилось в глаза, – это смена Володиного репертуара (я еще не знал, что это сочиненные им песни) и его более свободное обращение с гитарой.

Мы собрались, как обычно, у Акимова, и когда Володя взял гитару, я услышал: «В тот вечер я не пил, не пел, я на нее вовсю глядел, как смотрят дети, как смотрят дети. Но тот, кто раньше с нею был, сказал мне, чтоб я уходил, сказал мне, чтоб я уходил, что мне не светит…» Потом были «Красное, зеленое, желтое, лиловое…», «На нейтральной полосе цветы…» и еще многое другое. Я смотрел на него, наверное, квадратными глазами:

– Это что… твои?

– А ты не слышал, Васёчек? Ну как же так! «Давно ты не был в свете», – сказал Володя нарочито шутливо, чтобы этим скрыть удовольствие, которое ему доставила моя радость в связи с услышанным. Дело в том, что только Володя из всей нашей компании знал, что я пишу стихи и что даже печатался уже в многотиражке моего бывшего института, а стало быть, я как никто другой в нашем кругу могу по достоинству оценить то, что он написал. И Володя был искренне рад, увидев, как мне понравились его первые песни. А они были действительно хороши, ни на что не похожие (а время тогда было гитарно-песенное: уже вовсю распевали Булата Окуджаву и Александра Городницкого), неожиданные, остроумные, бесшабашно-веселые, в точности как тот, кто их придумал, написал, а теперь вот и пел.

Под впечатлением от Володиных песен я прожил все последующие дни. Впервые со мной происходило нечто, потом случавшееся не раз, когда я слышал, видел или читал такое, что не отпускало от себя, не отпускало подолгу. Меня словно что-то подстегивало, словно упрекало: «Что же ты сидишь, бездельник? Посмотри, как другие вкалывают, а ты баклуши бьешь». Короче, мне безумно захотелось написать песню, притом такую, чтобы она понравилась всем нашим. И в первую очередь – Володе.

…А листья под окнами почти опали. Недавно еще горели, особенно на кленах, каким-то невероятным пламенем, и вот их почти нет. Столь же невероятной казалась мне в ту осень встреча с Леной, которую Володя сразу же назвал Марокканкой – за смуглый цвет кожи и иссиня-черные волосы короткой мальчишеской стрижки. Она и стала героиней уже брезживших во мне стихов. Я сел и, по-моему, за полчаса написал:

Клены выкрасили город

колдовским каким-то цветом…

Это снова, это снова

бабье лето,

бабье лето.

Я кручу напропалую

с самой ветреной из женщин…

Я давно хотел такую —

и не больше,

и не меньше.

Мелодия к стихам родилась без особого труда.

На следующий вечер собрались у меня. Шум, гам, анекдоты. Наконец, Володя взял гитару. Кажется, у него тогда было уже песен пятнадцать. Пел и еще какие-то, не свои. Где-то через час решил сделать «передых», как он говорил. Я как бы между прочим потянулся за гитарой, мол, настал и мой черед.

Запел как можно спокойнее, задавая себе четкий ритм. Окончил. Тишина. После паузы Артур Макаров, пользовавшийся репутацией нашего домашнего мэтра, лукаво-одобряюще сказал: «Давай еще раз». Я понял, что песня получилась, песня понравилась.

Вскоре «Бабье лето» стало у нас чуть ли не своеобразным гимном. И Володя часто пел сам, что было своего рода признанием песни.

Володя стал писать, притом лихорадочно, запойно, иногда чуть ли не каждую неделю он показывал нам что-то новое. Наши «посиделки» стали еще интереснее. Он любил веселить людей, потому что сам был удивительно, фантастично веселым человеком, который словно нашел наконец выход своему остроумию и юмору, выплескивая их в песни.

Почему же «блатная» романтика, а не что-то другое, скажем, лирика, как у Булата Окуджавы (о котором, кстати, Володя и я услышали чуть позже, где-то в конце 62-го), питала темы первых его песен?

Ну, во-первых, потому, что и у Булата Окуджавы, и у Александра Городницкого, и, скажем, у Новеллы Матвеевой всё сразу было всерьез. У Володи же – всё в шутку, всё на хохме: и ухарство, и бравада, и якобы устрашающая поза («Я в деле и со мною нож, и в этот миг меня не трожь, а после я всегда иду в кабак».) Всё это было несерьезно, всё это игра и бесшабашность повесы. Тут «блатная» тематика – материал, пожалуй, самый благодатный.

Во-вторых. Я уже говорил о том, чтó мы пели до появления Володиных песен, и написанные им теперь стали своеобразным продолжением тех, предыдущих.

Почему мы пели такие песни, а не другие? Да потому что они были тем запретным плодом, который всегда сладок. И еще – в них не было тех муляжных героев с их занудным бодрячеством и штампованными переживаниями, которыми кишмя кишели песни эстрады и эфира и уже одним этим отталкивали от себя.

Отчего же, увлекаясь Вертинским, не двигался Володя, условно говоря, в его русле? Да потому что Володино остроумие и эпатаж были несовместимы с образной и стилевой системой печального Пьеро.

Ну и в-третьих. Какой жизненный опыт был у двадцатитрехлетнего актера, бывшего дворового пацана, чтобы подсказать ему более «благородную» тематику? Что видел он в жизни? Говоря словами Бабеля, «пару пустяков»: школу и вуз.

И конечно, не следует забывать, что Володя был актер. Игра была для него так же естественна, как дыхание. И вот одной из ипостасей этой игры, безотчетной и не осознанной до поры, стал городской фольклор. К настоящим блатным песням сочиненное им не имеет никакого отношения хотя бы потому, что это хорошая литература, созданная явно интеллигентным молодым человеком, а не прошедшим зоны и лагеря.

1964 год стал для Володи знаменательным: он был принят в Театр на Таганке. А у меня случились первые публикации моих стихов: сначала подборка в газете «Московский комсомолец» (в которой я вскоре стал работать внештатным корреспондентом), а потом и в журнале «Смена».

Редактор отдела, когда я пришел, чтобы с ним познакомиться (стихи я передал в журнал через своего двоюродного брата, сам стеснялся прийти в редакцию и предложить сочиненное – почему-то чувствовал неловкость, словно я коробейник и пришел продавать свой товар), узнав, что я бросил инженерную профессию и внештатничаю в молодежной газете, вдруг заявил:

– Ну уж коль решил сменить профессию, то надо начинать не с московского, а с «Магаданского комсомольца»…

Оказалось, что Владимир Новиков (такая фамилия была у моего нового знакомого, прошу не путать с однофамильцем, известным литературным критиком и автором книги «Владимир Высоцкий», вышедшей в серии «ЖЗЛ») – бывший главный редактор этой магаданской газеты. А аргумент, убедивший меня последовать его совету, был очень практичный и мудрый: в Магадане есть книжное издательство, стало быть, можно издать книжку стихов. Это главное. Я ведь только начал печататься, и когда еще в Москве я смогу выпустить свою книжку – одному Богу известно… А там через год-два – вполне реально. И потом, когда он узнал, сколько я зарабатывал на гонорарах, работая внештатно, он просто удивился, как я еще не голодаю…

Когда я рассказал об этом Володе и о своем решении нырнуть в эту авантюру, он только пожал мою «мужественную» руку…

Примерно к этому времени – к концу 64-го – началу 65-го – «блатная» тема элементарно надоела. Стало уже не смешно, а потому и неинтересно. Приблизительно тогда же пришло и осознание того, что игра уже не игра, что она становится работой, творчеством, требующим «полной выкладки всерьез». К этому, я думаю, Володя тогда готов еще не был, как и не был готов к неожиданной свалившейся на него славе.

– Васёчек, а ты знаешь, что мои песни поют португальские партизаны? – спросил он как-то зимой 65-го. – Один человек приехал из Португалии, сам, говорит, слышал.

– И ты веришь этой чепухе? Да они наверняка и русского-то не знают. А если кто-то и знает, то все равно ничего не поймет, потому что простого знания языка тут недостаточно.

Володя как-то задумчиво сказал «да-а» и больше к этому не возвращался. Вообще поначалу он к своей славе относился по-детски. Как-то едем в такси, он, правда, был довольно нетрезв, или, как мы говорили, «под булдой». Шофер попался не очень расторопный, а мы спешили уж не помню куда, и вдруг Володя, раздосадованный, что мы куда-то не на ту улицу свернули, в сердцах бросил: «Шеф, а ты знаешь, кого везешь?» Я не выдержал и сказал, чтоб он прекратил, иначе я сейчас выйду, и пусть он едет дальше один. «Ну ладно, Васёчек, не сердись, больше не буду», – сказал он тоном провинившегося мальчишки. В этом был весь Володя.

А однажды он был в какой-то компании, где были американцы. И он решил их удивить и запел «под Армстронга».

– И ты знаешь, Васёчек, – рассказывал он мне потом, – они даже уловили некий смысл в моей импровизации…

– Володя, как тебе не стыдно, – одернул его я, – ты знаешь всего пару слов английских, какой они могли уловить смысл?!

– Но они так мне сказали, – не унимался он, но интонация была уже немного смущенной.

Перед отъездом в Магадан я устроил скромную отходную. Были только мама, моя сестра, моя тогдашняя девушка и Володя. Посреди застолья (что значит актер, умеющий держать паузу!) Володя вдруг взял мою гитару, достал из кармана какой-то сложенный лист и попросил тишины… Эта была песня, посвященная моему отъезду.

Мой друг уехал в Магадан.

Снимите шляпу, снимите шляпу!

Уехал сам, уехал сам,

не по этапу, не по этапу.

Не то чтоб другу не везло,

не чтоб кому-нибудь назло,

не для молвы, что, мол, чудак,

а просто так.

Быть может, кто-то скажет: – Зря!

Как так – решиться всего лишиться?

Ведь там сплошные лагеря,

а в них убийцы, а в них убийцы.

Ответит он: – Не верь молве.

Их там не больше, чем в Москве.

Потом уложит чемодан —

и в Магадан.

Не то чтоб мне не по годам, —

я б прыгнул ночью из электрички, —

но я не еду в Магадан,

забыв привычки, закрыв кавычки.

Я буду петь под струнный звон

про то, что будет видеть он,

про то, что в жизни не видал, —

про Магадан.

Мой друг уехал сам собой,

с него довольно, с него довольно.

Его не будет бить конвой,

он – добровольно, он – добровольно.

А мне удел от Бога дан…

А может, тоже в Магадан

уехать с другом заодно

и лечь на дно?

Все были восхищены, удивлены и, конечно, тронуты той теплотой, что была в этих стихах, сдобренных непременной порцией доброго юмора. Мама, помнится, даже прослезилась, а Володя протянул мне автограф этой песни, где все куплеты, каждый своим цветом, были написаны фломастерами.

В начале июля 65-го я уже был в Магадане, а вскоре оказался в Анадыре в качестве собственного корреспондента газеты «Магаданский комсомолец» по Чукотскому национальному округу (Анадырь – его столица), куда пришло первое письмо Володи. Он сетовал:

«Оказывается, ты уехал почти полгода назад, а я и не заметил, как они пролетели, потому – гулял я, в кино снимался, лечился и т. д., и т. п., и пр. пр. Начну по порядку. Летом снимался в „Стряпухе“ у Эдика Кеосаяна. Играл Пчелку, и хоть Пчелка – насекомая полезная и имя самое ласковое, однако не оправдал ни того, ни другого. Запил горькую, дошло почти до скандала, даже хотели с картины уволить, но… все обошлось и с горем пополам закончил.

Съемки были под Краснодаром, в станице Красногвардейская. Там, Гарик, куркули живут, там, Васек, изобилие, есть всякая фрукта, овощь и живность, акромя мяса, зато гуси, ути, кабанчики!! ‹…›

После этого поехал в Гродно сниматься в фильме „Я родом из детства“ Минской студии. Там все хорошо, скоро поеду к ним досниматься в Ялту. Написал туда для фильма три песни. Скоро выйдет – услышишь. Играю там изуродованного героя войны, пою и играю на гитаре, пью водку, в общем – моя роль.

‹…› Но ты, Васёк, не подумай, что акромя питья – ничего не было. Играл, пел. Правда, частенько под булдой, но… все-таки. Был у Андрея Вознесенского, он читал новую поэму – пьесу для нашего театра, очень это хорошо, стихи великолепные, а сюжет такой. Под Новый год застрял лифт, а в нем люди. Пока это все не дотянуто, но интересно.

Подарил мне книжку и написал там, что очень меня любит и что страшно ему за „мою незащищенность в этом мире“. Недавно он в числе теплой компании – Слуцкий, Твардовский, Сурков, Рождественский, Ахмадулина – ну, ты, наверное, знаешь, был в Париже, приехал, выступали мы с ним в Университете. ‹…›

Наконец, после долгих боев, разрешили „Павшие и живые“. Проходит здорово. Женя Евтушенко сказал, что я гениально играю Кульчицкого, и даже написал об этом в „Культуре“ – что-то вроде, что я – Маяковский, что я – Уитмен и еще как-то про ребра, про руки, словом – хорошо написал».

В письме Володя рассказал о своем педагоге – Синявском Андрее Донатовиче:

«Уже 4 месяца, как разговорами о нем живет вся Москва и вся заграница. Это – событие № 1. Дело в том, что его арестовал КГБ за то якобы, что он печатал за границей всякие произведения. Там – за рубежом вот уже несколько лет печатаются худ. литература, статьи и т. д. и т. п. под псевдонимом Абрам Терц, и КГБ решил, что это он, провел лингвистический анализ, и вот уже 3 месяца идет следствие.

Когда наши были в Париже, там на пресс-конференции только и спрашивали о нем, наши что-то вякали, тогда посыпались протесты от крупнейших деятелей культуры. Его называют виднейшей фигурой советской лит-ры. А мы даже не подозревали. В общем, скандал почище, чем с Пастернаком. Кстати, последняя его работа – вступительная статья – страниц на 60 – к изданию Пастернака. Произведений, изданных там, я не читал, но кто читал – говорят – великолепно, а я читал кое-что здесь и согласен. Куда заведет следствие – не знаю, давно не видел Машу. Слухов, сплетен и домыслов – куча, Би-Би-Си каждый день передает информацию – одна другой чуднее, но все это ерунда. Никто ничего не знает. 5 декабря на площади Пушкина была демонстрация, организовали ее студенты. Многие знали, что они будут, и ЧК – тоже. Бунт был подавлен в зародыше. Бунтовщиков – человек 10 – куда-то увезли и тут же отпустили за ненадобностью – молокососы какие-то. Требовали гласности процесса над Синявским. В общем, скандала не получилось, но ты примерно можешь представить себе масштабы этого всего».

При обыске у Синявского забрали все пленки с Володиными песнями и «еще кое с чем похлеще – с рассказами и т. д. Пока никаких репрессий не последовало, и слежки за собой не замечаю, хотя надежды не теряю. Вот так! Но… ничего, сейчас другие времена, другие методы, мы никого не боимся, и вообще, как сказал Хрущев – у нас нет политзаключенных![2]»

Тут надо пояснить, что значит «кое-что похлеще». Дело в том, что Володя был блестящий, остроумнейший рассказчик историй, которые он либо сам сочинял, либо очень забавно переделывал услышанные от кого-то. Истории очень смешные и зачастую на различные политические темы того времени – например, тема ухода на пенсию в связи с преклонным возрастом и плохим состоянием здоровья, то есть тема ухода Хрущева. Ну и, естественно, нового лидера, Брежнева, Володины рассказы тоже как-то уже касались. В гостях у близких ему людей – а Андрей Донатович был именно таким человеком – Володя с удовольствием записывал на магнитофон и песни, и эти истории, ни на секунду не задумываясь о последствиях. Вот почему, хотя и в присущем Володе шутливом тоне, возникла мысль о репрессиях и слежке. Но продолжу письмо.

«Из ребят никого не видел, только вот совсем недавно Артура (Макарова – И.К.). Он семь месяцев был в деревне, очень много работал, отнес несколько рассказов и повестей в „Новый мир“, там творилось что-то необычайное, назвали его первым писателем земли русской, ставят выше Солженицына, правда, говорят, что будут большие трудности с напечатанием. Артур вроде воспрянул, пишет роман и, по-моему, пьесу. Живет в Песках на даче с Милягой. Толя не появлялся».

А еще Володя упражнялся по поводу города «Анадырь». Придется, мол, теперь про него писать, раз уж я там. А его даже неизвестно с чем рифмовать: «Анадырь, упырь, пупырь, волдырь, – есть, правда, Сибирь, но это – банально».

Для Володи название города Анадырь был внове, иначе бы он знал, что ударение в этом слове приходится не на последний слог, а на второй. Но тема Анадыря продолжается:

«Ты уж мне напиши, что это за место такое. Епифан[3] говорит, что у него там есть друг – летчик полярной авиации, узнаю, как зовут, и напишу. Он там – большой человек.

Моя популярность песенная возросла неимоверно. Приглашали даже в Куйбышев на телевидение как барда, менестреля и рапсода. Не поехал! Что я им спою? Разве только про подводную лодку. Новое пока не сочиняется. Решил пока не поздно использовать скандальную популярность и писать песни на продажу. Кое-что удалось».

Письмо мое он получил, «будучи в алкогольной больнице, куда лег по настоянию дирекции своей после большого загула. Отдохнул, вылечился – на этот раз, по-моему, окончательно, хотя зарекалась ворона … не клевать. Но… хочется верить, прочитал уйму книг, набрался характерностей, понаблюдал психов. Один псих – параноик в тихой форме – писал оды, посвященные главврачу, и мерзким голосом читал их в уборной.

Сейчас здоров, все наладилось. Колька Губенко уходит сниматься, и я буду играть Керенского, Гитлера и Чаплина вместо него. Мандраж страшный.

Но… ничего, не впервой.

Васёк.

P.S.

Можно еще и так:

И приехал в Анадырь

Кохановский-богатырь.

Повезло Анадырю —

Я те точно говорю.

Извини за бездарность!»

…Через несколько лет Володины наблюдения за психами выльются в удивительную песню о Бермудском треугольнике, помните: «Дорогая передача! Во субботу, чуть не плача, вся Канатчикова дача к телевизору рвалась…»

Второе письмо с ответом на мое пришло в июле 66-го.

«Ты, Васёчек, – писал мне Володя, – на переднем крае, ты на трудном участке, ты на близком расстоянии от Японии, ты – на Дальнем Востоке, ты в гуще жизни, ты в центре событий, а я сижу в городе Тбилиси, в номере гостиницы „Колхеты“, на шестом этаже в № 602 с женой моей Люсей.

Я – с театром на гастролях (Тбилиси, Сухуми). Гастроли – это когда измученные, обалделые артисты дают финты в Москве, канючат, смотрят налево, направо, на Мосфильм, на Московскую особую, и их увозят злые администраторы подальше от столичных соблазнов. Говорят – надо, гастроли – это очень важно, это прекрасно. Нужно подтянуться и… Тут откуда ни возьмись появляется второе дыхание, играем на полную железку. А потом мы уедем, придут другие, еще лиричнее, но это будут не мы – другие…»

Извинился, что не заходит к моей маме: «ей же ей, Люся свидетель, был и не застал, а к тому же последние несколько месяцев очень был в себе, нигде не был, даже не заметил, как и время прошмыгнуло. Выпускаем „Жизнь Галилея“ Брехта. Я играю Галилея. Ситуация была такая: Николай Губенко ушел сниматься, я его везде заменил и начал репетировать Галилея. Керенского, Гитлера и Чаплина сыграл я, как это говорится, на унос. А тут очень много времени пришлось потратить на то, чтобы убедить всех, что могу играть Галилея. Любимов вначале сомневался, не решался, чего-то выжидал, но потом бросился в омут, сыграл ва-банк и… вроде, выиграл. (Видишь ли, я теперь очень скромный, про себя молчу, к тому же многие „доброжелатели“ из родного „калефтива“ все равно говорят – зазнался, стал премьером, вроде так положено, если все нормально, значит, что-то не то, значит, ссучился.) Тебе могу сказать, что все это чушь, никаких перемен в себе не ощущаю в эту сторону, разве что стал чуть больше думать, больше уверен, стал не пить. Но… думаю, надо оправдать некоторые надежды этих „доброжелателей“ и в самом деле чуть зазнаться. Епифанцев, который теперь у нас в театре, говорит, что имею полное на это право. А про Галилея, Васёчек, действительно для меня это удача, да и вообще не только для меня. Люди, которым верю, говорят, что сначала никто даже не верил, но, поглядев, полностью принимают. Были всякие американские капиталистические обозреватели крупные по театру. Говорят – видели много Галилеев, и что я – лучше. Это подогревает. Правда, я-то знаю, что роль бездонная – копать и копать, и что, конечно, многих может не удовлетворять, но это так и должно быть. И конечно, останавливаться я не собираюсь. Ни в этой работе, ни на этой работе. Хочу сделать моноспектакль.

Есть в Польше такой драматург, вернее писатель, Брандис.

Он у нас в загоне. А в Варшаве один актер сделал по его рассказу „Образ жизни“ пьесу для одного актера, сам играет, даже есть фильм, но, говорят, на сцене это лучше. Он там два часа один на один со зрителем. Мои друзья видели, говорят – потрясающе. Обещали достать и перевести. Это пока только планы и мысли. А в ближайшее время будем ставить „Пугачева“ Есенина, я буду играть Хлопушу, а Николай Губенко (он вернулся) Пугачева. Любимов придумал очень любопытно, и роль у меня самая лучшая, только давай! Репетируем композицию „Маяковский“. Это о нем и его стихах, и сами стихи, костяк: поэма „Облако в штанах“, Маяковского играют шесть человек, хор подонков, ангелы. Сцена в виде биллиардного стола, но это все я сумбурно. Приедешь – увидишь.

Вот и все о своих делах в театре. Закончил я фильм „Я родом из детства“. Там у меня небольшая, но очень хорошая роль. Впервые не стыдно. ‹…›

Гарик! Обязательно надо выходить в первые ряды, иначе можно всю жизнь только месить глину и никогда ничего не вылепить, хоть и знаешь, что можешь, а так и не вылепить. В связи с этим я плюнул на дурацкую щепетильность и, чтобы иметь возможность спокойно работать только в театре и там уже что-то создавать, написал песни к трем фильмам: в одном из них, верней в двух, сам снимаюсь: „Я родом из детства“ в Минске, скоро выйдет, „Саша-Сашенька“ – комедь, тоже в Минске, пока только идут съемки, и „Последний жулик“ – комедь, в Риге, там играет Губенко. Это, правда, всё не „Тот, кто раньше с нею был“, но и не гимны и дифирамбы, везде есть своя Высоцкая червоточина, которую ты любишь и в которой весь смысл и смак. А потом за это платят не очень-очень, но можно не заботиться о том, что нечего жрать, не метаться по телевидениям и т. д.»

Не забывал Володя и о моих делах стихотворных, разговаривал с Андреем Вознесенским, и тот обещал показать мои стихи если не в «Юности», то в «Знамени» или еще в другом хорошем журнале.

«Он долго был в Ташкенте, и недавно я его видел, он опять сказал: „Давай!“ Я, правда, теперь попаду в Москву только в августе, но и ты до этого времени все там продумаешь и высылай. Айда тоже в первые ряды! Мы тут трио образовали: Епифан, я и Ялович, тебя заочно взяли, ты будешь, будет квартет. Епифан начал писать, и очень недурно, пьесу его мы ставим в клубе. Ялович ставит. Ялович работает у Эфроса в Ленкоме, большой человек. Решили… ну это при встрече через год, это не горит, пока проводим подготовку к скачку. В Москве Де Голь, хотя теперь он в Сибири, в Тбилиси – я, Люся и Епифан, в Анадыре – ты! Это прекрасно. Вся Россия в наших руках! Окружай! Разделяй и властвуй! Эк меня занесло! Ишь ты, подишь ты! Разошелся!? Это все чушь, конечно; но ты про первые ряды, про квартет и про стихи – это точно».

В это письмо Володя вложил вырезку из какой-то центральной газеты с рецензией, очень хвалебной, на спектакль «Жизнь Галилея» известного театрального критика Инны Вишневской, где всего только один абзац касался исполнителя главной роли: «Зритель с надеждой смотрит на сцену, на сильного, коренастого человека с простым лицом и руками труженика, Галилея-Высоцкого».

Такое советское иезуитство: вроде и не фигура умолчания, но упомянутая вскользь, слегка…

25 декабря 1966 года я прилетел из Магадана в Москву – один из моих приятелей сумел сделать мне командировку в ЦК ВЛКСМ по каким-то редакционным надобностям моей магаданской газеты.

Володя пришел на следующий день, и едва раздевшись, после обычных слов «как здорово, что приехал» и радостных объятий, потянулся за гитарой со словами «я сейчас тебе кое-что покажу». И я услышал…

Что сегодня мне суды и заседанья!

Мчусь галопом, закусивши удила.

У меня приехал друг из Магадана —

так какие же тут могут быть дела.

Он привез мне про колымскую столицу

небылицы,

ох, чего-то порасскажет он под водку

мне в охотку!

Может, даже прослезится

долгожданная девица —

комом в горле ей рассказы про Чукотку.

Не начну сегодня нового романа.

Плюнь в лицо от злости – только вытрусь я.

У меня не каждый день из Магадана

приезжают мои лучшие друзья.

Спросит он меня, конечно, как ребятки —

все в порядке!

И предложит рюмку водки без опаски —

я в завязке.

А потом споем на пару —

ну конечно, дай гитару! —

«Две гитары», или нет – две новых сказки.

Не уйду – пускай решит, что прогадала, —

ну и что же, что она его ждала:

у меня приехал друг из Магадана —

попрошу не намекать – что за дела!

Он приехал не на день – он все успеет —

он умеет,

у него на двадцать дней командировка —

правда, ловко?

Он посмотрит все хоккеи —

поболеет, похудеет, —

у него к большому старту подготовка.

Он стихов привез небось два чемодана —

хорошо, что есть кому его встречать!

У меня приехал друг из Магадана —

хорошо, что есть откуда приезжать!

Я был тронут до невозможности. В этом тоже был весь Володя: он любил и умел делать подарки.

Поговорив о том о сем, я вдруг слышу, что мы идем встречать Новый год к Андрею Вознесенскому.

– Васёчек, что это значит «мы идем»? – невольно вырвалось у меня.

– Он пригласил.

– Да он пригласил тебя, а я тут при чем?

– А я ему сказал, что ты приезжаешь из Магадана, и когда мы оба в Москве, то Новый год всегда встречаем вместе. И он сказал, приходите вместе.

– Да, но я же не один…

– Я ему сказал, что у тебя шалава, он говорит, пускай приходит с шалавой…

Так мы Новый, 1967 год встречали у Андрея Вознесенского на Котельниках.

Было очень весело. Были еще Веня Смехов и Валера Золотухин – их всех, как ведущих артистов спектакля «Антимиры», Андрей пригласил к себе. Где-то после часа стали подтягиваться и другие гости: пришла Майя Плисецкая с Родионом Щедриным, пришла моя сестра с мужем, скульптором Федором Фивейским, и еще кто-то был с ними, кто и пригласил их к Вознесенскому.

Чуть позже пришел и Юрий Петрович Любимов, захвативший сразу внимание всех рассказом о беседе с помощником Брежнева. Ему Юрий Петрович объяснял очередной задуманный спектакль, и этот чиновник иногда, показывая на свои брови указательным пальцем, а потом поднимая этот палец кверху, говорил только одну фразу «не одобрит», то есть Леониду Ильичу не понравится.

Потом Андрей читал свои новые стихи.

Накануне у Вознесенского вышла книга «Ахиллесово сердце», и всем гостям она была подарена с автографом. Мне он написал: «Гарик, когда-то у меня были такие строчки: эх, гадай – кому в Магнитку, кому – в Магадан. Тогда это было страшно. Теперь как хорошо, что ты в Магадане, потому что страшно тут».

Я вернулся в свою магаданскую газету. А в первых числах июля получил от Володи письмо.

«Как-то я уже привык, что ты чуть-что – и в Москве. Но вот ты не едешь. Уже и съезд прошел, и евреи агрессивно и вероломно себя ведут, и самые длинные дни наступили, ан ты не едешь. Вот и пишу. Книги твои получили – премного благодарны». Тогда вышла книга М. Булгакова – чуть ли не всё написанное в одном томе. В столицах этой книги было не достать, а в Магадане она спокойно продавалась – я отправил в Москву несколько экземпляров. «И тебе в ответ обещанное пошлем. Я только что приехал из Ленинграда, из белых ночей. Тебя этим не удивишь, а мне в диковинку – ночь, а светло. Страшно, аж жуть! В Питере снимаюсь в самой наиглавнейшей роли в фильме „Интервенция“. Не очень большая, но наиглавнейшая роль большевика Бродского Евгения Израйлевича, партийная кличка Воронов. Устаю, потому что все ночи провожу в поездах. Вот сегодня приехал и сегодня уеду. Спать в поезде – не сплю. Вчера, когда ехал туда, в купе попался полярник. Пил, сквернословил, жалился на жизнь и соблазнял алкоголем. А мне этого нельзя – пить и сквернословить. Я культурный человек. И не спать нельзя – я нервный. А он мне на женщин жаловался и хвастал сберкнижками. А сегодня, когда ехал сюда, в купе попался Валя Никулин и беседы начались нескончаемые, с налетом шизофрении и достоевщины. Устал!»

На Таганке в это время шли репетиции «Пугачева» – готовились выпустить его в сентябре, после отпуска. Отпуск с 12 июля до 1 сентября Володя собирался провести в Одессе: там шли натурные съемки «Интервенции».

«Теперь насчет песен. Не пишется, Васёчек! Уж сколько раз принимался ночью – и никакого эффекта. Правда, Зоя, та что Оза, сказала, что и в любви бывают приливы и отливы, а уж в творчестве и подавно. Так что я жду следующего прилива, а пока ограничиваюсь обещаниями, что скоро де, напишу целый новый цикл про профессии. Когда и как это будет, еще не знаю, но обещаю.

Сегодня приехал один парень из Куйбышева, я недавно ездил туда на один день петь. Пел 2 концерта. Очень хорошо встретили, а этот парень привез газету и в ней написано, что я похож на Зощенко. Ну вот! Роятся всякие темы, но боюсь трогать, потому что кое-что испортил».

Детей отправили с детским садом и яслями на дачу.

«Люсечка моя отдыхает и изучает всякую всячину из сельхоз. жизни. Про Лысенку изучает. Очень трагичная история. ‹…›

Друзей нету, все разбрелись по своим углам и делам, очень часто бывает грустно, и некуда пойти голову прислонить. А в непьющем состоянии подавно».

В театре, пока Любимов болел, «…одна видимость работы. „Пугачева“ репетируем. А сегодня был один человек из музея Маяковского и излагал, как надо читать стихи. А потом сломался магнитофон, и он сам начал изображать, довольно смешно. Все спрашивали, как читал Маяковский, Блок, Есенин, а я спросил, как Пушкин. Он показал. Большой специалист! Пушкин, оказывается, скользил по паркету и шпарил стихи. Хорошо шпарил. А мы плохо. Потому что не те паркеты, нет уж тех паркетов, не больно-то поскользишь. Жду не дождусь конца сезона. Устал смертно. Хоца на природу, тело в море купать хочу и разговоры говорить – не роли, а разговоры. Ты, Васёчек, там не особенно задерживайся. Бог с ней. С Колымой. Давай, вертайся. Мы всё с тобой обсудим и решим».

А вскоре мои приятели организовали мне очередную командировку в Москву.

Был разгар лета, в городе было жарко, и мы как-то с Володей решили съездить в Серебряный Бор покупаться.

Приехали. Поплавали немного. Вода была так себе. Поэтому решили просто позагорать.

Мы вдруг вспомнили, как впервые поехали на море.

Было лето 1957 года. Москва готовилась принимать Всемирный фестиваль демократической молодежи. Володя только что закончил первый курс Школы-студии МХАТа (а я, стало быть, второй своего МИСИ), а мы решили – большие оригиналы, – что вся эта московская суета нам ни к чему, зато на юге будет не так многолюдно.

Одна моя институтская знакомая только что вернулась из Адлера и дала нам адрес дома, где сама останавливалась. Мы купили билеты и улетели.

Но Адлер – это была тогда такая дыра, что на следующий же день мы перебрались в Хосту. В Хосте нам сразу все понравилось. Мы сняли очень уютный маленький домик, хозяин которого жил на том же участке, но в другом доме, и, едва разложив вещи, пошли на пляж – не терпелось окунуться в море (в Адлере мы даже ни разу не искупались). На пляже было немноголюдно – слегка штормило, и купающихся почти не было. Когда мы поинтересовались, почему люди не купаются, нам ответили, что когда 3 балла, то это опасно. Но мы хорошо плавали и, улучив момент, когда волны были небольшими, нырнули в море. От восторга чего-то запели, просто орали от радости, не заплывали далеко, а качались на волнах, которые вблизи берега были достаточно большими, и надо было не упускать момента, чтобы взбираться на них.

Немного подустав, решили выходить на берег. И тут-то началось самое неприятное. Как говорится, вход – рубль, выход – два… Оказывается, из штормящего моря выбираться на сушу не так-то просто. Пару раз нас захлестывало и заворачивало волной так, что мы прилично нахлебались. Кто-то на берегу даже хотел нам помочь, но только крикнул, чтобы мы выходили вслед за самой большой волной. Наконец, нам это удалось, и, обессиленные, мы рухнули на лежаки…

– Нет, в Москве-реке – это не купание, а одно недоразумение. Если б не такая жара, как сегодня, не стоило бы сюда ехать, – заключил Володя, и мы стали одеваться.

В такси продолжили вспоминать нашу хостовскую эпопею. Наши друзья (мы им сообщили, куда писать) прислали нам письмо, где говорили, какие мы дураки, не видим того, что происходит в Москве. На что мы в ответ написали им песню на мотив «Подмосковных вечеров». Конечно, песня забылась, но один куплет был таким:

Фестиваль прошел, все вы хилые —

вы шаталися до утра…

Приезжайте к нам, наши милые

подмосковные фраера…

Из лета 57-го вернусь в лето 67-го. Командировка моя была довольно короткой, и вскоре я улетел в Магадан. В первых числах января 68-го я получил от Володи письмо, начинавшееся словами:

«Дорогой ты мой! Самый наипервейший, распронаединственный друг, Васёчек! ‹…› Последнее время всё думаю о тебе и не идешь ты у меня из головы. Вот, мол, Гарик у меня есть – Васёчек. Он в Магадане живет, не к кому пойти, потому что до Колымы далеко, а здесь ходить ни к кому неохота. Все, суки, зовут, просят, умоляют, телефон свой возненавидел. А все из-за чего. Из-за гитары. Придешь – все делают вид, что и без песен прекрасно повеселимся, разговор идет про летающие тарелки, про закуски, а в кухне 3 гитары стоят готовые и микрофоны налажены, и зеленые глазки так и мигают. Я помурыжу их часа 3, а потом перед уходом порадую и уйду. А если не порадую – обида. Как же так, обманул, паразит, все ожидания, ел (слава богу, не пью), говорил и на тебе – не поет. Я поймал себя на мысли, что стал к этому привыкать и гитару беру сам, чтобы не убеждаться лишний раз в человеческой однообразности и бестактности. Но… должен тебе прямо сказать – ты приедешь – буду песни играть с наслаждением хоть сколько хошь!»

В театре в это время наконец вышел «Пугачев».

«Месяц отстаивали во всех инстанциях интермедии, написанные Эрдманом. Ни хрена не отстояли, остались от них рожки да ножки. Комиссия по сохранению памяти Есенина, во главе с двумя сестрами великого поэта, наложила вето, а начальство тем более. Правда, одна старушка – порядочная, ручками махала, говорила – бог с ними, интермедиями, а другая – стервь – ручками махала, говорила – не бог с ними, в общем, это всё чушь. Важно, что несмотря на обрезание – спектакль получился отличный. Тут приходил мой папочка с Женей – одобрил. Только, говорит, меня ему жалко, что меня на цепи кидают. И как я выкладываюсь, и что я могу умереть на сцене ни за грош. Сейчас репетируем „Из жизни Федора Кузькина“ Можаева. Это повесть – печаталась в „Новом мире“ в прошлом году. Еще „Тартюф“, это Мольера, в стихах. Обе вещи очень трудные. А Любимов лег на 2 недели в больницу, что-то исследовать и подлечивать, и мы осиротели и разлагаемся».

В это время Володя заканчивал сниматься в «Интервенции». А съемки «Служили два товарища» затягивались. «Все основные сцены впереди. Ездил в Одессу и Ленинград. Измотался окончательно. А тут еще в промежутках встречаюсь со своими почитателями, пою, в учреждениях, в институтах и т. д. Месяц назад был в Куйбышеве. У них там есть молодежный клуб и отличные ребята, которые каким-то образом такую развели свободу, что мне дали выступить во дворце спорта по 7 тысяч человек, два концерта. Ощущение жуткое. Громадное здание и одна моя небольшая фигурка средь шумного зала. Но приняли грандиозно. Раздал автографов столько, что если собрать их все, будет больше, чем у Толстого и Достоевского. Ставил свою подпись, а иногда слова из песен или что-нибудь вроде „Будьте счастливы“. Получаю бездну писем с благодарностями за песни из „Вертикали“. А альпинисты просто обожают.

Вот видишь, Васёчек, как всё прекрасно! Правда? Дома всё замечательно, дети здоровы, Люся тоже, дома изобилие, даже елок и то две, и обе наряжены. Ребятушки одеты, обуты, всё слава богу. Здоровье мое крепкое, стал малость засекаться на прямой, ну да это пройдет».

Но был в письме и крик души: «Ёбаная эта жизнь! Ничего не успеваешь, писать стал хуже, и некогда, и неохота, и не умею, наверное. Иногда что-то выходит, и то редко. И ни с кем ни про что не поговорить. И все звонят – приходи… и все время чего-то догоняешь и не хочу ничего и никого видеть и не делаю то, чего хочется, потому что сам не знаю чего хочется. Одно знаю точно, что есть только работа, много работы. И больше ничего. ‹…›

Я придумал кое-что написать всерьез, но пока не брался, все откладываю.

Вот, мол, на новой квартире возьмусь, а ведь знаю, что не возьмусь, что дальше песен не двинусь, да и песни-то, наверное, скоро брошу, хотя неохота. ‹…›

Я всю эту слезливую тираду написал, чтобы тебя разжалобить и чтоб ты приезжал. А то ты там золото решил мыть. Ты что, обалдел? Ты его мыть, а его в Канаду или на медали спортивные. И не думай. Вот приедешь – займемся твоим трудоустройством и развяжу ненадолго с тобой. Вот. Я действительно, Гарик, очень по тебе скучаю и часто думаю – был бы Васёчек рядом – все было бы хорошо. Теперь про твои дела. Я очень давно не видел обоих наших модных поэтов. И еще – у меня такое ощущение, что они не будут этим заниматься. У них своих дел – воз. Женя, правда, сказал, давай, давай, приезжай – и уехал в Чили.

Где он сейчас – не знаю. Но… Васёчек, когда ты приедешь, нужно будет все делать на месте и с тобой. Если от них что-нибудь зависит – мы их возьмем за зебры, а может, и не их. Ты говорил про отдел поэзии в каком-нибудь журнале. Буду узнавать. И мне кажется, Гарик, что вообще для тебя постоянная работа всегда найдется. Тем более что она тебе не главное. Тебе надо писать. И время на это. Верно? Так что ты приезжай, и все. Матушка твоя тоже стосковалась, а уж шалава, наверное… Ну, хрен с ней, Васёчек! Ты там смотри не женись! Да еще на чукче. А то дети пойдут косоглазые, а их с китайцами могут перепутать. А потом будешь ты всю жизнь заниматься переводами с чукотского, потому – уж если ты выберешь чукчу, то обязательно поэтессу».

И прислал в этом письме отрывки из новых песен:

«Сказка – Лукоморье»

И русалка, вот дела, честь недолго берегла

И однажды, как смогла, – родила.

Тридцать три же мужика не желают знать сынка —

Пусть считается пока – сын полка.

Ты уймись, уймись, тоска,

У меня в груди!

Это – только присказка,

Сказка – впереди!

Приедешь – спою всю. А рифма какая – чуешь? Или еще:

Дал оружье Любе я

В целях дружелюбия.

В это же письмо была вложена его фотка, где он у микрофона с гитарой во время какого-то концерта.

А через несколько месяцев, в мае, Володя во время очередного загула прилетел ко мне в Магадан.

…В этот вечер я дежурил «по газете». Вычитав все полосы, я договорился с печатниками, что они позвонят мне, когда надо будет подписывать газету в печать. Жил я тогда в доме буквально в паре минут ходьбы от типографии.

Только сел попить чайку – звонок:

– Васёчек, это я!

Услышав голос Володи, я ничего не мог понять, так как сначала подумал, что звонят из типографии.

– Ты?! Ты где?

– Я здесь, в редакции. Звоню от дежурного милиционера. Он мне дал твой телефон…

– Стой там. Я через пару минут буду!

Я все еще не мог поверить, что это Володя. Здесь, в Магадане…

Едва мы обнялись, он тут же мне выпалил, что приятель его приятеля оказался летчиком, летающим в Магадан, и… вот он здесь.

По его виду и запаху я сразу все понял.

– Володь, ты развязал?!

– Слегка. Есть причина…

– Ну, причина всегда найдется…

– Такая, как эта, раз в жизни…

– И что же это за причина?

– Понимаешь, Васёчек, сейчас Сергей Юткевич снимает фильм «Сюжет для небольшого рассказа» про Чехова. На роль Лики он пригласил Марину Влади. Меня с ней познакомили… И я, Васёчек, пропал…

– У тебя с ней роман?

– Нет, но, кажется, будет…

– Что за ерунда, Васёчек. Что значит – кажется?

– Не знаю. Сам не могу себе объяснить. Но вот чую сердцем – что-то будет… Она такая… А ты знаешь, как за ней все в Москве увиваются… И Женя Евтушенко, и Вася Аксенов…

– И ты за компанию…

– Ну ладно, Васёчек, тебе все шуточки да хаханьки… А я… Вот если бы можно было тут же жениться на ней, я бы с ходу женился. У меня никогда такой уверенности и такого желания жениться не было. А тут – сразу… ‹…›

– Ладно, уже поздно, давай спать. Утро вечера мудренее…

– Но и в вечере что-то есть…

– И все-таки, почему, Васёчек, ты решил, что у тебя с Мариной будет роман?

– Потому что я очень давно мечтал о ней, мечтал и встретил, а раз так, то обязательно что-то должно быть… Я в первый же вечер сказал, что давно люблю ее… А когда она улетела в Париж, написал ей песню… Завтра спою, сейчас глаза слипаются…

Мы замолчали. А я лежал и думал об услышанном, почему-то не придавая особого значения этой новости, ибо родилась она, насколько я мог понять, не до, а во время этого загула. А в такие периоды с Володей могло произойти все что угодно и прекращалось сразу же, как только прекращался и сам загул. Мне казалось, что и на сей раз с этой новоявленной любовью будет то же самое.

На следующий день после дежурства по газете мне полагался выходной, и мы пошли бродить по Магадану. Я показывал районы, где когда-то находились лагеря, оставившие свои следы в перекошенных строениях барачного типа.

Проходя по центру города, мимо Главпочтамта, я сказал, что вот здесь получаю от него письма, которые он хоть и редко, но все же мне пишет…

– Васёчек, давай зайдем, – встрепенулся вдруг Володя.

– Зачем?

– Хочу позвонить Марине.

– Куда?

– В Париж.

– Ну и что ты ей скажешь? – продолжал допытываться я.

– Скажу, что люблю ее.

– Васёчек, она воспримет это как шутку. Почему же ты не позвонил ей из Москвы и не сказал об этом? Неужели для этого необходимо было прилетать в Магадан?

– Нет, ты не понимаешь, – пытался убедить меня Володя. – Я ей скажу, что вот я прилетел к тебе, мы здесь с тобой, и говорим о ней, и ты мне сказал, что если я ее люблю, то надо, чтоб она об этом узнала, и чем раньше, тем лучше, и поэтому я решил ей немедленно позвонить…

Я понял, что от этой сумасбродной идеи отговорить его не удастся. Мы зашли на Главпочтамт. Заказы на междугородные разговоры принимала очень миловидная телефонистка.

– Девушка, у меня к вам просьба, можно сказать, всей моей жизни. Если вы мне откажете, то сделаете меня самым несчастным человеком на земле. Вот вы такая милая, молодая, красивая. Скажите, вы счастливы?

Телефонистка кокетливо улыбнулась.

– Ну правда, скажите, вы счастливы? – не унимался Володя. – Не может быть, чтобы вы не были счастливы… У вас непременно должен быть человек, которого вы любите и который безумно любит вас. Ведь правда, я угадал?

– Правда, – чуть смущенно ответила телефонистка.

– Тогда вы не можете не понять меня и не выполнить мою просьбу.

– А какая у вас просьба?

– Мне необходимо поговорить с Парижем.

– С Парижем? Вряд ли. Но сейчас узнаю. Быть может, как-то через Москву. А какой номер в Париже?

– Не знаю.

– Как не знаете? А кому же вы хотите звонить?

– Марине Влади.

– Ну ладно, ребята. Я думала, у вас действительно что-то серьезное…

– Девушка, милая, у меня очень серьезное… Мне необходимо поговорить с Мариной Влади.

Телефонистка продолжала улыбаться, но уже не слушала Володю, так как, судя по всему, все-таки соединилась с Москвой.

– Пятая, это Магадан. Здесь один чудак хочет заказать Париж, правда, не знает номера телефона.

Наступила пауза, во время которой московская телефонистка, вероятно, что-то уточняла.

– С Мариной Влади, – сказала магаданская.

Опять пауза.

– Нет-нет, – продолжила девушка и рассмеялась. Продолжая улыбаться, она объяснила нам, что это невозможно по техническим причинам.

– А почему вы так смеялись? – расстроенно спросил ее Володя.

– Москва сказала, что попытается это сделать только в том случае, если разговор заказывает Ален Делон.

Мы вышли из Главпочтамта.

– Я же говорил, что из твоей дурацкой затеи ничего не выйдет.

– Вовсе она не дурацкая, а просто технически невыполнимая, – уже успокоившись, сказал Володя и тут же опять стал говорить про Марину – какая она красивая, обаятельная, с каким вкусом одета и держится, и что весь «Мосфильм» по ней сошел с ума, а она всем знаменитостям предпочла его…

– Васёчек, что значит «предпочла»? – невольно вырвалось у меня.

– Нет, еще ничего не было. Но, кажется, будет…

На этом тема Марины была закончена. Но зато продолжалось то давно знакомое мне его состояние, когда ему непременно надо было куда-то ехать или кому-то звонить.

– Васёчек, позвони Люсечке, – вдруг каким-то упавшим и озабоченным тоном попросил он.

– А что я ей скажу?

– Ну, скажи, что я у тебя и что со мной все в порядке…

Мы вернулись в мою магаданскую хибару, и я заказал Москву.

– Люсечка, привет, это я.

– Ой, Васёчек, как я рада тебя слышать!

Я представил ее улыбающейся своей обезоруживающей улыбкой.

– Люсечка, ты только сядь, если стоишь, и не падай… Володя у меня, с ним все в порядке…

В ответ – молчание. Потом:

– Да какое там в порядке… Васёчек, ты передай ему… – Она понимала, что Володе трудно набраться храбрости и поговорить с ней; в такие минуты он всегда вел себя как нашкодивший школяр, – передай, что его ждут послезавтра в Одессе, у него съемка…

– Хорошо, Люсенька, передам и посажу в самолет. Ты не волнуйся…

– Я, кажется, разучилась волноваться, – в голосе была усталость и отрешенная обреченность.

– Тебя ждут послезавтра в Одессе, – передал я Володе Люсины слова.

– Ну, не послезавтра, а послепослезавтра, и вообще туда несколько дней не летали самолеты, теперь будут отправлять задержанные рейсы. Завтра мы еще с тобой погуляем по Магадану, а послезавтра я полечу в Москву, а оттуда – в Одессу.

Я понял, что он так решил и уговаривать его переменить решение – бесполезно.

(Помните припев его знаменитой песни про джинна из бутылки – «если я чего решил – выпью обязательно».)

Мы с ним были приглашены на обед к художнику нашей газеты Виктору Кошелеву, жена которого, Нина, была очаровательная, гостеприимная хозяйка; к тому же мама Виктора, в прошлом проработавшая много лет корабельным коком, очень вкусно готовила. У Нины, работавшей заведующей городской библиотекой, была подруга Светлана, с которой у меня незадолго до приезда Володи начался бурный роман, и мне хотелось представить ее другу – интересно было узнать, как она ему…

Короче, когда мы пришли, нас уже ждали, стол был накрыт и буквально ломился от деликатесов – икра всех сортов, крабы, сваренные в молоке (рецепт Витиной мамы, забыл ее имя-отчество), миноги и еще какие-то экзотические морские продукты, и все было очень красиво сервировано, явно было видно желание потрафить знаменитому гостю.

Володя был тронут и очень быстро освоился, держал себя естественно, балагурил, острил, рассказывал всякие смешные байки, но скоро набрался, и я уложил его поспать в соседнюю комнату. Где-то часам к десяти вечера он проснулся, бодр, полон сил, и выпив совсем чуток, взял гитару…

А утром я его повел в магаданскую баню. И здесь я должен сделать небольшое отступление.

Я вырос в Москве на Неглинной улице, в знаменитом доме купцов Сандуновых (дом этот – один из красивейших домов Москвы по сию пору; несколько лет тому назад его избезобразили новоделом – закрыли арку какими-то воротами, спрятав ими чудесные скульптурные группы; под этой аркой мы в детстве играли в футбол, и в результате нашего варварства несколько пальцев на руках ангелов на этих скульптурах – они были гипсовыми – пообломались; дом этот, между прочим, поминается даже в одном из стихотворений Некрасова), по соседству с не менее знаменитыми Сандуновскими банями. Париться я научился и полюбил очень рано. Володя же до определенного момента не понимал этой моей страсти.

Однажды, дело было зимой, где-то в начале шестидесятых, когда Володя остался ночевать у меня после наших ночных посиделок, нас в восемь утра разбудил стук в дверь. Это был мой институтский приятель, тоже любитель парилки, с друзьями. Дело в том, что билеты-то в баню они купили, но гардероб уже весь занят, их не раздевают, а ждать час или больше, когда первые посетители бань начнут выходить, им не хотелось, и вот они решили раздеться у меня. И тут же предложили нам присоединиться – билеты лишние у них были.

Мы с Володей после приличного похмелья, конечно, отказались. Но они нас уверили, что лучшая похмелка – это парилка! И мы согласились.

Друзья моего приятеля были профессиональные спортсмены – борцы вольного стиля, вынужденные иногда сгонять вес, если он выходил за рамки той или иной весовой категории. То есть они были еще и профессиональными парильщиками. Придя в баню, они тут же попросили всех выйти из парилки, чтобы умельцы сделали настоящий, а не какой придется пар. После чего разложили нас каждого на отдельную лавку и в четыре веника начали «обрабатывать». Мы с Володей только ахали и охали, а они нас лупили и лупили дубовыми вениками. После чего я пошел в душ сам, а Володю они вели под белы рученьки и – под ледяной душ. И тут Володя понял, что за чудо эта парная! А когда в раздевалке нас уже ждали кружки с холодным пивом, которое мы выпили чуть ли не залпом, жизнь засияла такими красками, о которых нам после вчерашних возлияний не приходилось даже мечтать.

С тех пор Володя полюбил парилку.

…Я привел его в магаданскую баню, очень скромную, даже убогую по столичным меркам. Но она ему понравилась, пар был неплохой (не такой, конечно, как в Сандунах), и мы немного пришли в себя после вчерашнего.

После бани мы прошлись немного по городу, спустились к Нагаевской бухте, проголодались и пошли опять на обед к моим магаданским друзьям.

Нас уже ждали, все было так же вкусно и обильно, как вчера, и, как накануне, мой Володенька быстро набрался и пошел спать в соседнюю комнату. Я решил сходить на работу, хотя весь город уже знал, что ко мне прилетел Высоцкий. Редактор был в курсе происшедшего, сказал, чтобы я не беспокоился, только поинтересовался, сколько дней Володя пробудет в Магадане, и когда я ответил, что завтра он должен вылетать в Москву, ужасно расстроился. Оказывается, ему уже звонили из обкома и спрашивали, не может ли Высоцкий дать хотя бы один концерт. Я сказал, что это невозможно, что у него с переменой часовых поясов (разница между Москвой и Магаданом – восемь часов) нет сил на это.

Когда я вернулся к Кошелевым, то застал такую картину: Володя сидел на кухне с мамой Виктора, они о чем-то мило беседовали, гитара стояла в углу рядом.

– Наверно, он вас измучил своими песнями? – невольно спросил я.

– Ни в коем случае, мы про них даже забыли, правда, Володя?

По тому, как это было сказано, можно было понять, что они нашли общий язык и общие темы для разговоров. Володя был очень жаден до рассказов о том, о чем сам не имел ни малейшего представления. А так как мама Виктора всю жизнь проработала на кораблях дальнего плаванья, ей, наверное, было что ему рассказать.

Сели за стол. Володя поднялся с рюмкой в руке. Тост его был долгим, я его, конечно, не помню, но смысл был таким, что вот он, мол, в Москве очень беспокоился, как его другу здесь живется, думал, что одиноко и тоскливо, а оказалось, что он среди таких людей, а рядом с ним такая женщина – Володя обернулся к Свете, – что теперь можно не волноваться. И вообще, так как в Москве нет дома, куда бы он хотел пойти, то будь Магадан не так далеко, а за углом, – он непременно был бы частым гостем этого дома. Но очень скоро он опять отключился.

Назавтра всё повторилось, с той лишь разницей, что часов в пять вечера мы с ним уже сели в такси. Было довольно прохладно, я открыл в машине окна, и так как до Магаданского аэропорта около 60 километров, ехать больше часа, по пути Володя пришел в себя.

Сажая его в самолет, я поведал стюардессе, что вот это артист Высоцкий (она сказала, что узнала его, так как смотрела фильм «Вертикаль»), прошу холить и лелеять.

Через несколько дней я позвонил в Москву узнать, как там дела у Володи, всё ли обошлось. Оказалось, всё прекрасно, в Одессе он дела закончил, хотя на несколько дней все же пришлось лечь в больницу.

А в результате этого краткосрочного «рейда» появилась еще одна прекрасная песня – «Нагайская бухта», или, как она названа в одном из Володиных сборников, «Я уехал в Магадан».

Ты думаешь, что мне – не по годам,

я очень редко раскрываю душу,

я расскажу тебе про Магадан —

слушай!

Как я видел Нагайскую бухту да тракты —

улетел я туда не с бухты-барахты.

Однажды я уехал в Магадан —

я от себя бежал, как от чахотки.

Я, правда, там напился вдрабадан

водки!

Но я видел Нагайскую бухту да тракты —

улетел я туда не с бухты-барахты.

За мной летели слухи по следам,

опережая самолет и вьюгу, —

я все-таки уехал в Магадан

к другу!

И я видел Нагайскую бухту да тракты, —

улетел я туда не с бухты-барахты.

Я повода врагам своим не дал —

не взрезал вены, не порвал аорту, —

я взял да как уехал в Магадан

к черту!

Я увидел Нагайскую бухту да тракты, —

улетел я туда не с бухты-барахты.

Я, правда, здесь оставил много дам, —

писали мне: «Все ваши дамы биты!» —

ну что ж – а я уехал в Магадан, —

квиты!

И я видел Нагайскую бухту да тракты, —

улетел я туда не с бухты-барахты.

Когда подходит дело к холодам, —

пусть это далеко, да и накладно, —

могу уехать к другу в Магадан —

ладно!

Ты не видел Нагайскую бухту – дурак ты!

Улетел я туда не с бухты-барахты.

Но песню эту я услышу потом, по приезде в Москву. Тогда же, после Володиного визита, после его краткосрочной больницы, я как-то позвонил домой, маме – узнать, как там дела у Володи. Мама передала, что Нина Максимовна, мама Володи, интересовалась, когда я приеду, сказала, что сын ее опять запил, все от него отвернулись, отец «умыл руки», Люся тоже устала от такого мужа, она одна ничего не может сделать, а был бы я, может, в чем-то ей помог. У меня приближался долгий отпуск – за три года это шесть месяцев, и я рассчитывал приехать вместе со Светой, примерно в августе (она не могла раньше). Но тут, объяснив ей ситуацию с Володей (а он опять загремел в больницу), я решил ехать в Москву немедленно, а она пусть приезжает следом, как только ее отпустят.

Через пару дней я уже был у себя на улице Горького. А на следующий день ко мне приехал Володя (его опять быстро привели в чувство и отпустили).

Обнялись, и было ощущение, что только вчера расстались. Правда, с момента его приезда в Магадан прошел-то всего месяц.

– Я тебе хочу кое-что показать, – сказал он заговорщицки и взял гитару. Я услышал:

Возвратился друг у меня

неожиданно.

Бабу на меня променял…

Где же это видано!

Появился друг,

когда нет вокруг

никого – с этим свыкнулся…

Ну а он в тот же час

враз всё понял без фраз

и откликнулся.

Может, это бред, может, нет,

только знаю я…

Погасить бы мне красный свет,

и всё же зажигаю я…

Оказался он

как брони заслон,

а кругом – с этим свыкнулся —

нет как нет ни души,

хоть пиши, хоть вороши,

а он откликнулся.

Правда, этот друг – не секрет —

ну ни грамма вам…

А у меня уже много лет —

с детства самого.

Он передо мной

как лист перед травой,

а кругом – с этим свыкнулся —

ни души святой,

даже нету той…

А он откликнулся.

– А вот еще, послушай. Это Марине.

Песня была отчаянная – слышалась грусть о женщине, которая далеко. Но в ней были такие слова почти рядом: «со звездою в лапах» рифмовалось с «в пимах косолапых»… Я сказал, что ему, городскому, столичному парню, писать о каких-то «пимах» не есть хорошо…

– Ладно, Васёчек, не придирайся. Может, потом исправлю…

Через несколько дней он позвонил мне рано утром.

– Васёчек, привет. Ты видел сегодняшнюю «Советскую Россию»?

– Нет. А что там?

– Там жуткая статья про меня. Сейчас приеду.

Когда я открыл ему дверь, то увидел всё того же улыбающегося Володю, каким он был, верней казался, почти всегда. Правда, улыбка на сей раз была грустноватой. А когда он закурил и немного пришел в себя, стало заметно, как он расстроен и разозлен.

Статья называлась «О чем поет Высоцкий». Была она написана тем, как говорится, бойким пером, что моментально выдает «заказ» приструнить не в меру смелого и откровенного «барда». А когда я вспомнил, что не так давно в этой же газете была аналогичная разгромная статья о Глебе Горбовском, то стало ясно: началась очередная кампания травли неугодных, не поддающихся укрощению администраторами от идеологии.

Но судьба и на этот раз была милостива к Володе. Автор статьи гневно уличал Высоцкого в якобы оскорблении и насмехательстве над всем, говоря словами одной из Володиных песен, «чем гордится коллектив». И в подтверждение этой мысли были процитированы строчки из песни… Юрия Визбора о технологе Петухове: «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей». (Конечно, добродушная ирония этих строк была явно за пределами понимания зашоренного критика.)

– Васёчек, они прокололись! И этим ты спасен. Сейчас едем в газету, – сказал я возбужденно.

– Куда едем? Зачем?

– Объясняю…

Дело в том, что тогда в «Советской России» (не помню, в каком отделе) работал тот самый Владимир Новиков, благословивший меня на мою магаданскую эпопею.

Я позвонил Новикову, объяснил, в чем дело. В ответ услышал: «Приезжайте».

Когда мы приехали, он уже все узнал. Да, очередная кампания припугнуть, приструнить. Последствий никаких не будет, тем более что в статье такая грубая ошибка. Так что, как говорится, можно спать спокойно…

Мы поблагодарили, попрощались и поехали ко мне обсуждать «по спокухе» (наше выражение) все случившееся.

А вскоре Володю увезли в больницу – началось кровотечение, видимо, он «развязал» немного после истории с газетой. Положили в Склифосовского. Он позвонил, сказал, что пару-тройку дней там пробудет. Я спросил – «навестить?», он сказал «не надо».

Через два дня раздался звонок от некоего Паши (какого-то дальнего Володиного родственника). Он сказал, что Володя не мог до меня дозвониться (телефон был долго занят – соседка по квартире любила поговорить) и позвонил ему, чтоб тот позвонил мне и чтоб я приехал забрать его из больницы к двум часам.

Приехали. Володя выглядел явно отдохнувшим и посвежевшим.

Сели в такси, и Паша предложил заехать к нему, посидеть, поболтать, попить кофейку.

Когда вошли в его квартиру, я сразу обратил внимание на книжные полки. Бросилось в глаза полное собрание Брокгауза и Эфрона и еще множество книг. По кожаным корешкам с золотым тиснением можно было понять, что библиотека собиралась давно и со знанием дела.

– Откуда же у тебя такое богатство? – невольно вырвалось у меня.

– Это что… Вот раньше – было действительно богатство.

– А куда же оно делось?

– Прогудел…

– Как так?

– Ребятки, вы сидите с одним из самых крутых в прошлом наркоманом.

И он рассказал нам свою историю.

В свое время он окончил библиотечный техникум и очень рано понял, что книги – это капитал. Он начал собирать библиотеку, тем более что он очень рано и очень прилично стал зарабатывать – он был прирожденным концертным администратором, так это тогда называлось, а попросту – организатором концертов.

В пятидесятых годах в начале Неглинной улицы (это здание не сохранилось) был офис Москонцерта, около которого все дни, как бы сейчас сказали, тусовались артисты всех мыслимых и немыслимых жанров. Здесь сколачивались бригады, которые потом ехали «на чёс» – на гастроли. Этот «чёс» им организовывал Павел. Он тогда много не пил и почти все лишние деньги тратил на книги. Заработки росли, а с ними росли и потребности хорошо выпить и закусить. Последнее как-то не особо требовалось, а вот первое – всё больше и больше. И всё труднее было приходить в себя на следующий день после обильных возлияний.

И однажды на этом известном всей Москве «пятачке» на Неглинной к нему подошел один из артистов и, видя, как Паше плохо с перепоя, завел разговор том, что зря он так себя мучает – напивается, а потом чуть не целый день не может в себя прийти. Есть способ «словить кайф» и не мучиться после этого…

Так Паша впервые попробовал наркотики и вскоре на них «подсел».

Чем дальше в лес, как любил говорить Володя, тем ну его на хрен…

Денег, заработанных и немалых, стало не хватать. Тогда он начал продавать книги из своей библиотеки. Остались только самые ценные – их он не хотел продавать ни за что, хотя семья иногда голодала. И когда он дошел, как говорится, до ручки, он решил «завязать».

– Короче, я пришел к врачам и сдался им на милость. Процедуры жуткие, не хочу даже вспоминать. Но с тех пор – все, как отрезало. Только сигареты, даже кофе – вот вы пьете, а я боюсь, да и не хочется. А библиотеку я потом почти восстановил, но не полностью, конечно. Не те времена, что раньше. Сейчас многие книги, что у меня были, уже не купишь.

А потом Паша стал писать тексты песен, так как общался он со многими певцами и музыкантами, и тоже достиг определенных успехов.

Когда после подписания Хельсинкского соглашения поднялась волна еврейской иммиграции, одним из первых, хотя ему было уже под шестьдесят, уехал Паша. У него было две Библии с репродукциями Доре. Одну он подарил Ленинке, а другую ему разрешили вывезти.

Я бы никогда не вспомнил про Пашу, если бы не его рассказ, который мне вспомнился через двенадцать лет…

Когда мы вернулись ко мне на Горького, Володя вдруг предложил:

– А что если нам сходить попариться, тем более мне после больницы сам Бог велел.

– А тебе можно после больницы?

– А то!

Он куда-то позвонил, быстро переговорил с кем-то и сообщил, что мы идем в лучшую сауну столицы. Она располагалась в комплексе бассейна «Москва» (что была на месте взорванного храма Христа Спасителя, теперь восстановленного) и предназначалась только для избранных (в этой сауне нередко проводили по полдня две закадычные подруги – Екатерина Фурцева и Людмила Зыкина). Мы позвонили Севочке Абдулову, пригласили присоединиться к нам, у него был Леша Чардынин (известный кинооператор, снявший к тому времени фильм «Журналист» режиссера Герасимова), и мы вчетвером оказались в этой знаменитой сауне. Парилка в ней была и вправду отменная, а к нашему приходу ее нагрели до 110 градусов.

Я по дороге купил пластмассовую мыльницу – которая состоит из двух половинок, входящих одна в другую.

– А это еще зачем? – поинтересовался Володя.

– Соскабливать пот с тела. Этой премудрости меня научили борцы, сгонявшие в парилке набранный вес…

– Васёчек, да ты просто профессор в ентом деле. Вот что значит прожить всю жизнь возле Сандуновских бань.

Внутри, в предбаннике, сауна была обшита деревом и вся устлана коврами. На маленьком столике в углу стоял огромный самовар, на столе были разложены в вазочках конфеты, сушки всех сортов, даже с солью – для пива, которое мы с собой прихватили, загрузив его сразу в холодильник. Еще в этом большом предбаннике была огромная ванна для гидромассажа. Но самое замечательное, что прямо из парилки здесь можно было нырять в бассейн.

Просидели мы в сауне почти до вечера, а потом отправились в ресторан «Узбекистан», что на моей памятной Неглинке. В общем, как говорится, расслабились по полной программе.

Чуть забегая вперед, скажу, что и одну из наших последних встреч мы провели с Володей в сауне.

1 мая 1977 года мне надо было по делам заехать к сводной сестре моей жены Елене Силантьевой, чей муж работал в «Известиях». У этой газеты был свой Дом творчества в Красной Пахре, и вот туда мне пришлось ехать.

…На парковочной площадке дома творчества одиноко и гордо красовался Володин «мерседес» болотного цвета. Припарковавшись с ним рядом, я подумал, какая же нескладная, какая-то кургузая моя «Волга» рядом с его элегантной машиной. Мне вдруг вспомнилось гоголевское описание мебели в доме Собакевича, где стол, табурет, каждый стул словно кричал: «и я Собакевич»… Вот и моя машина словно кричала: «я совок, я самый настоящий совок»…

Выйдя из машины, я чуть ли не столкнулся с Володей. Обнялись.

– Васёчек! Ты как здесь?

– Да надо, по делу. А ты?

– Понимаешь, Марина приехала на три дня. А тут праздники. Куда деваться?… И вот Надеин, читал, наверно, такого, пригласил сюда. Слушай, я сауну заказал. Говорят, здесь она отличная. Пойдем.

И мы засели в сауне. Парились и не могли наговориться. Давно, с год, не виделись. В основном говорил Володя, и всё о своих проблемах – о запретах на официальные концерты, о выбрасывании уже написанных и записанных песен из фильмов, о неутверждении на ту или иную роль в картинах, хотя режиссеры его звали и хотели снимать, но не позволяло этого руководство киностудий.

У меня было все вроде неплохо. Я стал известным поэтом-песенником (ненавижу это словосочетание, но от него никуда не деться), в ходу у меня на то время было несколько хитов, что приносило приличные деньги. Печатал стихи, правда, редко, но меня это не очень огорчало тогда, ибо причина была почти не зависящая от меня: я просто писал такое, что в то время не печатали по идеологическим причинам. Писал «в стол», а это не вдохновляет, даже совсем наоборот. К тому же надо было быть, как теперь сказали бы, в определенной «тусовке», входить в компанию тех, кто тусуется вокруг какого-нибудь журнала. А я всегда был волком-одиночкой, ни с кем особо не общался, это тоже создавало проблему с публикацией стихов. Короче, я слушал Володю, и столько было в его словах горечи и обиды, что мне как-то неловко стало за то, что у меня жизнь просто «малина» по сравнению с его проблемами, и казалось даже странным, что он до сих пор не запил. А он «держался на торпедах» – вшитых «спиралях», которые уберегали от желания выпить.

…Особенно он переживал, что не вошла в фильм «Как царь Петр арапа женил» его гениальная песня «Купола».

– Понимаешь, Васёчек, она должна была идти на титрах, и весь бы смысл картины был бы намного глубже, он был бы про державу, «что прокисла, опухла от сна», которую Петр хоть и поднял на дыбы, да лошадь увязла по стремена в жирной да ржавой грязи… Ужасно обидно…

А в то лето 68-го Володя вскоре уехал куда-то в Сибирь сниматься вместе с Валерой Золотухиным в фильме «Хозяин тайги».

Где-то в конце августа – звонок.

– Васёчек, привет! Как хорошо, что я тебя застал.

– Привет. А ты откуда?

– Я с Казанского вокзала. Только приехал. Ты будешь дома?

– Да.

– Тогда я еду к тебе.

Он вошел, весь какой-то нетерпеливый, с гитарой за плечами, сел, закурил и сказал:

– Хочу тебе кое-что показать…

И я услышал:

«Протопи ты мне баньку по-белому…»

Он закончил петь, а я сидел и молчал. Потом попросил еще раз.

– Васёчек, мне кажется, – наконец заговорил я после короткой паузы, – что всё, бывшее до этой песни, – всё это была разминка. А настоящее – только начинается.

– Ты знаешь, Васёчек, и мне так кажется.

Вскоре приехала Марина, и начались бесконечные посиделки то у меня, то у Феди Фивейского в мастерской, то еще у кого-то. Володе хотелось показать Марине, какой у него замечательный круг друзей, людей творческих и потому интересных.

Но чаще всего Володя с Мариной были у меня. Марине очень понравилась моя мама, и они часто вдвоем в другой комнате подолгу о чем-то шептались. А когда мама на кухне начинала что-то нам готовить к столу, Марина непременно тут же говорила:

– Надежда Петровна, я хочу вам помочь…

На что мама, конечно, говорила «не надо», но Марина всегда умела настоять на своем.

Володю моя мама очень любила, знала все его слабости, но никогда не осуждала, а принимала таким, каким он был.

В доме на улице Горького у нас с мамой были две комнаты – большая, метров двадцать с лишним, и маленькая, метров десять. И были еще очень милые соседи, занимавшие две остальные комнаты в квартире. И была очень большая кухня, куда Володя любил выходить покурить и побыть в одиночестве, подумать о чем-то своем или поболтать с мамой, когда она что-то нам готовила.

В один из дней, когда ко мне только что приехала Света, я, выходя из маленькой комнаты (она была рядом с кухней), услышал обрывок Володиной фразы (он говорил с моей мамой на кухне):

– Я знаю, Надежда Петровна, что вам очень понравилась Света, она и красива, и умна, и вообще всё при ней, но Васёчек, думаю, на ней не женится…

– Почему ты так думаешь? – спросила мама.

– Не знаю. Мне так кажется.

А ведь как в воду глядел.

Однажды я позвонил своей сестре и говорю, что вот Володя с Мариной у меня и что мы не знаем, куда бы пойти, и нет ли у нее каких-нибудь соображений на сей счет. А она и говорит, что Костя Страментов пригласил ее с Федей к своей сестре, Маше, и наверняка Маша не будет против, «если ты со Светой и Володя с Мариной присоединитесь к нам».

Костю Страментова я знал еще по МИСИ, его отец был деканом одного из факультетов нашего института. Правда, сам Костя учился в архитектурном, но у него была приятельница Лена Скотт, которая училась в моем институте, а ее сестра, Маджи, училась вместе с моей сестрой в хореографическом училище, а теперь они обе работали в Большом театре. Я часто бывал у Лены в гостях и там познакомился с Костей. Я знал, что у Кости есть сестра – необыкновенная красавица, так все о ней говорили. Но я ее ни разу не видел.

И вот мы все шумной компанией заваливаемся в гости к этой самой Маше.

Я как только ее увидел, сразу загрустил: почему я не один сегодня, а со Светой…

Вечер получился чудесный. Костя принес много выпивки и закуски из «Березки» (он был женат на Лиле Костаки, дочери ныне знаменитого коллекционера Костаки, в то время всего лишь администратора посольства Канады в Москве, поэтому чеки для «Березки» у него всегда были), Федя Фивейский остроумнейшим образом комментировал разлив заморских напитков и закуси к ним, Володя иногда брал гитару и «для общего ливера» пел что-то смешное – в общем, было очень весело и мило.

Через неделю Светлане надо было возвращаться в Магадан (у нее отпуск был короче моего). А еще через несколько дней я позвонил Маше и пригласил пообедать. Она согласилась.

Так начался наш роман.

И уже мы, как любил говорить Володя, «гуляли по буфету» вчетвером – он с Мариной, я с Машей.

Однажды днем позвонила Марина и сказала, что они с Володей скоро будут у меня.

Когда я им открыл дверь, то по лицу Марины понял, что что-то произошло.

– Марина, что с тобой?

– Со мной – ничего. А ты посмотри на своего друга…

Володя был, что называется, «в пополаме».

– Ну ничего, сейчас он немного поспит и придет в себя.

– Гарик, какое поспит! Сейчас уже четыре, а у него вечером «Гамлет»!..

– Что же делать, Марин, я не знаю!

– Я тебя прошу, Гарик. Поезжай в театр, скажи Любимову все как есть, что Володя не может сегодня играть, пусть заменят спектакль, – сказала Марина.

Я поехал. Попросил, чтобы меня проводили к Юрию Петровичу, и очень коротко объяснил, что случилось.

– Передайте вашему другу, что я сегодня же издаю приказ о его увольнении из театра. Всё. До свиданья.

Это было сказано жестко, спокойно, даже, мне показалось, с какой-то расстановкой слов, чтобы, видимо, было понятно, что это всерьез, а не просто очередная угроза.

Я вернулся домой. Володя вроде бы вполне оклемался, даже порозовел.

– Васёчек, Марина сказала, что ты в театр ездил, и что…

– Юрий Петрович сказал, что сегодня же издает приказ о твоем увольнении.

– А-а-а, – почти зарычал Володя. Он резко поднялся, подошел к столу, налил полстакана водки и выпил залпом. И вскоре опять отключился. Мы с Мариной вышли на кухню. Марина молча плакала. Моя мама стала ее утешать, гладя по голове, как ребенка.

– Надежда Петровна, – сквозь слезы еле слышно говорила Марина. – Он же себя погубит. Я просто в отчаянии, не знаю, что делать.

Марину моя мама сразу, как говорится, приняла. Помимо того что она просто само очарование, она была такая естественная, никакой «звездности» в ней никогда не наблюдалось, и в то же время аристократизм чувствовался во всем – в манере себя держать, в сдержанности суждений, в стиле одежды. И еще – в ней сразу угадывалась очень чуткая и широкая душа. Володя, казалось, светился весь от счастья, что с ним рядом такая женщина. А она действительно словно создавала вокруг удивительное умиротворение и радость. И моя мама почувствовала в Марине это редкое, истинно женское качество.

Вскоре Марина уехала, взяв с Володи слово, что он ляжет в больницу.

Его поместят в очень хорошую клинику, в отдельную палату со всеми удобствами. Я с Машей буду его навещать, и в одно из посещений он нам прочитает удивительную повесть про дельфинов – такой фантасмагорический ход, будто не мы наблюдаем и изучаем дельфинов, а они нас.

Выпишется из больницы он где-то в начале декабря, начнет играть все свои роли, в общем, всё наладится.

Новый, 1969 год мы будем встречать в мастерской у Федора Фивейского. К новогоднему вечеру он тоже напишет небольшой сценарий, в центре которого будет любовь Володи и Марины.

31 декабря у Володи был какой-то вечерний спектакль, который кончался поздно, поэтому встретить Марину в Шереметьеве он попросил Севу Абдулова. И вот уже половина двенадцатого, а их всё нет. Володя места себе не находил. Наконец без десяти двенадцать в дверях мастерской показываются Марина и Севочка.

…Было впечатление, что никого вокруг них не существует – Володя и Марина застыли в нескончаемом поцелуе и лишь с первым ударом курантов оторвались друг от друга и взяли бокалы.

Я вспоминаю: Федя в роли докладчика от общества по распространению политических и научных знаний рассказывает, как он собирается лепить фигуру популярного артиста Владимира Высоцкого, как для этого изучает его внешность (на подрамнике был помещен большой лист ватмана, а на этом листе – условный рисунок фигуры Володи по пояс) – какая у него мощная, мужская шея, какая накачанная мускулатура, какая мощная грудная клетка, в которой бьется очень учащенно его ранимое сердце (сердце было нарисовано в утрированно увеличенном размере), а бьется оно так потому, что… – здесь Федя разрывал ватманский лист в том месте, где было нарисовано сердце, и все видели большой портрет Марины во всю обложку журнала «Таймс»…

Эффект был обалденный. Марина была тронута до слез. В общем, получилась одна из самых запоминающихся встреч Нового года.

Через пару недель я вернулся в Магадан, и вскоре вышла моя первая книжка стихов, выпущенная местным книжным издательством, – «Звуковой барьер». Я был безумно счастлив. И тут же отправил по экземпляру маме, Володе и Эдику Филатьеву, моему приятелю, он сделал обо мне передачу по телевизору, и я стал получать письма со всего Советского Союза. Писали в основном девицы, восхищенные крутым поворотом в моей судьбе. Очень занятные письма, в некоторых даже были предложения руки и сердца.

А вскоре я получил письмо и от Нины Максимовны, мамы Володи.

«Дорогой Гарик!

Сегодня день твоего рождения, я это помню и сердечно поздравляю тебя. Желаю тебе крепкого здоровья, много радостей и успеха во всех твоих делах и затеях.

Пишу тебе под впечатлением телевизионной передачи о тебе. Она состоялась вчера, 1-го апреля, в эфире был журнал „Молодость“.

Я не могу тебе назвать фамилию ведущего, но он назвался твоим другом. (Передачу вел Эдик Филатьев. – И.К.) Передача была построена очень красиво, рассказывали о твоем творческом пути. ‹…›

Показывалась несколько раз твоя книжка „Звуковой барьер“, крупным планом показывали твою фотографию на книжке, и все время слышались прекрасные слова о тебе: „Сейчас Игорь снова в Магадане. Игорь поэт, журналист. И кто знает, может быть, через год на Шестом Всесоюзном совещании молодых писателей советскую поэзию будет представлять молодой поэт Игорь Кохановский“.

Как это приятно звучало, я тут же позвонила твоей маме, ее не было, и позвонила она мне в 12 часов ночи, я ей все рассказала, только, к сожалению, я уловила не всё, так как два раза скакала к телефону, но общее впечатление прекрасное. Волнующие слова ведущего, строки из многих твоих стихов, голос К.Шульженко, трогательный и мягкий, а на экране ты.

Очень радуюсь за тебя и поздравляю с успехом. И за маму твою я рада, ваш успех – наше счастье».

Но сама Нина Максимовна была глубоко несчастна:

«Очень плохи дела с твоим другом Васёчком. За время твоего отсутствия и после того раза он уже дважды побывал в больнице, но ни один раз не довел дело до конца и, конечно, быстро срывался. ‹…›

Здесь долго была Марина, он был с ней в порядке, но заводится после каждого ее отъезда. ‹…› Лечиться не хочет. Кругом скандалы и катастрофа, в театре полный крах, с концертами тоже. Фильм, снимающийся в Одессе, из-за него горит, здесь сейчас режиссер из Одессы, все переживают, мечутся, а с него как с гуся вода. Он вчера после больницы зашел домой и помчался на встречу к Марине. Обещал лечь в нервную (простую) больницу, но это всё бред, он ничего не хочет. ‹…› Я уже измоталась до предела, много плачу, не сплю, чувствую свою беспомощность и вижу неминуемую гибель сына, страдаю от того, что не могу ему помочь и спасти. ‹…›

Я очень боюсь, что вдруг Володя куда-нибудь сорвется, там будет с ним плохо, люди не будут знать что делать и он умрет. Дома у меня наготове кислородная подушка, Боря с машиной, телефон – и то бывает, что я кричу от отчаяния и безнадежности. Срыв картины угрожает тюрьмой, простой по его вине целого коллектива, срыв плана и выпуска картины к юбилею Ленина. Вот, дорогой дружочек, как всё плохо».

Нина Максимовна просила ответить ей на чужой адрес, к знакомым.

Конечно, я ответил, как мог утешил. Представил всю описанную ситуацию, и мне стало жутко обидно за друга, за его талант, за его начавшую ломаться жизнь. И молил Бога, чтоб Володя дотянул как-то до моего возвращения.

Программа-максимум моей магаданской авантюры была выполнена. Но я хотел подзаработать денег, чтобы, вернувшись в Москву, «по спокухе» оглядеться, да и мои отношения с Машей были нацелены на женитьбу, а она была замужем и у нее была кроха-дочурка шести лет… Короче, мне на первое время по возвращении в Москву нужна была относительная финансовая независимость.

И я устроился в старательскую артель – мыть золото. О чем не замедлил написать Володе, и тот тут же откликнулся на это событие песней.

Друг в порядке – он, словом, при деле,

завязал он с газетой тесьмой:

друг мой золото моет в артели, —

получил я недавно письмо.

Пишет он, что работа – не слишком…

Словно лозунги клеит на дом:

«Государство будёт с золотишком,

а старатель будёт с трудоднем!»

Говорит: «Не хочу отпираться,

что поехал сюда за рублем…»

Говорит: «Если чуть постараться,

то вернуться могу королем!»

Написал, что становится злее.

«Друг, – он пишет, – запомни одно:

золотишко всегда тяжелее

и всегда оседает на дно.

Тонет золото – хоть с топорищем.

Что ж ты скис, захандрил и поник?

Не боись: если тонешь, дружище,

значит есть и в тебе золотник!»

Пишет он второпях, без запинки:

«Если грязь и песок над тобой —

знай: то жизнь золотые песчинки

отмывает живящей водой…»

Он ругает меня: «Что ж не пишешь?!

Знаю – тонешь и знаю – хандра, —

все же золото – золото, слышишь! —

люди бережно снимут с ковра…»

Друг стоит на насосе и метко

отбивает от золота муть.

Я письмо проглотил, как таблетку,

и теперь не боюсь утонуть!

Становлюсь я упрямей, прямее —

пусть бежит по колоде вода…

У старателей – всё лотерея,

но старатели будут всегда!

Но это я услышу по возращении в Москву. А тогда, после письма Нины Максимовны и моего ответа, через три недели я получил еще одно письмо от нее. Она писала, что «1-го апреля приехала Марина. Он был с ней 2 недели. Все было в абсолютном порядке. Она уехала 16-го, и в тот же день добровольно, сам Володя лег в больницу, но простую городскую, в нервное отделение, положил его один известный невропатолог. Я у него была в воскресенье 20-го апреля. У него прекрасные условия, он один в палате, принимает все назначения врачей, он послушный и, как он говорит мне, в последнее время решил избавиться раз и навсегда от этого недуга, не знаю, справится ли он с собой. Выглядит он хорошо, отрастил рыжие усы, вид здоровый. Говорят врачи, что у него в катастрофическом состоянии нервная система, а остальное все нормально».

Восьмого мая в Доме кино премьера Марининого фильма. Она должна была приехать.

«Володя, – продолжала Нина Максимовна, должен к этому времени выйти, но может быть и раньше, только слышала, что на май его не отпустят.

Я немного успокоилась и месяц отдыхала от этого дела, зная, что он в хорошем состоянии. ‹…›

Отца пугает связь Володи с Мариной на этот счет, а я в этом не вижу ничего дурного, но только все это нереально и мучительно для них обоих (имею в виду Володю и Марину). Для меня важно одно! Когда он с ней – он великолепен: веселый, трезвый, добрый, деловой. Сейчас в больнице он много пишет песен и еще чего-то. ‹…›

Ну всё, Гарик. Желаю тебе здоровья и успеха в твоей тайге.

Н. Высоцкая»

Это письмо я получил в старательской артели, Нина Максимовна знала, что я на Чукотке мою золото, просто перепутала тундру с тайгой…

А вскоре пришла весточка и от Володи. Он писал:

«Ну а мне плевать,

Я здесь добывать

Буду золото для страны!

Васёчек! Обиды! Ну их на фиг! Не писал я тебе долго – это правда. ‹…›

Не писал – значит, не писалось, а вот сейчас пишется. Я, Васёчек, все это время шибко безобразничал, в алкогольном то-есть смысле. Были минуты отдыха и отдохновения, но минуты редкие, заполненные любовными моими делами. Приезжала Марина – тогда эти минуты и наступали.

Были больницы, скандалы, драки, выговоры, приказы об увольнении, снова больницы, потом снова больницы, но уже чисто нервные больницы, т. е. лечил нервы в нормальной клинике, в отдельной палате. Позволял терзать свое тело электричеством и массажами и душу латал и в мозгах восстанавливал ясность и сейчас картина такая: в Одессе всё в порядке, в театре вроде тоже – завтра выяснится, и завтра же приезжает Марина. Я один, мать отдыхает, я жду. С песнями моими все по-прежнему. Употребляют мою фамилию в различных контекстах, и нет забвения ругани и нет просвета, но я… не жалею. Я жду».

Вернулся я в Москву уже окончательно накануне 30 сентября, аккурат к маминым именинам. В Сухуми было еще жарко, и мы с Машей решили поехать хоть на недельку поплавать в море, позагорать.

Когда Володя узнал о моих планах, то тут же вызвался поехать со мной: они с Мариной этим летом плавали на теплоходе «Грузия», заходили в Сухуми, стояли там несколько дней, и капитан теплохода, считавший Володю и Марину своими гостями, познакомил их с какими-то важными местными людьми. Короче, говорил мне Володя, у него там все схвачено, и примут там нас по высшему классу. Он со мной поедет на два-три дня, всё мне там устроит, вернется в Москву и проводит ко мне Машу.

Я было обрадовался – как все замечательно устраивается. Но… Володя неожиданно «загудел». В общем, в Грузии мы все-таки оказались, только все пошло совсем не по тому сценарию, который я построил в своей голове. Но об этом в другой раз.

А в Москве, после возвращения, мне пришлось уже браться за устройство своих дел. Володя, как и обещал, мне помогал. На наших, как он их называл, «модных поэтов» мы особо не полагались, и Володя обратился за помощью к Давиду (или, как все его называли, к Дезику) Самойлову. Позвонил, Дезик сказал «приезжайте». Жил он под Москвой, если не ошибаюсь, в Загорянке. Приехали. У Дезика в тот день в гостях был еще и Рафик Клейнер, бывший артист Таганки, но ушедший в филармонию, где сделал себе несколько поэтических программ и концертировал с ними по стране. В этот день, до нашего с Володей приезда, они что-то с Самойловым обсуждали – готовили новую программу по стихам Дезика.

Познакомились. Поговорили. Немного выпили. Почитали стихи (я впервые читал свое перед таким поэтом – мэтром). Самойлов поделился со мной подстрочниками какого-то бурятского поэта, которого надо перевести. Это небольшие, но все же деньги. Я сказал, что попробую.

А вскоре началось то Всесоюзное совещание молодых литераторов, о котором упоминалось выше. Я был на него приглашен. Попал в семинар, которым руководил Михаил Луконин совместно со Станиславом Куняевым и критиком Леонардом Лавлинским. По итогам этого семинара меня и Колю Зиновьева рекомендовали в Союз писателей. Но нужна была еще одна рекомендация.

Я позвонил Самойлову, но он сказал, что уже троим участникам этого семинара дал рекомендации и продиктовал телефон Юрия Левитанского. Я позвонил. Мне было предложено положить мой сборник в почтовый ящик квартиры номер такой-то в писательском доме, что у метро «Аэропорт». Что я и сделал на следующий день, правда, без особого энтузиазма. И был приятно удивлен и обрадован, когда буквально через пару дней раздался звонок и Юрий Давыдович сообщил мне, что книжонку мою он прочел, стихи ему понравились и он с удовольствием даст мне рекомендацию для вступления, как он выразился, в «нашу компанию». Это было в конце 1970 года. А в марте следующего года я стал членом Союза писателей.

Володя к этому времени развелся с Люсей и женился на Марине. А в мае этого же года я женился на Маше.

Видеться с Володей мы стали редко – семья, безусловно, накладывает отпечаток на образ жизни. К тому же мне как-то вдруг наскучили эти бесконечные посиделки с гитарой и песнями. Я, как пел Володя, «даже от песен стал уставать»… А в сентябре того же года я поступил на Высшие литературные курсы, и времени на прежнее общение вовсе не осталось. Тем более я стал писать тексты песен для эстрадных певцов, и это тоже прибавило хлопот.

С Володей мы виделись все реже, за исключением тех коротких встреч, когда пересекались в студиях звукозаписи фирмы «Мелодия». Но все это как-то на ходу.

– Как дела?

– Нормально. А как у тебя?

– Да вроде тоже.

И каждый раз говорилось, что надо бы повидаться не здесь, посидеть как прежде, поговорить о том о сём, и оба говорили «да, непременно», но этим дело и кончалось.

Но как-то летом 76-го, в очередной раз встретившись на «Мелодии» (он записывал чудесный альбом на свои стихи и музыку «Алиса в Стране чудес»), я его все-таки сподвигнул поехать ко мне.

У меня только что вышла авторская пластинка с песнями на мои стихи – «Бабье лето», были и другие диски, на которых тоже были песни с моими текстами.

Кое-что послушали, поболтали о том о сём, в основном о всяких там проблемах и тонкостях в сочинительстве песен.

– Васёчек, а ты много уже «настрогал», наверно, авторские хорошие пошли? – спросил Володя. И услышав «да», тут же без промедления: – Так я могу у тебя занимать?

– Без проблем, Володь, для тебя – всегда пожалуйста.

Он неплохо зарабатывал, особенно концертами. Но и тратил много…

А где-то через год уже я буду у него в гостях на Малой Грузинской, в его новой квартире. Мы будем попивать чаёк у него на кухне и как всегда «разговоры разговаривать» (это наше с ним любимое выражение). Но нормально поболтать не даст телефон, который будет трезвонить с небольшими перерывами почти весь вечер…

Летом 79-го я встречу его в Доме литераторов. Едва поздоровались, как Володя сразу куда-то метнулся, словно его тянул кто-то за руку. Я спросил, что с ним, но он не говоря ни слова махнул как-то странно рукой и исчез. Мне оставалось только пожать плечами.

В последний раз мы с ним пересеклись где-то в середине апреля 80-го. Нынешнее Российское авторское общество (РАО) тогда находилось в Лаврушинском переулке, в том знаменитом писательском доме, что почти напротив Третьяковки, и называлось тогда ВААП (Всесоюзное агентство по охране авторских прав). В этом же помещении находилась и сберкасса. Мне нужно было снять какие-то деньги, и я, как сейчас помню, в понедельник направился в это ВААП. Подъехал, смотрю – стоит Володин «мерседес». Вошел в здание. Чтобы оказаться у сберкассы, надо было пройти по подземному переходу, соединяющему половину дома, где она находилась, с той половиной, в которую обычно попадаешь с улицы. Вот в этом подземном переходе мы и столкнулись с Володей.

– Васёчек! – обрадовался Володя, обнимая меня.

Я тоже был рад его видеть, тем более что та последняя встреча в ЦДЛ оставила какой-то неприятный осадок.

– Как ты? – спросил он меня.

– Нормально. А ты?

– Всё хорошо.

– Извини, спешу.

– Да я тоже, Володь.

Мы обнялись, поцеловались, и он убежал.

Я его очень хорошо знал. Я видел, что он «под банкой», – это заметно было по глазам, и в то же время от него абсолютно не несло перегаром. А я помнил, как это обычно бывало… Наверное, что-нибудь прыснул, чтобы отбить запах.

Подумал и забыл.

А 25 июля 80-го я ушел из дома в начале восьмого – договорился накануне с приятелями попариться в Сандунах а это лучше делать с утра, пока в парилке «легкий» пар. Тем более накануне условился я о встрече с одним молодым композитором в двенадцать дня в ЦДЛ.

Я немного опаздывал, и композитор позвонил мне домой, чтобы узнать, не отменилась ли наша встреча. Жена ответила, что я уже ушел, и попросила передать, что мне кто-то позвонил и сообщил, что сегодня под утро умер Высоцкий.

Я не поверил и тут же перезвонил Маше. Это оказалось правдой. Приехал домой. Я не знал, что мне делать. Маша сказала, что нужно поехать к Володе. А я не мог сдвинуться с места. Не мог поехать к нему в этот день…

Официальная Москва хранила молчание о случившемся, и я вечером по радиоприемнику поймал «Голос Америки». Едва смолкли позывные радиостанции, как я услышал голос Володи:

Мой друг уехал в Магадан.

Снимите шляпу, снимите шляпу… —

и после того как песня закончилась, диктор сказал, что сегодня в Москве, на сорок третьем году жизни, скоропостижно…

«Боже мой, – подумалось в ту минуту, – ведь такое не приснится и в дурном сне. Веселое, шуточное, дружеское послание, песня, столько раз пропетая мне Володей, сегодня извещает о его кончине и передается в такой день по „Голосу“ из-за океана».

Назавтра я приехал на Малую Грузинскую. В квартире уже было полно близких и родственников. Подошел к Марине, обнял и склонил голову к ней на плечо.

– Сколько вы с ним… – сквозь слезы проговорила она.

Володя лежал в спальне, где и умер во сне. Я долго не решался войти, взглянуть на него… Наконец вошел. Слёз не было, но меня трясло как в лихорадке.

Я быстро вышел, не хотел запоминать его неживого… ‹…›

Где-то через месяц или полтора после Володиного ухода мне позвонил молодой композитор, я с ним еще не был знаком, представился – Владимир Матецкий – и сказал, что у него есть одна мелодия и что он хотел бы мне ее показать. Мы встретились. Я послушал. Мелодия была изумительна. Сразу, что называется, хватала. Когда я спросил, какая тема ему видится, Матецкий сказал, что не знает, мол, всё на мое усмотрение.

Я забрал кассету с его музыкой, пришел домой, стал слушать… И то ли потому, что все случившееся с Володей было очень живо, то ли по какой другой, неведомой мне причине, но, прокрутив несколько раз пленку, вдруг взял чистый лист и почти не отрывая ручки от бумаги написал:

Больше не встречу, такого друга не встречу,

Такого друга, как ты, дарит жизнь только раз…

И не излечит, ничто печаль не излечит,

Мою печаль по тебе память сгладить не даст.

Это был припев (самое главное в песне). Запевы тоже написал быстро. А дальше… С исполнителями всегда было трудно. Мы с Матецким не знали, кому отдать эту песню, которая, мы чувствовали, получилась классной.

Это осень 80-го. Тогда еще Александр Барыкин и Владимир Кузьмин выступали вместе и назывались рок-группа «Карнавал», но работали в ресторане гостиницы «Измайлово». А в те годы могли записываться на пластинку только те ВИА, что были при Москонцерте или каких-либо местных филармониях. Когда мы с Матецким показали «Карнавалу» нашу песню, то они тут же сказали «берем», но хорошо бы к ней «прицепить» еще три песни и выпустить миньон – так назывались маленькие пластинки типа заграничных «сорокапяток» (для ныне живущих молодых людей – это маленькие пластинки на 45 оборотов в минуту).

Записанные четыре песни были представлены на худсовет фирмы «Мелодия». Прозвучали все четыре великолепно, и все вроде как получали право быть на пластинке, но тут встал куратор фирмы «Мелодия» от министерства культуры и сказал, что песни все действительно великолепные, но вот той, что называется «Больше не встречу», на пластинке не будет. Его спросили: «Почему?» Он ничтоже сумняшеся сказал:

– Потому что эта песня посвящена Высоцкому.

Когда его спросили, а где это видно, что она ему посвящена, тот ответил, что это текст Кохановского, а все знают, что они дружили. Никакие уговоры не помогли, и миньон вышел без этой песни.

А летом 81-го я был пару недель в Сочи, и из всех ресторанов этого города по вечерам неслось: «Больше не встречу, такого друга не встречу…». Сарафанное радио в те годы работало превосходно…

Первое время после его смерти мне периодически снился один и тот же сон: будто он ушел из театра Любимова и организовал свой, и вовсю репетировал, и меня приглашал на премьеру, которая должна скоро состояться, и когда я от него уходил, он сказал вдогонку, чтобы я непременно был на премьере. «Ты-то ведь знаешь, что я не умер», – говорил он, провожая меня. Вот такой странный сон. С небольшими перерывами он повторялся несколько первых лет после его ухода. Потом перестал сниться…

Да, конечно, все эти запреты на его концерты, его песни, его роли в кино – роли, которые он хотел и мог блистательно сыграть, – всё это, безусловно, ранило его беззащитную душу, рвало ее на части. И все же серебряные струны своего удивительного дара, покорившего людей всех возрастов и всех профессий, дара, который не только наполнял смыслом его жизнь, но и сам становился его жизнью, дара, ниспосланного ему Богом, перед которым ему конечно же «есть чем оправдаться», струны этого уникального, бесценного, невероятного дара он все-таки оборвал сам. И это самая безысходная и невыносимая горечь, что охватывает меня, когда я вспоминаю Володю таким, каким я его знал.

P.S. Каждый раз, когда я слышал от Володи очередную посвященную мне песню (а таких было пять), меня не оставляла мысль, что надо бы тоже разродиться ответным посвящением. И такие попытки были, дважды я писал стихи в адрес друга, но они не сохранились. И хорошо, ибо были они, мягко говоря, несовершенны. И только после его ухода случилась песня, посвященная Володе, а много позже и стихи, которые вполне уместны в этих воспоминаниях о единственном моем друге.

НА РАССТОЯНИИ

1

Казалось мне – кругом сплошная ночь,

тем более, что так оно и было.

Владимир Высоцкий

Бывает, вспомню Магадан,

где я родился, но и где я

вторично к тридцати годам

свое отпраздновал рожденье,

начав свой путь (почти с нуля)

как журналист и стихотворец,

и мне колымская земля

сказала: «С Богом, иноходец!»

Здесь были первые шаги

трудны, но не от гипоксии

в стихии северной тайги

на самом краешке России,

где ветер, вечно груб и шал,

гулял в любое время года,

где не хватало кислорода,

а я свободнее дышал.

Здесь посетил меня мой друг,

чье творчество – сама эпоха…

(Ему в то время было плохо —

крепчал поклеп партийных сук.)

Душой творца и скомороха

он принимал иной недуг людской

иль чей-нибудь конфуз

то словно фарс, то словно драму

своей судьбы, избравшей курс

(притом отнюдь не как рекламу)

тот, что держал его на грани

паденья в пропасть грубой брани,

где затаенная хула

всегда обжечь его могла,

как кипяток в закрытом кране.

На грани той свой дар взрастив,

канатоходцем без страховки,

рискованно, но без рисовки,

не раз хулителей смутив,

презрев падение с каната,

он шел —

в том главный был мотив

его души, его таланта,

в том видел главный свой искус

раскованный певец эпохи,

ее почувствовавший пульс,

поднявший истин тяжкий груз,

познавший риска острый вкус,

вдруг оборвавший песнь

на вдохе…

Я помню, как бродили мы

тогда в весеннем Магадане

среди рассветной полутьмы,

скрывающей от нас в тумане

дома, людей и те года,

что встретим, как два сводных брата,

не ведая, где и когда

меж нами клин вобьет неправда.

Наговориться не могли,

не допуская, кроме тризны,

что где-то там, в иной дали,

вдруг разойдутся наши жизни.

…Он будет всюду на виду,

как датский принц на авансцене,

незащищенный, на свету…

И славы яркая арена

закружит в замкнутом кругу

той вседозволенности ложной,

где, как в колымскую пургу,

и некогда, и невозможно

взглянуть хоть раз со стороны

на самого себя спокойно…

Он, словно в детстве пацаны,

был не способен на такое.

Он словно делался глухим

к звонкам беды, звонкам опасным,

а те, кто был в то время с ним,

поладили с его напастью,

заботясь больше о своем

присутствии в ближайшем круге,

чем о пытавшем на излом,

сжигающем его недуге,

с которым биться в одиночку

поэт не в силах был уже

и, может быть, в своей душе

на том бессилье ставил точку.

Один лишь Бог его уход

отсрочить мог бы хоть немного,

и сам поэт, ведя свой счет,

с отсрочкой уповал на Бога…

Еще, конечно, уповал

на женщину своей судьбины,

он с нею столько раз всплывал

со дна погибельной пучины,

сигналы SOS ей подавал,

как в песне той про субмарину…

Он лишь на Бога да Марину

в своем спасенье уповал.

Как в клетке, в суете мирской

он пестовал талант свой редкий,

подняться мог над суетой —

не мог расстаться с этой клеткой.

Я знаю, как он тосковал

о тихом доме, о покое,

но суеты безумный бал

опять захлестывал волною.

Его знак звездный Водолей

адресовал ему, как тосты,

безмерную любовь людей…

…Чем ночь темней, тем ярче звезды.

И вся грядущая беда

была еще небесной тайной,

когда мы встретились тогда,

весной,

в далеком Магадане.

2

Лицом к лицу

Лица не увидать.

Большое видится на расстоянье.

Сергей Есенин

Смолк утром рокового дня

изнеможенный нерв столетья…

Уж сколько лет, как нет тебя

на этой ссученной планете.

И двадцать пятого июля

я каждый раз твержу сквозь мат:

ну как же так – не завернули

его с дороги, мчавшей в ад!..

…Меж нами были версты, мили,

а мы срослись – к плечу плечом…

Как жаль, что не договорили…

О чем? Да мало ли о чем…

Когда-то – преданный подельник

в проделках юных пития,

потом – любимый собеседник,

таким прослыл я у тебя.

Мы с ним во многом были схожи,

но я совсем, совсем другой:

мне и соседствовать негоже

с его бунтарскою душой.

Да, в бунтарях и я ходил,

вещал на радио «Свобода»,

где от души наотмашь бил

тогдашних типа слуг народа.

В тот год ГБ, как бы дразня,

ослабила бульдожью хватку…

Но это позже и фигня

в сравненье с тем, в какую драку

вступал своим талантом он

с бетонным мороком системы…

…Ее, казалось, рушит стены

его хрипатый баритон.

И песенный таран-удар

всех звонче был в тогдашних схватках…

Небесный, непонятный дар

туманился в его повадках.

Он бесшабашный был во всем,

и привередливые кони

его страстей, забыв о нем,

неслись, как в бешеной погоне.

Аж девяностые лихие

лихи не как его стихи…

Игра была его стихией —

игра, пугавшая верхи.

Он был таким, каким он был,

кирять в завязке зарекался,

игрок во всем – игрою жил

и, видно, все же заигрался…

Упрямо домогался он:

а сколько лет еще осталось,

предчувствуя, что обречен,

и чувствуя свою усталость.

Заметно было по рукам,

сжимавшим гриф и струны-нервы,

как он, открытый всем ветрам,

устал от пут отчизны-стервы.

Он все пытал судьбу свою:

а сколько там еще осталось,

хоть постоять бы на краю

хоть самую земную малость…

Конечно, я совсем другой —

хотя мы с ним во многом схожи

не только, извините, рожей,

но и бунтарскою душой.

Его бунтарство не чета

бунтарству моему, не скрою,

мое – не стоит ни черта,

его – оплачено судьбою.

Актер

Борис ПОЮРОВСКИЙ[4]

Студент Владимир Высоцкий

В Школу-студию МХАТ меня пригласил ректор Вениамин Захарович Радомысленский в 1956 году. Я значился лаборантом кафедры актерского мастерства, но на самом деле выполнял совершенно другие обязанности. Поначалу это была организация набора студентов…

Кстати, помню, что Володя поступал честно, безо всяких протекций. Он был «ничейный». Поступал хорошо, никаких проблем не возникало. Наверное, можно даже найти, что он показывал: консультационные листки, где студент сам пишет, что будет читать. А отпечатанные программки экзаменов пропали.

Года через два-три я начал преподавать на первом курсе «Основы советского театра», 36-часовой курс, который формально числился за ректором. В его рамках надо было объяснить студентам «величие» постановлений «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», «Об опере Мурадели „Великая дружба“», рассказать о «пошлости» Ахматовой и Зощенко, о «сумбуре вместо музыки», о «космополитах»… В общем, весь джентльменский набор. Потом они сдавали зачеты.

Затем в мои обязанности вошел подбор репертуара для студентов. Предлагал педагогу два-три отрывка для каждого на выбор. Хотя педагоги в основном предпочитали из курса в курс брать то, что они либо сами когда-то играли, либо уже делали.

Володин курс вели четверо педагогов. Павел Владимирович Массальский, руководитель курса, обожал его. И я считаю, что беда Володи в дальнейшем была во многом связана с обожанием Массальского. Кроме того, на других курсах было очень строго насчет выпить, а на этом – очень просто. Правда, Павел Владимирович в то время уже болел и говорил мне, что после шести часов нельзя пить даже чай, только стакан кефира. Но из-за того, что он выпивал когда-то, был снисходителен к этому. И конечно, студенты тоже грешили.

Второй педагог – Александр Михайлович Комиссаров. Массальский бывал на занятиях один-два раза в неделю, Комиссаров чаще, но тоже не всегда. Все занятия фактически вел Ваня Тарханов, а отчасти – Софья Станиславовна Пилявская. Ваня больше всего баловал Володю.

Учился Высоцкий хорошо. Был, что называется, хорошист. Не считался лидером, надеждой, гордостью курса. Но и не причинял особых неприятностей.

Не помню случая, чтобы он пересдавал общеобразовательные дисциплины. Шел ровно. Не случалось такого, чтобы Высоцкий завалил экзамен, чтобы он приходил просить: разрешите, я сдам весной или осенью. Академических срывов не было никогда.

К профессиональным дисциплинам Володя относился свято. К сценической речи, с которой у него бывали нелады, к актерскому мастерству.

Помню его на репетиции, которую вел Ваня Тарханов то ли во втором семестре второго курса, то ли в первом семестре третьего. Меня потрясло, с какой серьезностью Володя относился к репетиции. На нем была белоснежная чистая сорочка и красный пуловер. Я помню это как теперь, хотя прошло тридцать с лишним лет. Не могу вспомнить его партнершу, но это можно выяснить. Он произвел на меня чрезвычайно сильное впечатление.

А по линии поведения срывы имели место. Но Павел Владимирович все так «замазывал», что ничего не оставалось. Он этим славился. С ним надо бы ссориться, но мы все очень его любили – Павел Владимирович был человеком несказанной доброты, редкостного благородства. И Володя, и другие бывали у него дома на Котельнической.

Гитара у Высоцкого появилась примерно на третьем курсе. Первым мне об этом рассказал покойный Белкин Александр Абрамович, преподаватель русской литературы. И он мне сообщил, что Володя – поэт. Я удивился: «Кто?» – «Вот он. Настоящий поэт. Вы просто не знаете этого». Но я тогда не отнесся к его словам серьезно, хотя и запомнил их.

Дело в том, что в общежитии было неспокойно, и Вениамин Захарович постановил, что в субботу и воскресенье педагоги по очереди там дежурят. Белкин как раз попал на дежурство, когда Володя с ребятами устраивали вечеринку. Там были московские ребята, которые пропадали на Трифоновке, потому что в общежитии проще выпить-закусить. Туда и Сева Абдулов бегал до того, как стал студентом. Я думаю, что они подружились, когда Володя был на третьем курсе. А дружили они необычайно. Володя Севу обожал, несмотря на то что был старше минимум на четыре года.

Так вот – Белкин. Он читал классическую русскую литературу начиная с XVIII века. Читал увлекательно, я сам ходил на его лекции – было интересно послушать. Ребята ему очень доверяли и не любили – обожали! (Так они обожали и Андрея Донатовича Синявского.) Боюсь сказать, какие стихи и песни он имел в виду, говоря о Володе как о поэте. Но если бы мне сказал об этом Массальский, Тарханов или Витя Монюков, я бы не отнесся к их оценке с таким доверием…

С какого-то момента в мои обязанности вошло заниматься распределением выпускников. В ту пору почти нигде, кроме Москвы, не было театральных вузов, поэтому театры начинали слать гонцов еще в декабре-январе. «Право первой ночи» было испокон века у Художественного театра. Те, кто шли туда, оформлялись еще на третьем курсе через Первый отдел: Художественный был режимным и находился на особом положении. У Юры Пузырева, например, отец оказался «врагом народа» (позже его, конечно, реабилитировали) – и Юру немедленно выкинули: как сын врага народа может работать в Художественном театре?…

Несмотря на то что Володя учился нормально, устроить его в театр было непросто: трудные внешние данные – тяжелый прикус, тяжелая челюсть, небольшой рост.

Встречал я Володю и после окончания им Школы-студии. Как-то был в Москве кинофестиваль, по-моему, чуть ли не первый. Марис Лиепа впервые танцевал «Дон-Кихота» в Большом театре, и Рита Жигунова, его жена, пригласила меня на этот спектакль. И Высоцкого с Мариной Влади она пригласила тоже. В Большом театре Володя с гордостью познакомил нас.

…С 1964 по 1974 год я служил у Образцова в Театре кукол. Ходил ли Володя туда на спектакли, не знаю. Но его концерт в театре устраивал я. Меня попросил местком, я позвонил и сказал, что, мол, Володя, Сергей Владимирович Образцов очень хотел бы послушать. (Образцов всегда поддерживал Театр на Таганке, писал рецензии.) Володя говорит: «Я боюсь, что будет много народу». Я пообещал, что – только для коллектива театра, даже не в Большом зале, а в Малом, на двести мест. «А я там был?» – спрашивает. «Нет, – отвечаю, – когда вы были маленьким, то не существовало этого здания. А когда вы стали большим, вы посещали Большой зал. Малый вы не знаете. Это сказочно красивый, очаровательный зал».

Выступить в Театре кукол он согласился, но не смог сразу назначить число. Чуть ли не сказал, что сам мне позвонит. Я предупредил, что заплатить за выступление мы не можем. «Борис Михайлович, о чем вы говорите! Я с удовольствием это сделаю ради вас, ради Сергея Владимировича. Сами вы будете?» – «Да, – говорю, – и жена моя придет».

Ездила за Володей Алла Костюкова. День, помню, стоял холодный, зимой 1973-го. Аншлага не было, потому что пускали только творческих работников: художников и актеров. Мы не разрешили даже приводить мужей и жен.

Образцов не присутствовал. Кажется, с частью труппы находился за границей. Концерт прошел замечательно. И Володя остался очень доволен.

Его, по-моему, не фотографировали. А записывал наш радист. Благодарила Володю, если мне не изменяет память, Ева Синельникова, которая теперь живет в Америке.

Принимали его идеально. Он хорошо выглядел, находился в хорошей форме, не было такого, как иногда говорят: «Знаете, я сегодня неважно себя чувствую…» Сам несколько раз спрашивал: «Вы не устали?»…

В 1976 или в 1975 году я вернулся из Польши, и мы с Лёней Харитоновым пошли обедать в ВТО. То ли мы сидели, а Володя к нам подсел, то ли наоборот.

Они с Леней очень хорошо относились друг к другу. Когда я, бывало, говорил: «Эти блатные песни Высоцкого…», Лёня возмущался: «Ты не понимаешь! Это замечательно! Он – Есенин наших дней!» – «Он?» – «Да, он! Тебе потом стыдно будет – ты повторяешь, что говорят партийные функционеры!»

В ВТО Лёня пожаловался Володе как автомобилист автомобилисту, как он мучается с машиной. А Володя рассказал такую историю.

Как-то раз он пригнал машину в Париж. Марина, кажется, встретила его в Бресте, оттуда они ехали вместе… И когда подъехали к ее дому, она сказала, что поблизости нет паркинга. «Ищи место, где можно поставить машину. Вот видишь, это мой дом. Сюда придешь». В конце концов, нашел он место, припарковал автомобиль. Вылез – чумазый такой и прочее, стал откручивать дворники и зеркало. Немедленно появился полицейский. Спрашивает, что он делает. Володя ничего не может объяснить. Тот моментально берет его за руку, потому что не понимает, в чем дело, и тащит куда-то.

Володя стал кричать: «Марина! Марина!» Марина вышла: «Что случилось?» Володя говорит: «Я не знаю, что он от меня хочет». Она объясняет полицейскому по-французски: «Это мой муж». А тот: «Он выкручивал зеркало и дворники!» – «Так он из Москвы. Он русский». До того дошло: «Извините, месье! Я не знал, что вы русский, я бы вас не задержал. Мне известно, что у вас это снимают». Володя так смешно это рассказал! Замечательно! Я так не могу…

Летом 1980-го я вернулся из Германии. Друзья, которые встречали меня на вокзале, сказали, что Володя умер. Что завтра можно пройти с другой стороны в театр попрощаться.

Я узнал, что хоронить будут на Ваганьковском кладбище, и решил присоединиться к процессии на площади Восстания… Вы видели, что творилось на похоронах Сталина? То были совсем другие похороны – мрачные. А здесь была скорбь с ликованием. Странное ощущение. Я даже не думал, что столько людей знают Высоцкого. Даже не представлял. Мне стало просто не по себе…

Осенью я решил провести во Дворце культуры ЗИЛа, где уже много лет веду театральное отделение Университета культуры, вечер, посвященный Высоцкому. Узнал, что Любимов в Англии репетирует спектакль, приедет тогда-то. На это число и назначил. В десять утра позвонил Юрию Петровичу, объяснил, в чем дело. Он, конечно, согласился. Сказал только, что не может быть весь вечер: в театре репетиция.

Людей пришло море, висели на люстрах – Наташа Крымова не даст соврать. Любимов выступал потрясающе. Зал рыдал. Под конец он сам заплакал и сказал: «Для меня это такое горе… Это все равно что потерять родного сына».

2010

Аза ЛИХИТЧЕНКО[5]

Эпизоды

У нас с Высоцким была в студии какая-то совместная работа, но деталей я не помню. Помню эпизоды, которые мы разыгрывали на улице, это было нашим любимым занятием. Мы шли все вместе – Гена Портер, Гена Ялович, Володя Высоцкий, Валя Никулин, другие ребята… Никулин окончил два курса юридического факультета и считался у нас законником. И мы делали следующее… Предположим, останавливаемся – и показываем друг другу на какое-то окно на пятом этаже: «Смотри! Смотри!» Через некоторое время собираются люди, все хотят увидеть, что там происходит. Когда толпа собиралась, мы отходили в сторону и слушали, что якобы произошло в квартире на пятом этаже: кто-то выбросился из окна, кого-то убили…

Или, например, длинный Ялович и маленький Портер идут – и через каждые пять шагов приседают, мы следуем сзади. Появляется милиционер (тогда на улицах всегда была милиция) и говорит: «Не положено! Непорядок вы устроили». А они в ответ: «Ведите нас в отделение». И тут начиналось самое замечательное: вперед выступал Валя Никулин, наш законник… – и милиционеры уже от нас были счастливы как-нибудь избавиться. Разумеется, Володя Высоцкий во всем этом принимал самое деятельное участие.

Вообще я была такой домашней девочкой, в студенческих тусовках в общежитии участия не принимала. С Володей у меня был связан свой эпизод. Я его никому не рассказываю, хотя эпизод абсолютно невинный и интересный.

У нас на втором курсе начался период ухаживаний, влюблённости: Марина Добровольская вышла замуж за Гену Яловича, Таечка Додина – за Гену Портера… Наверное, наступила и моя очередь. Я была влюблена в одного человека со старшего курса.

В 1959 году наш курс поехал на гастроли в Ступинский район Московской области – примерно на неделю, мы ездили на фабрики, на полевые станы.

Володя читал монолог деда Щукаря из «Поднятой целины», а я фрагмент из «Анны Карениной» и вела эти выступления. Мы выходили на сцену, я объявляла: «Начинаем…» Зал замирал. И начинала читать свой текст – сначала слушали внимательно, но постепенно я понимала, что теряю зал… Выходил Володя со своим сипатым голосом. (Саричева, наша преподавательница техники речи, считала, что это у него от курения такой голос.) Володя начинал читать свой отрывок – и постепенно захватывал зал так, что зрители уже боялись пропустить хоть одно слово. Вот тогда я подумала: «Голос должен даваться только в награду. Сперва надо научиться читать как следует, а потом, как награду, получать голос».

Так вот, в Ступино произошла история. На ночь нас оставили в какой-то сельской школе, у меня там была маленькая каморочка. Я только расположилась на ночлег – и вдруг появляется Володя. Говорит: «Аза, ты меня извини, но не хватает коек для всех…»

Как выгнать человека? А с другой стороны, мама говорит: «Ты с такими вещами будь осторожна». И я завернулась в дождевик (в то время были такие красивые дождевики прозрачные – зеленые, красные, синие) и говорю: «Ладно, Володя, раз некуда деться – ложись. Но если ты меня только тронешь, я кричать буду». Володя где-то до полуночи пыхтел-пыхтел, потом встал: «Нет, пойду-ка я на сеновал спать».

Видимо, этот случай его как-то задел, и он начал за мной ходить. А у меня и мысли о нем не было. Однажды он меня на руках в дом внес – поднял на руки и внес на пятый этаж без лифта. Я отбивалась: «Вовка, пусти!» (Если бы я тогда знала, что у него больное сердце!)

Потом он сделал мне предложение. А я любила другого человека. Тогда Володя сказал: «Давай пойдем, я тебе докажу, что мы хорошая пара».

Мы пошли на Арбат к какому-то фотохудожнику, в какую-то смешную общую квартиру. Хозяин расставил треножник и наделал нам фотографий. Володя радовался: «Ну посмотри, какая мы пара!» Из этих фотографий с зубчиками у меня сохранилась одна, остальные давно разошлись по знакомым.

И вдруг через полтора месяца я узнаю, что Вовка женится. «Как же так, – думаю, – вроде же был влюблен». Женился на Изе Мешковой, она мне очень нравилась – рыженькая, симпатичная, очень славная.

Видели ли мы в Володе гения? Не могу этого сказать. Был общий студенческий коллектив – со своими радостями, прорывами, влюбленностью… У каждого это было время старта, каждый был гений.

Все пели в перерывах между занятиями. Пел Валя Никулин, пел Валя Буров, пел Валя Попов, Витя Большаков… Ну и там же пел и Володя, ничем особенно не выделяясь.

Но он был рассказчиком дивным! И каждый раз приносил рассказы со своего двора – например, про соседа Сережу, у которого были выбиты зубы, и он не выговаривал тридцать букв алфавита и имя свое произносил «Сенёжа». Больше всего запомнились истории про «пнащ» и про «гонубей».

Из Володиных ролей в училище помню «На дне» – мы там вместе играли, и на этот спектакль приходили актеры МХАТа… Вообще у нас была постоянная связь с МХАТом. А по ночам в здании училища собирался и репетировал будущий «Современник», были там и Олег Ефремов, и Олег Табаков, и Михаил Козаков…

И конечно, у нас были у замечательные педагоги. Павел Владимирович Масальский. Совершенно очаровательный, сохранивший всю свою детскость. Мы его обожали! Я помню, как он вернулся из Японии и привез приемник, который нигде в сеть не включен, а работает! Просто невозможно было себе представить такое в то время! Мы сидим на занятии – Павел Владимирович вел мастерство актера, – и вдруг откуда-то звучит музыка. Мы не можем понять, откуда она, а он стоит – довольный такой, приемник в кармане спрятал.

Александр Сергеевич Поль, преподаватель зарубежной литературы. Помню, как-то после окончания экзамена (весь курс сдал успешно) Александр Сергеевич находит на полу бумажку, разворачивает – и зеленеет… Там написано: «Срочно пришлите содержание „Дон Кихота“». Это мы перед экзаменом распределили все билеты, чтобы потом пересказать друг другу. Мне достался Анатоль Франс. Накануне у меня поднялась температура, но готовиться надо было, я открыла «Восстание ангелов» – и в совершенно эйфорическом состоянии прочитала эту книгу. Она произвела на меня невероятное впечатление! Я поняла, как надо жить, как надо любить природу, как надо радоваться всему… А про «Дон Кихота» кто-то прослушать не успел. Поль был достаточно суровым учителем. Если опоздал на лекцию – лучше не входи. Однажды он кинул трость в зашедшего в середине лекции Радомысленского.

На третьем курсе пришел Андрей Донатович Синявский – читать курс советской литературы. Он был такой страшненький… Рыжий, с всклокоченными волосами, торчащими в разные стороны. Но он так великолепно читал, что мы, все семь девочек, были абсолютно в него влюблены. Вот как это бывает?

Мы приходили к нему всем курсом, сидели, пели, в том числе и Окуджаву, Галича… В девяностые годы мы узнали, что нас, оказывается, всех преследовал КГБ. Так вот, когда арестовали Синявского, то ни одного из тех студентов, кто приходил к нему домой, в КГБ не вызывали. Это совершенно точно. А почему – загадка.

Нам, девочкам, не повезло – у нас практически не было педагогов-женщин. Периодически к нам приходила Евгения Николаевна Морес, МХАТовская травести. Мы ее тоже очень любили. Была еще профессор Саричева, потрясающий педагог по «голосу». Про меня она говорила: «Что Бог дал, того не отнимешь».

И конечно, княжна Волконская, преподаватель манер. Она совершенно поразила меня в одном эпизоде. Наша аудитория была на третьем этаже, и она, немолодая уже дама, поднималась по лестнице – тяжело, останавливаясь через каждые три шага. Но когда дошла до двери, она еще несколько секунд постояла, потом вскинула голову, расправила плечи – и бодрой походкой вошла в комнату. Там в комнате могли быть люди, а нас с Таей Додиной, курящих на лестнице, она не заметила – и нам стало неудобно, что мы видели момент ее слабости. Вот эту сцену я запомнила на всю жизнь…

Потом, после студии, мы пересекались иногда с Володей – то на телевидении, то в ВТО, то в Доме журналиста… Чаще я почему-то встречалась с его мамой, которая была абсолютно убеждена, что у меня с ним был роман, однажды сказала: «Аза, ну почему ты отказываешься? Ведь у тебя был роман с ним». Я говорю: «Это у него был роман со мной, а не у меня с ним».

Конечно, я пережила ужасное горе, когда он умер. Вот это странная вещь… Я была на его похоронах, и такое чувство было, будто душа его разлетелась, и осколком – в каждое сердце. Года два после этого я видела сон о нем один и тот же. И каждый раз оказывалось, что это либо день рождения его, либо – день смерти. Я утром шла и ставила свечки.

2016

Иза ВЫСОЦКАЯ[6]

«Мы были почти дети…»

– Иза Константиновна, в Школе-студии вы были на два курса старше Высоцкого. А как он попал в ваш курсовой спектакль?

Точно не помню, как он попал. Вообще он как-то появился у нас с этого спектакля, мы его начали готовить на третьем курсе – Володя тогда был на первом. У него была роль солдата, по-моему, даже бессловесная. Но в программке он есть. В общем, знакомство наше близкое началось с этого спектакля.

– А студенческие актерские работы Высоцкого вам запомнились?

Когда он выпускался, я работала в Киеве. Но я приезжала и прилетала в Москву. Я видела «Золотого мальчика», чеховскую «Свадьбу», капустники. Видела, естественно, «На дне» – своего Бубнова Володя сделал хорошо. А на выпуск я приезжала специально.

– Кстати, вам не запомнился капустник, о котором Высоцкий часто вспоминал, – пародии на все виды искусства?

Я не очень хорошо это помню. Я помню, что он прекрасно показывал Чаплина и Гитлера.

Потом, когда я увидела его в спектакле «Павшие и живые», практически в той же ипостаси, мне даже показалось, что в студии было еще лучше, получалось как-то легче.

– А когда начались куплеты, посвящения, то есть первые стихотворные опыты?

Я бы не взяла на себя право точно сказать, когда это началось. Потому что такие стихи – четверостишия типа частушек – просто были в быту. Могла быть записка в стихах, поздравления – на день рождения, Новый год, 8 Марта – всё это в стихах. Но я ничего не хранила и, честно говоря, не придавала этому ни малейшего значения. Ну а как иначе в девятнадцать-двадцать лет, если не в стихах?

Вот я помню такой случай. Мы пришли к кому-то в гости, там был магнитофон (они тогда только появлялись) – и нам дали прослушать какую-то Володину запись, не зная, что это Высоцкий. То есть Володя сам себя слушал. Неожиданно.

– А какова была его реакция?

Очень понравилось. Да ему вообще всё больше нравилось, чем не нравилось.

– Нина Максимовна рассказывала, что никогда не слышала от него плохого слова о людях.

Это правда. Мы с Володей встречались через какие-то годы – последняя наша встреча была в 76-м году. То есть на протяжении долгих – с 56-го по 76-й – двадцати лет я от Володи не слышала действительно плохих слов о людях. Были другие разговоры – он с болью говорил о том, что уходят друзья. Иногда ссорились как-то абсурдно, нелепо, из-за мелочей каких-нибудь… Но это была боль человеческая…

– А когда все-таки появилась гитара?

Вы знаете, этот вопрос задают все. Причем… я вам говорю совершенно честно, у меня в документальной памяти она просто отсутствует. Я помню, что мы покупали гитару, но не помню – когда… Я помню, что мы платили шестьдесят пять рублей старыми деньгами. Но я ни за что не возьму на себя смелость утверждать, что это была первая гитара… Я уже читала – по-моему, у Нины Максимовны, – что она подарила Володе гитару. Может быть, у него была гитара и раньше; может быть, она давала деньги на гитару в качестве подарка.

– А как складывалась ваша артистическая судьба?

Когда я заканчивала студию, приезжал Михаил Федорович Романов, он смотрел наш курс, и по его персональной заявке я была приглашена в Киевский театр имени Леси Украинки. Два года мы с Володей были и врозь, и вместе. Мы очень часто ездили друг к другу, мы каждый день писали, за редким исключением. Очень жаль, что погибли письма…

И конечно, были телефонные разговоры. Я ведь в Киеве жила в самом театре – двое актеров жили в театре: я и на верхнем этаже жил Паша Луспекаев с семьей. И рядом со мной был кабинет заведующего труппой Дудецкого, очень приятного и доброго человека. Он мне оставлял ключ от своего кабинета, который от моей комнаты отделяла тоненькая фанерная стеночка, и когда раздавался телефонный звонок, я быстренько вскакивала и бежала к телефону. Мы говорили очень-очень подолгу. Володя очень часто звонил. Так действительно было: девчонки на переговорном уже к нам привыкли, и когда мы начинали говорить про какое-то дело, они нам грозили отключить – им было скучно: «Говорите про любовь!»

Мы жили встречами – мы же были все-таки почти дети. Тогда-то мы казались себе взрослыми, конечно, это было очень забавно. Как бы это сказать – всё было серьезно и в то же время несерьезно. Было очень интересно, потому что в наших отношениях на протяжении всех лет была какая-то – в очень хорошем смысле слова – игра и поэзия. Мы очень весело и интересно ссорились, еще веселее мирились. Так что мне лично есть что вспомнить, и я ни о чем не жалею. Мне просто повезло: в моей жизни было большое счастье. И не только в те годы, когда я была женой Володи, но и во все последующие – все наши встречи были неожиданными, нам их дарила судьба: мы не списывались, не сговаривались, но почему-то вдруг встречались. Это было удивительно, радостно, значительно, тревожно – всё вместе. И когда мы расстались, у меня было такое ощущение, что женщины должны быть с ним очень счастливы. Потому что у него был такой дар – дарить! И из будней делать праздники, причем органично, естественно. То есть обычный будничный день не мог пройти просто так, обязательно должно было что-нибудь случиться. Он не мог прийти домой – и чего-нибудь не принести. Это мог быть воздушный шарик, одна мандаринина, одна конфета какая-нибудь – ну что-нибудь! – ерунда, глупость, но что-то должно быть такое. И это всегда делало день действительно праздничным.

И потом он тоже умел всякие бытовые мелочи: стираную рубашку, жареную картошку, стакан чаю – любую мелочь принимать как подарок. От этого хотелось делать еще и еще. Это было очень приятно.

– Через два года вы ушли из театра. А что за история была с Равенских?

С Борисом Ивановичем Равенских история была очень простая. Я прилетала в апреле – мы зарегистрировались только в 1960 году, поскольку меня еще нужно было развести. Тогда очень сложно было сделать развод. 25 апреля 1960 года мы с Володей зарегистрировались, и тут у Володи пошли переговоры с театрами. Я слышала, что его приглашали несколько театров. То, что приглашал Театр Маяковского, я знаю точно, потому что там со мной беседовали, объясняли, что не могут сейчас взять нас вдвоем. Володя не соглашался – он хотел работать только вместе. И тогда на это условие согласился Равенских.

Я не помню точно когда, но весной мы с Володей приходили к Равенских. И у нас с ним произошел неприятный инцидент – я не поняла, что у человека такой стиль и манера разговаривать. Я приняла это за хамство, о чем не преминула ему тут же доложить. Ссорой я это не могу назвать, но, в общем, сказала всё, что я про него думала. Очень неумно поступила и уехала из Киева. Ушла накануне декады украинской культуры в Москве, театр осенью приехал, играли во МХАТе. Привезли прекрасные спектакли, Шекспира и Чехова. Я тоже должна была играть, но ушла.

Я приехала в Москву, и там уже началась какая-то театральная заварушка, был конкурс, и очень долго Равенских меня мурыжил, и в результате меня почему-то в списке принятых не оказалось. Потом, через много лет, Равенских, встречая меня, сам удивлялся – почему? Мне, с моим максимализмом, казалось, что Володя должен был немедленно уйти оттуда. Так оно и случилось потом, потому что у Володи была там судьба достаточно тяжелая.

Например, в пьесе «Свиные хвостики» ему была предложена центральная роль. Я еще очень удивилась тогда – это же председатель колхоза, возраст пятьдесят-шестьдесят лет. И мне это было очень странно. Но Володя верил, что будет ее играть. Верил, надеялся. Но был неожиданно приглашен другой актер, который и начал репетировать. Володя стал вроде как «сидеть». И вот он сидел-сидел-сидел и досиделся до того, что просто ходил в массовке: помню, он проходил с барабаном из одной кулисы в другую.

И самое мучительное было, что его всё манили работой, а работы практически не дали. Особенно на самых первых порах.

– Расскажите, пожалуйста, о свадьбе, она была в той самой квартире, на Большом Каретном…

Свадьба эта была очень многолюдная, очень шумная. И не было у нас официально приглашенных гостей, потому что решили так: поскольку мы давно муж и жена, то пышной свадьбы у нас не будет. Соберемся тесным кругом – Акимов, Свидерский, Ялович – и просто посидим в ресторане.

Но, во-первых, против этого восстали родители, и особенно Семен Владимирович. Они с Евгенией Степановной (вторая жена С.В. Высоцкого, мачеха Володи. – Примеч. ред.) в ужас пришли, что мы хотим обойтись без свадьбы. А накануне Володя пошел на мальчишник в кафе «Артистик». Его долго не было, и я поняла, что надо выручать, пришла за ним в кафе, а он мне: «Изуль, я всех пригласил». – «Кого всех?» – «А я не помню. Я всех пригласил».

В результате был, конечно, наш курс, его курс; были родственники. Но моих родственников не было, никто не приезжал из Горького. Было очень тесно – там маленькие комнатки, мы сидели кругом, где только можно. Было весело, шумно – по-студенчески. На рассвете, по-моему в четыре часа утра, мы шли втроем – Володя, Нина Максимовна и я – на свою Первую Мещанскую. Шли пешком, это был наш любимый маршрут: по Садовой, потом – бульварами, мимо Трифоновки.

– Ваши курсы сильно отличались друг от друга?

У нас в студии почитались старшекурсники, просто такая была традиция. И они, Володин курс, для нас были «мальчики и девочки». И их курс был такой хулиганский, озорные ребята – в общем, не «бомондные». Какой-то праздник мы праздновали вместе, – собрались на квартире у Греты Ромадиной, а она у нас была такая очень «салонная». Мы накрыли прекрасный, очень красивый стол, и явился Володин курс и как устроил там «живые картинки»! То есть они нам сломали этот салонный стиль, внесли свою свежую струю.

– Кого из друзей Высоцкого того времени вы помните, знаете, любите… или так: любили, знали?

Мы дружили с Геной Яловичем, Мариной Добровольской, бывали в гостях…

Была довольно близкая дружба с Жорой Епифанцевым. У него тогда была жена – балерина Большого театра Лиля Ушакова, мы очень дружили. Мы как-то с Володей приехали в Горький (там жили мои родители), а Жора снимался там в «Фоме Гордееве». И все вместе мы ездили в Великий Враг, там очень широкая Волга. Ездили Жора, Володя, я и сестренка моя. И ребята переплывали Волгу. Мы с Наташкой их потеряли. Было очень страшно, потому что самоходная баржа прошла и не видно, где они и что с ними. Правда, назад они вернулись в лодке. Был такой случай.

А один раз мы из Горького очень симпатично возвращались, на настоящем пароходике с колесами. Долго – пятеро суток – мы плыли. Была страшная жара, каюта была крошечная, и, когда ночью начиналась прохлада, мы выходили – это была такая красотища! Тишина, звезды – мы сидели не дыша.

– Высоцкий – рассказчик. Все по-разному, но с восхищением вспоминают, как он рассказывал.

Да, очень много было присказок. Даже были такие рассказы – озорные очень… Он мог минут двадцать держаться на какой-то одной фразе, варьируя ее всячески, а получался полный рассказ.

Была масса рассказов о дворе, о Лёне, о голубятне, про Маньку-шалаву. И еще Володя совершенно блистательно – я больше ни у кого так не слышала – читал Маяковского.

Не в концертах, а мне. Мы могли быть вдвоем, и я приставала и очень просила почитать. Я просто умирала со смеху: он прекрасно читал «Баню», «Клопа», он вообще Маяковского очень хорошо знал. А я тогда его не любила и не понимала – и вот Володя читал, и для меня совершенно в другом ракурсе предстал Маяковский. Там была такая масса юмора. Он мог читать целый вечер. Володя же безотказный человек в этом отношении: только попроси… И я больше не слышала о том, что он кому-то читал Маяковского… Читал он прекрасно, совершенно.

– А когда начались песни?

Я не только не придавала никакого значения песням, они для меня были каким-то терзанием. Куда бы мы ни приходили, начинались эти песни. Причем люди их слышали впервые, а я – в сто первый раз. По-моему, иногда даже поднимала бунт. Володя тогда работал, он уже начал сниматься в «Карьере Димы Горина», нам опять приходилось расставаться… И мне казалось – нельзя заниматься никакими песнями! Надо заниматься только женой!

– А когда вы впервые поняли, что это не просто песни, которые вас «терзали»?…

Очень много времени спустя. Знаете, как бывает? Бывает, люди расстаются и – не расстаются. Я ничего не хочу говорить за Володю, потому что его нет, тем более что Володя не пускал к себе в душу… В этом отношении он был человеком закрытым. Иногда его прорывало, когда что-то случалось, и было невмоготу, но это было крайне редко. Поэтому за него я ничего не буду говорить, а за себя точно скажу: у меня не было ощущения расставания. Всё равно у меня оставалось чувство: Володя – это Володя, который был, есть и будет. И вдогонку, в разных весях, городах, меня нагоняли эти песни, причем я к ним так же относилась: опять всякие «…с охотою распоряжусь субботою…» – всё это было продолжением той «игровой» стороны наших отношений.

И однажды… Мы были на гастролях в Новомосковске, было очень жаркое лето. Я подходила к дворцу, где мы гастролировали, – там была какая-то площадь, залитая асфальтом и солнцем. Было ощущение безлюдности и какого-то испепеляющего, безжизненного солнца. И вдруг из окна понеслись «Кони». И, стоя там, на раскаленной площади, я была ошеломлена. Я вдруг поняла, что очень вольно обращалась с человеком, который намного-намного-намного больше, чем я могла себе представить. Как, наверно, и многие близкие люди, воспринимала его облегчённо, потому что в нем было много юмора, много радости, он очень умел прощать… очень умел прощать! Причем по-настоящему. Прощать безоглядно. Великодушие в полном смысле. А это принималось за легкость… И вот только тогда я действительно была потрясена его песнями.

– После возвращения из Киева вы жили всё время на Первой Мещанской, еще в старом доме?

Мы жили в новом доме, на «полкомнаты» – половина комнаты была наша, а половина – Гиси Моисеевны. За ширмой. Но это не было трагедией. Тогда это всё воспринималось очень естественно.

Гися Моисеевна – это очень оригинальный человек. У нас были прекрасные отношения…

Она меня учила мудрости – жизненной, женской. К сожалению, ее уроки не пошли впрок.

Когда я уже постоянно жила в Москве, то бывало так. Володя мог позвонить и сказать: «Я еду». Потом через пятнадцать минут позвонит: «Я уже выезжаю». Еще через пятнадцать минут: «Я уже еду». И так могло продолжаться весь вечер. У него действительно было много друзей, заговаривался – но обязательно звонил через каждые десять-пятнадцать минут. Вот тогда была придумана такая хитрость. Звонок – подходит Гися Моисеевна: «Вовочка, а Изы нет. Я не знаю, Вовочка, куда она ушла! Она оделась как экспонат и ушла». И Володя тут же мчался домой…

У них был телевизор – тогда это была большая роскошь. Миша – сын Гиси Моисеевны – старый кавээнщик, и мы смотрели все его выступления. Она очень интересно говорила: «Изочка, сегодня я поняла, что Бога нет». Я спрашиваю: «Почему сегодня?…» – «Как же? Всё показали! Входит человек в поле, ставит пылесос и достает нефть! Где же Бог?»

– А когда вы переехали в Ростов-на-Дону?

Я уехала в Ростов-на-Дону весной 61-го года. Я работала полтора месяца в Москве, в Ленкоме, по договору. Когда с Равенских всё провалилось, за меня много хлопотал Михаил Фёдорович Романов… В Ленкоме мест не было, и они меня взяли на договор – только на зимние каникулы: там восстанавливали спектакль «Новые люди» по «Что делать?» Чернышевского. Я изображала Веру Павловну, танцевала с Ширвиндтом мазурку. Он, наверно, такой прелести не запомнил, а я помню.

Мы играли в помещении Театра Ермоловой этот спектакль, и только на зимних каникулах. Потом меня обещали взять в труппу Ленкома, но надо было ждать весны… Не дождавшись, я уехала в Ростов. Но это не был разрыв – это был отъезд на работу.

Володя прилетал ко мне, потом был там на гастролях с Театром Пушкина.

Приехал в Ростов на крыше вагона, между прочим. Я пришла встречать Володю; все выходят – его нет. Мне говорят: «А твой сидит на крыше…» И он ездил с нашим театром на выездные спектакли, когда был свободен. И лазал за яблоками, и его схватили – под ружьем привела охрана. Были всякие такие дерзкие поступки. В совхозе увидел очень красивое яблочко – и полез. И потом они с этим дедом сидели и очень мирно беседовали на деревенском крылечке. А яблоки принесли всем. Это лето 61-го года.

– А Высоцкий показывался в Ростове?

Специально он не показывался. Он приезжал, но специального актерского показа не было. Его видели, знали. Даже было распределение ролей… по-моему, на «Красные дьяволята».

Но вот тут мне позвонили мои приятели – рассказали про «713-й просит посадку». И после этого я сама позвонила Володе, и мы с ним крупно поговорили по телефону. Расстались. И я тут же уехала из Ростова в Пермь.

Встретились мы с Володей через три года, тоже очень интересно. Я приехала в Москву к своей подружке Грете Ромадиной. Иду по бульвару и чувствую: кто-то мне сверлит затылок. Оборачиваюсь – никого нет. Прихожу к Ромадиной – и тут же телефонный звонок. Она говорит: «Звонит Высоцкий, говорит, что тебя видел из троллейбуса». И тогда же они приехали с Кариной Диадоровой и привезли мне песню «О нашей встрече – что и говорить». Он клялся, что только что ее сочинил.

У меня был автограф. Я сначала шибко обиделась на всякие «длинные хвосты», но потом сказала: «Перепиши текст». И он переписал.

Потом было еще несколько случайных встреч…

В 76-м я была на спектакле, видела «Гамлета», после спектакля мы поехали в Коломну, там было три концерта. Потом я была на «Вишневом саде».

– А ваше впечатление от концертов? К этому времени уже произошло у вас «открытие» Высоцкого?

Да, тогда уже произошло. Впечатление от концертов? Мне сложно говорить, потому что я всё равно так и не сделалась просто слушателем или зрителем. Была договоренность, что один концерт я буду слушать из зала, а на два других мне ставили на сцене стул. И он менял репертуар: «Если тебе будет скучно, ты иди и отдохни». Но я все три концерта просидела. Да, тогда это уже было окончательное открытие, так сказать, открытие до конца.

– Изменился ли Владимир Семёнович за те годы, которые вы его знали?

Когда я в 76-м году ехала на встречу с ним, а ехали мы с Феликсом Антиповым, то все, провожая меня, были в ужасе: «Зачем ты это делаешь? Ты увидишь совсем другого человека… Нельзя, нельзя, нельзя, и не надо разбивать свои детские или полудетские иллюзии». Но когда мы встречались, всё моментально становилось таким же детским, как оно и было. Я перемен не замечала. Совершенно! В 76-м году меня Феликс привез и сказал: «Жди, сейчас подъедет „мерседес“, и он выйдет». Но я совершенно не знаю, что такое «мерседес» и что такое «жигули»… Я стояла, меня всё дальше и дальше оттесняли, я отходила и думала: «А не сбежать ли мне вообще?» Вдруг подъехала машина – Володя выбежал, схватил меня за руку, мы побежали в театр. Прошли через служебный вход. Сказал: «Сиди!» Я села. Подошла какая-то грозная женщина и сказала: «Вы с кем?» Жутким таким голосом. Я сказала: «Я – с Высоцким». – «Тогда сидите!» Потом появился Володя, мы опять куда-то побежали, то есть не было такого момента, когда бы мы вот так «вглядывались». А через этот момент проскочили – и всё! Всё было таким же точно, вплоть до походки и вплоть до манеры поведения.

– И такой банальный вопрос, я его всем задаю. Главная, на ваш взгляд, черта характера Высоцкого?

Как вам сказать… Мне кажется, что он всегда точно знал, чего он хочет, и очень целеустремленно к этому шел. Теперь это в громадном дефиците. И надежность! Были, конечно, и человеческие слабости, но тем не менее – надежность. И нежность… нежность. Со всей своей дерзостью он был очень нежным всегда.

1988

Юрий ЛЮБИМОВ[7]

«Он спел всё, что хотел!»

Высоцкий пришел в первый год как возник театр. Он же окончил Школу-студию МХАТ, но его отовсюду выгоняли. Его привели друзья его или дамы и, видимо, сказали, что шеф любит, когда поют. Вошел. Кепарь, серенький пиджачишко из букле. Сигареточку, конечно, погасил. Прочитал что-то маловразумительное, бравадное, раннего Маяковского, кажется. Я говорю:

– А гитарка чего там скромно стоит? Кореша вам уже сообщили, что шеф любит, когда играют на гитаре?

– Нет, я хотел бы спеть, если вы не возражаете.

Когда он стал петь, я его слушал сорок пять минут, несмотря на дела. Потом спросил:

– Чьи это тексты?

– Мои.

– Приходите, будем работать.

Потом стал наводить справки. Мне говорят: «Знаете, лучше не брать. Он пьющий человек». Ну, подумаешь, говорю, еще один в России пьющий, тоже невидаль. «Баньки» еще не было, «Охоты на волков» не было, «Куполов» не было. Но уже, кажется, была «На нейтральной полосе».

И я его взял в театр. Сперва он играл в «Добром человеке…» небольшую роль – хозяина лавки, а не летчика. Он был молодым, но при этом выглядел как человек без возраста. Ему можно было и сорок дать, и двадцать. Он выходил в «Галилее» и убеждал, что да, может быть такой Галилей. У него была редкая способность владеть толпой, чувствовалась энергия, сила. Такой талант дается только от природы.

Конечно, я с ним намучился. Но все равно у меня никакого зла нет. Он и умница был, и интересовался всем чрезвычайно. И потом, что немаловажно, жизнь очень любил. Любил шататься везде. Был сильный, крепкий. И всегда истории придумывал. Убежит куда-то – скандал. Зато потом прибежит, начнет рассказывать, и все ему прощаешь.

А то его вдруг ОБХСС начинало его ловить. Получал он в театре 150 рублей. Приезжает к нему Марина, он должен был ей что-то подарить, отвезти в ресторацию. Вот он и давал свои концерты.

Его все приглашали. Космонавты его песни брали с собой в космос, капитаны его приглашали на корабли, на подводные лодки, летчики брали в самолет. Он очень любил ездить. Он был динамичный, быстрый. Ему никогда не сиделось на месте. Часто исчезал, и не знали, где он. Бродил в Сибири, бродил в горах. Он очень любил горы.

Володя обладал удивительным даром – умел всегда найти подход к людям, он имел обаяние, шарм огромный. И не только женщины это ценили, но у него было много друзей-мужчин, очень интересных, самобытных. И он имел, конечно, уникальную аудиторию, как Чаплин, – от великого ученого до любого мастерового, солдата, колхозника, ворюги…

Я считаю, даже при его огромной популярности, еще Россия не поняла его значения. Видно, время какое-то должно пройти.

Что о нем самое существенное хотелось бы сказать? Что это явление, конечно, удивительное. И при жизни многими, к сожалению, не понятое – многими его товарищами, коллегами и поэтами. Это был замечательный русский поэт, он был рожден поэтом. И это было в Володе самое ценное.

Ему нравился Париж, Франция, но, в общем, он понимал, что место его все равно здесь, в России. Он понимал свое значение. И очень страдал от того, что ему не давали возможности петь, не выпускали пластинки, не напечатали книгу. Он уезжал на Запад, там становилось ему скучно – он ехал обратно. Тут ему всыпали по первое число. В последнее время иногда пытались его погладить – сыграл он в каком-то фильме чекиста какого-то. Газета «Правда» написала: «глубокий образ» – он смеялся, конечно, над всем, но считал, что после этого хоть ему дадут фильм снять по повести Александра Козачинского «Зеленый фургон», для которого он хотел написать песни.

Он писал немного прозу – суровую прозу.

У Володи была необыкновенная любознательность и необыкновенное умение притягивать к себе людей. Это редкий дар. Он часто сам говорил: «Я сочинял песни для своих друзей и пел их в очень интимной компании». А потом они стали расходиться кругами и охватывать всю нашу огромную и необъятную страну. И эта интонация дружеская, расположение необыкновенное, с которым он пел своим друзьям, осталась у него до конца.

Он открыл необъятные новые темы, которые часто многие поэты боялись и затрагивать. Почему его песни так пошли в народ? Сейчас же говорят его словами. Муж хочет утихомирить жену и говорит ей сурово: «Ты, Зин, на грубость нарываешься!» Часто звучит ироническое: «Жираф большой, ему видней». То есть он, как Грибоедов, входит в пословицы, его песни становятся истинно народным достоянием.

Володя был азартный человек, очень любил бывать в разных компаниях, жадно слушал людей. Он не читал наставления и не учительствовал, а именно слушал.

Он был прекрасный актер, потому что был личностью. Он всегда со сцены нес какое-то свое ощущение мира. Я уже не говорю о том, что всегда у него поразительно звучал текст. Потому что Володя понимал, что такое слово и как трудно слово отбирать. У него стихи по форме безукоризненные, и кажется, что это давалось ему легко. На самом деле, когда смотришь внимательно его стихи, то поражаешься их законченности, их гармонии. А сколько у него набросков бесконечных! Он очень много работал над словом.

Меня всегда поражала его легкая походка. Удивительная. Володя даже вроде бы не ходил, а что-то его возносило. Он так носился: то тут, то там! Он был человек спортивный, энергичный. Тратил себя без остатка на любом выступлении. Было впечатление, что у него – тут – сердце разорвется. Он играл с огромной самоотдачей всегда.

Володя был очень добрый человек. Если он знал, что человеку плохо, он обязательно находил возможность помочь.

Был такой случай. Я заболел, а жена с сыном Петей были в Будапеште. У меня была температура: сорок и пять десятых, я в полусознательном состоянии. И кто-то назойливо звонит в дверь. А я уже медленно соображаю. И долго шел до двери. Открываю – Володя:

– Что с вами? Вы что, один, и никого нет?

Я говорю:

– Да, Володь, ничего страшного. Я просто заболел.

– Как? Что вы!

Он довел меня до постели:

– Надо же что-то предпринимать. Вы только дверь не захлопывайте… – и исчез.

И он въехал в американское посольство сходу, на своем «мерседесе». Там милиция: «А-а-а!» – а он уже проскочил! Пошел к советнику знакомому своему и сказал, что очень плохо с Любимовым, дайте сильнейший антибиотик, у него страшная температура. И они дали какой-то антибиотик. И обратно он тоже выбрался на скорости сквозь кордон милиционеров. Потом, конечно, был жуткий скандал – еще бы! Он мне привез антибиотик, и через два дня я встал, хотя мог бы загнуться. Володя меня спас.

Я думаю, что сейчас он бы остался тем, кем был тогда. Он сам это сказал: «Пусть впереди большие перемены – я это никогда не полюблю!» То есть как всякий порядочный человек, занимающийся искусством, он бы продолжал смотреть на то, что творится с людьми, а не восхвалять действия властей, какими бы те себя ни выставляли. Он иначе не жил. Видимо, главное его свойство было в том, что он терпеть не мог лицемерия и какого-то надувания щек. Он был человек преследуемый, гонимый, несмотря на огромную популярность. А иногда мог сделать то, что никакому правителю не по силам. Потому что люди его любили.

Высоцкий уже при жизни стал легендой. У него необъятная палитра песенная: восемьсот с лишним песен. Это же надо успеть написать! Я не думал, что у него столько осталось стихов, на которые он не писал музыки. Володя говорил очень часто, что последнее время он больше работал с бумагой и карандашом, а не с гитарой.

Жизнь во все вносит свои коррективы и будет вносить. А то, что некоторые поэты считали, что это так просто – человек поет дворовые песни, – оказалось иначе. Кто-то из моих друзей понимал, что это не так. Эрдман понимал, Капица понимал – такого сорта люди видели, что это явление самобытное, что у Высоцкого есть сленг, а есть прекрасно выдуманные и отобранные рифмы.

Недаром Бродский его ценил как поэта, и Альфред Гарриевич Шнитке, и большие военные. Как-то мы поехали с ним на строительство КамАЗа, а потом на границу с Китаем в Казахстане. И приехал командующий округом:

– Уговорите Высоцкого, чтобы он спел для солдат.

Я отвечаю:

– Мне начальство московское запретило.

А у того взыграла кровь:

– Я тут хозяин. Я командую округом, а не ваше начальство! Прошу вас, поговорите с Высоцким, уверен, что он не откажет. Мы на границе с Китаем стоим, важно, чтобы он пел.

Володя говорит:

– Пожалуйста. Поедем.

Собралось огромное количество народу. Автобус, на который он взобрался, солдаты перенесли на руках на небольшой холм, чтобы он оттуда пел. И пел он, наверное, час с лишним. Про Китай пел, а отношения тогда были плохие, и генерал потом вздохнул и говорит: «Мне бы такое воздействие на солдат иметь, как у Высоцкого!»

А на КамАЗе мы шли куда-то переночевать, а работяги – был выходной – выставили во всех окнах магнитофоны с его записями, и он шел посреди улицы, как гладиатор. И кажется, если бы он вдруг крикнул: «Громи, ребята!» – они, не задумываясь, все порушили. Весь этот КамАЗ со всеми домами.

Была в нем вот эта тяга к свободе, к независимости. А тут еще путали героев его песен с ним самим. Его «блатной цикл» – это тонкая пародия, а его самого воспринимали как блатного, «шили» ему его собственные песни…

Он говорил: «Что же получается? Все меня знают, а я – никто. Мои стихи не печатают. Записей не издают». Впервые его записали французы, потом канадцы, американцы. И за это ему еще больше попадало.

Он был в первую очередь поэт и очень обижался, что все поэты свысока похлопывали его по плечу, мол, давай, Володенька, выпьем, а ты спой. Приходит в театр, расстроенный. Говорю: «Что с тобой?» Он: «В Союз писателей не приняли». – «Володя, да ты что, милый, из этого Союза бежать надо, а не скорбеть, что не приняли!» Поскольку все случилось прилюдно, тут же донесли, что Любимов соблазнял артиста покинуть Советский Союз!.. Куда ни кинь, всё какой-то скверный анекдот получается.

В спектакле «Берегите ваши лица» он спел всего одну песню – «Охота на волков». Зрители начали топать, свистеть, орать: «По-вто-рить!» Зал просто неистовствовал, не давали продолжать. Успокоились с трудом, только после моих молений: «Хватит, я понял ваше отношение, прекратите. Ведь нам припишут демонстрацию!» В зале сидел Мелентьев, министр культуры РСФСР… Спектакль был сделан в форме репетиции, которую я могу останавливать, что-то подсказывать артистам, что-то менять. Рядом сидела кассирша: кому «репетиция» не нравится, можете встать, получить свои деньги и уйти. За четыре раза, что мы сыграли, кажется, был один такой случай. А потом спектакль прикрыли. Причем не из-за Высоцкого, а потому что у Вознесенского была фраза-перевертыш: «А ЛУНА КАНУЛА» – читалась и так, и наоборот. Написали докладную в Политбюро, что я издеваюсь над нашими неудачами в космосе. Американцы как раз в это время вышли первыми на Луну!..

И когда я решил ставить «Гамлета», я только Высоцкого имел в виду. Он много лет ходил и говорил: «Я хотел бы Гамлета сыграть». И я ему один раз сказал: «Ну вот, играй». И мы стали репетировать.

Я сначала сделал коллаж из всех Хроник Шекспира от Ричарда II через Генрихов к Ричарду III – такую галерею портретов. И мне цензура это запретила. Сказали: «Довольно ваших всех интерпретаций. Запрещаем. Ставьте каноническую пьесу Шекспира. Любую!» И тогда я, рассердившись, сказал: «Ах, так…» И написал заявление: «Прошу разрешить мне поставить каноническую пьесу Шекспира „Гамлет“», – и потребовал у них разрешения, подписи. Это был первый в моей жизни случай, когда я совершенно не знал, как ставить. Я так никогда не поступаю. Если я не знаю, как ставить, я не ставлю. А тут я написал заявление, а потом стал обдумывать.

Для себя решение я нашел, как делать, – занавес, – то есть тот дизайн, в котором пьеса может идти, стремительно развиваться и может быть сыграна. Я решил не делать ее массовой, а сосредоточить все на семейной хронике. Вот коллизия основная: Король, Королева, Гамлет и мертвый отец. И побочно явления другие: Офелия, Лаэрт и др. Это был интимный спектакль, без массовых сцен. И всегда стояла могила, и в этой могиле все время копались могильщики – доставали черепа и т. д. То есть они шли через всю пьесу. Поэтому могила играла очень большую роль, как символ и как археология: ничего не скроешь, чего-нибудь да раскопают.

Поэтому весь монолог Гамлета «Быть или не быть» был привязан к могиле. Я даже делал во время репетиции опыт – говорил Высоцкому: «Ты все время теряешь могилу», – поэтому я привязал его большой палец к могиле на резине. Если он отходил от могилы, резина его тянула назад. Это просто был учебный прием, чтоб он физически чувствовал, как его тянет к могиле.

Потом я это бросил, разрешил ему снять резину. Но важно, чтоб весь акцент был к залу: Вот что мы делаем! Был объект: зал и могила – Вот почему вы все трусы, и я в том числе, – страх смерти, – тогда весь монолог ложился на это. И конечно, он вызывал у зрителя очень острое восприятие. Потому что в тексте «так погибают замыслы с размахом» – так мы гибнем, всё это «боязнь страны, откуда ни один не возвращался». И поэтому лучше «умереть, забыться» – опять у могилы.

«Какие сны в том смертном сне приснятся…»

То есть он разговаривал через могилу с публикой впрямую: мы не верим в то, что есть другая жизнь. Поэтому мы смиряемся с подлостью, которая живет в нас. А иначе как просто: удар кинжала – и всё, и не надо видеть ни унижений, ни подлостей.

Этот прием получил конкретность.

Потом мне стали говорить, что Высоцкому не нужно играть. Мол, пьяница из подворотни не может хрипатым голосом орать Гамлета. Он же – принц! Это говорили люди, которые, кроме африканских принцев, других не видели. Я не обращал внимания на эти разговоры, сделал спектакль и потом показал. И спектакль имел большой резонанс.

«Гамлет» во многом определил Высоцкого как личность.

Вначале он придумал, что Гамлет – человек эпохи Возрождения. Рвет мясо руками. Я его начал убеждать в обратном. Что таких людей долго готовят к престолу. Что друзья, которые его предали, только что окончили университет. А по последним изысканиям, они есть и в реальных списках университета – Розенкранц и Гильденстерн. Потом учтем прекрасный перевод Бориса Леонидовича Пастернака. И Володя, конечно, делал что мог, но поначалу ему было трудно репетировать. Он не очень чувствовал концепцию – почему Гамлет не действует, – был далек от Библии и вопросов религии. Но постепенно он вгрызался в это. «Гамлет» – это ведь одна из немногих пьес, где затронуты вопросы веры. Гамлет размышляет, а не был ли явившийся дух дьяволом, который решает его искусить и потому действует во зло? Гамлет не ищет трона, он ищет доказательств. Если это искушение, то его надо побороть. Но потом в спальне ему является призрак – он его видит, а королева нет. Играл Володя очень хорошо, постоянно углубляясь в эти проблемы. У него ведь было гениальное ухо к поэзии.

Вообще репетиции «Гамлета» были тяжелыми. Сейчас разные слухи ходят, что он кидал в меня штыки. Эту легенду придумали на основе реальной, хотя и не связанной с Высоцким, истории.

Молодым я играл Ромео на сцене вахтанговского театра. Пришел на спектакль Борис Леонидович Пастернак, автор перевода. Я имел честь быть знакомым с ним. Он сидел рядом с Вознесенским в партере, в первых рядах. И когда я фехтовал с Тибальдом, получилось, что шпага обломилась, и кончик ее вонзился как раз между Вознесенским и Пастернаком. Борис Леонидович пришел за кулисы и говорит: «Вы меня чуть не убили!» – и показывает обломок.

Все это переврали на какие-то «штыки». Мы удивительные люди, все время со сладострастием выискиваем какие-то пакости друг про друга. Нельзя же так.

Володя, несмотря на свой характер, прекрасно понимал, что «каждый сверчок знай свой шесток». У него всей этой советской сволочной галиматьи в голове не было. Он был поэт. Я потому и дал ему играть Гамлета. Да, он был хороший артист, но замечателен был не этим, а тем, что создал свой мир, свою совершенно удивительную поэзию. А артисты только одно твердили: «Почему ему можно, а нам нельзя?» Я отвечал: «А потому что он Высоцкий».

Самым зловещим было не когда я орал. А когда негромко говорил: «Владимир Семенович, будьте добры, покиньте сцену. Вы не слышите, что я вам говорю? Уйдите, пожалуйста, со сцены». И он уходил. И никакими штыками не кидался.

Бывали, конечно, всякие случаи. Один раз я сказал грубость.

Начинал он стихами Бориса Леонидовича Пастернака.

Он вышел на репетиции и заявил громогласно: «Гул затих! Я вышел на подмостки!» Возникло какое-то недоумение. И я сорвался.

– Вышел?

– Да, а что?

– Ну и уходи отсюда.

Он сперва не понял.

– Почему? Что?

– Потому что так нельзя! Что ты за фрукт? Ну и что, что ты вышел!..

Потом был тупик в работе, он даже исчез на некоторое время. Потом вернулся, стал очень хорошо работать.

К тому же еще случилось несчастье: на репетиции обвалилась декорация. Хотя делал ее конструкцию лучший вертолетный завод. Всех спас гроб Офелии, который удержал всё это. К счастью, никого не задело. Но рок какой-то тяготел. Я сидел в зале, репетировал, когда все случилось. После такой травмы для всех спектакль отложили до осени и тогда только выпустили.

Роль свою Владимир совершенствовал до самой смерти. И играл даже перед смертью. Он сыграл последний раз 18 июля и должен был играть 27-го, когда мы отменили спектакль, и никто не вернул билеты. Ни один человек.

А над ролью этой он думал постоянно, часто мы с ним об этом говорили, потому что роль такая же уникальная, как он сам. Он постепенно играл все лучше и лучше. Были случаи, когда он играл ее совершенно необыкновенно. Один раз, с моей точки зрения, он играл ее гениально – в Марселе. Он пропал. Волею судеб я его ночью нашел в четыре утра в каком-то портовом кабаке. Кагэбэшники, которые нас сопровождали, были довольны, ухмылялись: наконец-то вы прокололись… Видимо, Володя это понимал, потому что, увидев меня, даже протрезвел. Я говорю: «Садись в машину». Отвез его в гостиницу, вызвал врача. Что-то ему укололи, он заснул. Утром я стал звонить Марине. Довольно резко с ней говорил. Она сказала, что занята, я говорю: «Нет, мадам, вам придется бросить дела и приехать к мужу». Она приехала.

Врачи сказали, что не отвечают за его жизнь. Он был в таком состоянии, что мог умереть на сцене. Тем не менее он сказал: «Я буду играть». За сценой дежурил врач, чтобы сделать укол, если ему станет плохо. А мы на всякий случай срепетировали такой этюд, пока врач будет с ним что-то делать. Выходит король: «Где Гамлет? Немедленно доставить!» А Розенкранц и Гильденстерн выбегали: «Сейчас найдем и вам его представим». Быстренько сочинили в размер. Но в этот раз он играл необыкновенно. С артистами так бывает. Когда нет сил и артист играет «по делу», он делает именно то, что необходимо. Особенно это важно в трагедии. И Высоцкий словно достиг совершенства. Зал это понял, догадался, что происходит что-то необыкновенное…

Я с самого начала говорил ему о религиозной стороне этой странной пьесы. Но все мои желания пробиться к нему прошли мимо. Только под конец жизни он стал задумываться, особенно над тем, что самоубийство – страшный грех.

Он Свидригайлова играл прекрасно. Это была его последняя роль в театре. Я считаю, что это лучшая роль его. А дальше он уже только фигурировал, одухотворял, помогал, как в спектакле о нем.

В последние годы несколько артистов сделали в театре программу «В поисках жанра». Высоцкий говорил вступительное слово и вел ее. Это была такая полуимпровизационная вещь. Давид Боровский сделал оформление, я – программу, всё наметил. Хотя это их творчество было. Я только помогал им.

Мы все как-то старались Володю легализовать, потому что он работал, а власти делали вид, что его нет.

Врачи мне говорили: «Вы на него сердитесь, а может, это наследственное и он иначе не может». Его родители отказались помочь поместить Володю в больницу. И хотя я не родственник, все-таки сгреб его и отвез принудительно. И считаю, что правильно сделал. Потому что он после этого два года работал, сочинил прекрасные стихи, песни, хотел кино снять.

Последние два-три года он мрачнел и пил очень много. Он все искал выход, иногда говорил какие-то очень наивные вещи. Вдруг неожиданно приехал вечером и начал говорить мне, что в театре становится неуютно, что реже тянет туда. Такой был долгий грустный разговор у нас.

– Володя, милый, ну неужели ты думаешь, что я не вижу? Это какие-то внутренние глубокие процессы разочарования, бесконечных сложностей, люди устают, стареют.

Но я чувствовал, что он уже совсем как-то уходит, он играл все роли свои, но уже целиком ушел в поэзию, хотя театр все равно оставался для него очень важным, нужным. А когда его в очередной раз обманули с картиной, я помню, мы с ним остановились и минут двадцать говорили.

– Да, Володя, брось ты, все равно они тебе не дадут это сделать.

Он говорит:

– Они обещали.

– Ну, обманут они тебя. Чего ты ждешь? Полгода уже прошло, а ты все маешься. Брось. Давай сделаем, что ты хочешь. Ну, скажи, что ты хочешь сыграть? Ну давай, Бориса Годунова сыграй.

И он хотел это сыграть, говорит:

– Ну, давайте подумаем. Я вот немножко приду в себя, вот кровь у меня. Здоровья нет совсем. Сил нет, – он переливание крови делал все время.

Перед его смертью я заболел. Вдруг в пять утра стук в дверь. Катерина испугалась, что за мной пришли. Но это был Давид Боровский. Он сел на табуретку и сказал: «Ну, вот и кончилось ваше двадцатилетнее сражение за Володю». Я говорю: «Умер?» – «Два часа назад».

Я оделся, и мы поехали. На Малой Грузинской уже было полно народу, но нас узнали, пустили. Потом я позвонил художнику Юре Васильеву, ныне покойному, и он снял посмертную маску. Марина хотела, чтобы сняли маску.

Я вернулся домой часа через три. Жена сказала, что меня разыскивают от Гришина[8]. И тут же звонок. Изюмов[9]: «Виктор Васильевич поручил вам сказать, как все должно быть…» – что какой-то мелкий чиновник быстро проведет с 10 до 12 гражданскую панихиду в театре – и на кладбище.

Я сказал:

– Нет, так хоронить мы не будем.

– Как?

– Вот так. Вы его травили, а хоронить его будем мы, его друзья.

– Нет, вы будете делать, как вам прикажут!

– Нет, не буду делать. Если вы хотите по-своему, вам придется нас физически устранить.

– Так и доложить?

– Так и доложите.

И тогда я позвонил Андропову и сказал:

– Ваши деятели не понимают, кого они хоронят. Может быть новая Ходынка.

И Андропов ответил:

– Хорошо, товарищ Любимов. Вы слышите, я пока еще называю вас «товарищ». Придет мой человек и будет вам помогать, чтобы никаких Ходынок не было.

Похороны… Какой-то день был в Москве необыкновенный. Все поняли, что умер поэт. Я зауважал москвичей – как достойно они похоронили своего поэта! И все было чинно. Сколько было цветов! Жара была дикая, а люди не себя от жары берегли, а цветы укрывали под зонтиками, чтобы не завяли. И в театр целый месяц спустя шли люди и просили просто пройти по театру… Говорят: «Ну, пустите в театр. Мы пройдем мимо портрета и уйдем…»

Очередь шла от Кремля, мимо Яузской больницы наверх. Люди к Володе шли всю ночь. Внизу у Москвы-реки перекрыли шествие грузовиками. Тогда толпа спокойно раздвинула грузовики, и люди опять пошли, а солдаты сделали вид, что они ничего не видят.

Пришел генерал кагэбэшный: «Надо продлить панихиду». И повторил слова Андропова: «У нас пока с вами общие интересы». Так мы и ходили с ним по тротуару мимо метро, а люди шли к гробу. Я попросил Володиных друзей – физкультурников, мастеров спорта, – и они держали линию. Если начинался какой-нибудь эксцесс, они сразу этого человека под белы рученьки уводили в сторону. Но люди вели себя изумительно.

Чего не скажешь о властях. Площадь была запружена народом, люди стояли на крышах домов. Володин портрет был на фасаде театра, на втором этаже. Я просил провезти катафалк вдоль очереди, чтобы люди могли проститься, но они сразу повернули в тоннель. Я закричал: «Как? Почему?» Но кто же меня послушает.

Только помню, как они сразу пустили поливочные машины, чтобы смыть цветы, которыми была завалена площадь. И какие-то молодчики стали выламывать портрет Высоцкого с фасада. И тогда толпа начала скандировать: «Фа-шис-ты! Фа-шис-ты!»

И я понял, что последует жесткая расплата за всё.

После смерти Высоцкого всё пошло совершенно страшно. Как только я посмел похоронить Высоцкого не по их директивам, фактически был дан тайный приказ со мной покончить. То есть как со мной обращались – это не дай Бог, я и врагу не пожелаю.

Театр переживал очень сильно его смерть. Это был шок. И даже те, кто к нему при жизни относились более чем сдержанно, все равно почувствовали, что ушло из театра то, что нельзя ничем заменить, и что это катастрофа.

И спектакль о Володе был сделан как «Гамлет» без Гамлета. Когда Гертруда обращается к Гамлету и говорит: «Что ты задумал?!» – то Володя отвечает песней, что он задумал. К нему обращаются, а его нет уже. И в спектакле получился эффект, что он с нами, вместе с ребятами. И это ощущали все актеры и зрители, сидящие в зале. Был его Голос, был спектакль, где он играл столько лет, – «Гамлет», была его поэзия, его товарищи, и в конце слова были хорошие очень, гамлетовские, и его стихотворение читала Демидова: «Ты этот вечер нам один подари, подари…» – как мать, как Королева и как актриса. И Горацио говорил из «Гамлета»: «Ты здесь? Выходи!» – и после этого начинала звучать его песня «Кони». И пустой партер, накрытый чехлом, становился как бы душой, которая постепенно начинает вибрировать и улетать вверх. И оставались только сидящие люди у стены, его партнеры по сцене и пустое место между ними, где он должен сидеть, и стояла его гитара.

Когда мы делали спектакль, я попросил Альфреда Шнитке: «Поддержи Володю музыкально, аранжируй его». Он сперва сделал музыку, но потом всё снял и сказал: «Не надо, это его мир». Только мы с ребятами его уговорили оставить музыку к Володиной балладе «Живу я в лучшем из миров». Чудесная, озорная баллада, и очень красивая.

И актеры пели его песни каждый по-своему. Золотухин пел с ним «Баньку» – замечательную песню, они вместе снимались, когда Володя ее сочинил. И Зототухин рассказывал в спектакле, как он спал, а Высоцкий писал песню. А после этого Валерий говорил: «А потом мы с ним пели эту песню часто вдвоем» – и начинал петь, и Володя пел в записи. И это место я очень любил. Оно было живое.

После этого спектакля я от многих наших крупных поэтов слышал… и даже видел, что они были немного растеряны. Они говорили: «Вы знаете, мы не ожидали, что это такой необыкновенный поэт». Значит, в какой-то мере нам удалось показать Володю как замечательного поэта! Доказать, что в нашей среде двадцать лет жил необыкновенный человек.

И спектакль этот нужен был не Володе. Он имеет такую славу, что ему вообще ничего не надо. Это надо было нам! Чтоб стать лучше. Потому что этот спектакль чрезвычайно благотворно влияет на людей. Я видел лица просветленные. Люди испытали подъем, они утолили душевный голод, душевную жажду, которую так гениально утолял Высоцкий. И это доказывает любовь к нему миллионов людей. В любой день со всей страны к нему на Ваганьково приезжают просто постоять. Едут двое военных, проездом через Москву. «Сколько у нас в Москве времени? Сорок минут? Значит, куда податься?» А второй говорит: «То есть как это куда податься! Сразу на могилу к Володе!» Они сорок минут в Москве, проездом, но идут на Ваганьковское кладбище. Зачем? Вот хочется задать вопрос: зачем? Они приезжают к нему – к легендарному, бесстрашному человеку, который спел всё, что хотел.

Я считал своей обязанностью сделать спектакль о Володе. И когда его закрыли, это для всего театра было обидно, горько и непонятна эта злость, бестактность, бездушье полное, мерзкий поступок этого министра, который всю жизнь врал и ему, и Марине, когда они приходили, чего-то всегда обещал, снимал трубку, делал вид, что он звонит, и говорил:

– Что же вы не выпускаете пластинки? Ну, надо же скорей! Вот у меня сидит Марина Влади и Высоцкий. Ну что там, почему? Целых три года. Вы же должны были выпустить, ускорьте, ускорьте, ускорьте.

И потом проходил еще год – ничего не выпускалось… А Владимир болезненно очень это переживал… Я все время говорил ему:

– Да плюнь ты… Зачем тебе? У тебя есть миллионы магнитофонных пленок. Ты прекрасные записи сумел сделать на Западе, ну и ладно. Чего ты ходишь, унижаешься? Зачем тебе это надо?

И когда нам запретили играть этот спектакль даже в годовщину смерти Володи, я позвонил Черненко. Я помнил, как Черненко был на «Мастере и Маргарите», и кто-то во время действия мимо него выходил грубо, а он сказал:

– Могли бы и досмотреть.

Он был членом Политбюро, и все знали, что он правая рука Брежнева. Он передавал несколько раз мои письма Брежневу.

В тот день ко мне вошли трое в кабинет без стука, распахнули дверь и сказали:

– Сейчас представители Управления зачитают вам приказ: строгий выговор с последним предупреждением о снятии с работы, – ну это такая демонстрация: три человека едут, чтоб напугать. Один из них особенно хотел зачитать – у него был зычный актерский голос.

Но я сказал:

– Не трудитесь читать, я знаю этот приказ. Может, вы покинете мой кабинет?

Они говорят:

– Это не ваш кабинет, а государственный.

И я ушел из кабинета. Потом мне секретарь сказал, что они посидели и вышли. Я вернулся и начал заниматься делами. И весь этот разговор я передал Черненко. Он тяжело вздыхал и говорил мне:

– Да, дожили! Ну неужели вот так, как вы говорите?

Я говорю:

– Неужели я вам буду неправду говорить? Извините, что я вас побеспокоил. Просто я больше не могу так работать.

Он мне сказал:

– Перезвоните мне через несколько дней, я разберусь. До свидания.

А когда я позвонил через неделю, это был как будто другой человек:

– Почему вы к нам обращаетесь? У вас есть свой секретарь ЦК по пропаганде, товарищ Зимянин, он такой же секретарь ЦК, как и я…

Я говорю:

– Вы знаете, с ним очень трудно.

Он громким голосом быстро читает большую нотацию, и на этом разговор заканчивается. Бесполезно…

– Я вам повторяю: позвоните товарищу Зимянину.

И мне ничего не оставалось делать, я должен был выполнять. Я позвонил Зимянину. И тот на меня просто орал сорок минут.

– Мы вам покажем! Вы что это беспокоите членов Политбюро, до какой наглости вы дошли!.. Ваш Высоцкий – антисоветчик, все ваши друзья антисоветчики! – и всё кричал, кричал…

И только когда он уставал кричать, я вставлял какие-то фразы:

– Ну, раз все антисоветчики, один вы – советчик, то посоветуйте хоть что-нибудь.

– Ах, вы еще шутить вздумали, я вам дошучусь!

– Ну зачем же вы?… Что же вы так кричите? Некрасиво таким голосом кричать на товарища по партии, мы ведь с вами в одной партии.

– Вы домахаетесь своим партийным билетом, мы у вас его отберем!..

Я просто положил трубку через сорок минут.

С Чурбановым[10] я говорил потом. Сперва с Галиной говорил, дочерью Брежнева, а я знал, что она поклонница Высоцкого горячая. Но она сказала, что плохо себя чувствует.

– Вы лучше позвоните мужу.

И дала мне телефон. Я был, конечно, разочарован, потому что надеялся, она папе скажет, что было бы лучше, а она меня к мужу послала. Муж бодрым голосом ответил:

– Кто говорит?

Я кратко изложил ему суть. Он сказал:

– Да! Но ведь будет же скандал.

Я говорю:

– А какой театр без скандала? Это же не театр!

Он заржал.

– Да, разумно. Хорошо, подумаем.

Ну и ничего он не подумал, конечно. Может, сообразил, что не надо ввязываться. Он не помог. Ни она, ни он.

И тогда я позвонил Андропову. Разговор с Андроповым был очень конкретный и точный. И благодаря этой беседе состоялся спектакль 25 июля 1981 года.

Он спросил:

– Почему вы обращаетесь ко мне? У вас есть министр.

– К нему обращаться бесполезно.

А он знал, по какому вопросу я обращаюсь. Он говорит:

– Ваши аргументы: почему вы обратились ко мне и почему это должно быть решено положительно.

Я ему сказал свои аргументы, что все равно это перейдет в его ведомство, потому что это вопрос политический и вопрос международный. Вопрос престижа для государства и для атмосферы и внутри– и внегосударственных отношений; а так как вы занимаетесь именно этим, то вопрос неизбежно придет к вам. Поэтому я считаю, что с государственной точки зрения это необходимо решить положительно. И я надеюсь, что вы мне поможете.

Он сказал:

– Да. Я с вами разговариваю как товарищ. Называю вас «товарищ Любимов». Я думаю, ваши аргументы убедительны, но я прошу вас сделать все возможное, чтоб избежать скандала. Потому что сочетание трех факторов: Таганки, Высоцкого и вас – чрезвычайно опасное сочетание.

Потом он спросил – он человек очень конкретный и точный:

– Вы успеете?

– Мы успеем. Впрочем, извините, я забыл, что завтра суббота.

– Ну и что?

– Но вы все разъедетесь по дачам.

– Кто вам нужен, будут в кабинетах.

– Во сколько?

– Когда вы хотите их видеть?

– Да я вообще их видеть не хочу.

– Я не шучу.

– Я понимаю, что вы не шутите. Ну, в десять можно?

– Приходите точно. Они все будут сидеть.

И дальше всё было так, как он сказал. Но они делали вид, что они меня вызвали… Я не стал перед ними показывать, что всё понимаю…

25 июля 1981 года на Таганской площади была конная милиция и два кордона войск вокруг театра. За оцепление пускали по пропуску и по паспорту. Я забыл и пропуск, и паспорт, меня задержали в первом кордоне и не пускали дальше. Но я сказал, что без меня там не пойдет, а там много людей, которые должны видеть, что это пошло.

Я говорю:

– И вам попадет.

Тогда милиционер сказал:

– А! Вы этот самый?

Я говорю:

– Этот самый.

– Минутку.

Явился другой, начальник, который может разрешить вопрос, посмотрел на меня и сказал: «Пойдемте за мной», – и провел меня без билета и без паспорта…

Мне часто задают вопрос – можно ли было его сберечь? Судьба у каждого своя. Но мы старались, наверное, недостаточно, но старались как-то оберегать его. Талант крупный! А огромный талант – всегда явление сложное, и с ним трудно бывает. А сберечь?… Не знаю, по-моему, ответить на это нельзя. Наверное, нет. Он так жил и так тратил себя, что, наверно, сберечь его было нельзя. Поэты истинные долго живут редко, а в России – особенно.

1982–2005

Алла ДЕМИДОВА[11]

Каким помню и люблю

Высоцкий…

Это имя и при жизни было легендой.

После его смерти именем Владимира Высоцкого называют вершины гор, новую планету, улицы, морские суда, театры.

Феномен Высоцкого не только в его неслыханной популярности – это следствие огромного нравственного авторитета, репутации, проповеднического дара. Феномен – в свойстве личности, многогранного таланта. Для одних он Поэт, бард (кстати, Высоцкий не любил этих слов; он говорил: «Я не бард, не поэт – я сам по себе…»), для других – представитель массовой культуры; одни его хотят сделать знаменем протеста «застойного периода семидесятых годов», другие стараются пригладить, затушевать неудобные аспекты его жизни и творчества – убрать ненужные для сегодняшнего дня сложности, компромиссы, уступки из его биографии; одни его помнят по театру, другие пишут о киноработах или исследуют его песенное творчество.

Я тоже не беру на себя смелость целиком охватить многогранность такого явления как Высоцкий – мне это не по силам…

Мы проработали с ним в Театре на Таганке с 1964 года: со дня основания театра – до Володиной смерти. Много вместе играли, репетировали, ездили на концерты, жили рядом на гастролях. Без театра нельзя понять художественной индивидуальности Высоцкого.

Упрекают нас, работавших с ним вместе, что не уберегли, что заставляли играть спектакли в тяжелом предынфарктном состоянии. Оправдываться трудно, но я иногда думаю: способен ли кто-нибудь руками удержать взлетающий самолет, даже если знаешь, что после взлета он может погибнуть? Высоцкий жил самосжигаясь. Его несло. Я не знаю, какая это сила, как она называется: судьба, предопределение, миссия? И он – думаю, убеждена! – знал о своем конце, знал, что сердце когда-нибудь не выдержит этой нечеловеческой нагрузки и бешеного ритма. Но остановиться не мог…

Когда сейчас читаешь его стихи и песни, поражаешься обилию емких образов, яркости поэтических строчек, которые раньше я не замечала из-за магии его голоса, манеры исполнения.

А его предощущение смерти… Когда-нибудь аналитик-литературовед проследит связь между такими, например, строчками: «Когда я отпою и отыграю…», «Я в глотку, в вены яд себе вгоняю…», «Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт…». Или помните: «Срок жизни увеличился, и, может быть, концы поэтов отодвинулись на время», «устал бороться с притяжением земли, пора туда, где только „ни“ и только „не“»? А в «Кате-Катерине»: «Панихида будет впереди…»? Или: «Не поставят мне памятник где-нибудь у Петровских ворот…». Я уже не говорю о его прекрасном стихотворении «Монумент», где он абсолютно провидел свой памятник, что стоит теперь на Ваганьковском кладбище.

После смерти Высоцкого театр объявил конкурс среди художников и скульпторов на лучший памятник. В фойе была устроена выставка. Там много было интересных идей, но все они не годились для того места, где похоронен Володя.

Он жил на юру и похоронен у самых ворот при входе на кладбище. Мне вначале было жаль, что на таком открытом месте мы его хороним. Но сейчас я понимаю, что, наверное, лучшего места и не сыскать. На этом уникальном московском кладбище лежит много хороших людей. Я часто думаю, вот бы им собраться, поговорить и попеть вместе. Потому что все люди – поющие, кто горлом, кто сердцем. Есенин, Шпаликов, Даль, Солоницын, Енгибаров, Миронов, Высоцкий…

И мы, друзья Володи, не могли отдать предпочтение какому-нибудь проекту, выбрать решение. На худсовете я вспомнила рассказ С.А.Ермолинского о похоронах Михаила Булгакова. Сергей Александрович Ермолинский рассказывал, что Елена Сергеевна Булгакова не знала, какой поставить памятник, что ей кто-то показал большой камень со старой могилы Гоголя. Он никому не был нужен, потому что на могиле Гоголя стоял новый, недавно выполненный бюст. Елена Сергеевна заплатила рабочим, и те перетащили этот камень на могилу Булгакова. Кто не знает об этой истории, для того просто лежит камень и на нем надпись: «Михаил Афанасьевич Булгаков», годы жизни. Всем очень понравился этот рассказ, этот емкий образ преемственности. Я не помню, кому пришло в голову, что надо найти подобный камень, может быть, кусок метеорита или астероида, положить его на могилу Высоцкого, а внизу мелкими буквами написать: «Владимир Семенович Высоцкий, 1938–1980». Чтоб человек, читая, невольно наклонялся – кланялся и этому памятнику, и могиле Высоцкого, и старой церкви за ней, и всему кладбищу. Мы, к сожалению, не сумели воплотить этот замысел, хотя такой метеорит был найден и привезен в Москву, но… остался лежать во дворе дома отца Высоцкого.

И когда осенью 1985 года мы стояли на открытии бронзового монумента, я вспоминала стихотворение Высоцкого «Монумент» и думала, что и здесь он оказался провидцем.

Конечно, он жил «по-над пропастью», как он сам пел. Конечно, мы это видели. Конечно, предчувствие близкого конца обжигало сердце.

После окончания гастролей в Польше в начале июня 1980 года мы сидели на прощальном банкете за огромным длинным столом. Напротив меня сидели Володя и Даниэль Ольбрыхский с женой. Володя, как всегда, быстро съедал все, что у него было на тарелке, а потом ненасытно и жадно рассказывал. Тогда он рассказывал о том, что они хотят сделать фильм про трех беглецов из немецкого концлагеря. Эти трое – русский, которого должен был играть Володя, поляк – Ольбрыхский и француз (по-моему, Володя говорил, что договорился с Депардье). И что им всем нравится сценарий и идея, но они не могут найти режиссера. Все режиссеры, которым они предлагали этот сценарий, почему-то отказывались, ссылаясь на несовершенство драматургии. Вдруг посреди этого разговора Володя посмотрел на часы, вскочил и, ни с кем не прощаясь, помчался к двери. Он опаздывал на самолет в Париж. За ним вскочил удивленный Ольбрыхский и, извиняясь за него и за себя, скороговоркой мне: «Я сегодня играю роль шофера Высоцкого, простите…». Я еще успела вслед ему сказать: «Не такая уж плохая роль», как в это время председательствующий Ломницкий, заметив уже в дверях убегающего Высоцкого, крикнул на весь зал: «Нас покидает Высоцкий, поприветствуем его!» И вдруг совершенно интуитивно от «нас покидает» меня охватила дрожь, открылась какая-то бездна, и, чтоб снять это напряжение, я прибавила в тон ему: «Нас покидает Ольбрыхский, поприветствуем его»…

Может показаться, что мы всерьез оценили Высоцкого только после его смерти. Это не так. Масштаб его личности, уникальность ее ощущал каждый в нашем театре, пусть каждый по-своему. Но мы начинали вровень и жили вровень, даже если кто-то из нас вырывался вперед. Мы в основном были одногодками. И у нас, может быть поэтому, не было иерархии среди актеров, обычной в других профессиональных театрах.

Сейчас для меня существуют как бы два образа Высоцкого, почти не смешиваясь между собой. Один – тот, которого хорошо знала при жизни, с которым репетировала, ссорилась, мирилась и который хоть и не был близким другом, но был очень близким человеком, про которого я вполне могла бы в свое время написать, как он удачно вел «мужскую тему» в наших актерских дуэтах (в свое время я получила письмо от рассерженной читательницы, которая обвиняла меня в нескромности и защищала Высоцкого – мол, неужели он был для вас только фоном вашей «женской теме»?). Этот образ для меня по-прежнему рядом, он живой. Я его очень хорошо чувствую и сейчас, знаю, как бы он поступил в той или иной ситуации, какой бы шуткой отреагировал на какое-либо замечание. Могу по фотографиям определить время, настроение, в котором он находился в тот момент, когда делалась эта фотография.

А другой образ – Владимир Высоцкий, – он возник после многочисленных воспоминаний, после теоретических статей о нем, после тех его стихов, которые я не знала при его жизни. Этот Владимир Высоцкий принадлежит всем, и я напрасно обижаюсь на незнакомых людей, не знавших его, которые открыли его для себя недавно, полюбили и подходят сейчас к нам, знавшим и очень любившим его. Они подходят со слезами на глазах и благодарят «за память» о нем. Первая реакция – возмущение (какое они имеют право!), а вторая – имеют, ибо любовь эгоистична и всегда присваивает себе объект любви. Владимир Высоцкий для всех. Как и Пушкин.

Но все-таки… Мы были рядом. От этого наши поступки были, на сегодняшний взгляд, иногда, может быть, недальновидны. Нас, актеров Таганки, часто упрекают в письмах, как мы могли не спасти своего товарища. Как не удержали, почему заставляли играть?

В 1978 году на гастролях в Марселе Володя загулял, запил, пропал. Искали его всю ночь по городу, на рассвете нашли. Прилетела из Парижа Марина. Она одна имела власть над ним. Он спал под снотворным в своем номере до вечернего «Гамлета», а мы репетировали новый вариант спектакля на случай, если Высоцкий не сможет выйти на сцену. Спектакль начался. Так гениально Володя не играл эту роль никогда – ни до, ни после. Это уже было состояние не «вдоль обрыва, по-над пропастью», а – по тонкому лучу через пропасть.

Володя тогда мог умереть каждую секунду. Это знали мы. Это знала его жена. Это знал он сам – и выходил на сцену. И мы не знали, чем и когда кончится этот спектакль. Тогда он, слава Богу, кончился благополучно.

Можно было бы заменить спектакль? Отменить его вовсе? Можно. Не играть его в июне 1980-го в Польше? Не играть 13 и 18 июля – перед самой смертью?

Можно. Но мы были бы другими. А Высоцкий не был бы Высоцким.

Говорят, что у каждого времени, а это, по-моему, значит – каждые пятнадцать-двадцать лет, есть певец, который поет арию большинства.

Высоцкий был таким певцом. В его творчестве каждый себя узнавал. Прорыв – к каждому. Не может быть сомнительным явление, которым бы увлекались все, от улицы до элитарной интеллигенции, от молодых до старых. С его смертью умерла частичка каждого из нас. Парадокс: чем типичнее, чем полнее он выражал поколение – тем индивидуальнее, уникальнее становился сам.

В последние два-три года после каждого спектакля с его участием у служебного входа его ждала толпа поклонников, и он снисходительно привычно расписывался на подсунутых программках. Я как-то спросила: «Что, Володечка, не надоедают?» Он чуть презрительно ухмыльнулся и ответил: «Успех – это когда достиг чего-то. Это конец. Мне больше по душе цель, когда она не сзади, а впереди. Состояние становления». Ответил, кстати, явной цитатой, чтобы не отвечать всерьез.

Разговаривать «всерьез», мне во всяком случае, в последние годы было с ним трудно. Мы довольно хорошо к этому времени друг друга знали, и достаточно было одной фразы, может быть и не очень серьезной, чтобы каждый понимал, что другой имеет в виду. Ну, например, после шумного успеха в последней театральной работе, в Свидригайлове, я ему как-то вскользь бросила: «Играем ниже своих возможностей, Володечка…» – он понял, что я имела в виду: мол, играет «я» в предлагаемых обстоятельствах. Об этих ступенях – просто органика «я», «я» в предлагаемых обстоятельствах, образ, тема, поколение, время… – мы долго говорили, когда искали пьесу, чтобы играть вдвоем…

Мы понимали, что пришло время скрупулезного исследования человеческих отношений, и на смену большим, массовым, ярким представлениям придут спектакли камерные – на одного, двух исполнителей. Мы долго не могли выбрать устраивающий нас материал. Наконец нашли – «Игра для двоих» Теннесси Уильямса. Мы с Володей встретились с переводчиком – Виталием Вульфом, чтобы обсудить и разобраться в проблемах этой сложной пьесы. В ней два действующих лица: режиссер спектакля, который он ставит по ходу пьесы, сам же и играет в нем, и сестра режиссера – уставшая талантливая актриса, употребляющая (по замыслу Высоцкого) наркотики, чтобы вытаскивать из себя ту энергию, которая в человеке хотя и заложена, но генетически еще спит и только в экстемальных условиях, направленная в русло, предположим, творчества, приносит неожиданные результаты…

Высоцкий в этой работе был и партнером, и режиссером.

На сцене мы прогнали вчерне только первый акт, причем зрителей было в зале только двое: Боровский и случайно зашедший в театр кинорежиссер Юрий Егоров. В театре к нашей работе относились скептически, Любимову пьеса не нравилась, и он открыто говорил, что мы, мол, ее взяли из тщеславных соображений: пьеса была написана Уильямсом для двух бродвейских звезд.

Высоцкий придумал очень хорошее начало. Два человека бегут, летят друг к другу с противоположных концов сцены по диагонали, сталкиваются в центре и замирают на несколько секунд в полубратском-полулюбовном объятии. И сразу же равнодушно расходятся. Я – за гримировальный столик, Высоцкий – на авансцену, где говорит большой монолог в зал об актерском комплексе страха перед выходом на сцену. Причем у самого Высоцкого этого комплекса никогда не было. Этот страх, к сожалению, развивается с годами у меня. Но он произносил это так убедительно, что трудно было поверить, что он вот сейчас начнет играть.

Материал пьесы был для нас настолько знаком, что иногда не важно было, кто что играл – я ли черты характера Высоцкого или он то, что больше присуще мне. Мы бесконечно спорили тогда на этих репетициях, разбивали лбы об очевидные истины. Ученичество или ниспровержение – где середина; где подстраиваться; где упрямиться; знание и незнание – что лучше: знание прошлого или незнание будущего; получалось – не получалось: для себя, для зрителей и как это оценить; умение и неумение; как мне лучше играть; как стать тем, кем я хочу, а кем?

В 1968 году из театра ушел Николай Губенко, и все его роли перешли к Высоцкому.

Есть непреложный закон в театре: в чужой рисунок роли входить трудно, и всегда бывают потери по сравнению с первым исполнителем. Ведь он роль кроил на себя. И поначалу Володя старательно копировал резкую губенковскую пластику в «Добром человеке», в роли безработного летчика Янг Суна, и гротеск в роли Гитлера и Чаплина в спектакле «Павшие и живые». А уж акробатика рисунка роли Керенского в «Десяти днях» ему поначалу просто не давалась.

Кто-то из древних сказал, что судьбы нет, есть только непонятная случайность. Не знаю… Утверждение спорное. Но, может быть, эта случайность, когда Володя вдруг сразу получил все главные роли и стал первым артистом в театре, заставила его по-другому посмотреть на себя, он поверил в свои возможности.

В это же время он стал репетировать Галилея – первую большую роль, делая ее на свой манер. Текст роли был уже не чужим, рисунок лепился как бы на себя. Легкая походка, с вывернутыми чуть ступнями, с характерными для Володи короткими шагами, мальчишеская стрижка. Да и вся фигура выражала порыв и страстность – и только тяжелая мантия давила на плечи. Не было грима. Не было возрастной пластики, хотя действие, по Брехту, тянется около тридцати лет. Галилей у Высоцкого не стареет. Игрался не характер, а тема. Тема поиска и сохранения истины.

Я не участвовала в этом спектакле, поэтому не знаю, как менялся Высоцкий в этой роли. В первых спектаклях, мне казалось, ему трудно давались большие монологи, было излишнее увлечение результативными реакциями, но я уже тогда почувствовала, как важно для Высоцкого сыграть не образ, а отношение к образу, попытаться раскрыть через него философскую, нравственную основу жизни, используя этот образ для передачи своих собственных мыслей о проблемах сегодняшнего времени.

Предлагая два варианта пьесы, Любимов пытался не столько исследовать ответственность ученых перед миром, сколько осудить любой компромисс в любой форме и в любое время. В этом была очень четкая позиция Любимова.

Он очень часто цитировал Булгакова, что самая главная слабость человека – это трусость. Высоцкий играл в Галилее сопротивление и борьбу. Ненависть, доходящую до внешнего оцепенения. Напряженное спокойствие. В кульминационной сцене допроса Высоцкий спокойно стоял у портала и только методично подбрасывал и ловил камень – как бы говоря, что законы физики незыблемы: камень из-за силы притяжения все равно будет падать…

Последний монолог Галилея Высоцкий произносил уже как бы не от лица персонажа, хотя абсолютного слияния никогда не было, а от имени театра.

В спектакле не было раздвоения: я – актер и я – образ, не было просто образа, а был Высоцкий, который принял этот образ всей своей душой, умом, всем существом. И в каждой роли в театре Володя не играл образ и не отстранялся от него – а на каждом спектакле все переживалось заново, здесь, сейчас, с новой силой, с новой болью, иногда переходя в острый гротеск, гиперболу. И все же Высоцкий оставался везде Высоцким.

А основная и любимая его роль – Гамлет. Его он играл десять лет, Гамлет был последней ролью, которую Высоцкий играл перед смертью…

11 июня 1980 года Володя возвращается в Москву. Играет репертуарные спектакли. Ездит по многочисленным концертам. 23 июня умирает сестра Марины Влади Одиль Версуа – прекрасная актриса (Таня – ее настоящее имя), которая так гостеприимно принимала нас у себя дома в Париже во время наших гастролей в 1978 году. Володя хочет ехать к Марине, но ему не дают визу. И опять – спектакли, концерты, ожидание визы, болезнь… В 20-х числах июля он получил визу, заграничный паспорт и купил билет в Париж на 29 июля (27 июля должен быть последний «Гамлет»).

Вот запись из моего дневника об одном из последних «Гамлетов» 13 июля 1980 года:

«В 217-й раз играем „Гамлета“. Очень душно. И мы уже на излете сил – конец сезона, недавно прошли напряженные и ответственные для нас гастроли в Польше. Там тоже играли „Гамлета“. Володя плохо себя чувствует; выбегает со сцены, глотает лекарства… За кулисами дежурит врач „скорой помощи“. Во время спектакля Володя часто забывает слова. В нашей сцене после реплики: „Вам надо исповедаться“ – тихо спрашивает меня: „Как дальше, забыл“. Я подсказала, он продолжал. Играл хорошо. В этой же сцене тяжелый занавес неожиданно зацепился за гроб, на котором я сижу, гроб сдвинулся, и я очутилась лицом к лицу с призраком отца Гамлета, которого я не должна видеть по спектаклю. Мы с Володей удачно обыграли эту „накладку“. В антракте поговорили, что „накладку“ хорошо бы закрепить, поговорили о плохом самочувствии и о том, что – слава Богу – отпуск скоро, можно отдохнуть. Володя был в мягком, добром состоянии, редком в последнее время…»

В 1968 году в «Юности» было опубликовано интервью со мной, озаглавленное «Почему я хочу сыграть Гамлета».

Друзья надо мной стали подтрунивать и шутливо допытываться: «Так почему же ты все-таки хочешь играть Гамлета, Алла?»

Одна Белла Ахмадулина, когда мы с ней неожиданно где-то столкнулись, говорила: «Мне нравится ваша идея. Это прекрасно! Это идея поэтов. А вы актриса – в какой-то степени поэт…»

Володя Высоцкий как-то подошел ко мне в театре и спросил в упор: «Ты это серьезно? Гамлет… Ты подала мне хорошую мысль…»

Когда Любимова спросили, почему он поручил роль Гамлета Высоцкому, он ответил: «Я считал, что человек, который сам пишет стихи, умеет прекрасно выразить так много глубоких мыслей, такой человек способен лучше проникнуть в разнообразные, сложные конфликты: мировоззренческие, философские, моральные и очень личные, человеческие проблемы, которыми Шекспир обременил своего героя. Когда Высоцкий поет стихи Пастернака, то это что-то среднее между песенной речью и песней. Когда говорит текст Шекспира, то есть в этой поэзии всегда музыкальный подтекст».

Этот ответ Любимова поздний. Отношения Любимова и Высоцкого были неоднозначные и неровные. Несколько раньше на этот же вопрос Любимов ответил так:

«Как Высоцкий у меня просил Гамлета! Все ходил за мной и умолял: „Дайте мне сыграть Гамлета! Дайте Гамлета! Гамлета!“ А когда начали репетировать, я понял, что он ничего не понимает, что он толком его не читал. А просто из глубины чего-то там, внутренней, даже не знаю, что-то такое где-то, вот почему-то: „Дайте Гамлета! Дайте мне Гамлета!“»

Высоцкий действительно уговаривал Любимова ставить «Гамлета». Любимов долго не соглашался.

Основная идея спектакля появилась уже во время репетиций. Репетировали долго. Около двух лет. (Премьера была 29 ноября 1971 года.) Главным звеном в спектакле стал занавес. Давид Боровский – художник почти всех любимовских спектаклей – придумал в «Гамлете» подвижной занавес, который позволял Любимову делать непрерывные мизансцены. А когда у Любимова появилась новая неиспользованная сценическая возможность – его фантазия разыгрывалась, репетиции превращались в увлекательные импровизации, – всем было интересно. Но главное, такой занавес давал возможность освободиться от тяжелых декораций, от смен картин, которые останавливали бы действие и ритм. Одно событие накладывалось на другое, а иногда сцены шли зримо в параллель…

По законам театра Шекспира действие должно было длиться непрерывно. Пьеса не делилась на акты.

Занавес в нашем спектакле позволял восстановить эту шекспировскую непрерывность и в то же время исполнял функцию монтажных ножниц: короткие эпизоды, мгновенные переброски действия, перекрестный, параллельный ход действия, когда на сцене чисто кинематографическим приемом шла мгновенная переброска, например, сцены Гамлета – Офелии на подслушивающих за занавесом эту сцену Клавдия и Полония.

Высоцкий был очень увлечен работой. Сносил любые насмешки Любимова. Я поражалась терпению Володи и, зная его взрывной характер, часто боялась ответной реакции. Особенно когда на репетициях сидела Марина Влади. Сидела она почти всегда наверху, в темноте балкона, чтобы никто ее не видел, но все равно все знали, что Марина в зале, и иногда мне казалось, что Любимов нарочно дразнит и унижает Володю при жене, чтобы разбудить в нем темперамент, злость и эмоциональность. Володя терпел и репетировал.

Высоцкий готовился к каждой репетиции, часто предлагал свои варианты сцены, был как никто заинтересован в этом спектакле. Но многое долго не получалось. Работа шла трудно.

Я хорошо знала роль Гамлета и всю пьесу наизусть и часто подсказывала текст, – но видела, что Высоцкий хотел играть роль не в той манере, которую от него ждали и которая за ним уже закрепилась из-за его песен. Он хотел играть Гамлета просто и скорбно. Его Гамлет уже знает все про жизнь, для него нет неожиданности в злодействе Клавдия, часто в монологах у него прорывалась горькая ирония, а «прежнюю свою веселость», по его словам, он потерял давно.

Замысел и разработка у Высоцкого были строгими и продуманными. Но на репетициях это каждый раз приходило в столкновение с живой импровизацией Любимова, который строил спектакль как бы не зная, что будет дальше.

За десять лет существования этого спектакля Высоцкий в конце концов придет к своему первоначальному решению этой роли, к тому, что было им заявлено на первых репетициях, – к простому и скорбному воплощению образа.

Иногда я имела на него какое-то влияние, как это ни самонадеянно сейчас звучит, ведь мы много играли вместе… В первом его спектакле на Таганке, в «Добром человеке из Сезуана», я играла его мать. Рисунок спектакля был сделан еще в училище, а там Янг Суна играл Бибо Ватаев – огромный, сильный человек, а я была тогда очень худой и слабой, – и мы наши отношения построили на полном подчинении сына матери. Володя охотно подхватил этот рисунок и играл его точнее, чем Губенко например, который играл эту роль сразу после Ватаева в первые годы Таганки, но играл человека, который не хотел подчиняться слабой женщине.

И в «Гамлете» я тоже играла мать. Здесь Высоцкий выстроил более сложные отношения. Он играл, например, так называемый «эдипов комплекс». Разочаровавшись в матери, в ее скором браке, в ее измене памяти мужа – с этим грузом Гамлет идет к Офелии (и в этом – ключ к пониманию отношений Гамлета и Офелии), он разочарован в женщине. («О женщины, вам имя – вероломство».)

Все, конечно, приходило не сразу. В каждой сцене было несколько вариантов. Иногда Володя играл очень нежную любовь к матери, иногда абсолютно был закрыт и замкнут. Очень много зависело от наших непростых отношений в жизни…

Мы стоим за кулисами в костюмах и ждем начала «Гамлета». Володя в черном свитере и в черных джинсах сидит с гитарой на полу у белой задней стены сцены, у подножья огромного деревянного креста. Перебирает струны, что-то поет…

Иногда поет только что сочиненную песню, и мы, сгрудившись за занавесом, чтобы нас не видели зрители, слушаем. Иногда работает над новой песней – повторяя раз за разом одну и ту же строчку на все лады и варианты. Иногда шутливо импровизирует, «разговаривая» с нами под аккомпанемент гитары; спрашивает помощника режиссера, почему так долго не начинают спектакль, ведь зрители уже давно сидят и ждут, или ворчит, что от вечных сквозняков на сцене у него уже начинается радикулит… Правда, в последние годы переговариваться с нами ему становится все труднее и труднее – зал напряженно вслушивается: что же поет Высоцкий, сидя там, так далеко, у задней стены…

Шекспир написал «Гамлета» трагедией. Трагедия таланта? Трагедия безмерности? Трагедия невысказанности? Гёте сказал про Гамлета, что это дуб, который посажен в цветочный горшок. Конечно, у каждого человека свой Гамлет, свой характер, своя судьба. И у каждой эпохи тоже свой Гамлет, свои проблемы, свои души. Чем крупнее талант актера-исполнителя и режиссера, тем крупнее философски будет толкование Гамлета. У маленьких людей будет жить их маленький Гамлет в их маленьком мире. Вот почему мне нравится Высоцкий в «Гамлете», у которого, как у всех актеров крупного масштаба, за плечами не просто ряд удачно сыгранных ролей, а судьба поколения. Они встают как бы мощным щитом на защиту больших идей и чувств своего времени, а не дробят их на сотни мелких правдоподобий.

В «Гамлете» на Таганке были символы и образы вроде бы неясные, словами и необъяснимые, но бередящие душу, оставляющие в ней неизгладимый след. А Высоцкий очень четко чувствовал и нес эту трагическую невысказанность.

Начинал он в «Гамлете» с узнаваемых мальчиков шестидесятых годов, послевоенное детство которых прошло в московских дворах, где нужна была физическая сила, где все старались быть вожаками, где в подворотнях под гитару пелись блатные песни и, как эталон, сила, короткие, крепкие шеи, взрывная неожиданная пластика. Для таких Гамлетов не существовали сомнения и не вставали вопросы «быть или не быть». Был только ответ «быть».

В «Гамлете» начальных годов Высоцкий играл без жажды мщенья, без горького разбора в том, кто виноват. Виноват изначально Клавдий и то, что за его спиной, виноват сам институт власти.

К середине семидесятых Высоцкий написал стихотворение «Мой Гамлет» («Я только малость объясню в стихе»). Он не положил это стихотворение на мелодию и никогда не читал его на своих концертах. Однажды на одном из спектаклей «Гамлета» он мне сказал про это стихотворение и что-то даже из него прочитал, но я была в образе и не очень отреагировала на эту откровенность (о своих стихах – не песнях – Володя мало с кем говорил). Текст, как я потом увидела, абсолютно исповедален. Там есть и жизнь Гамлета до шекспировского сюжета и как бы отклонение от фабулы «Гамлета», и проблемы самого Высоцкого.

Когда у актера происходит полное слияние с ролью, он может жить и разговаривать от имени своего персонажа в любых условиях и при любых обстоятельствах. Так, видимо, произошло у Высоцкого с Гамлетом. Он – Гамлет – говорит, что происходит в душе Высоцкого. Конечная строка стихотворения «А мы все ставим каверзный ответ и не находим нужного вопроса» – дает и трактовку Гамлета, и мироощущение современного человека с вечными вопросами «русских мальчиков»: зачем я живу? кто я? а после смерти – что?

С годами Гамлет у Высоцкого стал мистиком. С годами ощущение «постою на краю» и что за этим краем все больше и больше стало его волновать.

После первой клинической смерти я спросила, какие ощущения у него были, когда он возвращался к жизни. «Сначала темнота, потом ощущение коридора, я несусь в этом коридоре, вернее, меня несет к какому-то просвету. Просвет ближе, ближе, превращается в светлое пятно; потом боль во всем теле, я открываю глаза – надо мной склонившееся лицо Марины»… Он не читал английскую книгу «Жизнь после смерти», это потом я ему дала ее, но меня тогда поразила схожесть ощущений у всех возвращающихся «оттуда».

«Гамлет», на мой взгляд, самая мистическая, иррациональная пьеса. Вопросы: «Что за чертой жизни?», «Какие сны в том смертном сне приснятся?» – волнуют Гамлета. Он бьется над этими вопросами, но, конечно, в этой жизни на них не может найти ответа.

Гамлет первых лет был молодой, бунтующий, страстный, с абсолютной уверенностью в своих поступках, с ненасытным любопытством ко всему: к хорошему, к плохому, к добру и злу. Во всем – восторг первооткрывателя и ощущение новизны. Высоцкий как никто умел удивляться, и в результате – неожиданная, открытая, осветляющая все лицо улыбка, с чуть выдвинутой вперед нижней челюстью и кривоватыми зубами, которые нисколько не портили его лицо, а лишь подчеркивали индивидуальность. Это удивление и открытость останутся в Володином характере и в его Гамлете, но они будут не доминирующими…

Вместе с мастерством появится мудрость. Мы с большим вниманием будем подходить к людям и ко всему вершащемуся в мире… В Гамлете у Высоцкого появится некоторая настороженность: шаг – а вдруг пропасть… Как по лезвию ножа, «по канату, натянутому, как нерв»…

Потом в средствах выражения в исполнении Гамлета появится жесткость. Высоцкий всё чаще станет надевать на себя маску «супермена». Некоторые его поступки будут диктоваться с позиции силы и жестокости. «Нас не надо жалеть, ведь и мы б никого не жалели…» – военные стихи Гудзенко, прочитанные Высоцким в спектакле «Павшие и живые», были как бы продолжением Гамлета тех лет.

Этот период длился недолго. Эта стабильность, заданность, остановка, самоутверждение за счет других были не в характере Высоцкого. В его творчестве – и в Гамлете в первую очередь – появляется беспокойство и неприкаянность.

Осознание своего «я», и как главный мотив – неблагополучие, потерянность, неустроенность, бездомность… Отсюда и в Гамлете, и в песнях Высоцкого желание выстоять, преодолеть, удержаться. Вырваться…

В последние годы в его Гамлете прорвалась высшая духовность, одухотворенность и обостренное ощущение конца… Уже не было импульсивности первых лет. Ощущалась горечь одиночества и печаль. Гамлет понимал, что можно выстоять, только оставаясь Человеком, сохраняя достоинство и духовную ответственность.

От духовного сознания к духовному существованию – этот путь мы прошли вместе с Гамлетом за последние пятнадцать лет. Итог – прорыв. Куда? На это, наверное, сегодня нельзя ответить. Оценка «на сегодня» всегда окрашена эмоциями. Истинный смысл всякого явления понимается на расстоянии. Но поставить перед собой вопросы, над которыми веками бьется человечество: о назначении человека, о жизни и смерти, – это итог, к которому человек приходит к середине жизни.

…В спектакле у меня много свободного времени. Сижу или в гримерной, или в буфете, кто-то рассказывает последний анекдот, в коридоре за кулисами кто-то смотрит по телевизору хоккейный матч. Из всех углов приемники транслируют спектакль, чтобы мы не пропустили свой выход, но пьесу знаешь наизусть, она растворена во внутреннем ритме, и, уже не слушая спектакль, точно выходишь к своей реплике. И вдруг через все привычное – «расплавленный» голос Высоцкого: «Век вывихнут! Ве-к-к-к р-р-р-ас-ша-тался!» (так согласные может тянуть только он) – в этом всё… Всё, что я пыталась рассказать о его Гамлете.

«Мир раскололся, трещина прошла по сердцу поэта», – по-моему, эти слова Генрих Гейне должен был бы сказать про Высоцкого – Гамлета.

Он был неповторимым актером. Особенно в последние годы. А как же иначе – при такой судьбе? И все же что определяло его актерскую личность? Духовная сущность. Острая индивидуальность. Неутоленность во всем. Сдержанность выразительных средств и неожиданный порыв. Уникальный голос. Многосторонняя одаренность.

Конечно, был и упорный труд, и мучительные репетиции, когда ничего не получалось, а в отборе вариантов, поисков, неудач, казалось, легко можно было бы потонуть. Он, как никто из знакомых мне актеров, прислушивался к замечаниям. С ним легко было договориться об игре, о перемене акцентов в роли, смысловой нагрузки. А уж изменение эмоциональной окраски, смену ритма или тембра он хватал на лету. У него был абсолютный слух. Он мог играть вполсилы, иногда неудачно, но никогда не фальшивил ни в тоне, ни в реакциях.

А при этом какая самосъедающая неудовлетворенность. И нечеловеческая работоспособность. Я не помню Высоцкого просто сидящим или ничего не делающим, не видела его праздно гуляющим или лениво, от нечего делать болтающим с приятелем. Всегда и во всем стремительность и полная самоотдача. Вечная напряженность, страсть, порыв. Крик. Предельные ситуации, когда надо выкладываться до конца, до изнанки:

Но тот, который во мне сидит,

Опять заставляет – в «штопор»!

Гамлет – тема всего творчества. Гамлет – это прежде всего талант. Человек, которому дано видеть больше, чем другим. А кому много дано, с того много и спросится. Разве это не имеет отношения к извечной проблеме о месте художника в жизни, особой ответственности таланта за всё, что его окружает? О невозможности играть в прятки со временем?… Вот почему Гамлет не может бездействовать, хотя знает, что это приведет его к гибели.

2012

Вениамин СМЕХОВ[12]

Живой и только

Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженье от победы

Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой

Не отступаться от лица,

Но быть живым,

Живым и только,

Живым и только

До конца.

Борис Пастернак

Принц крови

Начало семидесятых – «Гамлет». Тяжелые роды спектакля. Напряжены отношения между Любимовымрежиссером и королевской «семьей». И – внутри семьи. Свободно и уверенно играет только самоходный занавес-самовяз. У меня треснуло в дружбе с Демидовой-королевой и с Высоцким-принцем. Кажется, королю Клавдию это должно быть всласть… Ужасное настроение. В Москве очень трудно принимается публикой таганский Шекспир. С одной стороны, серьезные комплименты видных критиков, ученых, художников, с другой – молчаливое отрицание большинства коллег. Демократическую же публику, осаждавшую билетную кассу, мы не без основания подозревали в пристрастии: популярность поэта Высоцкого уже набрала «сверхзвуковую» скорость. Так что цветы и овации после «Гамлета» казались адресованными кумиру, а не театру. Мрачная тишина в гримерной в отличие от прежних дружных шумов за кулисами… Очевидно, подгнилость датского королевства «инфицировала» зону спектакля «Гамлет», не иначе. Вот вам и формалисты, «представляльщики» с Таганки! Скажите, какова верность реализму… Однако постепенно настроение улучшалось. Спектакль на зрителе не просто креп и рос, он «перекоординировался». Схема исчезла, прихотливую систему артерий заполнила кровь. Конечно, лидером этого нелегкого периода «репетиций на публике» был главный герой.

…В мае 1972 года я на день раньше срока прилетел из Праги в Москву и оказался вечером на «Гамлете». Но – в качестве зрителя. Смотрел впервые из зала, даже из радиорубки. Узрел и удачи, и недочеты – и свои, и моего «со-короля», и всех других… и в постановке, и в свете, и в звуке… Со стороны дело оборачивается совсем иначе – это известно. Но вот в дневниковой заметке того дня нахожу краткий знак изумления: Высоцкий в роли принца ничего не играл, не рвал страсть и горло, а был печален, очень обаятелен, мучился слепотой окружающих, совсем ни разу не злился, а был ужасно сломлен своим… несовершенством. Я просто был смущен, я ничего подобного там, со сцены, не чувствовал… Такая мягкость, пластичность, почти отсутствие резких «таганских» жестов. И снова главное удивление: чувством собственной вины принца-Володи за свою нерешительность, за богобоязненные муки покуситься на чужую жизнь, пусть даже на жизнь мерзавца. Терзаться правом на убийство «Божьей твари» в век бессчетных жестокостей и заглушая голос мести за отца.

…Уже писалось об этом – как Высоцкий играл Гамлета под занавес собственной жизни. Совсем больной, он был собран, экономен в красках, обостренно точен в диалоге и опять беспощаден к себе и к партнерам: летом 1980 года спектакли шли «на полную катушку». Даже когда за кулисами наготове ждала артиста «скорая помощь» и в сцене «мышеловки» мы изо всех сил делали вид, что «принц» отсутствует на сцене не по причине сердечного приступа, а по воле автора… Владимир возвращался, спектакль продолжался; а 18 июля 1980 года мы переодевались, и звучали привычные остроты насчет того, что в такую жару принц и король могли бы укокошить друг друга и в первом акте…

Через девять дней, в День театра по программе Олимпиады, предстояло сыграть «Гамлета». А оказалось, что 27 июля – канун похорон, и особой милостью руководства нам разрешили ничего не играть «вместо», а провести траурный митинг. А на сцене друг Высоцкого, чудесный и молчаливый художник Боровский, строил последнюю декорацию для последнего появления поэта на родной сцене… Завтра не будет звучать слово Шекспира, но под вознесшимся занавесом будет с самого утра являться людям его бессмертный герой. Актер неподвижен – а зрители движутся скорбным потоком от гостиницы «Россия» вверх: к Таганке, через театр, по сцене, мимо поэта и далее впадают в людское море на Садовом кольце…

Потрясение того дня живет очень властно, оно никуда не девается – настолько, что его все еще невозможно описать. Было очень много ярких деталей, режущих глаза и душу… Одна из сильнейших: поворачивает первый из вереницы автобусов налево, за театр, медленно следует против движения, застыла как вкопанная транспортная Москва… и с эстакады на кольце, где нет просвета в людских соединениях, звенящим рыданием вырвалось чье-то мужское: «Прощай, народный!»

«Гамлет», видимо, был для Высоцкого важнее благ и доводов. Он бы с края земли вырвался играть его – даже если б уже совсем ни с кем не общался в театре. Он прилетал, приплывал, он и больным «приползал» к любимой роли. Он был отходчив, его не назовешь упрямцем. Многим прощал, кому и прощенья нету. Он умел и повиниться – пусть кратко, «через губу», он не был гордецом. Но за «Гамлета» Высоцкий мог даже впасть в грех злопамятства. И – впадал.

Не понимали в театре, не хотело вникать руководство – какими заботами он распят, как далеко ушагал от «штатного расписания»… В критические минуты, к счастью, хватало высшей мудрости – помню, как воззвания Юрия Любимова об уникальности нашего товарища примиряли… на время… Однажды сорвалось: ах, ты не явился вовремя из-за рубежа, опять отмена «Гамлета», опять лихорадка – амба! Срочно ввести нового исполнителя! Ага, один сачканул, ибо испугался, другой – по-другому, Золотухин согласился. Начались репетиции… И Демидова, и я отказались участвовать: из неприязни к обреченной и поспешной попытке. Того, кто согласился, никак не осудить по закону профессии. Но думаю, что его суд над самим собой и здесь, и в других случаях добровольного двоедушия более тяжек, чем может казаться со стороны.

Володя вернулся, все улеглось. Гамлета никто никогда не сыграл, кроме него. Но враждебность его к тому, кто согласился, осталась до конца. Хотя это несправедливо, но тут есть повод для размышлений: что же такое для Высоцкого было играть Гамлета? Три поэта вместе, в одном чудесном растворе: Шекспир, Пастернак, Высоцкий… На каком этаже сознания его одолевала ревность к иным «принцам»?

Я помню рядом с ним после спектакля двух знаменитых Гамлетов (в разное время) – нашего и польского. Смоктуновский и Ольбрыхский. Оба обнимали его, восхищались… И Володя в этом случае – поверил. За своего Гамлета он ручался: лучше его никто не сыграет. Так казалось со стороны. Последние два спектакля вне Москвы – в Варшаве. Врачи гневались, сердце сигналило беду, но «Гамлет» – это его Гамлет. И, пропустив два представления во Вроцлаве, Володя прилетел в Варшаву. Даниэль Ольбрыхский, друг Высоцкого, удивлялся, провожая нас в аэропорту: «У поляков нет привычки на спектаклях вставать с аплодисментами! Я первый раз в жизни видел, как поляки стоя хлопали Володе, это потрясающе!»

Под занавес жизни актера международный театральный фестиваль назвал первым из лучших – нашего «Гамлета», трагедия Шекспира, перевод Пастернака, в главной роли – Владимир Высоцкий.

Поэт среди поэтов

Подмосковный городок ученых. Первый вечер памяти. Зал слушает магнитофон. Трудно справляюсь с ношей воспоминателя. Помог и «разговорил» меня… сам Володя. Два примера из его межпесенных стыковок вызвали охоту к размышлениям. В одном случае Володя, торопясь от записки к следующей песне (чтобы не расслаблять ни себя, ни публику), прервал свои ответы, назвал песню, но коротко заметил залу: товарищи авторы записок, вы, мол, не думайте, я отложил на время, на все отвечу… Высоцкий подчеркнуто бережен и отзывчив ко всем знакам зрительского внимания. «Я все вопросы освещу сполна…»

Без конца звучат песни и межпесенные связки-сообщения… И после жизни певца вдруг стало особенно важно, что именно он говорил между песнями. Когда был жив, это казалось несущественным, это казалось стратегией для отдыха связок, и всё. А вслушались, и ох как интересно теперь изучить – что сказал, когда сказал, что любил повторять, и на какой аудитории и как по-разному Высоцкий располагал песни и рассказы к ним… И как был вежлив к любому залу, и как отвечал на все записки…

Во втором случае на меня подействовал его разговор об эстрадной песне. Говоря о ней, Высоцкий не злился, а удивлялся, не сжигал ее презрением сарказма, а мягко журил… Выходило, что эстрадная рутина – не враг его, не мучитель, а это… просто что-то другое. Он, мол, любил одно, а эстрадники – свое, и о вкусах, мол, не будем спорить.

Создатель собственного жанра, оригинально развивавший традиции фольклора, сатиры, гражданской лирики в песенном искусстве, не был допущен ни к литературе, ни к музыкантам. Весь океан его творчества был принят «без подписи и печати», уходил к народу напрямую, без официальных фильтров. При сознательном попустительстве добрых руководителей Высоцкого долгие годы кормил народ – и благодарностью душевной, и материально, заодно исцеляя поэта от официального непризнания…

Высоцкий удивительно скромно держал себя в литературной среде, восхищался поэтами так, как будто сам не написал ни строчки. На наших таганских праздниках часто можно было видеть: Володя и Андрей Вознесенский, Володя и Евгений Евтушенко, он рядом с Окуджавой, Ахмадулиной, Кимом, Искандером… Если ничего не знать, то очевидно, что они – творцы, а он – их пламенный почитатель, и всё. Как-то так вышло, что все дружно сошлись на мысли о талантливом певце особых песен, профессионалы безмолвно единогласны в вопросе вторичности поэтического и первичности песенного дара у артиста Высоцкого. Почему же Володю это не бесило? Или он умел так скрывать? При его редком чувстве собственного достоинства, при его ранимости, любви к справедливости, при его точном знании того, кто он сам и что он для поэзии России конца нашего века…

Был такой разговор между Володей и Н.Р.Эрдманом на читке интермедии к «Пугачеву» Есенина в репетиционном зале Таганки. Это, к счастью, даже записано на пленку: чтение Эрдмана и разговоры после чтения. Драматург обратился к Высоцкому с вопросом о его песнях: как вы пишете, мол, Володя… А тот ему: на магнитофон, Николай Робертович, а вы, мол, как? «А я – на века», – ответил Эрдман. Володя не продолжил, он вместе с нами смеялся и радовался…

В начале семидесятых у Володи была встреча с Межировым, Самойловым и Слуцким. Он вернулся с этого свидания буквально оглушенным, взахлеб пересказывал детали. Как они, живые классики поэзии, его выслушали, затем обсуждали – на предмет возможных публикаций. Как они неслыханно образованны, как божественно одарены. И что в конце долгой беседы запросто цитировали Володины строчки, прозвучавшие вначале, будто бы их зубрили загодя наизусть… Более всего автор был смущен их, поэтов, изумлением… в свой адрес. Они подарили ему анализ его большого, как оказывается, таланта. Они исчисляли звуки, живопись, строй, стиль песен удивительным языком поэтоведения. Большие мастера сопоставляли элементы эстетики Высоцкого с примерами других времен и других народов… Кажется, этот день одарил Владимира открытием в себе поэтической родословной. Словно свершился обряд рукоположения в Поэты и – связалась связь времен…

Слуцкий и Самойлов были близкими к театру людьми, даже входили в авторский круг Таганки. Александра Межирова Володя узнал и полюбил именно в тот день их «тройственного совета». Мне выпала честь быть невольным свидетелем и даже «связным» в краткий, увы, период содружества поэтов. Помню Володин разбор удовольствий от прочитанной книжки стихов Межирова и наше дуэтное восхищение – цитирование «Баллады о цирке». Стихотворение «Закрытый поворот», оказалось, я не помню. Ах, как этому обрадовался Володя! Он мне его не то что подарил – он впечатал построчно в мозг, а финал прочел уж совсем по-высоцки:

Где уж тут аварий опасаться,

Если в жизни —

(после паузы рухнул слитным словом)

всенаоборот!

Мне бы только

(зажмурился, снова пауза)

в поворот вписаться…

В поворот. В закрытый поворрот.

Последнюю строчку «вбил» характерным жестом правого кулака – сверху-наискось-вниз. И сам опередил мой вывод: «Колоссально. Даже жалко, что не я это придумал».

И темой мужского выбора, образом закрытого перекрестка судьбы, и ритмом, и словом – родное стихотворение. Не говоря уже о страсти автомобилиста. И не забывая о том ореоле, что окружал книги и биографии всех трех поэтов, – фронт, война, беда, победа.

После того как не стало Высоцкого, я рассказывал Самойлову и Межирову о его исполнении роли Гудзенко в «Павших и живых». Семен Гудзенко был не только лучшим в святом поколении поэтов, он был вечно незаживающей раной, первой из послевоенных потерь. Тридцати лет, блестящего дарования человек ушел из жизни спустя восемь лет после Дня Победы. Образ Гудзенко, впервые восхитивший зрителей в исполнении Николая Губенко в 1965 году, достался Высоцкому летом 1972 года в Ленинграде, на гастролях, срочным вводом. Это трудно передать на письме, но… Суть вот в чем. Монолог Гудзенко – финал трагического спектакля. Очень сильная нота. «Нас не нужно жалеть…» – могучее произведение. Для финала оно довольно продолжительное, трудность для актера в том, чтобы усталость публики и все пережитое ею до сей поры властью своего чтения переключить, перемагнитить – на себя. И удержать внимание зрительного зала. И – провести суровыми словами к последним строкам. А там, на авансцене, у чаши Вечного огня, при горестном собрании всех участников у тебя за спиной, завершить всё уже стихами Слуцкого:

Давайте после драки…

…давайте выпьем, мертвые,

во здравие живых.

Наверное, как и другие актеры в годы счастливой жизни спектакля, Владимир, играя в нем много и хорошо, мечтал об образе Семена Гудзенко. Поэтому-то, когда ситуация потребовала срочно войти в роль, артист так жарко и охотно ее исполнил. Не нужна была ему тогда ни «главная», ни «заметная», а только – желанная. Близкая душе его. Таков был Семен Гудзенко.

Но времени у актера – в обрез. Володя полистал страницы текста, а потом придумал свой способ. Привел меня к себе в номер, в «Асторию», посадил перед собой и попросил несколько раз прочесть гудзенковское, но так – «как это читал Колька»… Актеры меня поймут, это оказался кратчайший путь. Я помог Володе таким образом возбудить чувственное воспоминание старого времени премьеры, когда раз за разом не убавлялось за кулисами жителей спектакля, все были прикованы интересом к работе Николая Губенко… Теперь оно стало очень важным для Высоцкого… Я прочел, подражая по памяти. Володя прочел, как мне показалось, весьма ученически. Еще и еще раз он повторил. Устали, пообедали, разошлись. Вечер. Полчаса перед спектаклем «проходили пешком» нашу сцену. Володя кусает губы, примеряет накидку, разучивает, когда снять каску, надеть пилотку, где стоять, куда идти… В каждой семье – свои легенды. Эта роль перебывала в разных, и в том числе одаренных и бережных, руках. Но высота премьеры казалась недостижимой, игра Губенко – легендарной. Володю, кажется, совсем не волновал вопрос конкуренции: это настало новое время – время поэта в актерской шинели… Но случилось (не сразу, а за пятым примерно разом) чудо на нашем таганском небосклоне.

…В первый и второй день новый «Семен Гудзенко» очень точно и профессионально попадал в знакомые следы – те самые цезуры, те самые повышения – понижения голоса, даже жесты часто шли «напрокат» от Николая. И я, всегдашний ведущий, почти не заметил, как рядом со мной (я сижу в темноте) ожил совсем особенный Гудзенко (с автоматом в руках, в ярком свете из двух лучей)…

Жизнь принесла новую волну на наш берег – волну тяжелой печали. И в осень 1980 года кинорежиссер Ник. Ник. Губенко заступил «на вахту дружбы» – на сцену «Павших и живых». Я бы счел возвращение артиста и то, как он отнесся к ролям, которые сам же когда-то оставлял для Высоцкого, – я бы счел это героическим актом, если бы над всеми нами не витали картины, пережитые в июле. Смерть поэта упростила проблему героизма. Спектакли на Таганке шли очень сильно, даже спектакли-старожилы. И поступок Губенко – того же происхождения. Просто ему было потруднее, чем нам, вернуться через столько лет к молодым своим ролям. Это было очень торжественно, талантливо и благородно. Но, завершая рассказ о Володином исполнении, скажу, что теперь, с нежностью и восхищением следя за работой в финале «Павших и живых» первого артиста театра, я, как и мои товарищи, ни на миг не усомнился, что артист Губенко играет здорово – почти как Высоцкий. И с тем же автоматом, и в том же ярком свете, сложенном из двух лучей.

А старшим поэтам я еще пересказал Володины… отсебятины. Когда он уже совсем выгрался в Гудзенко, как-то сами собой (и очень уверенно) на месте одних слов явились другие… Вместо гудзенковских «…все мелкие обиды и провинности…» у Володи: «все прежние обиды…» Я даже как-то напомнил Высоцкому, как было в оригинале, он всерьез мне покивал, соглашаясь… А на спектакле (и дальше до последнего своего спектакля) читал вместо «мелкие обиды и провинности прощает за правдивые стихи» только так, только по-своему:

У каждого поэта есть провинция.

Она ему ошибки и грехи,

Все прежние обиды и провинности

Прощает за хорошие стихи…

(У него звучало: «хар-рошие».)

Правильно, согласились поэты, ибо хорошие – это и правдивые, и еще к тому же такие-то и такие-то, словом, хорошие. Настоящие. Правильно. Высоцкий знал цену настоящим стихам.

«Антимиры» – это поэтический первенец в репертуаре Театра на Таганке. Андрей Вознесенский был нашей первой любовью. Пьесы он нам так и не написал – то ли не вышло, то ли слукавил, что вот-вот напишет, да все недосуг. Сложили сами композицию по его стихам. В 1965 году в январе сыграли один раз «в Фонд мира». Публика признала за монтажом право на особый театральный жанр, и прожили «Антимиры» до конца 1979 года, до своего семисотого представления… Высоцкий читал, играл и пел из семисот раз, наверное, не менее пятисот. Форма спектакля позволяла вносить новые стихи. Володино участие было самым ярким с первых шагов премьеры. «Лонжюмо», «Ода сплетникам», «Оза», а из следующих книг Вознесенского актер прочел (и гитарой своей поддержал очень крепко) – «Провала прошу, провала…» и – «Не славы и не коровы». Последнее звучало совсем особо и авторски лично…

Пошли мне, Господь, второго —

Чтоб не был так одинок…

Общий на двоих эпизод – фрагменты из поэмы «Оза» – принес нам много радости. И то, что мы превратили его в свой маленький театр, и то, что за пять минут удавалось стихами и в лаконичных мизансценах внятно объясниться и в любви, и в ненависти. И вместе с тем было немало удовольствий от гаерства, дурачеств, сарказма – собственно, от актерства. Я в конце эпизода, читая «под Андрея», изображал какого-то романтического долдона, трепетал и звал партнера в заоблачные выси. Володя укладывался возле меня с гитарой и творил в миниатюре образ отпетого циника. Он то укоризненно, то гневно, а то философически нежно прерывал мои рулады своим кратким: «А на фига?» И зал падал со стульев…

Особенно щедро нам платили хохотом и овациями студенты и ученые – аудитории добрых поклонников молодого Вознесенского.

Кстати, о моем пародировании. Мы шли однажды в университет на Моховой. Вечер Вознесенского собрал непроходимую толпу на улице. Какой-то дерзкий «вознесенец» остановил нас. Грозно тыча в нашу с Володей сторону, возопил в лицо Андрея: «Как вы можете мириться с грубым оскорблением! Они же вас высмеивают! Они же авторские слова так грубо выдурачивают, а вы… Эх вы!» Андрей на ходу сжал Володины плечи и резко, но весело отшил бушующего студента: «Все, что творят эти люди, – абсолютно божественно… Разберитесь сами – вы ошиблись. Их работа – лесть для меня. Пропустите, гражданин».

С годами все реже – тем самым дороже – становились приезды автора на спектакль. По традиции, откланявшись в конце, мы звали Андрея на поклоны, потом усаживались позади него, он выходил на край белого помоста и читал свое, совсем свежее… И зал, и актеры пребывали чаще всего в совершенно необъективном восторге. Всегда особым подъемом (даже в годы «спуска», старения) отличались юбилейные представления: сотые, двухсотые и дальнейшие «сотники». Я, по странному стечению, оказался ни разу не замененным.

Так и торчала возле моей фамилии каждый раз новая круглая цифра. После трехсотого спектакля Вознесенский остановил аплодисменты и выделил меня публике курсивом своего экспромта:

Венька Смехов – ух, горазд:

Смог без смены – триста раз!

А на афише четырехсотых «Антимиров» я собрал приличный урожай экспромтов, и среди них лучший – Володин:

Только Венька – нету слов! —

Четыре-ста-рожил «Антимиров»!

А на пятисотый раз его изумление уже никак не рифмовалось: «…Неужели все пятьсот?! Неужели ты ни разу не болел?! Даже когда я хворал??!! Потрясающе…» У каждого актера – ворох таких добрых знаков семейной необъективности – похвал и восклицаний.

Слава спектакля была столь высока в шестидесятых, что мы вдвоем даже удостоились чести оказаться гостями на Вознесенском новогодии 1966/67 года. Я не иронизирую: мы ведь едва начинали жить на сцене, зритель еще не желал выделять из таганского карнавала отдельные лица, а имя поэта Вознесенского уже гремело по свету. В кадрах новогоднего вечера в высотном здании на Котельниках мне важнее всего два момента. Первое. Мы от радости, от холода и от боязни опоздать пришли на час раньше срока. И с Володей и другом его детства Игорем Кохановским, автором «Бабьего лета», терпеливо греемся на радиаторе между этажами, пока не пришли старшие гости… Второй момент: Андрей, порадовав гостей только что сочиненным, переселяет часа в 4 утра всех в другую комнату, где Высоцкому будет удобнее петь. И вот на моих глазах произошел праздник открытия для многих замечательных людей искусства – открытия звучащей поэзии Владимира Высоцкого. «Письмо с выставки», помню, автора умоляли бисировать, а когда Володя своим чудесным простодушным манером сообщил «в деревню» о посещении Большого театра: «Был в балете – мужики девок лапают. Девки все как на подбор – в белых тапочках… Вот пишу, а слезы душут и капают: не давай себя хватать, моя лапочка…» – Майя Плисецкая так засмеялась, что, во-первых, певцу пришлось прерваться, а во-вторых, выяснились превосходные вокальные данные великой балерины.

Вознесенский потом презентовал нам свою первую – к тому же нездешней сервировки – красивую пластинку, а надпись, им сделанная в честь Володи, оказалась совершенно провидческой: «Володе – нерву века».

Он был самим собой

В июне 1967 года состоялся вечер артиста Владимира Высоцкого в московском Доме актера. Вечер как вечер. Отрывки из спектаклей, фрагменты из фильмов, приятные речи, краткий банкет за кулисами. Аплодисменты, всем спасибо, разошлись. Утром – репетиция, новый день. Доброе дело, веселый азарт, славная жизнь – фрагменты из свежих премьер: «Павшие и живые», «Десять дней, которые потрясли мир», «Жизнь Галилея», «Антимиры», «Послушайте!».

На авансцене – кубик, на нем гитара. Вот и вся декорация. Закрыли занавес. Таганцы на занавес смотрят как туземцы на паровоз. Что за дикость – занавес. Объяснили: здесь положено, ибо перед началом должно прозвучать вступительное слово. За кулисами – список отрывков: кто, что и за кем творит на этой рекордно волнительной сцене. Комната за сценой набита актерами, реквизитом, костюмами. В дальнем углу – Володины вещи. Ну, начали. Затихла публика. Перед занавесом – Александр Аникст. Профессор. Шекспировед, прославленный на весь свет. «Я думаю, – сказал профессор, – что никто не заметит, как пройдет каких-нибудь двадцать – тридцать лет и как в новой энциклопедии возле имени „Высоцкий“ будет написано: народный артист Союза, создатель таких-то образов, автор знаменитых песен, известный киноартист и т. д.».

Конечно, мы слушали большого специалиста и с уважением, и с… невниманием. Нам было не до энциклопедий, у нас в предмете – переход от сцены «Чаплин – Гитлер» к сцене «Пушкин – Маяковский»: чтобы рабочие успели поставить пирамиды кубиков-памятников и чтобы Володя успел стереть усы диктатора и набросить крылатку, захватив цилиндр Поэта… Потом в темноте фонограмма из «Десяти дней», и сразу – свет, а на сцене уже – маскарад Временного правительства с чемоданами, портфелями и дрожащими коленками министров. Через минуту ворвется в маске Керенский-Высоцкий и выпалит истерический монолог перед побегом в платье «сестры милосердия»… Он рассмешит публику карикатурной речью – не то на троне, не то на толчке, составленном из чемоданов дрожащих министров… «Александр Федорович, будьте покойны…» – «Что?! Покойным я быть не желаю! Вы меня не хороните! Я измазан нардом, тьфу!.. Я помазан народом поднять Россию из гроба!» Хохот зала Дома актера.

Признаться, мы делали этот вечер не из особого отношения к товарищу. Такое уж было время – молодость театра. И «знаком качества» таганской фирмы – не давать передышки ни себе, ни зрителю. И бояться как огня однообразия и скуки. А пуще всего – мнимого «психоложества», якобы оправданного буквой Станиславского.

Карусель впечатлений публики – карнавал красок театра. Публицистика – песня – цирковой трюк – поэтическая страсть – схватка в диалоге – музыкальный акцент – яркая пластика массовки – слово и жест – юмор и грусть – темп и прямой вызов публике, и снова песня, трюк, диалог, сарказм, печаль, реприза, темп… да, не из особого почтения к Высоцкому старались, а из спортивного азарта театрального «вероиспытания»… Зритель! Ты хохочешь, скандируешь, ты вовремя задохнулся удивлением, паузой, ты нас понял, ты любишь театр – ты прав.

А назавтра снова услышатся кулуарные глупости: это, мол, не театр, это – «пять хрипов, семь гитар» (подлинные слова хорошего артиста из Малого театра), это не вечер артиста, а аттракцион режиссера-диктатора… Юпитер! Ты сердишься, ты – не прав.

И все-таки это был отдельный случай – тот вечер в ВТО. Да, мы сильны, когда мы вместе. Да, в театре все равны. Да, сегодня ты главный герой, а завтра – в массовке. Да, четкое распределение в основной позиции: Богу – Богово, актеру – исполнительство. И мы сильны, когда мы вместе. Да, но все-таки… Первый вечер театра на такой легендарной сцене не назван был иначе, он назывался «Вечер Владимира Высоцкого». И это справедливо. Не только потому, что кроме отрывков звучал блок (впервые на официальном вечере!) песен певца-поэта. И не только потому, что на экране Дома актера цитировались фрагменты из фильмов с его участием. И не потому, что о нем говорилось перед занавесом. Важнее всего то, что он был первым среди нас. И он был держателем того невидимого стержня или страховочного троса, без которого карнавал красок был бы бездушным хаосом ярких пятен. Но карнавал наш был одушевлен и был в высшей степени разгорячен сверхидеей, внушить которую – дело Ю.Любимова, а тащить, держать на себе и передать пристрастному залу – нешуточная доля актера-вожака. Вот хорошее слово – вожак. Высоцкий, играя главные роли, не становился премьером труппы, капризным баловнем славы и толпы; он становился вожаком племени. И когда племя пресытилось, вожак начал остывать к нему, а когда вожак умер – племя переменилось… Оправилось от потрясения – и переменилось. «Придут иные времена – взойдут иные имена», – успокаиваю себя строкой Евтушенко из нашего старого спектакля…

Неправильно говорить: «поэт, рожденный театром». Тогда можно сказать о Пушкине, что его гениальность рождена ссылкой в Михайловское и карантином в Болдине. Но будущим исследователям нужно будет оценить важность периода 65–68 годов. Ниагарский водопад деяний и поэта, и актера. Рука об руку шли две биографии. На сцене: прекрасные, сильные роли – из Лермонтова, Маяковского, и есенинский Хлопуша, и брехтовский Галилей, «Антимиры» Вознесенского, роли поэтов войны, гротеск и лирика, Чаплин и Гитлер, отличные киноработы и авторство в спектаклях и фильмах… «Вертикаль», «Короткие встречи», «Интервенция», «Служили два товарища»… Разворот гигантской концертной деятельности… Создание песенных циклов: спортивный, сказочный, фантастический, военный… Что же от чего зависело – поэзия от театра или наоборот?

Скорее всего, феномен Высоцкого – в многообразии единозвучия. Любую им сыгранную роль можно ощутить как поступок – человеческий, художнический, гражданский, – это как бы новая песня Владимира Высоцкого. Он сочинял, горевал, боролся и радовался – в песне, он проживал каждый звук любого из своих персонажей – это было ярко по сути и по форме, но все его широчайшее поле фантазии и страстей, смеха и слез – абсолютно «единолично» и ни на кого, ни на что в жизни не похоже. Оно похоже только на песни Высоцкого.

Если «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», – по прихоти стихотворца, то поэт Высоцкий был всерьез рожден, чтобы песню сделать – и сделал! – своей жизнью.

Как это выглядело в быту? Человек, что называется, «не давал спуску». Сколько бы вы ни искали в тысячах верст магнитной пленки «осечку» (небрежность тона, даже просто следы усталости или болезни) – не найдете.

Так было и на сцене. Однажды, играя роль Ведущего в «Павших и живых» (может, в 520-й, а то и в 670-й раз), в сцене с Чаплиным я отошел на дальние позиции, а Высоцкий (т. е. Чаплин, пародирующий Гитлера) топал впереди с четырьмя «автоматчиками», поющими его же, кстати, зонг… Потом мы снова оказались рядом, и Володя, глядя, как и я, в спину марширующих «солдат вермахта», левым углом рта проворчал: «Играй в полную силу! Перестань халтурить!» Я, как полагалось, с полоборота посылаю «обидчика» куда пришлось и заявляю шипящим выстрелом рта – мол, у меня все отлично, следи за собой… ну и прочее. Замечательно, что, переждав мой ответ, он тем же тоном припечатал: «Я говорю, играй в полную силу, понял?» Я был зол и доиграл по этой причине раз в пять сильнее, чем он «несправедливо» потребовал… Порукой честь: никогда, даже в дни предсмертной болезни, Высоцкий не давал повода поймать себя на игре «вполноги». Поразительно: и по таланту, и по размаху – не человек, а стихийное событие, непредсказуем и «суверенен» во всем, и вместе с тем – жесточайший самоконтроль… И на сцене, и с гитарой, и с авторучкой, и один на один с судьбой…

В роли Высоцкого

Все сочиненное досталось читателям. Все пропетое – слушателям. Фильмы – зрителям. А спектакли?… Ю.П.Любимов учил нас: спектакли уходят в легенду. Не надо хороший театр снимать на пленку. Там, для экрана, стараются оператор, монтажер – чужой народ, ему не соткать нам воздушных мостов – тех, по которым зритель ловит актерские биотоки. Богу – Богово, кесарю – кесарево. Жестокая и прекрасная участь театра – переходя из уст в уста, слагаться в легенду… Вот уже и наш «Гамлет» – легенда. Разве по телевизору можно заболеть монологом «Быть или не быть»? А забыться в прологе и очнуться в финале? Спасибо экрану, он сохранил правдивый отчет о ролях и мизансценах. Но души он не задел, и легенда осталась легендой. Я бы держал телезаписи в архиве, для специалистов. Не надо развенчивать мифы. И пусть каждый вспоминает своё.

Ведь куда только не заносит мифотворчество! Оказывается, один и тот же король Лир в один и тот же вечер был для разных воспоминателей рационально-скучен, спонтанно-взрывоопасен, красив, противен, играл медленно, все куда-то спешил, еле раскачался в сцене сумасшествия, поразил с первой сцены… словом: очень понравился, просто понравился, не очень и очень не… Четкая-четкая дикция, полная каша во рту, бубнил под нос, переорал, волшебный баритон, блеял козлом…

Еще проходит время, и, кто с умыслом, кто бессознательно, поддаются люди очарованию легенды. И уже не только они – ее, но и сама легенда начинает творить нас – по своему образу и подобию…

Известная женщина-критик при мне в 1976 году, сидя во втором ряду, отворачивала лицо, когда Высоцкий начинал монолог Лопахина в «Вишневом саде», а в антракте (подчеркиваю – при мне лично) в ярких красках рисовала возмущение его грубостью, однозвучностью… Спустя годы под ее пером роль Лопахина в исполнении артиста Высоцкого изобиловала… удивляла… восхищала, а сколько такта и ума! А какова звуковая палитра!..

…В театре моей памяти – непрерывная премьера. По моей воле выходят на сцену и потрясающе играют, по моему хотению театр уж полон, ложи блещут, партер и кресла – всё как наяву. За кулисами толпятся и ждут реплики на выход тринадцать названий, тринадцать ролей Володи. Я их располагаю по хронологии… и как в цифре «13», так и в самом перечне заголовков звучит нечто символическое… надо уметь только услышать, вот! С 1964 (осень) по 1980 (зима) – тринадцать пьес. Пусть они прочтутся без кавычек: Добрый человек из Сезуана – Герой нашего времени… Антимиры – Десять дней, которые потрясли мир. Павшие и живые, Жизнь Галилея… Послушайте, Пугачев! Гамлет! Пристегните ремни: Вишневый сад… В поисках жанра – Преступление и наказание…

В «Добром человеке», первенце Таганки, Высоцкий сыграл как только был зачислен в труппу, срочным вводом, с двух репетиций, роль Второго Бога. Роль комедийная. Затем – роль Мужа, в компании бедняков. И наконец, после ряда исполнителей, прочно вошел в спектакль главной ролью. Летчик Янг Сун: безработный, отчаянный, злой к судьбе и великодушный к героине Зинаиды Славиной – это в начале, а в конце утоленная сытостью душа вытолкнула дремавшее нутро хама, обиралы, подхалима и карьериста. Так и звучит в театре моей памяти сдвоенный текст летчика Суна: вот это от первого, блестящего исполнителя – Николая Губенко, а вот на него набегает голос Владимира. Рисунок роли тот же, а манера хоть и родственная Губенко, но всюду более резкая, цепкая хватка. В третьем акте, обжулив и предав героиню, переодетый из лохмотьев в смокинг торжествующий Янг Сун звонко выкрикивает: «Об этом я должен посоветоваться с Водоносом» – и четко, под аккорды музыки, уходит вправо за кулисы. Идеально отговорив текст Брехта, в этом месте Володя, в плену восторга за своего мерзавца-героя, заговаривался и орал: «…Я должен посоветоваться с водолазом!.. тьфу, с водородом!.. тьфу, с водопадом… с Водоносом!» Последнее бросалось в лицо героине с упреком, будто она повинна в том, что он зарапортовался. При всем том виновник хранил серьез святого гнева, а невинные актеры хохотали за кулисами. Зрители, конечно, тоже.

«Герой нашего времени». Драгунский капитан держится в памяти так: игрок, крикун, забияка. Когда на сцене дуэли Грушницкий-Золотухин малодушничает и не стреляет в Печорина-Губенко, Высоцкий притягивает приятеля к себе и, раскатывая любимую согласную, убийственно бросает ему в ухо: «Ну и дурак же ты, братец!» Кажется, в азарте и бешенстве драгун вот-вот нарушит кодекс дуэли и сам, как муху, подстрелит надменного паршивца Печорина. В «Герое» офицеры (в том числе и мы, трое безымянных) томно пели романс Таривердиева:

Есть у меня твой си-лу-ээт…

Люблю его печальный све-ет…

Через шесть лет Владимир в этом духе сочинит и исполнит: «Я сжал письмо, как голову змеи, – сквозь пальцы просочился яд измены».

На «Антимирах» в период репетиций царили свобода, равенство и братство – в честь того, что это был внеплановый опус на один вечер. За месяц ночных читок, спевок и соединения номеров (в оформлении из «Героя нашего времени») вдруг сложилось стройное представление. И уже первые зрители наградили нас восторженной реакцией – вот тогда мы и осознали себя человеческой, профессиональной и гражданской (тогда это не было затасканным словом) общностью. В театре моей памяти «Антимиры» возникли из-за Высоцкого. Мы все были равны, а у Высоцкого получилась самая важная роль.

«Десять дней, которые потрясли мир». И в этом спектакле, сыграв много ролей, надевая или снимая полумаски, сплясав и потешно пропев «На Перовском на базаре шум и тарарам» за экраном в группе «Теней прошлого», Володя сменил первого Керенского – Ник. Губенко, достойно сыграв по всем статьям: и по статье драмы, и пластически, и гротескно, и даже лирично, когда, готовясь к побегу, спешно облачаясь в платье сестры милосердия, бывший премьер «нечаянно» прощался голосом меццо-сопрано, совершенно растворяясь в женском образе… это не Высоцкий, это Керенский проявил актерское мастерство, так должны были думать зрители.

«Павшие и живые». Высоцкий сыграл в поэтическом представлении роли Кульчицкого и Гудзенко. В сцене по дневникам Пастернака и Вс. Иванова он пел песню на стихи белорусского поэта – «Каждый четвертый». В 1966 году, спасая в несчетный раз спектакль, Любимов был вынужден пожертвовать очень хорошей сценой – эпизодом о фронтовых мытарствах Эм. Казакевича. Эпизод был срежиссирован Петром Фоменко, как и «Новелла об ополченцах», где Высоцкий изумительно играл простака Алешкина. В шестиминутной новелле характер Алешкина преображался. Поначалу свысока презиравший соседа-очкарика Бурштейна (классическая работа Р.Джабраилова), Алешкин приобретал опыт и терял предрассудки. И, оценив в трудах обороны надежность и силу «интеллигентиков», Высоцкий-Алешкин завершал эпизод резким поворотом в зал и почти навзрыд кричал, словно ругая алешкиных среди публики, словно диктуя впервые эпитафию над самым родным из друзей: «И вот этот интеллигент пошел на фронт и выдержал в рядах дивизии народного ополчения такое, о чем сейчас даже трудно читать… потому он и умер – как боец!»

В новелле о Казакевиче Володя сыграл тупого мерзавца, чекиста-бюрократа, преследовавшего писателя через всю войну. Тот ушел из газеты на передовую, и за ним следовали до 45-го года «дело о побеге» (о дезертирстве) – с одной стороны и приказы об орденах за проявленную доблесть – с другой. Чиновник-преследователь имел южный мягкий говорок и северную ледовитую душу… Он «шил» дело не только в основном тексте, но также и передразнивая слова Казакевича – Леонида Буслаева… Это было и смешно, и жутко, ибо актер хорошо давал понять, что человек-машина, творящий зло от имени власти, – не сценическая частность, а вполне реальная угроза нашей жизни. И чиновники нашего министерства в который раз приняли – и справедливо – «намеки» на свой счет… Словом, на долгом веку нашего спектакля совсем мало оказалось свидетелей этого прекрасного эпизода и этой точной, отличной работы Владимира Высоцкого.

В 1966 году – «Жизнь Галилея». Лучшая пьеса Бертольда Брехта. Исполнив роль великого ученого, Владимир Высоцкий получил очень много: и дипломы театральных конкурсов, и бодрый скепсис коллег из других театров, и глубокий анализ своего труда в печати известными театроведами, и, видимо, внутреннее право, путевку на роль Гамлета.

1967 год – «Послушайте!». Володя репетировал одного из оппонентов Маяковского. Пьеса, как всегда на Таганке, менялась, росла и переделывалась прямо на сцене, на живых пробах. В результате одного из поворотов пятеро актеров, играя пять разных граней Поэта, вышли на многострадальную премьеру: Высоцкий, Золотухин, Насонов, я и Хмельницкий. Снова, как в «Павших», как будет еще и еще в будущем, чиновники чинили препятствия. В театре моей памяти Владимир Высоцкий не просто отлично читал Маяковского, играл от имени Маяковского – он, как и его товарищи, продлевал жизнь Поэта и боролся сегодня с такими же, кто отравлял поэтам жизнь вчера. Жизнь и сцена сливались. Володя играл храброго, иногда грубоватого, очень жесткого и спортивно готового к атаке поэта-интеллигента. Премьера «Послушайте!» совпала с началом его личных событий. И сердечных, и авторских: роман с Мариной Влади и множество могучих песен…

Прошло двадцать лет. Надо заметить, Высоцкий выиграл борьбу. Так выиграл, что многие высокопоставленные проигравшие, кажется, уже позабыли, за чью «команду» боролись. И в 1988 году появляются телефильмы, откровенно лакирующие правду. Они призывали телезрителей добровольно запамятовать, кто же двадцать лет любил «неразрешенного» поэта, а кто запрещал ему всё – сниматься, ездить, петь, печататься… Вспоминая выход артиста в роли Маяковского, я слышу его прощальное: «Послушайте! Ведь если звезды зажигают – значит – это…» И вдруг Володя обрывает стих и мрачно исповедуется: «…но я себя смирял, становясь на горло собственной песне». Кто мог знать, что через двадцать лет будет повод порадоваться: вот уж чего с ним не было, того не было! Собственная песня по собственной воле ни разу не изменила себе. Кто знает – может быть, пригодился опыт старшего коллеги, так хорошо сыгранного актеромпоэтом?

…В «Пугачеве» Владимир в третий раз сочинял для своего спектакля. Это были интермедии, куплеты трех расейских забулдыг. Но на моей памяти главное в этом спектакле – его роль Хлопуши. Мне кажется, поставив высокие оценки за «высоцких» героев, наивысшим баллом надо отметить именно Хлопушу – идеальное воплощение по всем законам и «психологического», и «условного» театра.

В 1971 году – премьера «Гамлета». Исторический факт – и не только для Таганки, как оказалось…

Через три года «Пристегните ремни!». Далеко не лучший спектакль Таганки. Пьеса Г.Бакланова и Ю.Любимова. Володя к этому времени уже много пережил, его тяготило театральное послушание. Но он боялся огорчать шефа, он мягко, как он сам говорил, «линял», соскакивал с дрожек, поспешавших к премьере. Поздним умом мы взвесили, сколь несправедливы были к нему за «недисциплинированность», за «исключительность»… И все-таки среди покинутых дрожек и телег надо назвать прежде всего… карету, в которой пятеро Пушкиных бороздили пространство сцены, хитроумно обновленное Давидом Боровским. «Товарищ, верь…» Роль Пушкина. И сразу в ушах – Володина мятежная интонация: «Шуми, шуми, послушное ветрило…» Почти до генеральной довел он роль.

Не сыграл, хотя и репетировал: Оргона в «Тартюфе», Обуховского в «Часе пик», Мунка Ду в «Турандот» и Ивана Бездомного в «Мастере и Маргарите».

Так вот, о пьесе Гр. Бакланова. Уйдя от центральной роли, Володя не сумел отказаться от спектакля и долгое время в военных сценах выходил-разрезал по центру зала и действия в плащ-палатке и с гитарой. Вся роль – размер песни. «Мы вращаем землю…» Но что этот проход значил – трудно переоценить. И песня могучая, и пел ее Володя всегда… как всегда, да и годы пришли тогда – всесоюзного признания…

1975 год – «Вишневый сад». Хоть и не все было ладно в воздухе театра, хоть и запахло впервые расколом и дрязгой нетаганского происхождения – все же в памяти держится уверенной белой птицей образ эфросовской первой премьеры – в театре, который его с любовью пригласил на чеховскую постановку… Превосходный дуэт был – Демидова и Высоцкий. Было в Володином Лопахине, помимо жаркой страсти к праздным чудакам, к Раневской, к их миру, к их породе, – было и некое добавление от себя… Он уже не мог утолиться, если выходил за пределы песенного контекста. Так нынче кажется. И вот, ставши владельцем имения, нежный, влюбленный, щепетильный Лопахин-Высоцкий ломает роль к чертям, гуляет, хохочет, чуть не плачет – «отчебучивает» нового хозяина.

Одни зрители свирепели, другие восхищались. Роль была сыграна великолепно и мастерски, и переиграть Высоцкого в данной структуре вряд ли возможно. Что и доказано со временем. Без Высоцкого ушла душа спектакля.

«В поисках жанра» – не спектакль, а авторский вечер. Он выскочил в репертуаре как из-под колес – нежданно. Отменяя по болезни актера спектакль, предложили уже сидящему залу вернуть билеты, а кто хочет – посмотреть концерт из того, что мы сами… в свободное время… Бурные аплодисменты. Ни один не двинулся с кресла. Съехались Высоцкий, Межевич, Золотухин. Были в тот вечер и Филатов, и я. Так родился этот вечер. Менялись исполнители и номера, неизменным был Владимир Высоцкий. Он связывал все выступления и очень строго хвалил всех своих сотоварищей, кто умеет сочинять, музицировать, пародировать, пантомимировать… И конечно, пел свои песни.

Последний спектакль – в последнем году жизни. Свидригайлов в «Преступлении и наказании». Благодаря авторской воле Юрия Карякина (инсценировщика) именно этот персонаж стал центром притяжения оригинального и сильного представления. Сложнейшая роль в мировом репертуаре – и такое грациозное ведение, очень мужское, уверенное зрение героя Высоцкого на Раскольникова – А.Трофимова, на сцену, на публику и – что особенно тревожило тех, кто в зале, – на себя самого. Вот так теперь и видится: как поэт в нем предвидел свой срок, так и актер через трагическое исполнение последней роли утверждал предчувствие прощания…

Один спектакль я обошел в перечислении. После «Гамлета» был выпущен и сразу запрещен – «Берегите ваши лица». Стихи Андрея Вознесенского. Дважды сыграли на публике. Не знаю, согласится ли со мной автор, но не будь Высоцкого среди нас, исполнителей, никому из начальства в голову бы не пришло чинить препятствия. Впрочем, не будь Высоцкого, не было бы и спектакля. Помимо наших общих сцен-чтений и сцен-пантомим Володя участвовал и как соавтор Вознесенского, и как «сокомпозитор» Б.Хмельницкого. «Я изучил все ноты от и до» – это первая его вещь, и звучала она в первой трети спектакля, когда мы на черных подъемниках, на ярком фоне в черных же свитерах восседали всемером, точно воробушки либо ноты, – «от и до». А во второй половине, в сцене, где речь шла об убийстве Кеннеди, Володя с верхнего подъемника всем нам, стоящим перед ним, и залу, сидящему позади нас, пел гениальную «Охоту на волков»… И здесь я ставлю точку.

Так случилось на данном перекрестке театральной судьбы, что наш Театр на Таганке сыграл какую-то важную роль. Может быть, в будущем окажется, что и наше поколение в истории Отечества сыграло немаловажную роль. И тогда же будет отмечен безусловный факт: в главной роли в нашем поколении выступил артист Владимир Высоцкий.

В 1980 году на служебном входе раздался звонок. Шутник спросил по телефону: «Кто у вас сегодня играет Высоцкого?» И вахтер, не моргнув, ответил: «Гамлет!».

1986

Валерий ЗОЛОТУХИН[13]

«Всё в жертву памяти твоей…»

23.03.1968

Вот ведь какая наша судьба актерская: сошел артист с катушек, Володька, пришел другой, совсем вроде бы зеленый парень из Щукинского, а работает с листа прекрасно, просто «быка за рога», умно, смешно, смело, убедительно. И сразу завоевал шефа, труппу, и теперь пойдет играть роль за ролью, как говорится, «не было счастья, да несчастье помогло». А не так ли и Володька вылез, когда Губенко убежал в кино и заявление на стол кинул, а теперь сам дал возможность вылезти другому… но и свои акции подрастерял… то есть уж вроде не так и нужен он теперь театру. Вот найдут парня на Галилея – и конец. Насчет «незаменимых нет» – фигня, конечно; каждый хороший артист – неповторим и незаменим, пусть другой, да не такой; но все же веточку свою, как говорит Невинный, надо беречь и охранять, ухаживать за ней и т. д. Чуть разинул рот – пришел другой артист и уселся на нее рядом, да еще каким окажется, а то чего доброго – его нет, и один усядется. Я иногда сижу на сцене – просто в темноте ли, когда другой работает, или на выходе – и у меня такая нежность ко всей нашей братии просыпается… Горемыки! Все мы одной веревочкой связаны: любовью к лицедейству и надеждой славы – и этими двумя цепями, как круговой порукой, спутаны, и мечемся, и надрываемся до крови, и унижаемся, и не думаем ни о чем, кроме этих своих двух цепей.

26.03.1968

Высоцкий в Одессе. ‹…›

Губенко готовит Галилея. Это будет удар окончательный для Володьки. Губенко не позволит себе играть плохо. Это настоящий боец, профессионал в лучшем смысле, кроме того что удивительно талантлив.

02.04.1968

‹…› Сегодня утром Володя принял первый сеанс лечения. Венька [Смехов] еле живого отвез его домой, но вечером он уже бодро шутил и вострил лыжи из дома. Поразительного здоровья человек. ‹…›

Но самое главное – не напрасны ли все эти мучения, разговоры-уговоры, возвращение в театр и пр. – нужно ли Высоцкому это теперь? Чувствовать себя почему-то виноватым, выносить все вопросы, терпеть фамильярности, выслушивать грубости, унижения – при том что Галилей уже сыгран, а с другой стороны, появляется с каждым днем все больше отхожих занятий: песни, писание и постановка собственных пьес, сценариев, авторство, соавторство – и никакого ограничения в действиях. Вольность и свободная жизнь. Не надо куда-то ходить, обязательно и строго вовремя, расписываться, играть нелюбимые роли и выслушивать замечания шефа и т. д. и т. п., а доверия прежнего нет, любви нет, во взаимоотношениях трещина, замены произведены, молодые артисты подпирают. С другой стороны, кинематограф может погасить ролевой голод, да еще к тому же реклама. Я убежден, что все эти вопросы, и еще много других, его мучают, да и нас тоже. Только я думаю, что без театра он погибнет, погрязнет в халтуре, в стяжательстве, разменяет талант на копейки и рассыпет по закоулкам. Театр – это ограничитель, режим, это постоянная форма, это воздух и вода. Все промыслы возможны, когда есть фундамент. Он вечен, прочен и необходим. Все остальное – преходяще. Экзюпери не бросил летать, как занялся литературой, совершенно чужим делом. А всё, чем занимается Володя, это не так далеко от театра – смежные дела, которые во сто крат выигрывают от сотрудничества с театром.

10.04.1968

Прискакал с двух концертов. Записки: …Что с Высоцким? Правда ли, что Высоцкий уволен из театра?

Нет, Высоцкий снова в театре, вчера мы играли «Послушайте!» первым составом. Взят на договор с какими-то унизительными оговорками, условиями и т. д. Но иначе, в общем, и быть не могло.

14.04.1968

Утренний «Галилей». Снова Высоцкий на арене. Зал наэлектризован. Прошел на «ура». Алые тюльпаны. Трогательно. ‹…›

21.06.1968

В среду (19-го) мы катались с Высоцким и Г[ариком] Кохановским в Ленинград смотреть «Интервенцию». По-моему, гениальная картина, и многие так говорят. Моя работа меня устраивает, не везде, но в общем удовлетворительно. Что говорят люди, я подожду записывать до окончательного выхода фильма. Скажу только – по сумме всех отзывов я делаю вывод: я выиграл Женьку. Все. Больше пока ничего не скажу, потому что очень много порезали и могут чикнуть еще, но в общем линия проглядывается, она осталась любопытной, и я не могу ругать Полоку, ему надо выиграть фильм. Первым номером в фильме – он, Полока.

В среду, когда мы были в Ленинграде, состоялся худсовет по «Хозяину тайги». Не знаю, поздравить себя или нет, но мы оба с Высоцким утверждены на главные роли. Работа предстоит отчаянная. Главное недостатки, рыхлость и примитивизм сценария преодолеть. И еще – время. Сроки начнут терзать, и мы зашьемся. И с фильмом, и с ролями. Но, по крайней мере, я настроен по-боевому, не говоря о Высоцком, который сказал скромно: «Мы сделаем прекрасный фильм». Спорить с ним я не стал. ‹…›

23.06.1968

Перед тем как выйти на худсовет, Назаров, по инициативе Стефанского, был у Шабанова[14]. В основном по линии Высоцкого, испугались статьи[15].

Шабанов: Золотухин – это самостоятельный художник, талантливый артист, за ростом которого мы с интересом наблюдаем, но ему пора встать на ноги. Пора бросить танцевать под дудочку Любимова, открывать рот, когда его открывает Любимов, и закрывать, когда тот закрывает. Пора бросить ему смотреть в рот Любимову! (Это перепевы Дупака.)

Высоцкий – это морально опустившийся человек, разложившийся до самого дна. Он может подвести вас, взять и просто куда-нибудь уехать. Я не рекомендую вам Высоцкого.

Где это было видано, чтобы секретарь райкома давал рекомендации для участия в съемках?! Докатились. ‹…›

21.08.1968

Я сижу один в большом, сыром, грязном доме. На улице моросит. Холодно. На мне полное обмундирование, плащ, фуражка, но руки коченеют все равно. Высоцкий с Говорухиным смотались два дня назад. Солнца нет, небо черное – снимать невозможно, а мы чего-то ждем и не хотим сниматься с этой базы. Высоцкий так определил наш бросок с «Хозяином»: «Пропало лето. Пропал отпуск. Пропало настроение». И все из-за того, что не складываются наши творческие надежды. Снимается медленно, красивенько и не то. Назаров переделал сценарий, но взамен ничего интересного не предложил. Вся последняя часть: погоня, драка и пр. – выхолощена, стала пресной и неинтересной. На площадке постоянно плохое, халтурное настроение весь месяц и ругань Высоцкого с режиссером и оператором. Случалось, что Назаров не ездил на съемки сцен с Высоцким, что бесило Володичку невообразимо. Оператор-композитор: симфония кашеварства, сюита умывания, прелюдия проплывов и т. д. А где люди, где характеры и взаимоотношения наши? ‹…›

Приезжал Говорухин, просто в гости, на охоту, к другу, за тридевять земель. Ночью появился хороший человек, как в сказке. И сразу наладил наш быт: в доме появилось завсегда молоко, мед, поросенок, гусь, курица, банька по-белому и по-черному.

Высоцкий написал несколько хороших песен. Лучшую мы поем вместе, на два голоса, и получается лихо.

Протопи ты мне баньку по-белому —

Я от белого свету отвык.

Угорю я, и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

08.10.1968

Мне очень одиноко в театре, когда не играет Высоцкий, как-то неуверенно. Когда Высоцкий рядом – все как-то проще, надежнее и увереннее. ‹…›

31.10.1968

27-го вечером, значит, была поездка в г. Калининград с «Добрым человеком». И по дороге туда Венька пересказал мне важный разговор с шефом о Высоцком и о его деятельности в театре.

Итак, о разговоре с шефом Веньки Смехова:

– Ну, он начал, как всегда, заводиться с полоборота, что «мне это надоело», что «терпение мое лопнуло» и т. д. Я его остановил и сказал, что передо мной не надо так брызгать, я это понимаю и видел не однажды, поговорим о деле. Он успокоился и сказал, на мой взгляд, очень важные, вернее, продуманные и прочувствованные вещи. Во-первых, он решил всерьез расстаться с Володей. И почему всерьез, потому что Володя потерпел банкротство в его глазах как актер. Он любит его по-человечески, за его песни, за отношение к театру, когда он в порядке, и т. д., но как актер Театра на Таганке он для него не существует, то есть он считает, что Колька сыграл бы Галилея лучше, что отказался он от Оргона потому, что отвратительно репетировал, что он истаскался и потерял форму и принимает разные дерьмовые предложения в кино и везде, он измельчал. Результат: его сделка со Штейном[16] и прочие «Стряпухи». То есть он считает все это результатом того, что Володя не выдержал испытания славой. «А в производственном отношении, когда он начинает пить, расшатывается весь организм театра. Надо либо закрывать это заведение, либо освобождать Володю, потому что из-за него я не могу прижать других, и разваливается всё по частям».

Вот такой примерно разговор. Он мне не нравится, но я понимаю, что действительно это всерьез, потому что разговор пошел за дело, за профессию, за талант, который берется под сомнение, потому что таким образом с ним легче распрощаться. ‹…›

10.11.1968

Вот как бывает в театре – вчера вместо «Галилея» состоялась премьера «Тартюфа». Да. Вот так, вот такая жизнь. Ну что же расскажу, как знаю, что запомнил.

Зайчик[17] сказал, что днем звонил Высоцкий, просил отменить спектакль – совершенно без голоса. Потом что-то переменилось – спектакль состоится. И вот вечер. Володя приходит: «Спектакля не будет, нечем играть». Поднимается шухер. Врачи. Шеф, Дупак, вся труппа ходят и вспоминают «лошадиную фамилию» – что может пойти взамен. Ничего: то того нет, то другого. Предлагаю «Тартюфа». Звонить начальству и просить разрешение. Что делать – в театре несчастье, а публика уже в буфете. На меня, как на сумасшедшего: непринятый спектакль, завтра всех увезут, шефу снимут голову и т. д. После всех передряг Дупак решается (Венька предполагает, он дозвонился все-таки перед этим из своего кабинета; весь шухер был за кулисами): «Семь бед – один ответ, пусть идет „Тартюф“».

Дупак выходит к зрителям. Зрители в зале. Он выводит Высоцкого.

– Дорогие наши гости… Мы должны перед вами глубоко извиниться… Все наши усилия, усилия врачей, самого артиста В. – исполнителя роли Галилея – восстановить голос ни к чему не привели… Артист Высоцкий болен, он совершенно без голоса, и спектакль «Галилей» сегодня не пойдет. (В зале крики: пить надо меньше, петь надо больше – какая-то чушь.) Вместо этого мы вам покажем нашу новую работу – «Тартюф», которую еще никто не видел. (Аплодисменты, крики восторга.) Для этого, чтобы поставить оформление «Тартюфа» и разобрать «Галилея», мы просим оставить зрительный зал на 20 минут. Через 20 минут начнется спектакль господина Мольера «Тартюф».

Что-то пытался сказать Володя. «Вы меня слышите?» – я только и успел разобрать. В общем, позор. Никому Володя уже не был нужен, публика была при почти скандале. Ей давали «Тартюфа», и она была счастлива – все-таки это ведь исключительный случай, артист Высоцкий вышел извиняться, ему можно было выразить из зала свое «фе». Перед ней (публикой) расшаркались, и сейчас покажут премьеру, а пока она с шумом повскакала с мест и кинулась в буфет.

Весь театр начал растаскивать по углам «Галилея» и тащить «Тартюфа», как на абордаж, каждый пытался что-нибудь развязать, растащить, завязать, приволочь – публика в буфете, ее нельзя задерживать. ‹…›

25.11.1968

Мы обыватели, мы серость, волей чьей-то оказавшиеся рядом с явлениями. Не то же ли есть и мой друг Высоцкий? Мы греемся около его костра, мы охотно говорим о нем чужим людям, мы даже незаметно для самих себя легенды о нем сочиняем. И тоже ждем – вот случится что-нибудь с другом нашим (не приведи Господь), мы такие воспоминания, такие мемуарные памятники настряпаем – будь здоров, залюбуешься. Такое наковыряем, что сам Высоцкий удивится и не узнает себя в нашем изложении. Мы только случая ждем и не бережем друга, не стараемся вникнуть в мрачный, беспомощный, одинокий, я убежден, мир его. Мы всё меряем по себе: если нам хорошо, почему ему должно быть плохо? ‹…›

30.11.1968

Высоцкий, по его словам, был у профессора клиники им. Семашко. Признали парез (его слово), разрыв связок. Нужно делать операцию, на полгода уходить из профессии. И вчера он не играл «Послушайте!», а сегодня шеф сказал, что в 9 часов у него был концерт. Это уже хамство со стороны друга.

04.12.1968

Высоцкого уложили в больницу. Врачи констатировали общее расстройство психики, перебойную работу сердца и т. д. Обещали ни под каким предлогом не выпускать его из больницы два месяца. На Володю надели халат и увели. Он попросил положить его в 5-е отделение, но главврач не допустила этого. В 5-м молодые врачи, поклонники его песен, очевидно, уступают его мольбам, просьбам, доверяют ему, и он окручивает их. 10 декабря начинаются у него съемки в Одессе. Я попросил Скирду[18] передать Хилькевичу: если он любит, уважает и жалеет Володю, если он хочет его сберечь, пусть поломает к черту его съемки, сошлется на запрет худсовета или еще чего. Либо пусть ждет два месяца, но вряд ли это возможно в условиях провинциальной студии у начинающего режиссера. Но поломать съемки необходимо. ‹…›

14.12.1968

Вчера восстанавливали Высоцкого в правах артиста Театра на Таганке. И смех и грех.

– Мы прощаем его, конечно, но если он еще над нами посмеется… да и тогда мы его простим.

Шеф: Есть принципиальная разница между Губенко и Высоцким. Губенко – гангстер, Высоцкий – несчастный человек, любящий, при всех отклонениях, театр и желающий в нем работать.

Дупак: Есть предложение: предложить ему поработать рабочим сцены.

Рабочие обижаются. Что за наказание – переводить наших алкоголиков к ним, а куда им своих алкоголиков переводить?

Венька – о гарантии прочности, т. е. замене надежной и достойной во всех спектаклях.

Я молчал. ‹…›

26.03.1969

Вчера «Галилей» не состоялся снова… Заменить спектакль было невозможно. ‹…› В общем, повторилась ситуация, которая состоялась 9 ноября. ‹…›

Я не могу себе даже предположить, что будет дальше с Высоцким. То, что его не будет в театре, это мне совершенно ясно, и даже если бы мы очень захотели его сохранить, это нам не удастся. Управление культуры на это дело теперь не пойдет никогда и при случае попытается подвести под этот факт обобщающую базу разложения и разболтанности всего коллектива. А что с ним будет дальше, не представляю, особенно после заявления Шапошниковой на заседании идеологической комиссии (3 марта 1969 г. в горкоме под председательством Гришина Шапошникова[19] сказала: «Театр на Таганке выгнал Высоцкого, так его подобрал „Мосфильм“»). Он может скатиться в совершенное дерьмо уже по существу. Но странное дело, мы все – его друзья, его товарищи – переносим это теперь уже довольно спокойно. Володя привил нам иммунитет, уже никто ничему не удивляется, все привыкли… ‹…›

31.03.1969

Высоцкий уволен по ст. 47 «г», и никто не говорит о нем больше. Никому его не жаль, и ни одного слова в его пользу. Где он, что, как – тоже никого не интересует. ‹…›

15.04.1969

Идет «Галилей». Звонит Высоцкий.

– Ну как?

– Да нормально.

– Я думал, отменят. Боялся.

– Да нет… Человек две недели репетировал.

– Ну и как?

– Да нормально. Ну, ты сам должен понимать, как это может быть…

– Я понимаю…

– Володя, ты почему не появляешься в театре?

– А зачем? Как же я…

– Ну как зачем? Все же понимают и относятся к этому совершенно определенным образом. Все думают и говорят, что через какое-то время после больницы… ты снова вернешься в театр…

– Не знаю, Валера, я думаю, может быть, я вообще не буду работать…

– Нельзя. Театр есть театр, приходи в себя, кончай все дела, распутывай, и надо начинать работать, как было раньше.

– Вряд ли теперь это возможно.

– Ты слышишь в трубку, как идет спектакль?

– Плохо. Дай послушать.

Снимаю репродуктор, подношу. Как назло – аплодисменты.

– Это Венька ушел.

– Как всегда.

– Володя, ты очень переживаешь?

– Из-за того, что играет другой? Нет, Валера, я понимаю, иначе и не могло быть, всё правильно. Как твои дела?

– Так себе. Начал у Роома. Правда, съемки еще не было, возил сегодня на «Мосфильм» Кузьку, хочу его увековечить…

– Как «Мать»?

– Получается. Не знаю, как дальше пойдет, но шеф в боевом настроении, работает хорошо. Интересные вещи есть. Что ему передать?

– Да что передать… Скажи что-нибудь… что мне противно, я понимаю свою ошибку…

На сцене сильный шум. Все грохочет – Хмель (Борис Хмельницкий) рвет удила. Володя что-то быстро говорит в трубку. Я ничего не могу понять, не разбираю слов, говорю только «ладно, ладно», может, невпопад. У самого в горле комок… Думаю: сейчас выйду на сцену и буду говорить те слова, которые я сто с лишним раз говорил Высоцкому, а теперь… его уже не будет за тем черным столом… Жизнь идет… Люди, падая, бьются об лед… Пусть повезет другому… и я напоследок спел… мир вашему дому…

– Ну ладно, Валера. Я буду звонить тебе. Привет Нинке. Пока.

«Галилей» закончился. Во всех положенных местах были аплодисменты. Цветы. «Молодец, Боря», – из зала крикнул Бутенко…‹…›

26.04.1969

‹…› Ополчились на поклонников. Говорят, кто-то передал после «Галилея» Хмельницкому веник с надписью: «Не в свои сани не садись». До него веник не дошел, но народ знает, значит, попадет и к нему эта змея. Не хотел бы я в своей жизни даже и сплетню такую про себя знать. Но такая наша жизнь: любишь славу и восторги – не откажись тогда и дерьмом умыться… ‹…›

29.04.1969

Вчера Высоцкий приходил в театр, к шефу. Сегодня он говорит с директором. Если договорятся, потихоньку приступит к работе, к игранию. ‹…›

04.05.1969

И он пришел. Вчера партбюро обсуждало его возвращение. Решено вынести на труппу 5-го числа. ‹…›

– Полока живет у меня с Региной. Завтра буду убираться… Марина приезжает… будет жить у меня… наверное. Решил я купить дом… тысяч за семь… Три отдам сразу, а четыре в рассрочку. Марина подала эту идею… уже нашел, со всеми удобствами… обыкновенная деревянная дача в прекрасном состоянии, обставим ее… У меня будет возможность там работать, писать. Марина действует на меня успокаивающе…

Я не знал за собой такого, что мне будет вдруг жаль «Галилея», потому что это вымученное, кровное… Я метался в тот день… Думаю: ну кому позвонить? Некому позвонить, Валера, а тебя не подзывают… Кто это подходил к телефону, неужели ты не заметил?! На сцене, говорит, и всё. Я-то знаю, что ты не на сцене, до тебя еще целый акт…

– А ты сказал, что это Высоцкий?

– В том-то и дело, что сказал. «А мне какое дело, кто это, я сказал: он на сцене». И вот некому позвонить… Ну почему, думаю?… Ведь я всегда был окружен друзьями, казалось… а позвонить даже некому, с кем можно было бы поговорить просто по-человечески, безо всяких.

Я, когда стал один, я полюбил дом. Мне стало приятно приходить, брать бумагу, садиться к столу, и… получается. Мне стало приятно быть дома. Это ведь ужасно, оказывается, хорошо. Никто тебе не мешает, даже к телефону подходить не хочется. До меня стал доходить смысл застольной работы… Хочется сидеть и писать… ‹…›

31.05.1969

Была премьера «Хозяина» (29-го) в Доме кино. Прошла она прекрасно, мы с Высоцким застали вторую половину фильма. Наградили. Меня – именными часами от МВД СССР, Высоцкого – почетной грамотой за пропаганду (активную) работы милиции…‹…›

26.07.1969

24 июля был у Высоцкого с Мариной, Володя два дня лежал в Склифосовского. Горлом кровь хлынула. Марина позвонила Бадаляну[20]. «Скорая» приехала через час и везти не хотела: боялись, умрет в дороге. Володя лежал без сознания на иглах, уколах. Думали: прободение желудка, тогда конец. Но, слава Богу, обошлось. Говорят, лопнул какой-то сосуд. Будто литр крови потерял, и долили ему чужой. Когда я был у него, он чувствовал себя «прекрасно», по его словам, но говорил шепотом, чтоб не услыхала Марина. А по Москве снова слухи, слухи… Подвезли меня до Склифосовского. Пошел сдавать кровь на анализ. Володя худой, бледный… в белых штанах с широким поясом, в белой под горло водолазке и неимоверной замшевой куртке. «Марина на мне…» – «Моя кожа на нем…» ‹…›

25.09.1969

Сегодня будет досъемка к пробе с Глузским. Колька[21]: «Я любил тебя вчера, как никогда. Ты кладешь Высоцкого, как хочешь. Даже жалко его становится…» Но Полока хочет утвердить Володю… Моральные обязательства. Да, жалко, что я не сыграю Бирюкова[22]. Я вижу, как меня все хотят: группа, оператор, ассистенты, сценаристы и т. д. Я не могу откровенно поговорить с Полокой. Но у меня точное знание: Володе не надо играть Бирюкова, лезть в такие герои. Это народный тип, народный характер. У Володи нет качеств такого типа. Ему надо Байеров играть. У него нет обаяния такого качества, он вообще-то не очень обаятелен на экране. По-моему, играть Бирюкова – окончательно скомпрометировать себя для Володи. Глáза нет. Глазá не те для такой роли. Текст написан так заштатно, кондово, по всем штампам а-ля рюс. Это надо каким тонким артистом быть, чтобы он прозвучал в устах героя и не резал, не стрелял в ухо. Грубятина получится, хохма и пошлость полезет. Вот что может получиться. И тогда все обвинения и опасения, которые сейчас несколько настороженно высказывают напуганные эксцентричностью, хохмачеством сценария деятели, могут вылезть с чудовищной силой. Бирюков должен стать современным Чапаевым, народ должен его полюбить, мальчишки должны заиграть в него. Иначе на кой хрен огород городить? ‹…›

02.10.1969

У Полоки не утвердили Высоцкого. Меня на Громова он даже и не выставлял, и не распространялся, поскольку понял полную непроходимость. Весь конфликт в том, что мы – театральные артисты, а объединение – киноактера. Санаев сказал: «Только через мой труп будет играть Высоцкий, до ЦК дойдем». Но там Туманов[23] отколол номер. Ему понравился Золотухин, он сказал: «Я вижу в Бирюкове только Золотухина… Какие могут быть сравнения с Высоцким… Но жаль, что он не из Театра киноактера». Короче: вся бодяга передается в Комитет и сегодня-завтра будет смотреть Баскаков[24] и решать. ‹…›

04.10.1969

‹…› У Саввы[25] в новой, кооперативной. Совет в Филях: Полока, Золотухин, Кулиш, Конюшев, Щеглов… «Либо Полока на картине, либо – если он будет отстаивать Высоцкого – ни его, ни Володи. И в дальнейшем Полока ему уже помочь не сможет… ничем, ибо будет архизапятнанным и отвергнутым… Полковник Кравцов встречался с высоким лицом из КГБ – Бобковым. Тот пообещал оторвать башку Баскакову и Романову, если те утвердят Высоцкого… и „дело не в его песнях… а в его поведении“».

А мне кажется, еще и в народе… Кумир нарушил правила игры. Любовь и роман с Мариной обернулись ему ненавистью толпы. Толпа не может простить ему измену с западной звездой. ‹…›

06.10.1969

Странный разговор состоялся вчера с Полокой. Кажется, я распрощался с мечтой стать народным «героем» Бирюковым. Полока напрочь отказался от Володи. ‹…›

«Советского разведчика, чекиста будет играть алкоголик, человек, скомпрометировавший себя аморальным поведением, бросивший двух детей?! Позвольте! Ведь надо когда-то и отвечать за свои поступки…» На него несколько дел с соответствующими материалами, которые в любой момент могут быть пущены в ход. ‹…›

21.01.1970

Почему-то все ругают «Опасные гастроли», а мне понравилось. Мне было тихо-грустно на фильме, я очень понимал, про что хочет сыграть Высоцкий.

16.03.1970

– Валерка! Ну почему мы с тобой не можем встречаться?! Я говорю Марине: поедем к Валерке, спросим у него, как нам жить… Но у тебя свои дела, тебе самому…

– Я скоро повешусь от одиночества, Володя! У меня такая трагедия… Я ее вчера чуть не задушил. У меня в доме побиты окна, сорвана дверь… Что она мне устроила… Как живая осталась… ‹…›

…И вот сегодня висит объявление: «Внимание! Возможна замена „Доброго человека“. Всем артистам узнать в 15 часов. Власова».

Ждем трех часов.

…Идет «Добрый человек», Володя пришел в полном порядке, так что – всё нормально… ‹…›

01.06.1970

Вчера у меня был Володя. Говорили с ним по душам. Всё он мне рассказал, про всю свою жизнь, про все свои дела. Мы нежно любим друг друга. Он говорил: «Есть у каждого человека один-два друга, которому можно рассказать, что ты заболел сифилисом. Хочу, чтобы ты сыграл Горацио, но у Лаэрта линия интереснее, это второй Гамлет, только без проблем». Володя окончательно остается с Мариной.

Володя горит «Гамлетом», рассказывал, как он придумывает играть, и т. д. Очень хвалил меня за Лопухова[26]. ‹…›

15.01.1971

А дела у нас на театре – хуже не придумаешь. Вечером позвонила в театр Марина – принц Гамлет в Склифосовского, она в отчаянии. Одна в России… на положении кого? Уговаривал я вчера Володю поехать спать и прекратить, надо бежать на длинную дистанцию, это малодушие… После того дня, как шеф накричал на него, он взялся за стакан, ища спасение в нем, в отступлении, а может, брызнет талант, надеялся… Надо работать, надо мужественно переносить неудачи… надо работать, а не хватать звезды… не стараться хватать их, по крайней мере, каждый день… Есть мужество профессии – сохранять форму, не жрать лишнее, не пить, когда идешь в сражение.

– Вы пять пьес показывали мне с голоса, и я выполнял с точностью до тысячной доли, но здесь я не могу повторить… потому что вы еще сами не знаете, что делаете… Я напридумывал в «Гамлете» не меньше, чем вы, поймите, как мне трудно отказаться от этого…

Эту и подобную стыдную муровину нес Володя шефу, и тот слушал его, старался вникнуть, объяснял чего-то… Ах, как это все нехорошо. Принц Гамлет в Склифосовского… Благо, что это случилось в дни, когда у него нет «Галилея», и перед выходными днями. ‹…›

26.11.1971

Разговор с шефом:

– Валерий, скажи мне, пожалуйста, ты хотел бы попробовать Гамлета? Видишь, у нас опять трагическая ситуация, и я не знаю, чем она закончится и для театра, и для него… Я верил в него… но теперь…

– Ю.П., мы люди свои, прикидываться мне перед вами нечего. Хотел бы Гамлета? Конечно, хотел бы. Верю ли я в то, что могу это сыграть? Конечно. Может быть, не сегодня, но завтра… Давайте попробуем… ‹…›

Вчера у Володи день рождения – шеф мне предложил попытать удачи в Гамлете. Какая-то ирония. ‹…›

31.01.1971

Сегодня было заседание местного комитета с бюро комсомола и партбюро – решали вопрос Высоцкого. Я опоздал. Полагал, что, как всегда, заседание состоится в 15, а оно было назначено на 14 часов. Пришел к голосованию. Об увольнении речи, кажется, не было вовсе. Значит, оставили в самый последний-последний раз, с самыми-самыми строгими предупреждениями. Володя сидел в кабинете шефа, воспаленный, немного сумасшедший – остаток вынесенного впечатления из буйного отделения, куда его друзья устроили на трое суток. Володя сказал: «Если будет второй исполнитель, я репетировать не буду». Я рассказал ему о своем разговоре с шефом, сказал, что «читка роли Филатовым была в пользу твою, все это выглядело детским лепетом» и т. д., чем, кажется, очень поддержал Володю. ‹…›

Симптоматична случайность – ни Веньки, ни Славиной, ни Хмельницкого, ни Золотухина на обсуждении не было. ‹…›

11.02.1971

‹…› Какую-то ужасную вещь он мне сказал.

Секретарша из органов будто бы видела бумаги, в которых N давал отчет о своих разговорах с Высоцким. Ну, как к этому относиться?! Она обещала украсть лист с его подписью и почерком.

У него, дескать, требуют отчета о разговорах со мной.

Володю обложили, как поросенка. ‹…›

27.02.1971

Володя вернулся из своих странствий, во всю силу вкалывает. Вчера, говорят, была хорошая, даже гениальная, репетиция. Бог видит, я рад за него. Дай Бог, чтоб он вытянул, чтоб у него получилось… Но ведь может получиться и у меня… Сегодня репетировали сцену с Офелией – Клейменовой. Борис[27] в экстазе, в энтузиазме кричит: «Получается, может получиться! Раньше не видел в тебе Гамлета, теперь убедился, что ты можешь и должен играть!»

Ладно. А как же перед Володей? Неудобно.

– Ничего неудобного нет, Валерка, ты глубоко ошибаешься…

А я мучаюсь. Всё придумывал, как сказать ему о том, что я начал без него работать Гамлета. ‹…›

29.03.1971

Заходил сегодня в театр. Хотел оставить Володе записку содержания: «Володя, видел „Быть или не быть“, – у тебя получается. Обнимаю. Валерий». Потом заспорил о точности перевода. Мне не нравится строчка «Так всех нас в трусов превращает мысль», мне кажется более точным и глубоким перевод – «Так малодушничает наша мысль». Слово «трус» в русском значении и звучании – слишком определенное понятие. Нельзя сказать: «Я трушу совершить самоубийство». Трус – не тот человек.

Смешно Володя рассказывал, какие шеф вызывает образы в помощь – Сталин, Эрдман, Пушкин. Рассказывал шеф вдруг зачем-то, когда репетировали «Быть или не быть», как Берия сказал звукорежиссеру на микшере: «Чтобы Сталина было много больше Ленина… Два солнца на одном небе быть не может». И тот в обморок. Сталин: «Не пускайте сюда слабонервных».

– Понимаешь теперь, как играть? Ну, давай. Я тебе не мешаю этими разговорами? Я ведь хочу сказать, если не будет получаться, я спектакля не выпущу. Вы поняли меня? ‹…›

22.05.1971

И случилось невероятное… упала сверху вся эта бездарная конструкция вместе с занавесом. В это время актеры шли за гробом Офелии, игрался похоронный марш. Фантасмагория. Я сидел на галерке, Иванов попросил прийти – в 13 часов у него должен был быть экзамен…

Впечатление, что кто-то остался под занавесом, что там месиво. Странно: я видел, как на актеров упал самый мощный рычаг с арматурой, потом приземлился на другом конце сцены другой, кто-то закричал, но во мне внешне не переменилось ничего… Одна мысль была: кто не встанет, кто под этой тряпкой остался? «Благодарите Бога, это он вас спасает десятки раз», – кричал шеф, когда выяснилось, что никого не убило… Как вбежал Дупак, как прибежала Галина[28], посмотрела то на сцену, то на вросшего в свой стол шефа и побежала за кулисы… Сильный ушиб получил Семенов, он выкарабкивался из-под железяк. У Насоныча вырван клок кожи, Иванову (Лаэрту) руку сильно пропахало… Вызвали «скорую помощь», сделали Винтику[29] рентген – обошлось без трещин, без переломов. ‹…›

16.11.1971

Выпуск «Гамлета» правда складывается трагически. Несметные опоздания артистов, неявки на репетиции… В свое время обрушилась система, теперь началась доводка новой и работа с занавесом. Артисты стонут: надо выпускать спектакль, иначе свихнутся все… В довершение – начались болезни. Демидова легла в больницу. Отек горла, потеря голоса на почве аллергии. «А аллергия на почве занавеса», – острят артисты. ‹…› Может быть, Бог карает за то, что в день погребения Зои[30], в день, когда мы проводили гроб с ее останками и плакали, мы поднялись в верхний буфет и, не дожидаясь, пока разберут траурное оформление в фойе, начали репетировать. Увезли в больницу Офелию – Сайко. Высоцкий жалуется:

– Я не могу с ним работать. Он предлагает мне помесь Моцарта с Пушкиным. Ну это же не мое. Я не могу разговаривать в верхнем регистре, вот так… Правильно говорят актеры (ребята мои некоторые посмотрели): «Лев должен рычать, а не блеять». «Нет концепции», – говорит Аникст. Я с ним согласен. Ни одна сцена, ни одна линия не решена. Более-менее угадывается линия матери, которая сначала счастлива, а потом боится это счастье потерять… Он абсолютно нас не ценит. Мы ему, мы – не нужны. Этого не было раньше, или было не в такой степени… У него нет влюбленности в своих артистов, а без этого ничего не получится. ‹…›

02.03.1972

29-го, с утра, были на Бронной. Можно обалдеть, как здорово! Я верю теперь, что даже на репетициях из зала выносили. Праздник актерского мастерства. Боже мой! Сидишь и любуешься артистами. Они (ну, разумеется, Достоевский) выворачивают тебе душу, заставляют рыдать и слезы восторга проливать. Я сидел, зажав рот, обтянув челюсть пальцами, чтобы она не прыгала. Режиссера не видно. Но ведь это только кажется так. Всю эту гармонию воспроизвести, так раздраконить каждую линию. Особенно хороши Дуров и Лакирев. Блистательное, поразительное мастерство, с огромной отдачей и самозабвенностью люди работают. Сидел и завидовал, и плакал о себе. И спрашивал себя: да будем ли мы что-нибудь эдакое играть?… И смогу ли я – так играть, хватит ли у меня теперь таланта, и сил, и умения? Когда-то я мог так играть. Высоцкий говорит, что «в Кузькине неизвестно, кто был выше: ты или Любимов». Значит: я могу. Ах ты, батюшки мои! ‹…›

Но Высоцкий близок к истине, когда говорит, что «шеф – гений, а Эфрос – большой талант». ‹…›

12.09.1972

Наш друг запил. ‹…›

Теория, что «его надо загрузить работой, чтоб у него не было времени (и тогда он не будет пить)», – полной ерундой оказалась. В двух прекрасных ролях, у ведущих мастеров… в театре «Гамлет», «Галилей» и пр., по ночам сочиняет, пишет… Скорее от загруженности мозга, от усталости ударишься в водку, а не от безделья.

15.09.1972

Высоцкого положили-таки в больницу. Не смог он сам остановиться. А казалось, что это может произойти, но нет… ‹…› В театре до странного спокойно все к этому отнеслись, без громов, без молний… Будто ждали все и приготовились. Это от шефа. Без истерик, без угроз, спокойно отменил «Гамлета» и назначил «Свободу»[31], но ее не пустили. И сегодня в Управлении будет скандал.

20.09.1972

Пришел Володька… и сразу спел и засмеялся… Чудо какое-то… «Я – коней напою, я – куплет допою…» И все рады ему и счастливы. ‹…›

28.01.1973

25-го, когда я выходил, вылетал из театра на аэродром, ко мне подошел парень… с бородой…

– Вы Витю Свиригина знаете? Из Ленинграда?

– Витю?… Нет, не помню… но это неважно, в чем дело? Я тороплюсь. Билеты?

– Нет. Он вас хорошо знал, и я привез вам фотографии, что он снимал. Он погиб… а я не люблю, чтобы после смерти оставались фотографии незнакомых людей… Тут даже написано на пакете «Золотухину»… Вас просто найти… А вот Никиту Гаранина? Они дружили. Мне нужен адрес его, чтобы сообщить ему.

Я смотрю на фотографии – Кузькин… Я помню: ко мне подходил в Ленинграде очень милый парень и передавал мне две фотографии. Я был рад: хоть что-то от Кузькина… Но я не мог вспомнить лица этого парня, которого вот уже нет в живых.

– А что случилось?

– Витя мечтал на яхте обойти вокруг света… В Азовском море попал в шторм. Два дня он держался, на третий день это произошло. Он очень любил Высоцкого. Незадолго сделал себе его большой портрет. Может быть, даже с собой он у него был… Передайте ему тоже вот эти фотографии. Мне к нему подходить было неудобно. ‹…›

29.04.1973

Звонил из Парижа Высоцкий. Он еще не соскучился по нам. Счастлив. Везде его водят, кормят, все его знают. А главное, от чего он обалдел – весь Париж говорит на русском языке. Я думаю, это заслуга Марины. Четыре года всего ей понадобилось агитации к приезду мужа из России, чтобы весь Париж перешел на русское изъяснение.

19.05.1973

Приехала из Парижа Галя Евтушенко. Все газеты напечатали огромные портреты Володи в смокинге и с Мариной на открытии Каннского фестиваля. ‹…›

11.06.1973

Сегодня разговаривали между собой поэты… Андрей Вознесенский и Володя:

– Володя, приезжай ко мне 14-го на дачу.

– Обязательно, Андрей. Мне тебе нужно много почитать, чтобы ты отобрал для печати, что считаешь… Вот послушай два… Я все равно должен у тебя отобрать полчаса…

И Володя долго читал. А я хохотал. Потому что Андрей слушал и думал о своем. Он звал к себе на дачу, чтоб подумать о пятисотом спектакле «Антимиров». А Володя – о своем. А я – о своем. Позвонил в журнал: поехать на банкет «Юности» не могу, играю за Бортника, которого, кажется, уволили. ‹…›

16.09.1973

С Высоцким мы сейчас много говорим «о проблемах литературы, о путях ее и людях» и пр. Он обиделся кровно, когда кто-то, желая польстить мне при нем, сказал, что я пишу «ну вот… как Аксёнов…»

– Что? – сказал Володя. – Да вы что, офигели? Аксёнову не снилось так писать. ‹…›

05.09.1974

Вот уже третий день в Вильнюсе. А приехали на BMW, на «Высоцком», с Дыховичным. И ехали здорово быстро, со скоростью средней 100, а на спидометре держалось почти всю дорогу 140–120, а?! И какой же, получается, еврей не любит быстрой езды. Заночевали в Минске, в гостинице. Съели диких уток, подстреленных самим Полянским на охоте, членом Политбюро. Поэтому они были вкусными втройне. Нет, хорошо ехали.

В гостинице вроде как сначала не было мест, но потом, как Высоцкий документ предъявил, и я подошел – «что-то он не похож на Золотухина», – снял кепку, – «ну вот, теперь другое дело», нашелся номер трехместный, с улыбкой. ‹…›

А Высоцкого не пустили в ночной бар. «Тем более вы в таком виде», – а вид у него самый европейский, и вылезает он из машины ВМW. Но галстук он никогда не носил, не имеет его, стало быть, ресторан в этой стране ему не светит, хотя он и Высоцкий и пр. Ну и посмеялись мы. «Достаточно, – говорит, – того, что вылезу из машины BMW, мне в машину самовар принесут…»

Не успели мы вернуться оплеванными к машине, новый подарочек: сперли зеркало с машины. Вырвали с мясом. И будто мы сразу в чем-то виноваты, и машину жалко… как живую… Будто из тела вырвали…

Сейчас идет «Добрый». У Высоцкого берут интервью. ‹…›

18.09.1974

(Рига.) Вести ужасные. Володя сбежал из больницы, вшивку делать не стал. Шеф намучился с ним в самолете. ‹…›

Дыховичный страхи рассказывает про Володю. «Дай мне умереть». Никто не едет. Врач вшивать отказывается: «Он не хочет лечиться, в любое время может выпить – и смертельный исход. А мне – тюрьма». Шеф сказал, что он освободил его от работы в театре. ‹…›

26.09.1974

Меня обменяли, как Пауэрса, на Володю. «Даешь Высоцкого – лети. Не даешь – „Антимиры“».

Володя прилетел. Он сделал вшивку. Чувствует неважно себя, но теперь это не имеет значения: играть он обещал. ‹…›

20.01.1975

Повесился Шпаликов. Отчего?

Высоцкий уезжает во Францию. Для чего? Чтобы видеть и работать. Это хорошо. В поезде он сказал мне, что страдает безвременьем… «Я ничего не успеваю. Я пять месяцев ничего не писал». Я обрадовался странным образом: не один я ничего не делаю. Даже этот гигант работоспособности тоже бездельник. Это плохо. Но дурака утешает, что не он один. ‹…›

31.05.1975

Опять вчера говорил со мной Эфрос. 4 июня я выйду на сцену в роли Пети Трофимова. Высоцкий тоже, очевидно, поднимется на подмостки Лопахиным. Что это будет?! Я не готов к репетиции. Я еще в Кузькине. Но Эфрос резонно: «Ну что Кузькин? Кузькин сделан. Надо делать это».

10.09.1975

‹…› «Хозяин тайги». Мы живем в пустом, отремонтированном доме. Спим на раскладушках. Я не снимаю милицейской формы. Сбоку у меня пустая кобура. По ночам Владимир работает, пишет. Иногда что-то проверяет гитарой. Лампа электрическая, в миллион свечей – другой нет. Я знаю, что под окнами в бурьяне и крапиве затаился народ – ребятня деревенская. Самые непосредственные уверены, что я приставлен Высоцкого охранять. Если не поздно, некоторые стучат, робко спрашивают у меня разрешения: «Товарищ милиционер, можно поглядеть на живого Высоцкого?» – «Можно, – говорю, – но прежде принесите три литра молока». Несут. Приглашаю Владимира выкушать молочка. Он не знает, что я потихоньку им торгую. На съемках не ладится, ругаемся с режиссером, с оператором. Пишем нашему товарищу, нашему партнеру по театру: «Пропало лето, пропал отдых, пропали надежды…», и через год газета «Советскоe кино» назвала мою работу одной из лучших мужских ролей года. ‹…›

А Высоцкий не боялся, что я перетяну одеяло на себя, и помогал мне сделать песню «Ой, мороз, мороз…», и приходил на каждую мою съемку, и все подсказывал, и все добавлял штрихи и детали к решению песни. Разве можно забыть это и пройти мимо; если песня народная зазвучала красиво и запомнилась – в этом доля труда и таланта моего партнера В.Высоцкого. (К слову, это была его «болдинская осень».)

Я не пишу о партнерах по театру. Театр есть театр, он диктует особое отношение к партнеру. Если в кино чаще всего теза: детей не крестить, то в театре – как раз наоборот: крестить, иногда в буквальном смысле. Но не могу пропустить такой факт, касающийся партнерства: Эфрос ставит «Вишневый сад», Высоцкий назначен одним из исполнителей Лопахина, я – одним из исполнителей Трофимова. В работу, по стечению обстоятельств, мы входим позднее и по отдельности репетируем слабее, чем наши товарищи, исполнители этих ролей. Но стоит нам сойтись вместе, происходит нечто. На сцене начинается жизнь, наши партнерские взаимопривычки, текст, написанный Чеховым, получается рожденным только что, становится легко и просто. Это заметил посторонний, не знающий нас человек – Эфрос. Он ставит нас с другими исполнителями, так сказать, рознит, – не выходит. Все вроде то же, а не то. Да и мы-то осознали это потом, когда Эфрос недоуменно это сообщил. «Играйте-ка, – говорит, – вы, ребятки, вместе. Вы вдвоем гораздо сильнее, чем каждый сам по себе в другой компании». ‹…›

14.12.1975

Вывесили приказ о назначении меня на роль Гамлета. Труппа не прореагировала. Косые видел взгляды, зависть. Никто не поздравил, не выразил благожелательства… так, чушь какая-то. А я нервничаю. Но засучим рукава, поплюем в ладошки и с Богом. ‹…›

27.03.1976

Разговор наш с Володей назревал и должен был состояться. Я посоветовался с Ванькой Дыховичным, он сказал: «Я не всегда и далеко не во всем согласен с Володей… Он как-то меня спросил о тебе, для проверки слуха… Я сказал, что Валерий работает, это его право. Что будет – посмотрим. Почему он не должен использовать такую возможность сыграть такую роль, когда надо использовать и малую… Он идет честным путем. Володя сказал: „Да-да…“ – и весь удар и злость перевел на шефа, что тот неправильно поступил… Он, понимаешь, хочет и в Париж ездить, и играть все, и без него чтоб тут не играл, что ли, никто? Но… И потом, есть вещи, о которых не принято говорить, их надо понимать – и всё. Но в вашей ситуации какие-то слова… о них надо подумать, чтоб не унизить себя и не обидеть его, уже обиженного… сказать на прощание надо…»

Вот с этим решением: какие-то слова на прощание сказать надо – я и остался вчера до конца «Доброго».

– Володя! Мне надо тебе как-то все попытаться объяснить, что происходит, и мне это трудно сделать. Хочу я или не хочу, я чувствую за собой какую-то вину перед тобой…

– Нет, Валерий, не вину – неловкость.

– Ну, суть не в этом, как ни назови… Начну с того, что всю эту историю с моим назначением, со всеми моими вводами я воспринимал как воспитательный момент, не более. Не верил в себя, честно говоря, хотя попытаться не отказываюсь никогда – такова натура. В общем, я думал: это игра, и сыграю с шефом… Я всячески оттягивал репетиции, заболевал, Бог тому свидетель, хотел это дело замотать, сам понимаешь, болтать одному где-то на репетиционных задворках – не настолько я безрассуден, чтоб ложиться под этот поезд… Но… были назначены новые исполнители на все роли, приходит Ефим (Ефим Кучер – режиссер), все заинтересованы что-то сделать, выразить себя как-то и самоутвердиться в театре, и я уже попал в зависимость от партнеров, которые стали требовать решения вопроса, то есть показа Любимову… Я стал думать. Когда я… В тот день я приехал из Ленинграда и шел отказаться от этого дела, от роли Гамлета: «Устал, не могу…» и т. д. Но пока поднимался по лестнице, решил все наоборот: а почему нет, почему хотя бы не показать? И через час шеф уже нас смотрел… Он посмотрел несколько сцен и не досмотрел, что называется, до желтка, до того, собственно, где и должно было решиться – может БЫТЬ или НЕ может БЫТЬ Гамлета. Он сказал: «Все правильно, работайте», – всех похвалил, чего никто не ожидал…

– Валерий! В своей жизни я больше всего ценил и ценю друзей… Больше жены, дома, детей, успеха, славы… денег – друзей. Я так живу. Понимаешь? И у меня досада и обида – на шефа главным образом. Он все сводит со мной счеты, кто главнее: он или я, в том же Гамлете. А я – не свожу… И он мне хочет доказать: «Вот вас не будет, а Гамлет будет, и театр без вас проживет!» Да на здоровье… Но откуда, почему такая постановка? И самое главное, он пошел на хитрость: он выбрал тебя, моего друга, и вот, дескать, твой друг тебя заменит… Я не боюсь, что кто-то лучше сыграет, что скажут: Высоцкий хреново играл, а вот как надо. Мне было бы наплевать, если бы он пригласил кого угодно: дьявола, черта… Смоктуновского… но он поставил тебя… зная, что ты не откажешься… зная твою дисциплинированность, работоспособность и т. д. И еще… как-то я тебе один раз говорил, что он мне предлагал Кузькина… и я было… а потом: «Нет, пусть Валерий сыграет, потом, если надо будет…» – отказался.

– Но тут другая ситуация: Гамлет сыгран, он идет четыре года, о нем все написано…

– Да, я наигрался, и я понимаю даже, что спектакль уже не тот… и тебе надо… и публика уже не та идет, и все валится, и партнеры вне игры…

– Я ведь не знаю свои силы, но думаю, что шеф, в воспитательных целях, может пойти даже на мой провал…

– Нет, Валерий, ты не провалишься… Золотухин – Гамлет, новая редакция – ажиотаж будет… Единственно скажу, может быть, неприятное для тебя… Будь у тебя такой спектакль, шеф бы ко мне с подобным предложением не обратился бы, зная меня и мою позицию в таких делах. Но… я уважаю твой принцип: ты всегда выполняешь приказ, играешь то, что дают… не просишь никогда… Надо – надо, и честь имею. Раз когда-то ты этот принцип застолбил, где-то ты его для себя сделал законом, и мне это твое качество нравится, ты так живешь. ‹…›

20.09.1976

(Югославия.) Я почему-то чувствую себя в опале. Почему я не в той же гостинице, что и Высоцкий, и Любимов? Нет, это хорошо, что нет лишнего глаза… Любимов со мной холоден… и я с ним. ‹…›

Он дружит с Володей, приглашает его обедать и по разным приемам, и это логично. Володя – герой фестиваля, много играет, везет огромный воз и достоин уважения, но я помню, что шеф высказывал нам обоим перед выездом…

Ревность?! Может быть, обида, но ведь на себя, милый, и чуть-чуть на судьбу…‹…›

08.04.1977

Володя лежит в Склифосовского. Говорят, что так плохо еще никогда не было. Весь организм, все функции отключены, поддерживают его исключительно аппараты… Похудел, как 14-летний мальчик. Прилетела Марина, он от нее сбежал и не узнал ее, когда она появилась. Галлюцинации, бред, частичная отечность мозга. Господи! Помоги ему выскрестись, ведь, говорят, он сам завязал, без всякой вшивки, и год не пил. И это-то почему-то врачей пугает больше всего. Одна почка не работает вообще, другая еле-еле, печень разрушена, пожелтел. Врач сказал, что, если выкарабкается, а когда-нибудь еще срыв, он либо умрет, либо останется умственно неполноценным. ‹…›

16.04.1977

Позвонил Мережко… Есть очень хорошие люди, занимающиеся провидением. Создана на общественных началах лаборатория при Академии художеств… Поговорят с тобой люди, с нимбами над головами, и всё про тебя знают… Устанавливают связь с твоим энергетическим полем через фотографии. Так, по фото Высоцкого они установили, что у него плохо с головой, легкими, почками и цирроз печени… Ему нельзя терять ни одного дня, кое-что они могут исправить, еще есть возможность… кроме печени… там просто катастрофа…

Высоцкий: телефон не отвечает. Отключен, наверное… Не могу воздействовать на его энергетическое поле… ‹…›

13.11.1977

(Париж.) О «10 днях» первые статьи были нехорошие. В основном ругали с политической стороны. Шеф начал заменять «10 дней» на «Гамлета» и «Мать» и вообще сейчас не появляется на «10 днях». Обидно. Я считаю это политической недальнозоркостью. Забыли, что спектакль и делался как плакат, как художественная агитация, как политическое представление, вот в такой форме – буфф… Оказалось, только на словах мы гражданский, политический, а как с нашей политикой не согласны, так мы давай открещиваться, что-де и старый, и разболтанный спектакль и пр. Я предчувствовал, что это «не вечер», и пресса еще будет хорошая, и зритель пойдет, и спектакль будет жить в Париже. Так оно и вышло. Появились роскошные статьи, и зритель кричит «браво», хоть шеф и не приезжает в театр. Директор собирает все положительные отзывы, в особенности о «10 днях». Он был против замены. «Всё это не так просто», – на что-то намекал Высоцкий. Мне показалось, особенно в первые дни, что он неловко себя чувствует среди нас в Париже. Ведь он тут не более как муж Марины Влади, хотя и она здесь уже почти никто, вчерашний день… Какая может быть речь о том, чтоб он остался здесь?! ‹…›

25.07.1980

В кассе театра мне сообщили, что умер Володя Высоцкий. Бейдерман некролог пишет.

А вчера я позвонил к нему домой, к телефону подошел:

– Это Дима, врач. Вы меня не знаете. Володя спит.

– Как вы думаете, сколько он будет спать?

Тот засмеялся:

– Думаю, что целый день.

– Передайте ему, как он проснется, текст телефонограммы следующего примерно содержания: Геннадий Полока и Валерий Золотухин просят его очень вспомнить молодость и, как встарь, под единое знамя соединиться в общей работе.

– Хорошо, я ему это обязательно передам.

Так вот: эскулап ошибся. Володя не проснулся, а в 4 часа утра заснул навеки… обширный инфаркт… атеросклероз… аорты сердечной… и т. д.

Зинка Славина затащила меня в гримерную: «Ты следующий!» Спохватилась: «И Бортник… Кто тебя дома окружает, кроме жены? Кто тебе подносит… первую рюмку? Я видела сон страшный. Я Ирке сказала. Не веришь – позвони ей…» – «Зина! Володя умер!!! Зачем мне разгадывать твои сны?»

Каждый, вспоминая свои последние встречи с умершим, обязательно вспомнит нечто предвещающее и только именно ему открывшееся: один его глаза остановившиеся вспоминает, и не был ли он косоват от природы, другой – его ледяные пальцы, кровь не проталкивается, не циркулирует, третий – что он говорил, что «так плохо, так плохо… просто конец…» и т. д.

Я вышел на первый зонг с гармошкой и не мог удержать слез. – «Не скулите обо мне, ради Бога».

Шеф, когда села публика:

– У нас большое горе… Умер Высоцкий… Прошу почтить…

Зал встал.

26.07.1980

И не поехал я ни в какой Чернигов, а поеду сейчас к моему товарищу, к великому человеку – Владимиру Семеновичу Высоцкому. Родители не отдали его в морг, не разрешили делать вскрытие. Он умер во сне, умер смертью праведника.

У театра парни собирают подписи, чтобы Театр на Таганке назвать Театром имени Высоцкого…

– Кто это допустит? О чем вы говорите?

– Кто бы ни допустил, а соберем… Мы хоть попробуем, как у Формана…

Вчера с самого утра милиция самых больших чинов в театре, ответственные бедняги за проведение похорон…

«Министерство культуры СССР, Госкино СССР, Министерство культуры РСФСР, ЦК профсоюза работников культуры, Всероссийское театральное общество, Главное управление культуры исполкома Моссовета, Московский театр драмы и комедии на Таганке с глубоким прискорбием извещают о скоропостижной кончине артиста театра Владимира Семеновича ВЫСОЦКОГО и выражают соболезнование родным и близким покойного». – Все, что они могли сказать о нем… в двух газетах. Страна еще не знает, что умер один из самых чистых и честных голосов России. ‹…›

01.08.1980

«Ответственный за крышку гроба» – таким я был в день похорон. Сегодня Ю.П. собрал нас: Боровский, Янклович, Филатов, Золотухин, Смехов, Демидова, Бортник, Антипов, Трофимов, Кучер, Погребничко, Глаголин – и объявил (поставил Мироныч записывающее устройство), что первоочередной задачей и обязанностью театра является создание спектакля по поэзии В.Высоцкого, как это мы делали раньше, и т. д. ‹…› Конструктивная форма – «Гамлет», поминки, могильщики и пр. Пришла Ахмадулина, выразила свою готовность «священные слова» Шекспира стилизовать элегантно во требование задачи и смысла и т. д.

02.08.1980

Всегда, действительно, помнится какая-то чепуха. Например, в день похорон часам к 9 приехал шеф и встретил Янкловича (который ни за какую организацию: улица, театр, транспорт – разумеется, не отвечал; он был всегда с Володей) и набросился на него: «Меня не пустили, вы понимаете, не пропустили к театру! А с этой стороны должен подъехать Ульянов. Как же он пробьется сквозь этих долдонов?!» И Валерка, не задумываясь: «Да Ульянова-то знают. Его пропустят. Что вы беспокоитесь за Ульянова?» Шеф обалдел.

В свое время Валерий сделал 10 000 фотографий с автографом. Дал фотографию милиционеру из охраны. Из толпы баба завопила: «Кому вы даете?! Он же милиционер. Дайте мне». Милиционер заплакал: «А мы что, не люди?…» ‹…›

Люся поминки собирает. Надо помочь. «Нина Максимовна, – говорит, – так устала, не хочет ни прописываться, ни музея. Ходят какие-то люди, распоряжаются, всю квартиру задымили, заплевали… Я бы Т. пригласила… но она так доставала Марину… Не хочется Марине неприятное делать…» Хроника погребальных дней. ‹…›

29.08.1980

Скоро 40 дней по Володе. Я ничего не написал Марине. И у меня пока нет идеи, решения, хода к моему слову о нем.

31.08.1980

Статья Демидовой («Таким запомнился» в «Советской России»). Много говорили о нем и мало думали. Теперь началась конкуренция у гроба. Кто скажет первый… Кто напишет скорее, кто вперед оправдается.

12.09.1980

Аркадий Высоцкий сдавал в Физтех, набрал 21,5 балла. Человек по режиму сказал, что «мы не можем его брать, он останется без работы – его отец часто бывал за границей» и т. д. Умер отец. Аркадий пришел забирать документы, предложили другой факультет – он отказался. Передали документы в МГУ. Аркадий закончил Вторую математическую школу, четыре диплома победителя астрономических олимпиад, мальчик увлечен астрономией. Театр написал бумагу ректору МГУ, чтобы Аркадию дали возможность поступить в МГУ в связи и в память отца и пр. И меня с Галиной Васильевной с этой бумагой командировали… Посоветовали нам поступать ему не на астрономический, там всего берут двенадцать человек, а на ВМК – высшая математика и кибернетика, к академику Тихонову. Все это Г.В. сообщила Аркадию. Он написал заявление. Потом Галине Вас. позвонили из секретариата ректора и сказали, чтобы на собеседование к профессору Мих. Ник. мальчика привел Вал. Серг. Золотухин, он его очень любит, большой поклонник его и пр. Это мне маслом по сердцу… Привели. Со мной провели беседу. «Вы понимаете, какая шероховатость. Академик Тихонов дал категорическое распоряжение его взять. Но у него не очень простая, у Аркадия, характеристика, которую ему написал директор школы, что он пропускал занятия, что он подвержен влиянию… пишет стихи… Вместе с тем мальчик способный, интересный и т. д. Факультет Тихонова – один из лучших и славится дисциплиной железной. Поэтому мы вас назначаем, В.С., куратором от театра Аркадию. Все неприятности, все его пропуски мы будем спрашивать с вас. Это одно. Теперь: ему нужно подтянуть балл по математике. Это собеседование, которое сейчас состоится, одновременно и будет устный экзамен по математике. Вы ему об этом не говорите, но ему зададут несколько вопросов. И пусть он сейчас напишет заявление о том, что в связи со смертью отца, по семейным обстоятельствам, он не смог сдать экзамен, чтобы ему разрешили это сделать сейчас». В общем, Аркадий сдал и принят. И Люся мне благодарна, и я вроде бы как вместо отца ему – наставник.

14.09.1980

Из головы не идет Владимир Высоцкий. Сегодня слушал его, взял кое-какие фотографии. Мне надо попытаться настичь его, но не удастся, по-видимому, потому что

он ходил по лезвию ножа,

а я в кустах сидел, дрожа, —

надпись на могиле В.Высоцкого. Автор неизвестен.

20.09.1980

(Грозный.) Ходили с Валерием на базар. Долго говорили о Володе, о последних периодах. Боже мой, я даже не знал, какая страсть гибельная, болезнь, вернее, неизлечимая опутала его – наркомания… Вот оно что, оказывается. К. – что это за девица? Любил он ее, оказывается, и два года жизни ей отдал… Ничего не знал… Ничего… Совершенно далек я оказался в последние годы от него… ‹…›

22.05.1981

Репетиция в кабинете. Читал стихи Володи Любимов.

13.06.1981

Глаголин: С отвращением, тошнотой я думаю о 15-м числе, когда он начнет «Высоцкого». Почему? Ведь должен быть праздник, а превращается это всё в пытку. И больше всего это его бесконечное: «мы обязаны…», «великий поэт», «трагедия человека, работающего рядом», «вы, друзья… где ваша совесть? вы ничего не знаете… его творчество…» и т. д. Прекрасный поэт, мыслящий мужик, настоящий парень – он в порядке, а мы опять в дерьме… Ну почему так получается, Валера?! Эти скорбные бабы. Эти друзья, переживающие его «безвременную» кончину: «Эх, Володя, хоть бы раз, как надо…» Да было у него «как надо»! И не один раз. Вы – сделайте «как надо», друзья!!

22.07.1981

Выходной день дал нам сегодня шеф. Да, общем-то, к 25-му мы готовы. Вчера прогоняли «ВВ» для представителей Управления культуры. Даже Селезнёв не пришел. Делегация из пяти человек, возглавляемая 28-летним замом Селезнёва Самойленко.

Наша позиция остается прежней. Поэт показан односторонне… Конфликт поэта с обществом… Нет гражданского звучания, оптимистического. НЕ РЕКОМЕНДУЕМ. Но вы заявили, что это дело вашей партийной совести, поэтому делайте, как вам подсказывает ваша партийная совесть, ваше должностное положение как главного режиссера.

Шеф вел себя несдержанно и глупо, но в этом шеф, его характер, и все равно – он прав.

Губенко потрясающе выступил:

– У меня отец погиб… мать повесили фашистско-румынские захватчики… Я вернулся в театр после смерти Владимира Высоцкого, чтоб причаститься к его делу… оставив самостоятельное дело на «Мосфильме»… Не топчите нашу веру в советского человека, в нашу демократию…

Молодой вождь искал зацепку, чтобы оскорбиться и получить предлог смыться. Филатов дал ему такой повод:

– Так что же, по-вашему, гражданственность? И почему вы не рекомендуете? Вы три раза как попугай повторили одно и то же…

На «попугая» они оскорбились и все вышли… ‹…›

01.11.1981

Вчера мы прогоняли «В. Высоцкий». ‹…›

У меня вчера во время прогона и после было превосходное, легкое, деловое настроение и осознание трезвое и окончательное, что это можно играть. Вчера впервые действие наше мне увиделось спектаклем. Все прогоны до того носили поминальный знак. Вчера это было о здравии. Никто не заботился о себе, только о нем. Ощущение вины перед ним, личной, и делового очищения, искреннего, истошного, как бывает у святых.

06.11.1981

Заехал в театр. Любимову и Дупаку за съемку непринятого спектакля 30-го и прогон 31-го объявить строгий выговор с предупреждением об освобождении от работы… ‹…›

24.01.1982

Полночь, после «Что делать?». Нам запретили прогонять спектакль «ВВ». Какие-то фрагменты завтра будем играть, а поэты… перебивать воспоминаниями… Ах, Володя, Володя, что ты наделал с народом?! ‹…›

03.04.1982

Володя подарил когда-то куртку. Обтрепались рукава, ворот. Комаровская связала, Марик поставил, подкладку поменял. Теперь я надеваю куртку редко, как правило, когда иду к режиссерам или в редакцию, короче – на дело. И Володя помогает мне. ‹…›

13.08.1982

Сон: кажется, у меня такого не было. Прихожу в театр играть свой спектакль и слышу и вижу, идет «Гамлет». Играет Володя. Я спрашиваю: «А как же смерть?» – «Это был алкогольный синдром». Мы целуемся с Володей. Он чрезвычайно худ и весел. С правого угла рта запекшаяся змея крови. И он говорит мне: «Отдай мне мою ручку». – «Какую ручку?» – «Что ты взял у Липпарта». – «Он не сказал, что это твоя…» – «Не сказал… Ты выпросил ее у него. А ручка моя». И я отдаю ему ручку финскую с электронными часами. Во время всего разговора меня не покидала судорожная мысль… Я стал вспоминать, что же я наговорил за время отсутствия его в смерти? Боже мой! Какой стыд и ужас. Что делать, куда провалиться?! Как же так, ведь мы его закопали… Нет, я не закапывал. Я не успел бросить горсть земли. Я держался по-китайски за руки, сдерживая толпу… И он пришел…

Я рассказал Гафту. Когда я сказал, что я стал вспоминать, что я наговорил, наболтал, Гафт пришел в восторг. «Потрясающее начало… просто гениальное…» – ревел шепотом Гафт. ‹…›

02.02.1983

(Ленинград.) Выбегаю в коридор греться, такой холод в нашем люксе. ‹…› В Доме кино ажиотаж, вызван наряд милиции. Водитель сетует, что Влади нет. В Ленинграде мороз восемь градусов и идет снег. ‹…›

Вечер памяти В.С.Высоцкого. От Таганки приглашены: Губенко, Демидова, Золотухин.

А вчера я читал приказ примерно такого содержания – о вынесении Любимову дисциплинарного взыскания:

21 января 1983 г. в беседе Управления культуры с Любимовым Ю.П. была достигнута договоренность, что 25 января в Театре на Таганке не будет показан спектакль «Владимир Высоцкий», ранее просмотренный Главком и получивший отрицательную оценку Главка. Тем не менее в нарушение договоренности и правил пожарной безопасности 25 января в Театре на Таганке вместо вечера-концерта памяти В.Высоцкого был показан спектакль «Владимир Высоцкий» с незначительными изменениями, что повлияло существенно на идейное содержание (звучание) спектакля. Всё это происходило при переполненном зале, что нарушало пожарные нормы нормальной эвакуации зрителей. Объявить тов. Любимову выговор.

Вчера же он был вызван в райком.

Вот, Владимир Семенович, такие дела. Даже в день твоего рождения, даже дома у тебя – в театре твоем – мы не можем с тобою нормально побыть, твои песни послушать, добрым словом тебя вспомянуть. ‹…›

17.01.1984

Пять часов вчера сидели у Дупака, исправляли экземпляр «В.Высоцкий» по категорическим замечаниям. Еще пять часов, теперь уже в райкоме и у Дупака опять же. Заявлено ультимативно, что в этой концепции любимовского прочтения творчества Высоцкого вечер идти не может. Предлагается сделать принципиально новый сценарий вечера. ‹…›

19.01.1984

И этот день не решил пока ничего. Поступили мы сообща в результате правильно: репетировали, правда, не на основной сцене и не в декорации-оформлении Боровского, чтоб не подставлять Дупака, – в новом зале читали «вариант от 16-го числа», как мы его называем, где рукой Николая [Губенко] через страницу «изъято», «изъято» и пр. ‹…›

21.01.1984

Всё ушло в говорильню, в споры, в точки зрения, расчеты, предположения. ‹…› И решили вообще вечер не проводить, съездить на кладбище и на этом отмечание-праздник закончить. ‹…›

24.07.1984

Один сон является ко мне довольно часто. Прихожу в театр играть «Дом на набережной» и слышу вдруг по трансляции: идет «Гамлет», и Гамлета играет Гамлет? Но Гамлет мёртв, я это знаю! Я нес крышку гроба его. Я за нее ответственен был – у меня документ есть… В паузе мы встречаемся… Все тот же он… не умиравший никогда. Во взгляде моем он слышит вопрос, очевидно – зачем он жив, – поэтому отвечает: «Это была ошибка… Я просто заснул, а вы поторопились… но я все слышал…» Боже мой, думаю, что он слышал? Что я наговорил, наделал после его смерти? Он что, пришел спросить с меня за это? Он продолжает: «Почему мы редко видимся с тобой, Валерий, и мало говорим?… Надо чаще видеться нам и разговаривать». Справа у рта запекшаяся струйка крови. След бритвы, думаю. Нет, он пользуется механической. Тогда от чего?… Как будто удилами порваны губы… «Доиграй за меня второй акт, будь любезен, а я в Америку…» Какую Америку, думаю, почему в Америку? А-а-а… вояж в Америку!! Да ведь это же Свидригайлов его!!! Вон какая у них Америка!!

Тут мой сон обрывается, и холодно мне всякий раз.

За какими горами моя Америка? ‹…›

03.10.1984

Вечер. С Куняевым. «Что нам поют?» «Поговорю о Высоцком – поговорят и обо мне». Какой сволочной прием с могилой майора Петрова, какая чудовищная профанация и спекуляция и обман читателей. ‹…›

07.01.1985

Всю ночь сочинял телеграмму Куняеву от себя и коллектива…

«Первое. С каких пор мертвые в ответе за деяния живых? Почему не мы с вами, живые, а мертвый Высоцкий отвечает за то, что кто-то топчет чье-то захоронение? Даже если такой факт имел место быть, что весьма и весьма сомнительно, он должен и будет проверяться народным судом.

Второе. По какому праву на таком беспардонно-циничном, кощунственном противопоставлении мертвых и живых, с одинаковым презрением к тем и другим, вы строите свои низкие, ложные умозаключения?

Делом жизни, тов. Куняев, вы избрали неправое занятие.

ЗОЛОТУХИН, от имени и по поручению».

08.01.1985

Телеграмму Дупак вывешивать, тем паче давать, испугался – запахло партизанщиной… ‹…› Теперь думаю, не ввязаться ли в драку с Куняевым? Надо вот ознакомиться со второй акцией «Современника», с подборкой писем. И бабахну ему телеграмму от себя лично. ‹…›

19.04.1985

Сегодня идем с Молчановым в Прокуратуру СССР к высокому начальству за советом, что делать, как быть с куняевской подлой проделкой…

Только что звонила Эскина. 23:00. В 18 часов ей позвонил некто, назвавшись Петровым от Куняева. Разговор истерический, минут сорок.

– Вы не знаете, какая за нами сила стоит. Могилу Высоцкого мы сотрем с лица земли. Эфрос и Крымова останутся без работы завтра. Любимов… все артисты… театр мы закроем. Советуем вам не вмешиваться и пр. А вы лично окажетесь за решеткой…

Выражения были самые ужасающие, угрожающие, запугивающие. Я тут же перезвонил Молчанову. Он сказал, что звонок серьезный и что сейчас идет пленум по идеологии. Люди из КГБ спрашивали:

– А чего Золотухин возникает против «Нашего современника»? Он же русский человек. Захочет – он будет печататься в «Современнике»…

– Да он не против «Современника». Он не славянофил, не антисемит и не семит тем более. Он за честность. Оскорбили друга. Ни к тем, ни к другим он не принадлежит.

– Мы этого не понимаем. Где-то должен быть…

Потом он перезвонил и сказал:

– Дела очень плохи. Наш разговор зафиксирован. Надо встретиться и поговорить не по телефону…

Утром с Молчановым мы были у Полозова Геннадия Флоровича, зам. генерального прокурора. Мне говорили, он любит Высоцкого…

– Печать извиняться не будет… Самое достойное имя, которое может ответить Куняеву, это вы сами, лично. Все знают, что вы – друг Высоцкого, все это поймут и пр. А Ваксберг вам поможет сровнять углы и соизмерить крайности…

До того как войти к нему в кабинет, мне пришло решение встретиться с Куняевым лично. Целый день я искал его телефон через редакцию. Потом читал можаевскую повесть «Полтора квадратных метра». Это про мои походы за правдой о могиле по редакциям.

Дня три тому назад в «Известиях» должен был быть напечатан фельетон Надеина об этом могильном факте, сообщил мне Эфрос. Надеина я тоже не нашел, а фельетон по каким-то причинам напечатан не был. По каким? В «Известиях» все кладбищенские доказательства несуразности, документы ваганьковские есть. Что же это за сила, которая собирается стереть могилу Высоцкого с лица земли? И не преувеличивает ли она в своей злобе свои силы?

06.06.1985

Видел сон: Хейфиц снимал «Гамлета» с Высоцким. Снималась сцена в могиле. Владимир спал в вырытой могиле, кинематографической. Палило солнце. Меня Марина попросила последить осторожно за ним, потому что «кажется, кто-то принес ему бутылку…» Палило солнце прямо в его закрытые глаза. Я тихо зашел в его изголовье, чтоб своею тенью закрыть его лицо. Из-за посыпавшейся из-под моих босых ног глиняной крошки Владимир проснулся. ‹…›

Анатолий ВАСИЛЬЕВ[32]

Сосед по гримерке

Тому уже более чем полвека… Страшно подумать! И чем удаленнее от меня то время, тем труднее о нем рассказывать. Не из-за давности тех событий или невозможности продраться сквозь романтические воспоминания о юности беспечной. Дело не в этом… Столько уже рассказано, написано, спето и стихосотворено про Вовку, Володю…

Владимира Семеновича Высоцкого.

Никогда не называл его по имени-отчеству, даже в шутку. На какой-то «встрече со зрителями» назвал его Владимиром и тут же получил из зала: «Не Владимир, а Владимир Семенович!» Покрылся краской стыда. Не потому, что вроде как лопухнулся, а потому что влезли во что-то мое очень личное, что невозможно объяснить огромному залу. Растерянность и злой стыд.

Ну вот, про личное…

«Ходу, думушки резвые, ходу!..»

Это преследовало его почти всегда: когда он появлялся в компании, бабы ну если не млели, то по крайней мере оживлялись, а мужики – эдак напрягались. Говорю ответственно, потому как в «общаге», то есть в студенческом общежитии на Трифоновской, этот расклад наблюдался мной неоднократно. Собственно, так и познакомился с Высоцким (тогда еще не Володей).

«Общага» – это отдельная песня. Батон белого, батон вареной колбасы, три-четыре (на сколько денег хватит) «фугаски», то есть по 0,7 молдавского портвейна, пара гитаристов с сумасшедшим запасом песен и… до рассвета! Однажды на такие посиделки и заявился Высоцкий. Подшофе. Ну и мы были навеселе. Он сразу занял площадку, у нас это называется «тянуть одеяло на себя». Схватил гитару, запел. Пел много, практически без пауз. Запомнились «Таганка» и «Клены выкрасили город…». Потом отошел к двери, организовал там вроде как сцену и долго и громко показывал пародию на американский кинобоевик. Хрипел на псевдоанглийском языке, вроде как стрелял из кольтов, припадая на колено, падал раненым, страстно обнимал и взасос целовал красоток и так далее… Страшно все это мне не нравилось, и, как помню, не только мне. Девушки же наши были в восторге.

Много лет спустя мне странным образом напомнилась та сцена. В театре на Таганке играли спектакль «Антимиры» по поэзии А.Вознесенского. Сейчас – позабытое время, а тогда сумасшедший «лом, биток», короче – аншлаг. На сцене белоснежный помост, графично подчеркивающий присутствие на нем одетого в черное артиста, в данном случае Севы Соболева.

Он читает стихотворение «Антимиры», где есть такие строки:

Зачем среди ночной поры

Встречаются антимиры?

Зачем они вдвоем сидят

И в телевизоры глядят?

Не дав закончить стихотворение, на помост выбегает Высоцкий с гитарой (полная для всех на сцене неожиданность!) и поет: «Ой, Вань, гляди какие клоуны…» – и так далее, весь «Диалог у телевизора»! В зале – гром аплодисментов, прямо истерика, а на сцене плохо прикрытое, скажем так, недоумение: сорвал Севе его номер!.. какое отношение эта штука имеет к Вознесенскому, которого мы сейчас играем при полном зале?… и – главное – вот это самое – «тянуть одеяло на себя».

В последние его годы мы жили рядом, он на Малой Грузинской, я – на Большой. Не слишком часто, но захаживал к нему. Как-то сидели на кухне и обговаривали дела с нашим сценарием (о котором еще надо будет рассказать). Как раз шли репетиции «Гамлета». Но говорили, повторюсь, не о репетициях, а о киношных делах. И вдруг он, совершенно вразрез нашему разговору, надсадно прошипел: «Вот сыграю Гамлета, я им всем покажу!» Кому – им? Что – покажу? Но расшифровки не последовало. Разговор как ушел, так и вернулся в прежнее русло.

Вот сейчас соображаю: может быть, это самое «я им всем покажу» было если не главной, то очень важной составляющей его личности. Отсюда – напор, иногда переходящий границы резонов, раздражающее даже Любимова «дайте сыграть!», желание опубликоваться в официальной печати, выпустить книгу, стать членом Союза писателей… Зачем? Стадионы собирает! А вот: «Я им всем покажу!» Что это? Ощущение сил необъятных или, наоборот, защитная реакция слабости? Не знаю.

Ну что сейчас философствовать, он всем и показал, и доказал…

Волею судьбы в нашей тесной гримерке в театре на Таганке наши столики оказались рядом. А судьба была в том, что и он, и я, мягко говоря, недолюбливали традиционную «актерскую» болтовню: этот плохо играет, тот вообще не актер, что и где купил, кто с кем и как переспал и так далее…

Мы независимо друг от друга увлекались научной и мемуарной литературой, историей, биографиями интересных людей. Поэтому трепались о космосе (живая в то время тема), о физиках и ядерных реакторах, о Наполеоне на Эльбе, о судах на подводных крыльях…

В 1968 году я поступил на Высшие режиссерские курсы, и через год мне надо было уходить из театра на диплом. При расставании Владимир с неподдельной грустью произнес:

– С кем же я теперь говорить буду?

Но до этого наши взаимоотношения прошли довольно извилистый путь, даже через неприятие, особенно с моей стороны. Страшно раздражала, так скажем, его излишняя активность: он хотел быть везде, и не просто «быть», а быть первым. Конечно, это раздражало! И не только меня. Хорошо помню, как за кулисами на репетиции «Гамлета» одна наша актриса, совершенно не скрывая недовольства, четко произнесла: «Как можно давать такую роль слесарю!» Это – о Гамлете в исполнении Высоцкого. Бог ей судья…

Меня же выводило из себя другое – пьянство. То есть мало того, что всюду лезет, еще и пьет! Надо сказать, наш театр того времени был довольно пьющий. Знаменитое высказывание Любимова: «Одним алкоголиком больше, какая разница!» – при приеме Высоцкого в труппу говорит об этом.

Я же на этом фронте сражался до посинения: «Уволить! Прогнать! Лишить!» Неспроста получил от Любимова кличку «экстремист».

И грянул гром!

Мы на гастролях в столице Литвы – Вильнюсе. Принимают нас роскошно, билетов на спектакли не достать, пресса заполнена статьями о нашем театре, в общем – фурор! И тут Володя срывается. Сразу и резко. А должны играть «Десять дней, которые потрясли мир», где у каждого много ролей, музыкальных номеров. Соответственно – и у Владимира. И во все дырки, образовавшиеся в спектакле из-за Владимира, срочно вводят меня. В общем-то, гитара в руках, текст на слуху. Но всё равно нервы, ответственность, опасение – не напортачить. Сыграл. Любимов и директор театра благодарят: «Спас спектакль, спасибо», – даже премию какую-то выписали. Играю следующий спектакль, а актеры знают – второй спектакль всегда тяжелей (первый-то на нервах проскакиваешь). И вдруг становится известно, что на следующем спектакле будут члены ЦК компартии Литвы. О, незабвенное советское время!

В театре – паника! Бросились Володю отпаивать, уколы, процедуры… И мне сообщают, что этот спектакль будет играть Высоцкий. Негодованию моему не было предела: как так? Что это такое? Я что вам – тряпка половая? Довожу до сведения начальства: буду играть я! Или играю я, или сажусь в поезд и вообще уезжаю!

Самое интересное в этой ситуации, как притих весь театр. Ну, не весь, конечно, а определенный круг… «Кто победит?» А я не об этом думал, я думал об элементарной справедливости. Меня обрабатывает директор, уговаривает Любимов, а я уперся: или играю, или уезжаю. В результате справедливость торжествует: решено – играю я!

Перед началом спектакля сидим с Борисом Хмельницким в гримерке, готовимся к выходу на сцену. Вдруг распахивается дверь, влетает – весь зеленого цвета – взбешенный Высоцкий – и ко мне:

– Ты что? Кто ты такой? Да я…

– Да пошел ты!

Слово за слово, почти до драки… Высоцкий с грохотом вылетел из гримерки, а я потом играл спектакль в жутко злом настрое. В «злом» – мягко сказано.

И вот в этом состоянии сижу после спектакля в гостинице. Да еще Боря Хмельницкий одобряет меня: «Ты прав… Что это такое?»

И тут – стук в дверь. Входит Владимир, садится рядом и спокойно говорит:

– Толя, ты извини меня. Я был неправ.

Как будто сильно натянутая тетива лопнула! Я потом часто думал – смог бы я вот так же поступить? Никогда! Грешен, плохо признаю свои ошибки, да еще – упрямство. Ну, может быть, по прошествии времени «снизойду», попрошу прощения. Но чтобы вот так сразу и всё поставить на свои места…

С этого момента что-то произошло в наших отношениях. Не скажу, что началась дружба, но какое-то приятие и заинтересованность друг в друге – безусловно.

Какой год – не помню… Отличный летний день. Мы едем на его машине на «Мосфильм». Притормаживаем у светофора на площади Дзержинского (сейчас – Лубянка). В машине играет радио, музыка. Благость, в общем. И вдруг он говорит:

– Неужели я никогда не смогу выпить просто бокал шампанского, как нормальный человек?

Я ничего не ответил. Да я и не знал тогда ответа, эта тема далека от меня была.

Но вот проходит время, я прихожу в театр и застаю Владимира, сидящего на вахте в состоянии «никакой», рядом слегка напуганный вахтер. Владимир что-то нечленораздельное говорит в телефонную трубку, пытается что-то выяснить…

Начинается операция по спасению Владимира. В ней активное участие принимают две Тани – Иваненко и Лукьянова. Они знают, что надо делать, я этого не знаю. Оказывается, надо дать еще выпить, до «нормы», и тогда можно будет поручить его врачам. Едем ко мне, заезжая по дороге в «Елисей» за водкой. Дома организовываем ужин с отличной закуской, которая его совершенно не интересует. Только водка.

Среди ночи просыпаюсь от какого-то шевеления с мелодичным тихим звоном. В белесом утреннем свете по кухне бродит Владимир и проверяет пустые бутылки, в основном молочные, чего он уже не понимает, на предмет нахождения «чего-нибудь». Мои экстремистские мозги прямо расплавились: какая тоска была в этой сцене, какое одиночество!

Утром отвезли его в «Соловьевку», клинику где-то в районе Шаболовки.

Дней через пять поехал его навестить. Вышел – бледноватый, но поразительно веселый! В руках – исписанные листочки.

– Слушай, тут такие типари, такие истории!

И начал рассказывать эти истории. Особенно запомнилась вот эта. По коридору неспешно прохаживаются два величавых господина и ведут высоконаучный диалог:

– Как же вы, Петр Иванович, можете быть директором Галактики, если я являюсь директором Вселенной, а Галактика ведь входит в состав Вселенной. Так? Но во Вселенной не могут быть два директора!

– Нет, нет, нет, Григорий Иванович! Вы, конечно, являетесь директором Вселенной. Но Вселенная включает в себя множество Галактик. Так вот, директором нашей Галактики являюсь я!

– Но позвольте, Петр Иванович, совокупность всех существующих в природе миров…

И так далее, до бесконечности. Отголоски этих историй потом появлялись тут и там в его песнях.

Есть у меня очень «веселая» фотография, сделанная нашим замечательным фотографом Анатолием Гараниным. На ней я и Владимир, похоже, в перерыве репетиции какого-то спектакля, уставившись друг на друга веселющими лицами с широко открытыми ртами (я – с гитарой), что-то поем. С такими лицами мы могли петь только наши любимые: «Мы идем по Уругваю» или, что скорее всего, «О, мами! О, мами! Мами блю, о, мами блю». Какая такая «мами» и почему она «блю», мы понятия не имели, но распевали эту иностранщину с восторгом.

Пели, конечно, и его песни в разных компаниях, в основном «блатную старину»: «У тебя глаза как нож…», «Что же ты, зараза…» и так далее. Мы, его коллеги, прозевали, не уловили его выход в другие пространства – всесоюзные и мировые. И не только мы, наша пишущая братия долго держала его за эдакого симпатичного дилетанта, не более.

И мне давали добрые советы,

Чуть свысока, похлопав по плечу,

Мои друзья – известные поэты:

Не стоит рифмовать «кричу – торчу».

Он как был, так и оставался для нас Вовкой, Володей. Ну, пишет симпатичные песни, так кто их сейчас не пишет! Тут и Окуджава, и Визбор, и Ким, и… и… Таким же образом относился к нему и я. Даже более того, с определенной долей неприязни и неприличной ревности. Мы – я и Борис Хмельницкий – были чуть ли не официальными композиторами театра на Таганке: нами написана музыка к нескольким спектаклям, готовится к выпуску пластинка (так и не вышла). И волей-неволей Владимир залезал на нашу территорию.

Все поставил на свои места один случай.

Мы оказались с ним в театре задолго до спектакля, может быть, после какого-то выступления. В театре было тихо. О чем-то болтали. Вдруг он говорит:

– Послушай.

Он любил показывать новые песни, и не обязательно именно мне.

Я буквально фотографически запомнил тот момент. Он сидел спиной к гримерному столику с трехстворчатым зеркалом, трижды отражаясь в нем. Свет из окна падал на него сзади. Его лицо на контровом было как бы в полумраке… Я же знаю его манеру петь: пружинистую, напористую, а тут… Он взял тихий аккорд и столь же тихо начал:

Кто-то высмотрел плод, что неспел,

неспел,

Потрусили за ствол – он упал,

упал.

Вот вам песня о том, кто не спел,

не спел,

И что голос имел – не узнал,

не узнал.

Может, были с судьбой нелады…

Я не сентиментален, но, клянусь, у меня невольно увлажнились глаза, пока я слушал эту песню. Он закончил. Помолчали. Я говорю:

– Спой еще раз.

– Да?!

Было у него в арсенале такое вопросительно-восклицательное «да», как показатель неподдельного интереса. Расскажешь ему что-нибудь, а он – «Да?!»

Когда мы в театре делали спектакль памяти Владимира Высоцкого, сомнений, с чего начинать спектакль, практически не было. Он начинается с этой песни.

В 1970 году я благополучно окончил Высшие режиссерские курсы, и через какое-то время мой сокурсник Сергей Тарасов предложил мне сняться в его телефильме «Морские ворота». Как он сам говорил: «Что-то про рыбаков и про любовь. Сама роль – ничего выдающегося, но зато будешь петь». То есть мой герой своего рода рыбацкий бард, он же – менестрель. Я согласился, решив сразу, что песни напишет Владимир. Одно только смущало: песни должны быть строго определенного свойства и на определенном месте в фильме, то есть – заказные. Мнилось мне, что Владимир откажется выполнять заказ.

Удивительно, но он с удовольствием согласился. Позже пояснил, что ему было интересно поработать именно в тесных рамках заказа. И вот написал четыре заказанные песни. Первая должна была звучать в рыбацком кабачке, где назревает крупная ссора между старым морским волком и молодым капитаном. И вот мой герой, чтобы утихомирить страсти, запевает эту песню: «Вы возьмите меня в море, моряки». Вторая определялась как своего рода серенада под окном любимой девушки, которая, увы, не отвечает взаимностью: «Два судна». Третья прямо называлась «Пиратская»: «Был развеселый розовый восход». И, наконец, четвертая, программная, – «Морские ворота» – «В день, когда мы, поддержкой земли заручась». Песня о мужестве, о выборе жизненного пути. Музыку к ним написал прекрасный композитор Вениамин Баснер, были записаны фонограммы, под которые и надо будет снимать эти эпизоды (те фонограммы на огромных бобинах и сейчас у меня). И – началось!..

Наше родное телевидение, где только слегка прошелестела фамилия «Высоцкий», обрушило на нас град приказов и постановлений типа «Запретить!», «Не пущать!». Напрасно показывали мы строгому начальству эти стихи, в которых не было ничего крамольного, напрасно писали унизительные просьбы. «Нет!» – и все!

Положение – пиковое: время идет, надо снимать, а снимать не подо что. В общем – паника! И тогда я предложил (Владимир знал об этом) обратиться за помощью к Юрию Визбору.

О, это великое братство «шестидесятников»! Никаких лживых амбиций, никаких выяснений, никаких «а почему не сразу ко мне?». Раз надо помочь, значит надо помочь! И Юрий соглашается написать песни на тех же заказных условиях, только попросил показать вариант Высоцкого. Я спел. И тут, к моему изумлению, Юрий вознегодовал:

– Да он неправильно делает! Так песни писать нельзя! Он пытается зарифмовать сюжет, а сюжет в песнях необязателен, даже вредит! Песни – это совсем другое…

Тексты Юрия Визбора на музыку Сергея Никитина и Виктора Берковского вошли песнями в фильм «Морские ворота», а госпожа История все рассудила по совести: на ее этажерке времени есть полка Юрия Визбора и полка Владимира Высоцкого.

Так и будут существовать, дополняя друг друга, оттеняя.

Мы с Владимиром, наступив на одни грабли, не угомонились, стали искать другие. И нашли.

Сыграло наше увлечение космонавтикой, поездки в Звездный городок, общение с космонавтами первой волны, знакомство с лабораторией космической физиологии под руководством Олега Георгиевича Газенко. Возникла идея – сочинить сценарий на эту тему.

Мы собирались в его квартире на Малой Грузинской и устраивали своего рода мозговой штурм, то есть проговаривали сцены, эпизоды, а писал сценарий Владимир, писал увлеченно. По тем временам это был довольно «левый» сценарий. Речь в нем шла о конструировании нового, технически более совершенного скафандра для космических полетов. «Левого» там было то, что, во-первых, проект «содрали» у американцев, во-вторых, не всё получается и, в-третьих, во время испытаний там гибнут люди. Наивные изготовители шишконабивательных граблей! Мы ходили по кабинетам редактуры на «Мосфильме», вносили требуемые поправки, писали варианты. Бесполезно! Главная претензия называлась «технологический пессимизм». В конце концов чиновный худсовет объединения напрочь зарубил наше творение.

В июле 1980 года я сидел в тонировочном зале «Ленфильма» на озвучании моего фильма «Плывут моржи». Сумрачный зал, яркий экран. Тихо. Вдруг входит монтажница и сообщает:

– Высоцкий умер!

Я на это:

– Да бросьте вы! Тысячу раз уже хоронили. Ерунда!

Ничего не ёкнуло внутри, ни грамма… ни-ни… Пошел попил кофе, покурил. Вернулся в монтажную, позвонил домой, в Москву. Даже не успел толком поздороваться с женой, как услышал сквозь рыдания:

– Да!.. Да!.. Правда!

Думал: ехать, не ехать в Москву? Я в своей жизни хоронил трех близких людей. Это страшно. Это так действует! Потом с трудом вспоминаешь их живыми. Вспоминается гроб, похороны…

Я не поехал.

До сих пор не знаю – правильно ли я поступил.

Поехал на девять дней. Чистая, почти безлюдная олимпийская Москва, и огромное скопление людей около Ваганьковского! Тем не менее строгий порядок в народе и при этом милицейское оцепление. Прямо на оцепление и пошел.

Нет этому нормальных объяснений: милиционеры передо мной расступились…

2015

Зоя БОГУСЛАВСКАЯ[33]

Время Любимова и Высоцкий

Однажды на пороге котельнической квартиры, где мы живем с Вознесенским, возникают фигуры Юрия Петровича Любимова и Людмилы Васильевны Целиковской. Во время нечастых встреч с Целиковской, в те годы ведущей актрисой Вахтанговского театра, в моем воображении неизменно всплывает фильм «Антон Иванович сердится», где Целиковская создала образ Симочки Воронцовой, начинающей певицы, привлекательной, сдобно-упитанной блондинки с крупными светлыми локонами и невинно-серыми глазами. В течение нескольких лет Людмила Целиковская была Мэрилин Монро советского общества, не случайно у Галича «все крутили кино с Целиковскою». Крутили – на правительственных дачах.

Пока Целиковская излагает цель посещения, маэстро сидит непривычно тихо, как бы глядя на всё происходящее со стороны. Удобно устроившись в кресле (Юрий Петрович бывает у нас регулярно, в перерывах между утренней репетицией и вечерним спектаклем), он чуть насмешливо кивает в такт голосу жены. Людмила Васильевна просит свести ее с академиком Сергеем Михайловичем Бонди, с которым я ученически знакома. Ею написана пьеса о Пушкине, хотела бы посоветоваться. Я обещаю заехать за Сергеем Михайловичем, постараться привезти его на Таганку.

Вскоре встреча состоялась, пьеса показалась Бонди интересной (хотя замечаний было немало), Любимов поставил «Товарищ, верь…» – единственный спектакль, где его жена, народная артистка Союза, выступила в качестве соавтора.

Он тяготел к зеркалам. Думаю, отражения сверху, сбоку, желание взглянуть на себя со стороны были творческой сущностью Юрия Любимова. На изрядно поднадоевший вопрос, почему «вахтанговский премьер, признанный герой-любовник и просто герой» (Ромео, Олег Кошевой, Бенедикт, Сирано, Треплев) прерывает в 1964 году успешную актерскую карьеру, он отвечал: «Я всегда во всех ролях как бы видел себя со стороны. Мне необходимо было все пространство сцены». Позже, в Милане, завершая постановку оперы Луиджи Ноно «Под яростным солнцем любви», он признается: «Я чувствовал раздвоение, как будто репетировал совсем другой человек. И за этим человеком я следил со стороны». Он был «со стороны», когда идея спектакля не была выношена им самим, часто был посторонним в трактовке прежних вахтанговских спектаклей.

Реальное зеркало появляется у Любимова в постановке «Берегите ваши лица» на стихи А.Вознесенского. Программная работа режиссера (зеркало было метафорой главной тезы) запрещается сразу же после премьеры с клеймом «обжалованию не подлежит». Парадоксально, но все спектакли, отвергнутые инстанциями до этого и после, вернулись на сцену Таганки. Изуродованные, с купюрами, подтасованным названием («История Кузькина…», «Павшие и живые», «Высоцкий»), – но спектакль «Берегите ваши лица» не увидел больше никто.

Трудно забыть ту зловещую тишину на премьере, воцарившуюся в зале после исполнения В.Высоцким запрещенной песни «Охота на волков» (единственный текст, вставленный в произведение Вознесенского), шквал аплодисментов долго не отпускающего его зала и сразу же – острый холодок предощущения беды. «Я из повиновения вышел – за флажки, – жажда жизни сильней! Только сзади я радостно слышал удивленные крики людей» – это звучало как призыв к действию.

Снимая спектакль, власти ссылались на присутствие («без всякого предупреждения») важных иностранцев, в том числе посла Канады Роберта Форда, которые стали свидетелями «ужасной крамолы». Но публика была не дура, все понимали, что суть запрета в другом.

Растянутое вдоль сцены зеркало, в котором отражались лица зрителей, где темными каплями нот сползали актеры, певшие: «Нам, как аппендицит, поудалили стыд. Бесстыдство – наш удел. Забыли, как краснеть…», «Убил я поэму, убил не родивши, к Харонам хороним поэмы…», «Как школьница после аборта, пустой и притихший весь, люблю тоскою аортовою свою нерожденную вещь…». О чем уж тут было толковать?! Речь шла о фарисействе, лжи, двуличии общества, потере лица и, увы, о нас, породивших это время.

Сейчас, перебирая фотографии тех лет, вижу актеров, занятых в спектакле: В.Высоцкого, В.Золотухина, А.Демидову, В.Смехова, И.Бортника, З.Славину… Но никто уже не восстановит атмосферу восторга публики, поверившей в победу свободомыслия, в торжество праздника на сцене – красочного, озорного, насыщенного головокружительным ритмом.

Спектакли хозяина театра на Таганке – одной из самых ярких персон постсталинского авангарда – вобрали в себя многое из его прошлого: опыт войны, очевидцем которой он стал, картины гибели сотен людей, умиравших на его глазах, хаос разгромленной и опустошенной Москвы (ноябрь 1941-го). В них трагической нотой звучит тема репрессий, унесших членов семьи Ю.Любимова, многих его друзей и единомышленников. Было в его биографии нечто, отличавшее его от коллег-интеллигентов.

Мы поёживались, когда Любимов, бравируя («я ничего не скрываю»), поминал работу в ансамбле НКВД, со смехом рассказывая, как Рубен Симонов, приняв его за человека, «имеющего руку в органах», просил познакомить с министром внутренних дел.

Ансамбль НКВД, где Любимов занимался конферансом, жил в двух ипостасях. Юрий Петрович был вовлечен и в ту, и в другую.

Он колесил по фронту, слышал вопли искалеченных людей, обрубками лежавших на земле, носилках, в госпиталях, а вечером выступал в Колонном зале или Кремле, где на концертах ансамбля бывали Сталин, члены Политбюро. Привилегированный коллектив считался главным соперником военного ансамбля Александрова и неизменно стремился к опережению, ибо Лаврентий Берия внушал артистам: «Чекисты должны быть всегда впереди». Вот почему любимцам шефа карательных органов страны было позволено многое, даже некое вольнодумство творческое. К деятельности ансамбля были привлечены Д.Шостакович, Н.Эрдман и другие, чьи имена столь беспощадно уничтожались впоследствии. Вспоминаю, как неистово пробивал Юрий Петрович «Самоубийцу» Н.Эрдмана, как горевал, когда узнал, что постановку разрешили не ему, а Театру сатиры «по причине соответствия» данного произведения жанру данного театра.

Конферансье не умер в нем и по сей день. Юрий Петрович остался человеком с той же мгновенной реакцией на дерзость, оскорбление, на любой промах говорящего. И часто, увы, необходимость осадить собеседника, беспощадно отреагировать – сильнее логики. А впоследствии злые слова, брошенные в полемике, могли им быть забыты. Послушаем-ка, что он порой выкрикивал: «Система Станиславского – это для убогих, она только вредна…»; «Никаких других учителей, кроме Пушкина и Гоголя, у меня нет…»; «Сейчас нашествие тараканов на Москву, страну нашу узнаешь по запаху». Или: «Я с удовольствием перечитал постановления партии и правительства о журналах „Звезда“ и „Ленинград“»; «Иногда по заказу получается лучше, чем по зову партии и сердца» и т. д. и т. п. А через пару дней с той же божественной беспечностью расширял список почитаемых художников: Мейерхольд, Вахтангов, Петер Штайн, Стрелер, Брук, Мнушкина, Сузуки, П.Фоменко, Анатолий Васильев. Но что характерно, гневные проклятия, разборки на бытовом уровне с чиновниками, партийными деятелями, цензорами никогда не становились тканью, камертоном его спектаклей. Творчество существовало как бы в другом измерении. Мы не узнаем, о скольких вылетевших в гневе фразах он пожалел, когда очередной спектакль из-за этого закрывали. Когда вся искусно вылепленная стратегия обмана бдительности цензора уже сработала, разговор был уведен на запасной путь, отведя от главного смысла, и вдруг дьявольская искра в глазах, и у последней, финишной черты соскакивает это роковое резкое словцо – и вот уже вся дипломатия полетела в тартарары.

Не помню, чтобы он, распинаемый или празднующий победу, терял форму. Любимов всегда (даже в джинсах и куртке) был элегантен, вальяжен, начисто лишен бытовой суеты, как и любопытства к сплетням и пересудам.

Любимова вижу в разное время, в самых разных ролях. На репетициях, в гневе, ликовании, на показах актерам; в роли гостеприимного хозяина у себя дома – с обильным угощением, нескончаемым высмеиванием политической верхушки: «Гришин выкручивал руки, а я ему – „Увольняйте!“… Демичев перекрыл всё в театре, а я предложил хоть завтра закрыть театр, но придется объяснить прессе, что было причиной…»

В памяти возникают сценки яркой совместности и разрыва (тяжелого для обоих) с Людмилой Целиковской, начало и развитие его сумасшедшего романа с Катей, свободолюбивой смуглянкой, залетевшей к нам из Венгрии, женитьба на ней.

Впоследствии, приходя в театр, я бывала свидетелем его мучительно-тяжелых отношений с Высоцким. Но пока Любимов еще «генерал» на свадьбе Володи с Мариной Влади (январь 1970-го). На праздновании в снятой ими однокомнатной квартирке на Фрунзенской – всего несколько друзей. Пироги, жареная утка, заливное – угощение признанных кулинаров Лили и Саши Митты, Андрей Вознесенский откупоривает нашу бутылку столетнего разлива, Зураб Церетели заносит ящик с дарами, приглашая Высоцкого с Мариной в свадебное путешествие в Тбилиси. У него они и проведут свой медовый месяц. Притихший, немного растерянный, Юрий Петрович (куда заведет его главного артиста этот судьбоносный шаг?) пьет за молодоженов, желает им счастья на неведомых франко-русских пересечениях.

И все же есть в этом веселье нечто нарочитое или недосказанное, словно все стараются обойти тему неминуемого скорого отъезда Марины Влади в Париж.

Привязанность Любимова к Высоцкому была глубокой, чистой, но вовсе не всепрощающей. Многим памятны репетиции, когда жесткая требовательность постановщика доводила актера до исступления. Во время подобных всплесков сам Ю.П. сохранял удивительное спокойствие. Он пережидал «истерику» и продолжал репетицию, словно ничего не случилось. Рассказы о скандалах между ними не выносились за пределы Таганки, актеры прятали изнанку своего театрального быта ради праздничности премьеры. И успех «Гамлета» стал общепризнанным. Публика ломилась на Высоцкого, ее покоряла кричащая правда личной исповеди актера (на разрыв аорты), сквозь слова о вывихнутом веке она угадывала крик актера о собственной судьбе. Символика движущегося занавеса, потрясающе придуманного Давидом Боровским как основной элемент образного решения, была ключевой в прочтении «Гамлета». Особенно сильно звучали слова Высоцкого о предательстве, избавлении бренного тела от невыносимых мук души. Критика в то время нечасто анализировала мастерство исполнения роли Высоцким, анатомия его внутренней жизни казалась кощунством.

«Это был для меня близкий, дорогой человек», – скажет Юрий Петрович несколько лет спустя после смерти Володи. Но вряд ли кто-то сумеет определить, в чем именно состоял тот особый магнетизм, который притягивал этих двух столь непохожих художников друг к другу.

Отношения Высоцкого и Любимова особенно осложнились, когда Анатолий Эфрос начал репетировать с Высоцким роль Лопахина в «Вишневом саде». Вроде бы Юрий Петрович сам предложил эту постановку опальному режиссеру, побуждения были самыми добрыми, но ежедневное пребывание Эфроса в театре, когда актеры с восторгом пересказывали детали работы с новым для них мастером, было для Любимова труднопереносимо. Он терпел. Спектакль должен был быть доведен до конца, на поверхности отношения сохранялись ровные.

Он встретился нам убегающим в дверях кабинета после премьеры «Вишневого сада». Публика восторженно аплодировала эфросовскому спектаклю, нескончаемо вызывая Аллу Демидову – Раневскую, Высоцкого – Лопахина. «Юрий Петрович, на банкет вернетесь?» – остановили мы его, думая, что он отлучился ненадолго. «Нет, нет. Я занят. У меня дела!» – закричал он, замахав руками; лицо выражало раздражение, неприязнь ко мне от самого вопроса.

Он бежал из собственного театра, где чествовали его актеров, любивших в этот вечер другого мастера.

Когда имя Высоцкого стало культовым, далеко перехлестнув рамки внутритеатральной жизни, Любимов радовался успехам артиста, но, кажется, не был готов к его оглушительной славе. Поначалу, чуть иронизируя, он вдохновенно рассказывал, как встречали театр на первых же гастролях, как из распахнутых окон домов на полную громкость звучали песни Высоцкого, словно фанфары победителю, вступающему в покоренный город. Конечно же, Юрий Петрович гордился этим небывалым успехом с сильным привкусом бунта, но прошло время, и как же трудно становилось вписать поведение Высоцкого в повседневный распорядок репертуарного театра, прощать бесконечные опоздания на репетиции и спектакли, забываемые монологи и время выхода на сцену, когда за пять минут до открытия занавеса в театре не знали, появится ли Высоцкий, или его надо заменять. Любимов терпел, но ему уже невозможно было мириться со всем этим, труппа оповещалась об очередном решении «окончательно уволить Высоцкого». И все же до последних дней (хотя Высоцкий уже работал по контракту) полного разрыва не происходило. Наступала томительная пауза, потом Высоцкий возвращался. Всегда по одному сценарию. Происходило мучительное объяснение, Володя каялся, заверял Юрия Петровича, что «это никогда не повторится», что он «окончательно вылечится». Юрий Петрович верил (или делал вид, что верит). Отношения восстанавливались.

Думаю, Любимов не очень интересовался повседневной жизнью Высоцкого. Уверена, что и в окружении Володи (вопреки уверениям многих) не было человека, который знал бы, где и с кем бывал Володя в течение дня. А он бывал в десятках мест, перемещаясь по Москве и за ее пределами, мог закончить день ночью в незнакомой компании, как это было в истории с одолженной гитарой, а мог остаться в глубоком одиночестве.

Володя Высоцкий особенно регулярно бывал у нас дома во время репетиции «Антимиров» и «Берегите ваши лица». Рассказывал о театре, читал стихи, чтобы услышать мнение Андрея на только что сочиненное, и, конечно же, пел новое. Тринадцатилетний сын Леонид много записал в те годы на наш хлипкий магнитофон. Впоследствии записи «кто-то заиграл», все мои попытки обнаружить их для взыскующих сотрудников музея Высоцкого пока не увенчались успехом.

Однажды Леонид, заявив, что у него в школе неприятности (сорвал занятия, уведя полкласса в поход), сказал мечтательно:

– Если бы в школе побывал Высоцкий… директор отпустит мне все грехи.

Я позвонила Высоцкому:

– Понимаю, что тебе это абсолютно не с руки… выручи меня, выступи в школе у сына.

– Нет проблем, – мгновенно отозвался Володя, – вот гитара… Нет гитары.

Где достать гитару? В магазине тогда гитарами не торговали, обзвонили многих. Безуспешно. Володя предложил позвонить Зурабу Церетели. Зураб мог все!

– Лучшую гитару достанем, – не колеблясь заявил Зураб. – Какая проблема?

В назначенный час Володя заехал за мной, и мы помчались на Щербаковку в школу. Я рассматривала спокойное, задумчивое лицо и коренастую фигуру человека, которого знала вся страна. Ничего от привычных экранных кумиров тех лет.

Сильные, округлые плечи, мускулистая шея и узкие, влезавшие в фирменные джинсы, бедра, он был низковат, ниже тех, кто обычно его сопровождал или играл с ним на сцене. Когда он был спокоен, в улыбке было что-то отрешенное, доброе, разящее наповал.

Он умел мгновенно преображаться, легко овладевая собой и переходя от «Волков», «SOS», «Чуть помедленнее, кони» к песням приблатненным: «Ну и дела же с этой Нинкою, она жила со всей Ордынкою». Иронизируя, прищуривал глаза, губы кривились в ухмылке, приоткрывая неправильно сдвинутые передние зубы. Когда же он пел, шея напрягалась, вздувались жилы, казалось, он – на последнем пределе, на грани нервного срыва, лицо, искаженное болью.

Но сейчас, в машине, он был таким же, как всегда, доступным, тихим, его голос, сводивший с ума хрипотцой, звучал обыденно. В жизни речь Высоцкого была лишена ненормативной лексики и сильных выражений. А с дамами он и вовсе вел себя всегда грубовато-джентльменски.

Это был один из самых фантастических концертов Володи, зал захлебывался аплодисментами и криками, ребята не отпускали Володю до глубокой ночи. После концерта, когда все стихло, никто не стал расходиться, лохматые челки и распущенные косы взмокли от восторга. Лицо директора сияло. Все обойдется, мы – ликовали.

– Знаешь, я тут обещал подъехать еще в один дом, – сказал Володя, когда уселись в машину. А мне-то казалось, от усталости он свалится на пороге своего дома. – Там праздник, будут ждать… Может, оставишь мне гитару? Зурабу завезем завтра.

Конечно, эту гитару больше никто не увидел. Утром позвонил Володя. Выяснилось, что он всю ночь передвигался, где оставил гитару, не помнит.

– Чтоб это была последняя трагедия в твоей жизни, – весело отреагировал Зураб, узнав о происшествии. – Считай, мы подарили ее Высоцкому.

Был и еще один случай, когда Высоцкий выручил меня.

После известной сцены в Кремле 8 марта 1963 года, когда Н.С.Хрущев орал на художников, а потом сгонял с трибуны Вознесенского («Вон, господин Вознесенский, из Советского Союза, паспорт вам выпишет Шелепин»), мы бедствовали довольно долго, жили под прессом страха – посадят. Книги Андрея были изъяты из библиотек, новые стихи не печатались. Деньги в доме давно иссякли. И все-таки мы не слишком унывали, считая по молодости: все «образуется». Сочувствующих было много, как-то позвонил Высоцкий: «Давай встретимся».

Он пришел в плотно пригнанной кожаной куртке на молниях, отложной воротник светло-голубой рубахи был отглажен; как всегда, он куда-то спешил. Присев на минутку, он посетовал на очередное изъятие его из фильма, затем вдруг заявил:

– Почему вы должны терпеть? Кому вы что-то доказываете? Я же нахожу выход.

Он вскочил, забегал по комнате.

– Мне стоит только сказать, и Андрею предложат десятки выступлений. Уговори его, пусть выступит.

Я промолчала.

– Чего вы ждете? Лучше, что ли, будет?

Сам Высоцкий давно бы пропал, если бы не эти «левые» концерты. Собирались всё больше на квартирах ученых (физики и лирики были дружны), скидывались на «билеты» и платили за выступление небольшие деньги. Кто-то вспоминал, что у Высоцкого были «самые высокие гонорары в Москве». Не могу утверждать ничего доподлинно, но знаю – большинство выступлений Володи были бесплатными. Сколько раз он пел до потери голоса просто так, уступая настойчивым просьбам. Он дарил себя щедро, на износ. Таким он бывал с актерами, с близкими и друзьями.

Предложение Володи как-то меня не воодушевило.

– Может, что-нибудь толкнуть? – предложила я. – Книгу, к примеру…

В нашей квартире (при полной бессистемности хранения) было множество редких книг, рисунков и картин, приобретенных либо подаренных в разное время.

– Это идея, – согласился Высоцкий. – Посоветуюсь с Шемякиным, он в таких делах знаток. Что у вас особо ценное?

Затаив дыхание от предчувствия расставания, называю несколько книг, Володя не реагирует.

– Еще есть Библия, иллюстрированная Сальвадором Дали, – (как такое слетело с языка!) – это вообще бесценная книга.

– Здорово. Я тебе перезвоню.

Через день Володя радостно сообщил, что предложили хорошую цену, он может забрать книгу немедленно. Названная сумма была для нас огромной, месяца два-три можно было прожить безбедно. Мне в голову не пришло, что отдаю Библию даром, проконсультироваться у специалиста нам с Володей не пришло в голову. Важен был порыв Высоцкого. Он искал возможность помочь нам и сделал это.

Мы возвращались из Адлера после отпуска, когда неожиданно в салоне лайнера объявился Высоцкий. Рубаха навыпуск, на плечах накинуто что-то типа шарфа, в руках дорожная сумка на молниях с еще не оторванными этикетками.

Не было фирменной куртки с лейблами, которую он не снимал, – подарок Марины. После их женитьбы Высоцкий начал одеваться стильно – в дорогие, со вкусом подобранные вещи. Он льнул к молодежной моде: черное, коричневое, много молний, ремни. Перехватив мой взгляд, расхохотался.

– Обокрали до нитки, вот, осталось то, что было при мне.

– Где?

– Спешил на съемку, одежду в номере развесил, чтобы проветривалась. Вернулся – все подчистую вымели.

– Ничего себе! Ключи что ли подобрали к двери?

– Окно оставил распахнутым. Влезли на пихту и, представьте, через окно крючком все отловили.

– «Обидно, брат, досадно…» – цитирую.

– В куртке – весь набор ключей: от квартиры, машины. «Мерседес» бросил в аэропорту, чтобы поскорее добраться. Там двери на такой сложной секретке, что ни один слесарь не справится.

Он был одним из первых, кто лихо ездил на «мерседесе», и вся гаишная братия отдавала ему честь. Тогда для Володи это был не столько знак благосостояния, сколько самореализация. Это были лихость, пижонство, но и дикая радость – прокатить своих из театра, показать Марине, что он, как Ален Делон или Бельмондо, может себе позволить многое.

– Что будешь делать? – спросил Вознесенский.

– В аэропорту ждут «ребята». Эти любой сейф вскроют.

Когда мы входили в зал прилета, к Володе шагнули скуластые широкоплечие детины, которые резко отличались от потока обычных пассажиров, и подхватили его.

А за два месяца до Володиной кончины мы летели в Париж одним самолетом. Там вышла моя повесть «Семьсот новыми». Нужно было поработать с переводчицей. На таможенном контроле перед отлетом Володя подошел. Лицо серо-бледное, лоб – в капельках испарины.

– Как хорошо, что тебя встретил.

– Что с тобой? – спросила. – Ты болен.

– Обойдется, – отмахнулся. – Хорошо, что летим вместе. Пошли, я – в первом классе, на этом перегоне меня знают все летчики.

Когда принесли завтрак, сказал, вытирая лоб платком:

– Ешь, не стесняйся. Не смотри на меня. Меня выворачивает.

– У меня с собой есть «Байер-аспирин». Не пробовал?

– А что это?

– Жаропонижающее.

Он выпил стакан отшипевшей жидкости, на какое-то время ему стало лучше. Но ненадолго. На глазах ему становилось все хуже. Высоцкий корчился от боли, температура зашкаливала, казалось, он вот-вот потеряет сознание. Не подозревая, что это связано с наркотиками, я молилась, чтобы мы долетели, надеясь, что в аэропорту встретит Марина.

– Я так любил перелеты, – в какой-то момент просвета очнулся он. – На одном месте не сиделось, мечтал побывать всюду. А вот сейчас – сама видишь. – Он улыбнулся. – Надо что-то решать, но поздно. Устаю от перелетов, людей. Почти каждый день вот так скручивает… Какая уж это жизнь. А в общем-то ничего не сравнимо с самой жизнью. Когда здоров и живешь взахлеб, ни в чем себя не ограничивая.

– Может, всё и образуется…

– Нет. Ничего не образуется, всё запуталось. Чтобы выйти из этого штопора, надо здоровье. Если б я только мог работать в полную силу, театр, личное – всё встало бы на место. Но вот эти приступы…

Он замолк. Казалось, он задремал, бледный, со свистящим дыханием, со слипшимися от пота волосами. Когда прилетели в Париж, из-за перепутанных аэропортов моих встречающих не оказалось. Я пыталась что-то сказать Марине, кажется, чтобы позвонили моим издателям, но Володя уже скрылся, опершись на руку Марины.

В Москве при первой же встрече Высоцкий подошел, начал извиняться:

– Марина должна была сделать укол, – объяснил, – меня эти боли достали.

Я не знала, о каком уколе речь, лишь впоследствии узнала, какую нестерпимую боль испытывают наркоманы во время ломки.

Мы встретились с ним в последний раз у театра, я приехала, чтобы взять билеты на «Гамлета». 25 июля шел последний спектакль в этом сезоне. Из служебного входа выскочил Володя. Как всегда торопясь, не оглядываясь по сторонам, и наткнулся на меня.

– Сама будешь смотреть? – спросил радостно.

– Нет, беру для приятелей.

– Жаль. Приходи и ты, если сможешь. Сколько мне еще осталось играть?

Он спешил. Машина стояла во дворе, у него был расписан каждый час.

Увидеть «Гамлета» уже не пришлось никому. Спектакль отменили в связи со смертью главного исполнителя.

1997

Владимир ВОЙНОВИЧ[34]

«А я ему не позвонил…»

В 1964-м, вскоре после прихода в Театр драмы и комедии (кажется, таким было его прежнее название) Любимова с его первоначальной командой, Юрий Петрович позвонил мне и предложил инсценировать мой напечатанный в «Новом мире» рассказ «Хочу быть честным». Я тогда писал быстро и готовую пьесу принес через месяц. Прочел артистам, они одобрили. Пьесу ставил не Любимов, а приглашенный им Петр Фоменко, до того работавший в старом театре и поставивший там спектакль по пьесе Лазаря Карелина «Микрорайон». Будучи драматургом совсем начинающим, я к постановке «ХБЧ» (так мою пьесу называли актеры) отнесся с большим воодушевлением и, когда начались репетиции, посещал их более-менее регулярно. Само собой, бывал на всех премьерах и вообще стал, как говорится, другом театра. Даже как-то участвовал в его внутренней жизни. С самого своего возникновения Таганка стала быстро набирать популярность не только у зрителей, но и у актеров, стремившихся попасть к Любимову. Любимов устраивал пробы. Однажды на пробу пригласил меня. Одним из нескольких пробовавшихся был Высоцкий. Он читал рассказ Чехова «Беспокойный гость» и отрывок из какой-то пьесы, где ему подыгрывала молодая актриса.

Я о Высоцком уже кое-что знал. Как-то был у Георгия Владимова и застал у него кинорежиссера Василия Ордынского, ставившего фильм по владимовской «Большой руде». Ордынский пришел с магнитофоном, включил его. Тогда я впервые услышал песни Высоцкого. Вернее, не совсем впервые. Еще одну песню «А тот, кто раньше с нею был» Высоцкого слышал в упомянутом мной спектакле «Микрорайон». Пробуясь у Любимова, Высоцкий читал хорошо и, возможно, был бы принят только за одно это. Но когда он читал, я спросил Юрия Петровича, тот ли это Высоцкий, который пишет песни? Любимов спросил, что за песни. Я сказал то, что знал. «Если это он, – посоветовал я, – берите его не глядя». Не буду утверждать, что мой совет что-то значил, но так или иначе Владимир Высоцкий стал актером Таганки, и практически сразу самым главным актером.

Между тем спектакль «Хочу быть честным» никак не складывался. Хотя репетиции продолжались и дело дошло до прогона. То есть до последнего спектакля, еще без публики, перед премьерой. Я был очень разочарован. Спектакль получился серый и скучный. Я выступил перед артистами, обругал их:

– Когда я, не артист, читал вам пьесу, вы смеялись, аплодировали. Почему же когда вы, артисты, играете, мне не смешно и неинтересно?

Тогда Любимов считал, и я поверил, что спектакль завалил Фоменко. Потом мне кто-то объяснял, что недоброжелатели Фоменко намеренно ставили ему палки в колеса и сделали все, чтобы сорвать постановку. Не могу судить, так это было или не так. Я думаю, что дело было и в том, что тогда еще молодые любимовские актеры вместе представляли собой слаженный ансамбль, но до того, чтобы играть отдельные характерные роли, они еще не дозрели. Так или иначе, спектакль не состоялся, Фоменко, ныне всеми признанный и знаменитый, был отстранен от работы. Я спросил Любимова, что делать.

– А берите сами ставьте, – предложил он мне неожиданно.

И я взялся, воображая самонадеянно и ошибочно, что у меня и вправду может получиться. Прежде всего я поменял актеров и на главные роли взял Высоцкого и Зину Славину. Стал репетировать только с ними двумя. Поначалу шло неплохо, но Зина стеснялась обниматься с Высоцким (по роли это было необходимо). Володя текст ухватывал сразу и вносил кое-что свое. У меня был эпизод, где героиня (Клава) спрашивает: «Ты на чем приехал? На автобусе?» Герой (Самохин) отвечает с иронией: «На автобусе, на омнибусе…» Высоцкий прибавил: «На антабусе». Мне было жаль, что я сам этого не придумал. Но ему слово «антабус» было более знакомо, чем мне.

Вскоре график стал нарушаться. Я приходил на репетицию вовремя. Приходила Зина. Потом раздавался телефонный звонок от Высоцкого: «Володя, извини, я приболел». Это «прибаливание» несколько раз повторилось, и в конце концов я режиссером так и не стал. Кроме всего, понял, что это серьезная профессия, которой надо владеть.

Однажды на репетиции он передал мне привет от жены. Я удивился – откуда она меня знает. Он сказал: «Знает. И ты ее знаешь. Она была женой Дуэля».

Люсю Абрамову, мне кажется, я видел всего два раза в жизни. Причем первый раз не запомнил. А второй раз был летом 1958 года перед моей поездкой на целину. Мы, магистральцы («Магистраль» – так называлось литературное объединение при Доме железнодорожников, что у трех вокзалов, возглавляемое замечательным поэтом Григорием Михайловичем Левиным, объединение, из которого вышли поэты Булат Окуджава, Александр Аронов, Игорь Кохановский, который, кстати, мне рассказывал, что, учась на Высших литературных курсах в семинаре Александра Петровича Межирова, он не получал того, что было на семинарах в «Магистрали»), выступали перед случайной публикой в парке «Сокольники». Я читал стихи и вдруг увидел в одном из первых рядов неописуемую красавицу, которая смотрела на меня очень доброжелательно. Я никогда не знакомился с девушками на улице. Красота незнакомок на меня никак не действовала. У меня возникали какие-то чувства только к женщинам, с которыми я уже находился в тесном общении (например, с теми, с кем вместе работал или учился). Первый и последний раз в жизни красота незнакомки так меня поразила, что я скатился со сцены, подбежал к ней и сказал, что хочу познакомиться.

Она мило улыбнулась и сказала:

– А мы, Володя, уже знакомы. Я Люся, жена Игоря Дуэля.

Но, повторяю, я первый раз ее не заметил и не запомнил. Зато второго раза не забыл. И потом огорчился за нее, когда Высоцкий сменил ее на Марину Влади.

Мне трудно описывать собственную жизнь по разным причинам. Но есть одна очень важная. Только опубликовал какой-то кусок о человеке, которого знал, вдруг появляются родственники. Масса родственников хотят воссоздать монумент, как на Новодевичьем кладбище. Там есть разные памятники, но один особенно поражает: маршал войск связи с телефонной трубкой на своей могиле. Как будто он кому-то что-то докладывает. Многие родственники хотят именно такое. Да и не только родственники, а просто читатели.

На одном из выступлений меня спросили: «Вы были знакомы с Высоцким?» Говорю: «Был». – «Ну, расскажите».

И я рассказываю о своем общении с ним, о своем спектакле, в котором он должен был играть, о том, как он регулярно «прибаливал». «А зачем вы это рассказываете? – спрашивают меня. – Кому это нужно?» – «Раз вы знаете, – говорю, – что именно нужно рассказывать, то сами и рассказывайте».

Есть странное, но довольно распространенное представление о праве писателя на изображение действительности или, в мемуаристике, на воспоминания об отдельных личностях, которое выражается словами «зачем об этом писать?». Зачем писать о мрачных сторонах нашей истории? Зачем писать о слабостях известных людей? Затем, чтобы показать жизнь такой, какой она была на самом деле. И затем, чтобы изобразить людей такими, какими они были, со всеми своими достоинствами и недостатками. Намеренное приписывание людям дурных поступков, слов, мыслей или черт характера есть клевета, но и намеренное приукрашивание их образа есть ложь. Человеческие недостатки оцениваются нами в зависимости от нашего мировосприятия по-разному. Есть недостатки ужасные, которые вызывают в нас ужас, страх, отвращение, презрение, жалость и т. д., но в целом людей совсем без недостатков не бывает. А если вообразить, что такой человек все-таки может быть… нет, все-таки такого даже вообразить нельзя. Это был бы, наверное, какой-то невыносимый зануда.

Оказавшись несостоявшимся автором Таганки, я все-таки остался всегда приглашаемым на премьеры, но как-то и сам отдалился от Таганки, а когда перешел в разряд диссидентов, увеличил дистанцию, предполагая, что общение со мной вряд ли пойдет театру на пользу. Но все-таки нет-нет да и заходил, и бывал принимаем приветливо. Однажды, не помню зачем, пришел и сидел в коридоре с Зиной Славиной. Вдруг появился Высоцкий с гитарой. Проходя мимо, поздоровался и на ходу спросил:

– Ну, как там дела на диссидентском фронте?

Меня, честно скажу, это покоробило. Мне не нравилось, когда некоторые мои товарищи стали выражать свое ко мне отношение как к человеку, сменившему профессию писателя на диссидента, то есть на не совсем писателя. Я тогда слышал, да и сейчас (особенно когда внутренняя ситуация в стране обостряется) приходится слышать от собратьев по перу мнение, что писатель должен заниматься своим делом, а волнение по поводу чьего-то ареста и тем более выступление в защиту кого-то, это как бы политика и недостойная художника суета. Вот примерно такое представление о месте художника в обществе я услышал в словах Высоцкого.

Прошло еще какое-то время. И уже, если не ошибаюсь, весной 1980 года меня встреченный где-то Вениамин Смехов пригласил на премьеру «Мастера и Маргариты», где он играл Воланда.

Я пришел, сунулся в окошко администратора, а там – Высоцкий. Он вышел мне навстречу и предложил:

– Еще рано, пойдем посидим в директорском кабинете.

Мы пошли. Сидели. Разговаривали, как говорится, оживленно. Он мне рассказывал какие-то байки, из которых я приблизительно запомнил одну. Как его вызвали в КГБ, там какой-то чин на него кричал, пеняя ему, что он в своих песнях называет фамилии секретных сотрудников. Володя не понял: каких сотрудников?

– Ну, например, генерала Светличного.

Оказалось, что в какой-то из песен Высоцкого были слова (контекста не знаю) что-то вроде «света личного», а тем, кто слушал и донес, послышалась фамилия генерала.

Время приближалось к началу спектакля. По внутреннему радио объявили, что участникам спектакля пора приготовиться. Высоцкий не шелохнулся. Я спросил:

– А ты что, сегодня не играешь?

Он сказал:

– Нет.

– А зачем пришел?

Он странно на меня посмотрел:

– Как зачем? Тебя повидать.

Я смутился, потому что никак не думал, что я для него что-то значу.

А он вдруг сказал как-то очень душевно, извиняясь, как я потом подумал, за свой вопрос о «диссидентских делах», поняв, что меня обидел:

– Слушай, а что мы с тобой не видимся? Ты бы меня пригласил к себе, я бы приехал, песни попел бы. Я вот завтра улетаю в Астрахань, а приеду, и давай созвонимся и пообщаемся.

Я был смущен и польщен и собирался его пригласить. Но потом как-то засомневался. Мы все-таки не были такими уж закадычными друзьями. Гораздо ближе я в то время дружил с Окуджавой и Галичем. Я стал думать, что, может быть, предложение Володи общаться было продиктовано временным движением души. Я приглашу, ему не очень захочется, но и отказаться будет как-то неловко.

Я сам от этой возможности все-таки не отказался, но решил отложить. Тем более что начинались скандальные Олимпийские игры 1980 года, из КГБ через одного посредника пришел мне намек, что мое нахождение во время игр в Москве нежелательно. Я тогда уже готовился к более дальнему отъезду, сообщил посреднику, что ставить на Олимпиаде рекордов не собираюсь, и отправился в путешествие по Карелии. Там, на даче жены моего друга, вечером 25 июля я включил всегда бывший при мне рижский приемник «Спидола», вышел на волну «Голоса Америки», надеясь услышать, что Олимпиада в мое отсутствие с треском провалилась, но сквозь треск радио услышал сообщение, что, «как передают иностранные корреспонденты, сегодня в Москве на сорок третьем году жизни скончался поэт Владимир Высоцкий».

Повторяю, я себя не числил в близких друзьях Володи, но в ту ночь у меня случился сильнейший сердечный приступ, от которого я, как мне тогда показалось, чуть не помер. И всю жизнь жалею, что тогда, когда он вернулся из Астрахани, я ему не позвонил.

2015

Михаил ЛЕВИТИН[35]

Невстреча с Высоцким

– Высоцкий начинал работать над ролью в спектакле «О том, как господин Мокинпотт от своих злосчастий избавился» по пьесе Петера Вайса, которую вы ставили в 1968 году в Театре на Таганке. На каком уровне он вышел из спектакля – уже на уровне читки или участвовал в репетициях?

Выходу Высоцкого из спектакля предшествовали кое-какие события. Когда я распределял роли, то мне, как человеку молодому, захотелось занять всех лучших артистов театра. Я, что называется, нашпиговал ими распределение: Славина, Демидова, Высоцкий, Смехов, Губенко… Когда я поставил на роль Владимира Семеновича, Юрий Петрович Любимов сказал мне: «Не ставьте его, он болеет». Это была интересная такая фраза, которая, конечно, была интересна только для меня. Вы не поверите, но я представления не имел о том, кто такой Высоцкий!

Ну, болеет, ну и что? Болеет – выздоровеет. Я же ничего о нем не знал ни как о поэте, ни как об актере. Я не был им увлечен. Я просто хотел занять «первачей» Таганки. Высоцкий идеально подходил на роль Ганса Вурста, чёрта такого немецкого. Мало того, – Володя Дашкевич, композитор, написал зонги на стихи Ганса Магнуса Энценсбергера, которые Володя Высоцкий мог великолепно, как мне казалось, спеть. Я не думал о его песнях, я не знал о его песнях – и вообще, я очень спокойно относился к поэтическому творчеству артистов. Это потом я уже оценил поэзию Высоцкого.

Вот так это начиналось. Я не помню, пришел ли он на первую репетицию или на вторую, но он пришел очень скоро. Остановился в дверях, а я сидел с Губенко. С ним работать было фантастически хорошо. Губенко – это человек, который произносит одно слово в месяц – просто ничего не говорит, – но работает гениально. Великий актер! Я говорю: «Входите, Владимир Семенович». Он, стоя в дверях, вежливо поправил меня: «Володя». Я еще раз: «Владимир Семенович». Он, стоя всё там же: «Володя». И так продолжалось бы до бесконечности, он уступил первым: «Ну ладно», вошел и сел рядом с Губенко. Они вели себя как примерные школьники: сели, ручки сложили и – смотрят. Ну, мальчишка же перед ними! Они ждут от меня ерунды. Я им говорю: «Сейчас я вам покажу, как вы будете это играть, – от начала и до конца. Я сыграю за вас двоих всю сцену». Конечно, они удивились: у Юрия Петровича другой метод, он работает с актерами долго и кропотливо. Я показал им всю сцену, Володя посмотрел на Губенко и говорит: «Ну что? Давай!»

И они стали по моей схеме, по моему рисунку играть, – и играли очень точно, особенно Губенко. Но Володя не мог быть никем, кроме себя. Это удивительная история! Там, где мне было нужно, чтобы он пугал Мокинпотта довольно изысканным, пластически изощренным движением, Володя просто выдвигал вперед локоть – как в подворотне. Это был его ход. Меня это раздражало страшно. Вы себе представить не можете! Пробуем еще раз, еще, а он все делает так же. И при этом говорит в каком-то странном ритме. Стихи же написаны, переведены Гинзбургом, талантливо переведены, а он – все в каком-то своем ритме.

Так прошла – вот не помню – одна или две репетиции. Это было невыносимо. А потом Володя исчез. Я пошел к Юрию Петровичу и спросил: «Что происходит? Почему артист не ходит на репетиции?» И все как-то неловко посматривают. Любимов опять говорит: «Он болен».

Через несколько дней, где-то между спектаклем и репетицией, я его встретил в коридоре театре. Он спускался вниз со стороны буфета, одетый в полушубок и кепарик, небритый. Я ему строгим голосом режиссера (у которого был первый спектакль в Москве и третий в жизни) говорю: «Почему вы не ходите на репетиции?»

Он постоял, посмотрел на меня и вдруг страшным таким тоном ответил: «Когда мы научимся понимать друг друга?!» Я ошалел! Артист, не приходящий не репетиции, говорит режиссеру, что тот должен его понимать! Вы же поймите: никакой предыстории у нас с ним не было, я продолжал ничего не знать о нем!

Он так и не появился больше, а на премьере «Мокинпотта» подошел ко мне с двумя дамами – трезвый, гладко выбритый, в аккуратном джинсовом костюме – после первого акта и сказал: «Если вас интересуют мои соображения, то я бы с вами поговорил». Но я и не подумал говорить с ним. Вот что значит молодость!

Ощутить Высоцкого в полной мере мне довелось уже гораздо позднее, вместе со всеми.

– Композитор Владимир Дашкевич сказал в интервью, что Высоцкий вышел из спектакля именно из-за конфликта с ним, поскольку сам хотел написать песни. Это гордость Высоцкого, как мне кажется. Почему он должен петь чужие песни со сцены родного театра, когда он может петь свои?

Но зонги же были изумительные, грандиозные! Это же не песни даже, это какой-то другой изумительный жанр. И эти зонги были написаны для него, в расчете на него – а его там не оказалось. Может быть, это повлияло на то, что музыка сразу была принята, принимал ее я, а не Любимов. Юрий Петрович долгое время со мной очень ладил. Чем-то я, мальчишка, ему нравился. Потом, когда я не захотел его пускать в режиссеры-постановщики спектакля, он ладить перестал. Это была серьезная, но это уже совсем другая, история – амбиций, юности, его правоты, моей правоты…

Театр же был очень необычный, особенно в первые годы. То ли театр, то ли цирк-шапито. Странная такая атмосфера там была, таборная, что ли.

Вот один случай. Володю на служебном входе ждал какой-то грузин. Зима, за окнами пурга. Грузин ежится в своем пальтеце. Володя ему: «Гиви, ты давно меня ждешь? А почему ты в таком виде?» А тот жалким голосом таким: «Володя, да ничего, ничего». И тут Володя ему: «Идем, я тебе шубу куплю!»

Там ведь все артисты до спектакля общались со зрителями. На мой взгляд, это было возмутительно. Я собрал их и орал: «Почему вы там ходите? Ваше место на сцене и за кулисами!» – «Да какая разница? Мы же потом перед ними будем». Я говорю: «Так ведь перед ними, а не с ними».

– Так они делали перед спектаклем «Десять дней, которые потрясли мир»…

Но там это постановка была, а здесь они просто выходили. Ну представьте: главный герой – скажем, Хмельницкий или Веня Смехов – выходит, беседует с какими-то тетками, а потом идет играть. Собеседование кончалось за пять минут до начала. О чем угодно говорили: о спектакле, не о спектакле… Просто вот такая доверительная обстановка, такая коммуналка. Это было очень странно, хотя люди там были очень одаренные. Ну что говорить, вы это и сами знаете.

2013

Владимир ДАШКЕВИЧ[36]

Композитор Владимир Высоцкий

Особых контактов с Высоцким у меня не было. Было несколько хороших, долгих разговоров. Познакомились мы, когда на Таганке ставилась пьеса Петера Вайса «Господин Мокинпотт» и Высоцкого пригласили играть роль Ганса Вурста. Высоцкий поставил условие, что песни он будет петь свои, – а я ответил, что в своих спектаклях я пишу музыку сам. После этого он из спектакля ушел.

Надо сказать, что потом, когда я показал музыку к спектаклю, он подошел и поздравил. На Таганке такой принцип – при сдаче спектакля присутствует вся труппа. Высоцкий подошел ко мне одним из первых. Чувствовалось, что, во-первых, музыка ему понравилась, а во-вторых, он хочет извиниться за то, что ушел в сторону и в спектакле не участвовал. Хотя, может быть, на самом деле он ушел и не из-за конфликта по поводу музыки. Все-таки одно дело – играть в спектакле Любимова, другое дело – в спектакле Левитина.

Нельзя сказать, что у нас было очень тесное общение, поскольку большей частью я его видел в театре. Обычно он сидел в отдалении от всех и ни с кем не общался – да к нему никто особенно и не подходил. Я никогда не наблюдал его особой дружбы с актерами. Ну и конечно, со стороны Любимова исходила некоторая агрессия: Высоцкий много спектаклей пропустил из-за пьянства. Между ними отношения были напряженные, и это все видели. А если в этом театре у кого-то плохие отношения с режиссером, то, значит, будут и плохие отношения с актерами.

– Однажды вы сказали в интервью, что диапазон голоса Высоцкого был две с половиной октавы, что было больше диапазона голоса Шаляпина. Но ведь Шаляпин был оперный певец, он учился пению, а Высоцкий никогда этому не учился. Насколько правомерно сравнивать их голоса?

Ну, в какой-то степени вы правы, сравнивать их нельзя, но тем не менее для композитора голос – это инструмент, который имеет свой диапазон, как кларнет, как скрипка, как валторна… Диапазон Высоцкого превосходил диапазон всех прочих бардов. И что при этом характерно, он не терял своей окраски даже при переходе в верхний или в нижний регистр.

У Шаляпина постановка голоса тоже была природная. В этом отношении и он, и Высоцкий – фигуры уникальные. У Шаляпина диапазон максимальный – где-то две октавы, что само по себе ничего не значит – важно, какое звучание голоса.

Высоцкий сочинял песни и в очень высоком, и в очень низком регистре, это было частью его композиционной техники – для композитора это представляет особый интерес. Я изучал его песни, как и песни других бардов – это было новое явление. Потом я много работал с Кимом. Высоцкий к нам с Кимом относился очень хорошо, он Юлика просто любил – и как автора, и как человека. Когда звучало имя Кима, у него светлело лицо.

– Кого еще из поющих поэтов любил Высоцкий?

Вообще из поющих людей он хорошо относился к Камбуровой. Он хорошо чувствовал ее стиль. Хотя они нигде и никак не пересекались, ему было понятно то, что она делает. Окуджава – это был мэтр, к которому Высоцкий испытывал огромное уважение. К тому же для Высоцкого много значило то, что Окуджава прошел войну.

– А отношение Высоцкого к Галичу?

Мне кажется, что для Высоцкого Галич был загадкой. Нельзя не признать, что в каких-то песнях Высоцкий ему подражал. Подражал его стилю, но такого художественного результата, как Галич, Высоцкий в этом стиле, мне кажется, не достиг. Сочетание игрового и социального накала, как это было у Галича, у Высоцкого не получалось. Игра была сильнее, чем социальная составляющая. И вообще, социального начала он, в общем-то, избегал.

– Я думаю, это делалось умышленно. Высоцкий определил для себя планку, через которую переходить не хотел.

Ну, мы же все понимали, что перейти эту планку значило в какой-то степени подписать себе приговор. Вообще я считаю, что Высоцкий, в отличие от Галича, был в чем-то советский поэт. Поиск «социализма с человеческим лицом» был очень характерен для Таганки, и Высоцкий этого принципа придерживался. В этом смысле, как мне кажется, Галич Высоцкого несколько пугал, потому что один шаг – и человек мог перейти на ту сторону.

– Давайте еще поговорим о Высоцком в Театре на Таганке. Вы сказали, что он сидел один и к нему никто не подходил. Такое может быть по разным причинам: скажем, актер такой величины, что к нему робеют подходить. А может быть, что человека просто не любят его коллеги. Почему, по вашему мнению, вокруг Высоцкого была такая пустота?

Видите ли, в Театре на Таганке, как, впрочем, и в другом театре, в котором я работал, – Театре на Малой Бронной, – все зависело от воли режиссера. И в то же время ревность была совершенно несусветная. Ревность актера по отношению к режиссеру касается буквально всего. Например, Броневой ревновал Эфроса, потому что тот на репетиции уделял на пять минут больше времени Ольге Яковлевой, чем ему. Они даже время засекали! Это как ревность к женщине.

Да, Любимов Высоцкому многое прощал, все это видели. А что ему оставалось делать? Снимать с роли? Диапазон карательных мер, которые были в распоряжении Любимова, тоже был ограничен. Однажды Высоцкого уволили из театра на три месяца, это мне говорил Давид Боровский, поскольку они вдвоем с Любимовым разрабатывали эти репрессивные меры.

То, что Высоцкому многое прощалось, вызывало у актеров раздражение – и очень большое. Хотя те же актеры, когда надо было попросить Высоцкого помочь с квартирой или машиной, не гнушались с этим к нему подходить, и Высоцкий безотказно помогал.

– И зла ни на кого не держал…

Нет, абсолютно зла не держал. Он был выше этого. Когда вышел фильм «Бумбараш», где играли два таганских актера – Юра Смирнов и Валера Золотухин, – он совершенно искренне радовался их успеху. И конечно, ему было очень обидно, когда Золотухин согласился быть его дублером в «Гамлете». И это понять можно: для Высоцкого Гамлет был не просто ролью, а смыслом его работы в театре.

Но он был все время в некотором отчуждении. Тут ведь дело еще и в том, что когда Высоцкий не играл и не репетировал, он над чем-то работал, у него просто не было времени, чтобы спокойно поговорить или пойти в буфет выпить чаю.

Помню, однажды я встретил Высоцкого совершенно случайно. Был в гостях у Новеллы Матвеевой, вышел на улицу – и увидел Володю. Мы постояли, поговорили – но в основном помолчали. Я почувствовал, что у него какие-то мысли были в тот момент, какие-то образы приходят, в которых он находится, – и не надо ему мешать.

Глубоких разговоров у нас было немного. Мне запомнилось, как однажды я пришел к нему в гримерную после спектакля «Преступление и наказание». Я сказал: «Володя, ты так играешь, что я боюсь, что ты просто помрешь на сцене». Он усмехнулся и сказал: «Да нет, на этом спектакле не помру. Вот когда я Гамлета играю, то тут всяко может получиться…» Он так это сказал, что я понял – это говорится всерьез, он основательно чувствовал, что смерть за ним ходит.

2013

Галина ВОЛЧЕК[37]

«Свой остров»

В 1971 году на сцене «Современника» я выпустила спектакль «Свой остров» по пьесе эстонского драматурга Раймонда Каугвера. Пьеса была проходная, что-то о добыче сланцев, и взялась я за постановку, в основном, потому, что придумалось: вяло прописанный, только обозначенный там конфликт можно сделать внятным и из производственного превратить в нравственный, если построить спектакль на песнях Высоцкого. Я дружила с Володей, много раз, в том числе и у себя дома, слушала его. Понимала, что он не откажет. Так и случилось. Высоцкий стал настоящим соавтором спектакля: не только разрешил использовать свои песни, но специально написал «Лирическую» (она начинается словами «Там лапы у елей дрожат на ветру…»).

В спектакле все песни исполнял Игорь Кваша. Он делал это очень хорошо – Володю не только не смущало, но даже нравилось, что Игорь пел их иначе. Из всех, кто пытался исполнять его песни, он принимал одного Квашу. Ценил именно эту непохожесть, которую привнес Игорь. В этом случае принимал как право другого на художественную интерпретацию.

В те времена спектакли сдавались комиссиям, реперткомам, начальникам всяким… И вот примерно за две недели до приемки спектакля – сдавали к юбилею какому-то очередному, Советской власти или еще чего-то, я уже забыла, к счастью, – мне говорят: «Все, что угодно, но только не Высоцкий». А я сказала: «Для меня это принципиально. В моем спектакле могут звучать только эти песни».

Начальником Управления культуры был Погоржельский, он начал меня уговаривать: «Галина Борисовна, ну все, что угодно, любые песни!» И, как главный аргумент: «Возьмите любого поэта, даже Северянина!» Почему-то самым крайним у него оказался Северянин. Но меня не так легко сломать. К тому же я отлично понимала, зачем мне нужны именно Волидины песни. «Нет, только Высоцкий» – и отказалась выпускать спектакль.

Эта тяжба длилась, кажется, две недели, и они уступили. Я была счастлива и горда, что это первые тексты Высоцкого, которые были залитованы, то есть получили официальное разрешение на публичное исполнение.

– Спектакль был принят хорошо?

Да, очень хорошо. А потом я эту пьесу ставила в Болгарии. Володя приехал на выпуск. Получилось, что я и в Болгарии открыла «зеленый свет» Высоцкому. «Свой остров» там имел невероятнейший успех. Роль, которую у нас играл Кваша, – кстати, он и в Болгарию приезжал и играл в той постановке, – в театре «София» играл знаменитый болгарский актер Досьо Досев.

В связи с Болгарией расскажу такой эпизод. У них есть такой поэт, Любомир Левчев, который потом подружился с Высоцким. Я очень рада, что это произошло как бы с моей подачи.

Левчев однажды приехал в Москву дня на два или три. От меня он знал о Высоцком и начал уговаривать, чтобы я их познакомила. Я позвонила Володе и попросила заехать после спектакля. Мы сидели у моей приятельницы Дины, болгарки, у нее была квартира на Кутузовском проспекте.

Володя приехал после «Гамлета», гитары у него с собой не было. Долго-долго, с каким-то невероятным воодушевлением он просто читал свои стихи Любомиру. Как поэт – поэту. Вот так они познакомились, а потом стали близкими друзьями.

– Вы дружили с Владимиром Семеновичем много лет. Наверняка, какие-то встречи запомнились больше других…

Было много хорошего, много веселого, немало и грустного… Но о последнем не будем.

Помню, как будто вчера, поздний вечер в моей только что обретенной квартире на улице Рылеева. Пришли Володя с Мариной. И тогда он в первый раз спел «Спасите наши души». Я – человек не экзальтированный, но меня это произвело такое сильнейшее впечатление, душу перевернуло, что я схватила икону, висящую на стене, и подарила Володе.

Он часто бывал в этой квартире. Она была на первом этаже, а рядом находилось отделение милиции. И каждый раз, когда Володя приезжал, в дверь звонили представители, так сказать, власти и устраивали разносы за шум.

Потом мы начали над этим просто хохотать, потому что видели, как сначала всё отделение милиции собиралось под нашими окнами и слушало, как Высоцкий поет. И только потом, через значительную паузу, один из них, наверное, выбранный по жребию, приходил делать выговор. Вроде кто-то из соседей звонил им. Может, конечно, и звонили, потому что было у нас действительно шумно.

Однажды был случай. Всё как обычно: у Волчек – поют, под окнами – милиционеры, выбирающие между желанием слушать Высоцкого и необходимостью прекратить «это безобразие». Наконец, второе побеждает. Звонят в дверь. Я открываю. Они проходят в комнату, жестко так. И тут… нежданные гости просто обалдели: прежде тех, кто сидел у меня в гостях и слушал Володины песни, они видели только по телевизору: Георгий Товстоногов, он тогда был депутатом Верховного Совета; Евгений Лебедев, народный артист СССР, Чингиз Айтматов, знаменитый писатель и тоже депутат Верховного Совета Союза. Немая сцена. Блюстители порядка не ушли – исчезли.

В этой квартире была небольшая столовая. Очень узкая комната, где помещался только стол со стульями. Когда в Москву впервые приехал знаменитый американский театр из Вашингтона, его актеры и режиссеры были на спектаклях «Современника». Мы подружились, и я их пригласила в гости.

Они набились в эту маленькую комнату, и тут пришел Володя. Он пел, они, конечно, не понимали ни одного слова по-русски, но кто-то прослезился, кто-то был просто в шоке, удивительно, но Володин талант, его энергия, его боль были им понятны – это был такой восторг!

– Вы лауреат премии «Своя колея»…

Вы знаете, когда мне дали эту премию, я была невероятно горда и радовалась ей больше, чем большинству других премий, которые получала за свою жизнь. Я думаю, что Володя был бы доволен…

2006

Станислав ГОВОРУХИН[38]

В одной связке

Трудно передать, как много значил для меня Высоцкий. День 25 июля 1980 года черной чертой разделил жизнь на две неравные части: до и после. Та, что «до», освещена и освящена! – светлым образом Высоцкого.

Кляну себя за легкомыслие – одно не записал, другое не потрудился запомнить. И не оттого, что не понимал, кто со мной рядом. Но разве можно было предположить, что он, моложе на два года, наделенный природным здоровьем, уйдет из жизни раньше. Наверно, поэты не могут жить долго. Они проживают более эмоциональную, более страдальческую жизнь. Боль других – их боль. С израненным сердцем долго не выдержишь.

Небольшой архив все-таки сохранился. Письма, задумки неосуществленных сценариев, черновики песен, пластинки с дарственными надписями, театральный билет на последний, уже не состоявшийся спектакль «Гамлет», траурная повязка, с которой стоял у гроба.

Иной раз листаешь старую записную книжку и среди пустых незначительных записей натыкаешься на такие строки: «Приезжал Володя. Субботу и воскресенье – на даче. Написал новую песню». Помню, встретил его в аэропорту, в руках у него был свежий «Советский экран» – чистые поля журнала исписаны мелкими строчками. Заготовки к новой песне. Значит, работал в самолете. Отдыхать он совершенно не умел.

Потом на даче, когда все мы купались в море и загорали, он лежал на земле, во дворе дома, и работал. Помню, готовили плов на костре. Кричали, смеялись, чуть ли не перешагивали через него, а он работал. Вечером спел новую песню. Она называлась «Баллада о детстве».

Он ворвался в нашу жизнь в начале шестидесятых: время расцвета новой поэзии, новой литературы. Время Ренессанса искусств.

Не так давно отшумел фестиваль молодежи и студентов. Будто распахнули окно в большой мир – и оттуда ворвался свежий воздух. Студент-первокурсник Высоцкий проводит дни и ночи на улицах Москвы, дышит этим воздухом.

Только что образовался «Современник» – Высоцкий среди первых его зрителей и почитателей.

Молодые поэты читают стихи у памятника Маяковскому. Высоцкий еще не набрался смелости подняться на ступеньки гранитного постамента – он в толпе вокруг памятника, ловит каждое слово.

В это время Марлен Хуциев снимал знаменитую «Заставу Ильича». Фильм вышел в оскопленном виде и под другим названием, из него вырезали, в частности, изумительный эпизод – вечер поэтов. Он снимался документально. На сцене молодые поэты: Евтушенко, Вознесенский, Рождественский. Вот, словно сама богиня поэзии, – Белла Ахмадулина. Голова запрокинута назад, видна белая лебединая шея. Волшебным, завораживающим голосом она бросает в зал слова: «Дантес или Пушкин?…» В зале вместо массовки – истинные любители поэзии. Молодежь шестидесятых годов. Высоцкий среди них. Его нет на экране, но он там, в зале. Его не могло там не быть.

Вот вышел на сцену Булат Окуджава со своей гитарой. Кумир тогдашней молодежи. Высоцкий был влюблен в него. Окуджава поднял уличную песню до вершин поэзии. Вернее, свои намеренно простые и глубокие стихи облек в форму уличной песни. Он начал то, что продолжил потом Высоцкий.

Конечно, Высоцкий все равно бы запел. Бог наградил его удивительным голосом, музыкальным даром. У него было ранимое сердце Поэта. Он все равно бы запел. Но Окуджава указал путь.

И вот на смену задумчивой доброте песен Булата Окуджавы – охрипший голос солдата. Даже не голос – крик. Несмолкаемый крик, как предвестник беды.

Сначала я услышал запись. Кто он? Откуда? Судя по песням, воевал, много видел, прожил трудную жизнь. Могучий голос, могучий темперамент. Представлялся большой, сильный, проживший…

И вот первое знакомство. Мимолетное разочарование. Стройный, спортивный, улыбчивый московский мальчик. Неужели это тот, тот самый?! Вероятно, так были разочарованы крестьянские ходоки к Ленину. Воображение рисовало огромного, сильного человека – еще бы, всю Россию поднял на дыбы! И вдруг – небольшого роста, лишенный сановной важности. Еще и картавит…

Живой Высоцкий оказался много интереснее воображаемого идола. Запись сохраняет голос, интонацию, смысл песни. Но как много добавляют к этому живая мимика талантливого актера, его выразительные глаза, вздувшиеся от напряжения жилы на шее. Высоцкий никогда не исполнял свои песни вполсилы.

Всегда, везде – на концерте ли, дома ли перед друзьями, в палатке на леднике, переполненному ли залу или одному-единственному слушателю – он пел и играл выкладываясь полностью, до конца, до пота.

Какое необыкновенное счастье было дружить с ним. Уметь дружить – тоже талант. Высоцкий, от природы наделенный многими талантами, обладал и этим – умением дружить.

Мне повезло как немногим. Счастливая звезда свела меня с ним на первой же картине. Было еще несколько фильмов, еще больше – замыслов. И между ними – это самое незабываемое – тесное общение так, без повода…

Ему никто не говорил «Владимир Семенович». Все называли его Володей. Его просто любили. Каждый ощущал себя с ним как бы в родственных отношениях. Будем называть его Володей и мы.

В 66-м году мы приехали с Борисом Дуровым на Одесскую киностудию делать свою дипломную работу. Нам нужно было снять две короткометражки – «Морские рассказы», по произведениям местного автора. Вдруг нас вызывает директор киностудии – Збандут Геннадий Пантелеевич.

– Горит сценарий… Сейчас апрель, а в декабре надо сдать картину. Возьметесь?

И дает один экземпляр сценария. «Мы одержимые» называется.

Тогда киностудия, как завод или фабрика, имела свой производственный план, и к концу года предстояло выпустить в свет пятую «единицу», то есть пятый фильм, как раз «Мы одержимые». Но работа застопорилась, потому что и сценарий был написан непрофессионально, и режиссера пришлось снять с картины. В середине шестидесятых еще продолжалась так называемая «новая волна», в моде было польское кино, французское – фильмы Годара, и вот режиссер задумал сделать этот фильм по-новому, с такими, например, приемами: альпинисты лезут по брусчатке Красной площади, а камера снимает их сверху. Худсовет послушал планы режиссера и – снял его.

Борька Дуров, мой приятель, первым прочел сценарий. Я спрашиваю:

– Ну что, Борь?

– Херня, конечно.

– Что же делать?

– Снимать, конечно. Когда еще нам дадут полнометражный фильм…

Являемся к директору.

– Читали?

– Читали.

– Ну и как?

– Мы беремся.

Дальше началась мура собачья. Мы попытались написать новый сценарий. Для этой цели даже вызвали Володю Максимова, ныне покойного писателя, тогда всеми отверженного, выгнанного отовсюду, нигде не печатавшегося и потому крайне бедствовавшего. Он немножко поработал, а на второй или третий день запил. Крепко он тогда страдал этой болезнью русского человека. Помучились мы с ним неделю и отправили домой.

Написали сами все совершенно по-другому, но такую же лабуду, и поняли, что фильм – прогорит. Потом нас вдруг осенила идея построить весь фильм на песнях, сделать эдакую поэму о горах. Стали думать, кого пригласить. Визбора? Окуджаву?… и остановились на Владимире Высоцком.

Приехал Высоцкий. И мы поехали на Кавказ. Он никогда не был в горах и не имел никакого представления об альпинизме. А мы очень рассчитывали на его песни. Начали готовить его: «показывали» песни старых альпинистов, водили в горы, заставили совершить восхождение…

В это время на пике Вольная Испания случилось несчастье. Погиб альпинист, товарищи безуспешно пытались снять его со стены. На помощь двинулись спасательные отряды. Шли дожди, гора осыпалась камнепадами. Ледник под вершиной стал напоминать поле боя – то и дело вниз по леднику спускались альпинисты, вели под руки раненого товарища, кого-то несли на носилках. Палатка наших актеров превратилась в перевязочный пункт. Здесь восходителей ждал горячий чай, посильная помощь.

Происходило нечто значительное и драматическое. Можно же было подождать неделю, пока утихнет непогода, в конце концов, тот, ради кого рисковали жизнью эти люди, все равно был уже мертв. Но нет, альпинисты упрямо штурмовали вершину. Это уже был вызов. Кому? Володя жадно вслушивался в разговоры, пытался схватить суть, понять, ради чего все это… Так родилась первая песня, самая знаменитая из альпинистских его песен, – «Если друг оказался вдруг…»

Честно сказать, на меня она особого впечатления не произвела, но уже вторая оказалась «в листа», я ее принял и умом, и сердцем:

Да, можно свернуть,

Обрыв обогнуть,

Но мы выбираем трудный путь,

Опасный, как военная тропа.

В общем, он быстро проникся, и песни полились у него, как из рога изобилия!

Мы жили с ним в одном номере, но тогда еще особенно не дружили.

Однажды в баре гостиницы «Иткол» я играл на бильярде. Вдруг вваливается компания балкарцев во главе с развязным рыжим парнем. Он сразу стал грубо приставать к моему партнеру, пытался отнять у него кий:

– Дай я ударю!

Меня это стало раздражать.

– Послушай, – говорю, – я с ним играю. Дай мне закончить.

Он распалился:

– Ты кто такой?

– Да кто бы я ни был, я должен закончить игру.

– А ну пойдем выйдем.

– Слушай, дай доиграть.

– Пойдем выйдем.

Их было человек семь-восемь. Думаю: ну что будет, не убьют же, в конце концов. Тем более вижу, в баре толкутся какие-то люди из съемочной группы, помогут если что.

– Пойдем.

Выходим, и я вдруг оказываюсь один против всей этой кодлы, никто на помощь мне не спешит. И сразу замах, я уворачиваюсь и отвечаю тем же. В общем, бьюсь я, благо силой был не обижен, но на пределе. Чувствую, еще чуть-чуть – и моя оборона рухнет, хотя пока еще и не задели. Вдруг ощущаю какое-то смятение в рядах противника и краем глаза вижу, что Володя Высоцкий выскочил. Он отвлек на себя часть противников. Тут милиция влетает, и оказалось, что нас двое и их уже двое, остальные разбежались. Начинают разбираться. У меня ни одной царапины. У Володи потом только челюсть болела, а наши противники с синяками, кровь из носа идет. «Так кто кого бил?» – спрашивают. Я пытаюсь объяснить, что на меня напали. «Кто кого все-таки бил? Посмотрите на себя и посмотрите на них…» В общем, и смех и горе.

С этого момента мы с Володей сильно подружились…

В 1984 году я приехал в Баксан выбирать натуру для фильма «Дети капитана Гранта». Официантка, которая нас обслуживала в столовой, вдруг обращается ко мне:

– Ой, наш шеф как узнал, что вы приехали, приглашает вас завтра на шашлык. Он очень дружил с Высоцким.

– А как его зовут? – спрашиваю.

Она назвала имя. Что еще за «друг» такой? Смутное подозрение зашевелилось во мне, но я и виду не подал.

– Ладно, мы придем.

На другой день спустились с гор с Тимуром, нашим оператором, подходим к шашлычной. Я подзываю официантку.

– Ну-ка, покажи нам своего хозяина.

– А вот он стоит.

Смотрю – а это тот рыжий, который тогда затеял драку и которому больше всех досталось. Теперь он, значит, друг Высоцкого.

Но в те времена Володю на Кавказе не знали, его слава еще не перешагнула Кавказский хребет.

Последней из его цикла была написана «Военная песня». С ней связана такая история.

Я прихожу в гостиницу «Иткол» с ледника, грязный, уставший – часов шесть шел пешком, – Володи нет. На столе лежит черновик. Смотрю – новая песня. Читаю и думаю: какие потрясающие слова!

Мерцал закат, как блеск клинка,

Свою добычу смерть считала.

Бой будет завтра, а пока

Взвод зарывался в облака

И уходил по перевалу.

– Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам…

Потрясающая песня!

Стоп… А мы жили очень весело, всегда разыгрывали друг друга. Вдруг пришла озорная мысль: сейчас я его, паразита, разыграю, тем более что он никогда не оставался внакладе. У меня память на стихи очень хорошая. Достаточно сказать, что я знаю наизусть всего «Евгения Онегина». Я быстро запомнил припев, тут же опять надеваю рюкзак и спускаюсь в бар. Там сидят американские туристы и с ними – Володя. Он вертелся там, потому что в их группе было, наверное, десятка полтора молодых девчонок, одна симпатичнее другой. Он пел им песни. Они ни слова не понимали по-русски, но каждый раз просили его спеть песню; что они там понимали – я не знаю, им доставляло огромное удовольствие, они хохотали над его смешными песнями.

Увидев меня, Володя подбегает и говорит: «Слава, я такую песню написал! Пойдем в номер, я тебе ее спою».

Я отвечаю: «Не могу, я шесть часов бежал, дай хоть попью».

Мы подходим к стойке, я выпиваю бутылку воды, беру еще одну. А он прямо приплясывает – так ему хочется спеть новую песню.

– Хочешь, – говорит, – я ее тебе прямо здесь спою, даже без гитары? – и начинает:

Мерцал закат, как блеск клинка.

Свою добычу смерть считала…

Я говорю:

– Постой, ты уж совсем как Остап Бендер, который всю ночь сочинял «Я помню чудное мгновенье» и только утром понял, что это кто-то уже сочинил до него.

– Что ты мелешь?!

– Как – что я мелю, – отвечаю, – эта старая баксанская альпинистская песня, еще военных лет.

– Что ты выдумываешь?! – закипает Володя. – Я написал ее сегодня!

– Ничего я не выдумываю. Это старая альпинистская песня. Помнишь, ребята приходили… Старые альпинисты, пели песню тебе. Там еще есть припев… Хочешь спою? Я сейчас точно не вспомню, но там есть такие слова:

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам.

Он побледнел:

– Не может быть! Да что же это со мной происходит?!

– Да ладно, Володя, – не выдержал я, – я тебя разыграл.

Как он посмотрел на меня!..

Альпинисты считали его своим. Верили, что он опытный восходитель. А он увидел горы впервые.

Люди воевавшие были уверены, что он их боевой товарищ. Такая правда, такая ободранная до крови правда лезла из его военных песен. А ему, когда началась война, исполнилось три года.

Он был мужчина, если хотите. По природе своей, героическому нутру он должен был, вероятно, пойти в моряки, в летчики, в солдаты. Но для этого надо было иметь несколько жизней. Поэтому он в песнях проживал то, что хотел бы прожить в жизни. Он, будучи артистической натурой, как бы становился на мгновение тем, кем хотел быть. Свою несостоявшуюся ипостась находил он в этих песнях.

Но мало хотеть, надо знать. Судя по его песням, он всегда знал предмет досконально. Откуда? У него была изумительная память, а слушать он умел как никто. Это редкий дар. Мне кажется, не умеющий слушать, слушающий самого себя (таких мы часто встречаем в компании) как художник слова – конченый человек. Ему уже не узнать ничего нового, поскольку ничего не услышать.

Для Володи общение с интересными людьми значило очень много. Он, как поэт, питался тем, что видел и слышал. Для него интересные люди были окном в мир, куда он, перегруженный заботами и обязанностями, не имел легкого доступа. Он искал таких встреч. Однажды пришел к нему человек удивительной судьбы, золотоискатель из Сибири. Я видел, как Володя слушал его. Весь – напряженное внимание; боязнь упустить слово из рассказа. Живая реакция на смешное, искренняя боль в глазах, когда речь заходит о несправедливости. И опять добрая улыбка, раскрепощающая собеседника, робевшего поначалу перед любимым поэтом, популярным артистом. Человек этот рассказывал всю ночь. Володя несколько раз брал гитару, начинал песню, но обрывал ее, откладывал гитару в сторону.

Выстраданное другими всегда казалось ему более значительным, чем свое собственное.

Снова обращаюсь к записной книжке. «Август 68-го. Лечу в Красноярск. Оттуда – поездом до станции Мана. Потом – пешком. Глубокой ночью вхожу в село. Оно расположено на берегу саянской речки и называется очень красиво – Выезжий Лог. Бужу всех собак, с трудом нахожу нужный мне дом. Стучу…»

Открыл мне Валерий Золотухин. Они с Володей снимались тут в «Хозяине тайги». В доме темно – ни керосиновой лампы, ни свечки, электричество отключали в одиннадцать часов вечера. Мы обнялись в темноте. Володя сказал…

Что может сказать разбуженный среди ночи человек, которому в шесть утра вставать на работу? Каждый, наверное, свое. Но я точно знаю теперь, что скажет истинный поэт.

– Какую я песню написал! – сказал Высоцкий. Валерий протянул ему гитару. Я еще рюкзака не снял, а они уже сели рядышком на лавку и запели на два голоса «Баньку». Никогда больше не доводилось мне слышать такого проникновенного исполнения.

Близкий его друг сказал мне однажды… Слова поразили детской искренностью, в таком ведь не часто сознаются.

Он сказал:

– Знаешь, о чем я мечтаю? Чтобы на Володю напали хулиганы, а я оказался рядом…

Если бы Высоцкого спросили, сколько у него друзей, он бы сбился со счета. Но он не подозревал, как много обнаружится их после его смерти. В этом нет ничего удивительного. Он так легко сходился с людьми, так был контактен, как принято нынче говорить, так улыбчив, так расположен к собеседнику, так умел его разговорить, заставить выдать сокровенное, с таким неподдельным интересом слушал его и, расставаясь, так искренне просил не забывать, звонить, навещать, что человек, только что с ним познакомившийся, уходил от него в убеждении, что именно его отметил, выделил из толпы Володя, и навеки записывал Высоцкого в свои близкие друзья.

Однажды мы жили с ним в Болшево, в Доме творчества кинематографистов. Пытались сочинить детектив. Сюжет шел плохо и вскоре застрял окончательно. Запутались мы на «кранцах» – сюжет был морским. Я, считавший себя знатоком морского дела, уверял насчет «кранцев» одно, Володя – другое. Мы поссорились.

Год примерно спустя в случайном разговоре с моряками я с удивлением обнаружил, что Высоцкий был прав. Потом мне не раз приходилось изумляться его удивительной осведомленности о предмете или области, весьма отдаленной от рода его занятий.

В 68-м году физики Сибирского филиала Академии наук показывали нам строящийся ускоритель. Объяснял, что к чему, молодой бородатый ученый. Вскоре я отвлекся от его объяснения, так как перестал что-либо понимать. Смотрю, Володя кивает, поддакивает. Ну, думаю, играет. А на самом деле ничего не понимает, как и я. Вдруг он стал задавать вопросы бородатому физику. Вопрос – ответ, вопрос – ответ. Словно мячики кидают друг другу. Вскоре я понял, что мой друг неплохо разбирается в предмете разговора. А ведь он был чистым гуманитарием! Вот еще один штришок, который не грех добавить к портрету Высоцкого.

Но вернемся к нашим баранам. То есть «кранцам», которые нас рассорили. Плюнули мы на сценарий – каждый занялся своим делом. Спустя некоторое время Володя буркнул:

– Расскажи мне про шахматы.

«Ага, – подумал я, – скоро появится песня про мои любимые шахматы». Он как раз находился в «спортивной полосе» своего творчества.

Я стал объяснять: игра начинается с дебюта… начала бывают разные… например, «королевский гамбит», «староиндийская защита»… Володя в шахматы не играл. Чтобы предостеречь его от ошибок в будущей песне, я рассказал, что любители, в отличие от профессионалов, называют ладью турой, слона – офицером…

– Хватит! – сказал Володя. – Этого достаточно.

Я обиделся – с таким шахматным багажом приступать к песне о шахматах?!

Он замолк на полтора дня, что-то писал мелкими круглыми буквами, брал гитару, пощипывал струны. Именно так – не подбирал мелодию, а как бы просто пощипывал струны, глядя куда-то в одну точку. На второй день к вечеру песня была готова. Она называлась «Честь шахматной короны».

Она меня поначалу разочаровала. Не знаю уж, что я ожидал, помню, даже обиделся за шахматы. Ну что это за ерунда, в самом деле:

Мы сыграли с Талем десять партий

В преферанс, в очко и на бильярде,

Таль сказал: «Такой не подведет».

Через неделю мы сели с Володей в поезд. Я ехал в Одессу, он – в Киев. У него там было два концерта. Конечно же, я задержался в Киеве и пошел с ним на концерт. Здесь он впервые решил попробовать на публике «Шахматную корону». Что творилось с публикой! Люди корчились от смеха – и я вместе с ними, – сползали со стульев на пол… Смешное нельзя показывать одному человеку, смешное надо проверять на большой и дружелюбно настроенной аудитории. После истории с «Шахматной короной» я это хорошо понял.

И конечно, не надо было ему ничего знать о шахматах. Потому что это песня не о шахматах, а о жизни. Нет у Высоцкого песен о море, о небе, о земле. Все они – о нас.

В жизни трагическое и смешное – рядом. У Высоцкого юмор присутствует даже в стихах высокого трагического накала. Что уж говорить об остальных стихах и песнях – там просто золотые россыпи юмора.

Этим даром – подметить смешное и с юмором рассказать о нем – Высоцкий обладал в совершенстве. Но он и в жизни, особенно в кругу близких людей, был чрезвычайно смешным человеком и остроумным рассказчиком. Качество не столь уж распространенное у юмористов высокого порядка. Зощенко, по свидетельству современников, был мрачен и молчалив. С Михаилом Михайловичем Жванецким тоже не обхохочешься, пока он не достанет потертый бухгалтерский портфель и не начнет извлекать из него замусоленные листки с текстами своих миниатюр.

Совершенно иным был в жизни Владимир Высоцкий.

Есть в фильме «Место встречи изменить нельзя» эпизод с вором-карманником Кирпичом. Кирпич разговаривает на каком-то немыслимом языке – шепелявит, не выговаривает тридцать две буквы из алфавита, лицо при этом у него бесконечно глупое.

Снимаем мы этот эпизод и чувствуем – не смешно. А у Вайнеров сцена написана с юмором. Что делать? Тут я вспомнил серию Володиных ранних рассказов от лица несколько придурковатого шепелявящего типа. Была у Володи целая серия устных рассказов как бы от лица этого персонажа. Очень смешных, импровизационных. Помню, был рассказ о Рексе, умнейшей собаке, которая жила вместе со своим хозяином, подполковником, в старой коммунальной квартире на Арбате. Рекс был очень умный и образованный нес. Он, например, знал наизусть всю поэму «Мцыри» и читал ее подполковнику на ночь – подполковник очень любил Пушкина. Помню, был у этого Рекса конфликт с соседкой, Зинаидой Викторовной, которая все время трогала подполковника. Бывало, Рекс только отлучится с кухни (Володя произносил – «куфни»), Зинаида Викторовна – раз! – выдерет волосок из головы, скатает – и в суп, который Рекс варил подполковнику! Однажды Рекс не выдержал, встретил ее в «колидоре» и говорит… Володя выпучивал глаза и произносил, ужасно шепелявя:

– Зинаида Викторовна, – сказал ей Рекс, – вы, пожалуйста, не трогайте подполковника, потому что иначе… иначе я вас покусаю!

Слушатели задыхались от смеха, умоляли: «Володя, хватит!» А он заводился и начинал с ходу импровизировать дальнейшую историю Рекса, этой необычайно умной собаки. О том, как после смерти подполковника Рекса взяли в один научно-исследовательский институт, который работал на космос. Рекс каждый день ездил на иппод… «Э-э… – поправлялся Володя, – на этот, как его, космодром…» Дальше – больше. По Володиному рассказу получалось, что Рексу уже лет сорок-пятьдесят, хотя он все время повторял рефреном: «Ну он уж старый был, Рекс-то. Собаки ведь долго не живут». Со временем Рекс блестяще защитил докторскую, вообще много пользы принес науке.

– Помните Белку и Стрелку? Которые на этот… на Маркс летели. Не-е… Не на Маркс. На Энгельс. Да, на Энгельс… А че, не знаете, что Луну собираются на Энгельс переименовать, потому что это же неудобно – Маркс есть на небе, а Энгельса нету… Так вот, их – Белку и Стрелку – Рекс готовил. Умнейший был пес! Он и сам летал. Только об этом не сообщалось. Последнее время он был страшно засекреченный.

Я попросил Володю прямо тут, на съемке, рассказать историю про Рекса Стасику Садальскому – исполнителю роли Кирпича. Стасик шепелявить не смог. Оказывается, это не так просто. И у Стасика шепелявить совершенно не получилось. Я махнул рукой:

– Ладно, Стас, говори нормально. А потом, на озвучании, попытаемся исправить.

И мы досняли сцену как есть, только чтобы зафиксировать, что Кирпич шепелявит, сняли пару реплик. Помните, он там говорит Жеглову-Высоцкому:

– Не знаю, как у вас в уголовке, у нас за такие дела язык сразу отрежут.

На что Жеглов ему говорит:

– Я уж вижу: тебе вот подрезали, шепелявишь-то.

Кирпич обижается:

– А чего ты дразнишься! Вообще ничего не буду рассказывать.

Эту сцену Садальский говорил нормальным языком, а уж на озвучании он сумел идеально повторить интонацию Высоцкого. И получился самый смешной эпизод в картине.

Он и раньше жил очень быстро. Быстро работал, быстро ел, быстро передвигался, на сумасшедшей скорости водил машину, не выносил поезда – летал самолетом. В последнее время его жизненный темп достиг предела. Четыре-пять часов – сон, остальное – работа. Рабочий день его мог сложиться, скажем, таким образом. Утром – репетиция в театре. Днем – съемка или озвучание, или запись на «Мелодии». Вечером – «Гамлет», спектакль немыслимого напряжения, – свитер в антракте хоть выжимай. Ночью – друзья, разговоры. После спектакля у него на Малой Грузинской всегда полно народа, тут можно встретить кого угодно: писателя, актера, музыканта, таксиста, режиссера, врача, художника, бывшего «вора в законе», академика, маркера, знаменитого иностранного артиста и слесаря со станции, где чинят «мерседесы».

К нему тянулись люди, он не мог без них – он должен был знать обо всем, что происходит в жизни.

Надо бы сказать еще вот о чем. Он, чей рабочий день был загружен до предела, вынужден был отнимать у себя время – отнимать у поэзии! – на решение разных бытовых вопросов своих друзей. Помогал всем, кто просил помочь. Одному пробивал машину, другому – квартиру, третьему – сценарий. Больно говорить об этом, но многие его знакомые нещадно эксплуатировали его популярность и возможность войти в любые двери, к любому начальнику.

Володя любил ночные разговоры. Сам заваривал чай, обожал церемонию приготовления этого напитка. Полки на кухне были заставлены до потолка банками с чаем, привезенными отовсюду.

И только глубокой ночью, почти на рассвете, когда все расходились и дом затихал, он садился к столу и сочинял стихи. Квартира – своя квартира – появилась у него за пять лет до смерти. Он с любовью обставил ее, купил стол, за которым работал когда-то Таиров, страшно гордился этим. А вообще-то был очень непритязателен в работе. Писал всюду, в любых условиях. Писал быстро. Долго проходил только процесс обдумывания. Бывало, сядет напротив телевизора и смотрит все передачи подряд. Час, два… Скучное интервью, прогноз погоды, программу на завтра. В полной «отключке», спрашивать о чем-нибудь бесполезно. Обдумывает новую песню.

Вот так он жил ежедневно, из года в год… Такой нагрузки не мог выдержать ни один нормальный человек. Где-то в это время в его сознании возникло ощущение близости конца. Вылилось в хватающее за сердце: «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!» И мне, в разговоре: «Знаешь, я все чаще стал задумываться – как мало осталось!»

Оказалось, он был прав. Осталось мало. А сделать надо было еще много. Хотелось попробовать себя в прозе, сочинить сценарий, пьесу, заняться режиссурой.

Виды творчества многообразны, а он был разносторонне одаренным человеком.

И темп жизни взвинтился до немыслимого предела.

Ему говорили: «Володя, остановись!» Улыбался трогательной улыбкой. Всё знал. Понимал, что долго этого не выдержать. Хотел и не мог остановить себя. Только иногда, отчаянно: «Чуть помедленнее, кони!»

Нашел в записной книжке такую запись.

«Володя: у меня все наоборот – если утону, ищите вверх по течению».

Откуда это? Так не похоже на Высоцкого. Он был человеком, который твердо знал – куда, ради чего и на что идет. Хотя…

Так хотел сниматься в «Месте встречи…», можно сказать, был зачинателем идеи – сделать фильм по роману Вайнеров, так волновался – утвердят, не утвердят на роль Жеглова, и вдруг…

10 мая 1978 года – первый день съемок. И день рождения Марины Влади. Мы в Одессе, на даче нашего друга. И вот – неожиданность. Марина уводит меня в другую комнату, запирает дверь, со слезами просит: «Отпусти Володю, снимай другого артиста». И Володя: «Пойми, мне так мало осталось, я не могу тратить год жизни на эту роль!»

Как много потеряли бы зрители, если бы я сдался в этот вечер.

Однажды, когда я рассказал этот случай на встрече со зрителями, из зала пришла записка: «А стоит ли год жизни Высоцкого этой роли?»

Вопрос коварный. Если бы год, который заняли съемки, он потратил на сочинение стихов, тогда ответ был бы однозначным: не стоит! Быть поэтом – таково было его главное предназначение в этой жизни! Но у Володи были другие планы, я знал их, и мы построили для него щадящий режим съемок, чтобы он мог осуществить все задуманное: побывать на Таити, совершить гастрольное турне по городам Америки…

Марина вошла в его жизнь в 1967 году. Она уже не та шестнадцатилетняя «колдунья», которая десять лет назад явилась на наши экраны. Зрелая, расцветшая красота. Русская, но говорит с акцентом. Отец ее, авиатор Владимир Поляков, уехал во Францию получать самолеты для русской армии. Началась война с Германией. Он воевал с немцами на стороне Франции. Революция, Гражданская война, противоречивые слухи о России. Привык к чужой стране, родились дочери. Для них Париж – родина.

На родину родителей Марина Владимировна – отсюда на французский манер и Марина Влади – попала во время первого Московского кинофестиваля. После этого ей часто приходилось бывать в нашей стране – не пропускала интересных спектаклей, фильмов.

В тот приезд, в 67-м году, корреспондент «Юманите» Макс Леон сказал ей:

– В Москве сегодня один театр – на Таганке, и в нем – Высоцкий.

В этот вечер Марина смотрела «Пугачева». После спектакля Володя пел ей.

Недавно я спросил ее:

– Скажи, что он тебе говорил в первый вечер?

Марина засмеялась:

– Ты что, не знаешь своего друга? Он же такой наглец был. Сразу сказал: будешь моей женой! Я только посмеялась тогда…

Эта встреча должна была произойти, и она произошла.

Осенью 68-го мы с Володей у Стругацких. Вышли на балкон.

– У меня обалденный роман.

– С кем?

– С Мариной Влади.

Любовь. Вспыхнувшая не сразу, но крепнущая день ото дня, обогатившая обоих. Когда Марины нет в Москве – телефонный роман с Парижем. «Стала телефонистка мадонной…» Спустя несколько лет они поженились. Теперь он уж не мог петь: «Париж открыт, но мне туда не надо!» Теперь – надо.

Это была красивая, длившаяся много лет духовная связь двух бесконечно талантливых людей. Марина пыталась замедлить его бешеный темп – вдвоем трудно так быстро нестись по жизни. Отчасти ей это удалось. Во всяком случае, она продлила ему жизнь. За два дня до смерти он написал в открытке, которую не успел послать: «Я жив 12 лет тобой…»

Он давно подумывал о режиссуре. Хотелось на экране выразить свой взгляд на жизнь. Возможность подвернулась сама собой. Мне нужно было срочно уехать на фестиваль, и я с радостным облегчением уступил ему режиссерский жезл.

Когда я вернулся, группа встретила меня словами: «Он нас измучил!»

Шутка, конечно, но, как в каждой шутке, тут была лишь доля шутки. Привыкших к долгому раскачиванию работников группы поначалу ошарашивала его неслыханная требовательность. Обычно ведь как? «Почему не снимаем?» – «Тс-с, дайте настроиться. Режиссеру надо подумать». У Высоцкого камера начинала крутиться через несколько минут после того, как он входил в павильон. Объект, рассчитанный на неделю съемок, был «готов» за четыре дня. Он бы в мое отсутствие снял всю картину, если бы ему позволили.

Он, несущийся на своих конях к краю пропасти, не имел права терять ни минуты.

Но зато входил он в павильон абсолютно готовым к работе, всегда в добром настроении и заражал своей энергией и уверенностью всех участников съемки. По этой короткой пробе легко было представить его в роли режиссера большой картины.

Зато на тонировке с ним было тяжело. Процесс трудный и не самый творческий – актер должен слово в слово повторить то, что наговорил на рабочей фонограмме, загрязненной шумами, стрекотом камеры. Бесконечно крутится кольцо на экране. Володя стоит перед микрофоном и пытается «вложить в губы» Жеглова нужные реплики. Он торопится, и оттого дело движется еще медленнее, он безбожно ухудшает образ. «Сойдет!» – кричит он. Я требую записать еще дубль. Он бушует, выносится из зала, через полчаса возвращается, покорно становится к микрофону. Ему хочется на волю, а кольцо не пускает. Ему скучно, он уже прожил жизнь Жеглова, его творческое нутро требует нового, впереди ждут Дон Гуан и Свидригайлов, а внизу, у подъезда, нетерпеливо перебирают ногами и звенят серебряной сбруей его кони.

Он ушел от нас 25 июля 1980 года. А за год до этого, 25 же июля, у него перестало биться сердце и остановилось дыхание. Медики называют это клинической смертью.

Было это в жару, в Средней Азии. Рядом, к счастью, оказался врач. Он стал дышать на него, делать массаж сердца.

Укол в сердечную мышцу – и сердце задвигалось. А за несколько лет до этого он умер в первый раз. И тогда врачи спасли его. Случай этот дал повод Андрею Вознесенскому написать стихотворение «Реквием по Владимиру Семенову». Помните эти стихи?

Резинкой врезались трусы,

Разит аптекой.

Спи, шансонье всея Руси

Отпетый.

Как он поступил после того, как во второй раз побывал там? Лег на полгода в больницу, затих, перестал выкладываться на концертах и выжимать свитер в антрактах?

Ничего подобного! На следующий день он улетел в Москву, а еще через день поехал в аэропорт встречать самолет, на котором летел спасший его врач. Самолет из-за непогоды сел не в Домодедово, а во Внуково. Он помчался туда.

Врач был потрясен, когда открылась дверь в самолете (Володю любили и многое ему позволяли) и в нее вошел Высоцкий.

Зачем я вспоминаю все это? Из этих крупиц характера может сложиться образ Поэта, не жалевшего себя, целиком отдававшего себя друзьям, искусству, своим песням, людям! Он жил для них, работал для них, и они платили ему огромной любовью.

Один конферансье пошутил как-то: «Самым бешеным успехом на эстраде пользуюсь я. Выхожу на сцену, произношу всего три слова: „Выступает Владимир Высоцкий!“ и – буря аплодисментов!»

Была какая-то огромная, необъяснимая внутренняя сила. Однажды в честь Марины Влади был устроен вечер в Голливуде. На таких вечерах всегда выступает какая-нибудь знаменитость. Слушатели в это время звенят бокалами, перешептываются, а то и просто не обращают внимания на происходящее на сцене. Но запел Володя, и все затихли. Напряженно вслушивались в его голос, смотрели на него. А ведь в зале никто не понимал по-русски. Что же в нем все-таки было? Что притягивало к нему и заставляло внимать ему людей, не понимающих ни единого слова? Не знаю. Я привел только факт: пришли на этот вечер – Марина Влади с мужем, а ушли – Высоцкий с женой.

Лучшая его роль – Гамлет. Жеглова он «сыграл», а Гамлета «прожил». Для меня Гамлет – это и есть сам Высоцкий. Для него всегда существовал вопрос: быть или не быть? Как жить? Доживать ли после второй клинической смерти свой век тихо, спокойно, прислушиваясь к стукам в сердце, или остаться таким, каким ему предназначено быть? Вести ли эмоциональную, беспокойную жизнь Поэта или оттягивать, отодвигать неотвратимое, отвоевывать у смерти месяцы и годы? Пройти ли мимо страдания или остановиться и принять в себя чужую боль?

Быть или не быть!

За несколько дней до смерти он попросил у мамы свою детскую фотографию. Ему на ней лет восемь-девять. В военном кителе и галифе, перешитых из отцовских, в сапогах…

– Зачем тебе, сыночка?

– Так. Повешу на стену и буду смотреть…

Под утро 25 июля в квартире Вадима Ивановича Туманова, человека, с которым Володя крепко дружил последние годы, раздался звонок. Трубку взял сын.

«Умер Высоцкий!»

– Папа, – сказал сын, – ты только возьми себя в руки…

Вадим Иванович прожил трудную жизнь. Как только не мытарила его судьба! И смертей он насмотрелся вдоволь – лучшие из его товарищей погибали на его глазах.

Но в эту ночь он ничего не соображал. Сидел на кровати раздетый, смотрел в одну точку.

– Что делать, Вадик? – спросил он наконец у сына.

– Что делать, что делать! – прикрикнул на него сын. – Носки надевай!

Как малого ребенка сын одел его, вывел на улицу. Они поехали на Малую Грузинскую.

27 июля должен был играться «Гамлет». Спектакль, понятно, отменили. Можно было сдать билет и получить за него деньги.

Никто этого не сделал.

28-го мы привезли его в театр в четыре утра. Уже выстраивалась очередь для прощания, уже – один за другим – прибывали автобусы с милицией. Автобусов было очень много, в здании Таганского метро образовался милицейский штаб, был еще штаб передвижной – на колесах. Распоряжался всем взволнованный и чуть испуганный непривычностью происходящего генерал. «Зачем так много милиции?» – подумал я.

Но потом – когда началось! – голубые рубашки совершенно потерялись в толпе людей. Счастье, что народу в Москве было мало – разгар лета, время отпусков. Школьники и студенты находились в отъезде, не приехали почитатели поэта из других городов. Да еще и Олимпиада…

В газетах не было сообщения – иначе в Москву устремились бы многие. Он был поэтом окраин.

Если бы ни то, ни другое, ни третье – могла бы случиться Ходынка. Такого Москва не видела никогда. Казалось, вся она собралась здесь, на Таганке, на прилегающих к ней улицах, на крышах домов, стоящих по периметру площади.

Красивая Москва шла мимо гроба. Отвратительные персонажи его песен – алкаши, блатари, антисемиты, недалекие спортсмены и коммунальные склочники – не пришли хоронить поэта. Они ненавидели Высоцкого так же сильно, как те, кто пытался отождествлять личность поэта с персонажами его песен.

У меня на стене висит фотография. Люди из очереди к гробу. Молодые, красивые одухотворенные лица. В руках букеты гладиолусов. На земле, на асфальте – лежит магнитофон.

Многие взяли с собой магнитофоны. Из разных мест длинной, начинавшейся у гостиницы «Россия» очереди слышались обрывки его песен.

Он был магнитофонным поэтом.

Многие из тех, кто склонился над магнитофоном, откуда доносились совсем не грустные слова его песен, плакали. Сколько радости доставил он нам, живя среди нас, и какую боль нанес, уйдя из жизни! Но было во всем этом и ощущение торжественности и гордости за Высоцкого.

Я шел вдоль очереди, всматривался в лица, вслушивался в разговоры. Одна пожилая деревенская женщина, окруженная толпой молодых людей, сказала:

– У нас в деревне все Володю поют!..

В кино он сыграл меньше, чем мог бы. И меньше, чем хотел. Пробовался, но до съемок не доходило. Многие из проб погибли, кое-что уцелело, например, отличная проба на Пугачева к фильму А.Салтыкова.

У меня сохранилось несколько грустных его писем.

«Утвердили меня в картину „Земля Санникова“. Сделали ставку, заключили договор, взяли билет. С кровью вырвал освобождение в театре, а за день до отъезда мосфильмовский начальник сказал: „Его не надо!“ – „Почему?“ – спросили режиссеры. „А не надо – и всё! Он – фигура одиозная…“ Словом, билет я сдал, режиссеры уехали в слезах, умоляли пойти похлопотать…»

И далее в этом же письме: «…чувствую, вырвут меня с корнем из моей любимой кинематографии, а в другую меня не пересадить. У меня несовместимость с ней, я на чужой почве не зацвету…»

Или вот еще письмо: «…Но ведь про что-то можно снимать? Или нет? Например, про инфузорий. Хотя сейчас же выяснится, что это не будет устраивать Министерство легкой промышленности, потому что это порочный быт туфелек-инфузорий. Ткнуться некуда – и микро-, и макромиры – все под чьим-нибудь руководством…»

Справедливости ради надо заметить, что предложения из «другой кинематографии» он получал. В последние годы – довольно много.

Сегодня горько и обидно читать строки из писем Высоцкого. Не издали при жизни книгу стихов – непростительно, но объяснимо. Понять нельзя, но объяснить все-таки можно. Кому нужен был этот тайфун в гладком море макулатуры? Слишком яростные, слишком обличительные стихи, такая обнаженная правда в этих стихах, столько возмутительных вопросов:

Наши ноги и челюсти быстры.

Почему же, вожак, – дай ответ, —

Мы затравленно мчимся на выстрел

И не пробуем – через запрет?

Словом, есть определенная логика в том, что книга его стихов не была издана вовремя. Правда, логика позорная для тех, кто отвечал тогда за литературу.

Но то, что он, первоклассный артист, так редко появлялся на экране, – в этом никакой логики нет, даже такой жалкой и трусливой. Возможно, тем, кто лишил нас этой радости, стыдно сегодня смотреть в глаза людям. Возможно, хотя и маловероятно. Легче от этого не становится. И боль не снимает.

В моей скромной коллекции минералов есть один – особой цены. Это кусок пегматита с отполированным срезом. Он отколот от большого камня – «Камня Высоцкого».

История его такова. Родители, близкие Володи долго думали, каким должен быть памятник на его могиле. Театр даже объявил конкурс проектов памятника. Ни один из них не выразил сути Высоцкого – и как поэта, и как человека. Тогда Марина, жена Володи, предложила поставить какой-нибудь простой выразительный камень, не тронутый рукой скульптора. Чего не смог выразить художник, пусть выразит сама природа, которая и создала его, такого неповторимого, непохожего на остальных. Кто-то из друзей Володи предложил впаять в этот камень метеорит – мол, как метеорит, быстро и ярко пронесся по жизни.

Но родителям пришелся по душе проект скульптора Рукавишникова. Этот памятник и стоит сейчас на Ваганьковском. В нем много аллегорий, символики, он параден и ярок. Все это мало соотносимо с тем, живым Высоцким, которого мы знали и любили. Возможно, когда потускнеет, покроется патиной бронза, когда притерпится глаз, мы примиримся с таким изображением поэта. Так крикливые, помпезные «высотки» в Москве, поначалу оскорблявшие вкус и глаз москвичей, постепенно вписались в облик столицы, и теперь ее уже трудно представить без них.

Пока велись споры вокруг памятника, почитатели поэта узнали, что на его могиле хотят поставить природный камень. Они занялись поисками такого камня. Его нашли геологи в степи у озера Балхаш.

Большая серая глыба твердого и звонкого, как металл, пегматита. Пыль веков впиталась в его кожу. Камень пролежал в степи десятки тысяч лет.

Я вот думаю: неповторим поэт, но еще больше неповторимы, неподражаемы люди, ради которых он работал. Сколько счастья, должно быть, испытал Володя, когда видел на концертах их глаза, слышал их дыхание, когда каждое слово его, как семя, падало в готовую животворить почву. Это из-за них так обострено было в нем чувство Родины. Он в своих стихах не признавался ей в любви – это удел рифмоплётов, – он боролся за нее. Потому-то так непримиримо ненавидел он все, что мешало его согражданам свободно жить и свободно дышать.

Но вернемся к камню. Его надо было доставить в Москву.

Это целая эпопея – в ней было занято много людей, они использовали свои отпуска, на собственные деньги наняли КамАЗ, подъемный кран. Экспедиция отправилась к озеру Балхаш, камень погрузили в грузовик, через несколько дней он прибыл в Москву. Его сгрузили во дворе Театра на Таганке. Там он и лежит до сих пор. А на Ваганьковском стоит другой памятник. Спеленатый, как бы вырывающийся из пут Высоцкий, с непохожим на Высоцкого лицом. Над головой гитара, как нимб. За спиной – морды коней, хрипящих, рвущихся к пропасти… Яркая бронза, грандиозные размеры… Как тут не вспомнить его стихотворение «Монумент», где он словно предвидел ситуацию.

И с меня, когда взял я да умер,

Живо маску посмертную сняли ‹…›

Только с гипса вчистую стесали

Азиатские скулы мои. ‹…›

Саван сдернули – как я обужен ‹…›

Неужели такой я вам нужен…

Он умер рано.

Впрочем, как посмотреть… он жил в таком темпе, так полно проживал отпущенное ему время, оставил такой след в театре, так ярко вспыхивал на экране и, главное, оставил столько стихов, которые навсегда «останутся в строю», – нет, такую жизнь нельзя считать короткой!

2013

Геннадий ПОЛОКА[39]

Две гитары и ударная установка

Сейчас я часто всматриваюсь в фотографии киногруппы «Интервенция», снятые в последний съемочный день 25 января 1968 года, прямо в павильоне. Мы тогда отмечали его тридцатилетие. Фотографии шуточные: Высоцкий озорничал, изображая то кокетливого идиота-именинника, то человека, который первый раз в жизни увидел фотоаппарат. Он был полон надежд…

А начиналось это так.

В январе 1967 года после громкого успеха «Республики ШКИД» мне поручили снять картину по одноименной повести Л.Славина. И я, ожесточенный штампами, накопленными нашим «официальным кинематографом» в фильмах о Гражданской войне, дал обширное интервью, нечто вроде манифеста, в котором призвал возродить традиции театра и кино первых лет революции. Ко мне зачастили артисты, желающие принять участие в этом эксперименте. Прямо домой приехал Андрей Миронов, звонил Миша Козаков… Так, появился молодой Сева Абдулов и с места в карьер начал рассказывать о Высоцком. Я почти два года не был в Москве и слушал его с интересом. Больше всего Сева говорил о его песнях. А вскоре появился и сам Высоцкий. Он был молчалив, сдержан. Но в том, как он нервно слушал, ощущалась скрытая энергия. То, что он будет играть в «Интервенции», для меня стало ясно сразу. Но кого? Когда же он запел, я подумал о Бродском. Трагикомический каскад лицедейства, являющийся сущностью роли Бродского, как нельзя лучше соответствовал творческой личности Высоцкого – актера, поэта, создателя и исполнителя песен, своеобразных миниатюр. Не случайно эта роль так интересовала Аркадия Райкина. Началось многоэтапное сражение за утверждение Высоцкого, которое удалось только благодаря поддержке крупнейшего художественного авторитета тогдашнего «Ленфильма», Григория Козинцева.

А Высоцкий начал работать, не дожидаясь официального утверждения. И как работать! Однажды он пришел темнее тучи – редактор картины сказала ему, что у Абдулова неудачная кинопроба на роль Женьки Ксидиаса. Высоцкий посмотрел материал и стал еще мрачнее: он ведь очень любил Севу. «Сева хороший артист! Но это не его роль… Это должен быть Гамлет! Гротесковый, конечно. Трагикомическая карикатура на Гамлета!». Положение у него было сложное, ведь именно Абдулов привел его ко мне. Однако Высоцкий уже «влез» в картину, уже полюбил ее, и в горячую минуту готов был пожертвовать собственной ролью, лишь бы состоялась картина. И он привел совсем еще молодого Валерия Золотухина. «Валерочка то, что надо!» – вкрадчиво рокотал он мне в ухо.

Как я уже говорил, в картине в основном снимались исполнители-добровольцы, прочитавшие мое обращение и без специального приглашения пришедшие на студию. Так, кроме Высоцкого в группе появились Ю.Толубеев, Е.Копелян, В.Татосов и многие другие. Но даже в этой могучей компании Высоцкий выделялся, прежде всего, естественностью существования в условной стихии фильма, а еще – творческой щедростью в работе с партнерами. Сколько предложений по ходу съемок он сделал Золотухину, Аросевой и даже Толубееву! Ах, как мне, с моим пристрастием к чеканной, выразительной форме не хватало такого актера в прежних моих картинах!

Высоцкий приезжал к нам в Ленинград при первой возможности, даже если не был занят в съемках, и каждый раз принимал горячее участие в работе. Он появлялся, улыбаясь, ощущая себя «прекрасным сюрпризом» для всех присутствующих. Затем шел смотреть отснятый материал. Возвращался раскрасневшийся, счастливый и растроганно, молча обнимал меня и художника картины М.Щеглова.

Нас с Высоцким связывало многое: ожесточенность против штампов, стремление к парадоксальности, к «обратным ходам», к эпатажу устоявшихся зрительских привычек. Тогда, в 67-м, начиная «Интервенцию», мы с ним думали о мюзикле, в котором почти не будет традиционных вокальных и хореографических номеров, привычно чередующихся с разговорными кусками. Фильм должен был быть пропитан ритмом и музыкой изнутри – и только ближе к финалу, в кульминационной сцене в тюрьме, мог возникнуть развернутый вокальный номер. Так у нас с Высоцким созрел замысел «Баллады о деревянных костюмах», причем почти одновременно. У нас было много общих планов и надежд. Тогда, в 67-м, впереди у нас были еще годы!

Потом была работа над песнями к другим моим фильмам, нечастые общие премьеры, дни и ночи замечательного общения в Ленинграде, Москве, Одессе, а затем целое лето у него и Нины Максимовны, когда они приютили меня в трудную минуту. Была подготовка к его режиссерскому дебюту – было многое… Но никогда больше не пришлось мне снимать его в своих картинах.

Высоцкий очень любил нашу «Интервенцию» и делал большую ставку на роль Бродского, поэтому весть о том, что картину «положили на полку», стала для него тяжким ударом. В числе основных обвинений в адрес «Интервенции» – «изображение священных для нас событий и большевика Бродского в непозволительной эксцентрической форме». Он не смирился с эти актом и написал письмо руководству, которое единодушно подписали все актеры, снимавшиеся в фильме, – все, кроме одной актрисы… у меня до сих пор хранится копия этого замечательного документа.

Через восемь лет мне удалось неофициально восстановить копию «Интервенции». Мы смотрели ее вдвоем в пустом зале. Он сидел непривычно тихо и продолжал сидеть, когда зажегся свет. Постаревшее лицо его померкло. Потом все так же молча встал и прижался ко мне…

Только после V съезда кинематографистов, через восемнадцать лет после завершения картины и через шесть лет после смерти Владимира Высоцкого, было принято решение о выпуске «Интервенции» на экраны.

Весной 1969 года объединение «Мосфильма» «Киноактер» предложило мне снять фильм по сценарию А.Нагорного и Г.Рябова «Один из нас». Раздумывал я над этим предложением недолго, так как после истории с «Интервенцией» путь для моих собственных идей был закрыт. Замысел новой картины мы вынашивали вместе с Высоцким. Я собирался в «Одном из нас» максимально использовать богатейшие актерские ресурсы Высоцкого: обаяние, заразительный темперамент, удивительную пластическую одаренность и, конечно же, музыкальность. Были сделаны развернутые кинопробы с Высоцким на главную роль в сцене вербовки германскими резидентами командира запаса Бирюкова, в которой он страстно пел жестокие романсы, виртуозно плясал, настойчиво ухаживал за растерявшейся «соблазнительницей», яростно «ревновал» ее к ошалевшим, сбитым с толку вербовщикам и в конце концов напоил до бесчувствия их самих. Это был каскад актерского мастерства, парадоксальной выдумки, музыкальной и пластической выразительности.

Однако руководство объединения и художественный совет, состоявший из ведущих актеров советского кино, подавляющим большинством отклонили кандидатуру Высоцкого. Отклонили, несмотря на аргументированные, эмоциональные выступления в пользу Высоцкого С.Кулиша и В.Мотыля, уже тогда известных и авторитетных режиссеров. Сейчас широко распространено мнение о том, что биографию Высоцкому усложняли высокопоставленные чиновники. Это заблуждение – не меньше помех ему создавали коллеги из актерского цеха, да и наш брат кинематографист.

Тогда я решил отказаться от картины. Удержал меня от этого шага Высоцкий. «У тебя и так „Интервенция“ за плечами, после этого отказа они тебе вообще не дадут работать. Бирюкова будет играть Жора, и сделает это очень хорошо». И повез меня к Юматову знакомиться.

С годами у меня притупилась острота впечатления от этого его поступка, но тогда я был потрясен. Только актер может понять, что такое добровольно уступить роль, которую ты выносил, с которой сжился и которую практически сам сочинил.

После картины «Один из нас» наше сотрудничество с Володей продолжалось и на самой скандальной картине в моей биографии – «Одиножды один». Я хотел снимать «Наше призвание», а мне сказали, что время не приспело. Первым делом я, естественно, пригласил на одну из главных ролей Высоцкого. После «Интервенции» руководство настойчиво противилось нашему сотрудничеству, и снимать его мне снова не разрешили. Высоцкий откликнулся на это известным письмом: «…я огорчен только тем, что снова мы не работаем вместе. Все подстроил под это, но се ля ви: комитет сильнее нас. Но в следующий раз мы еще повоюем. Впрочем, песни-то мы успели всобачить…»

Восьмидесятый год начался для него и для меня знаменательно: наконец запустили «Наше призвание», который я пробивал тринадцать лет. Впервые после «Интервенции» мне удалось утвердить Высоцкого на одну из основных ролей секретаря комячейки Сыровегина – этакого партийного работника с гитарой. Естественно, песни, как и к предыдущим моим картинам, должен был писать он сам. Кроме того, был решен вопрос о его режиссерском дебюте – «Зеленый фургон». Я был назначен художественным руководителем. Мы жили лихорадочной жизнью, полной надежд… Как-то в останкинском коридоре, после очередных дебатов с начальством, сказал: «Что-то желудок ноет… Если что… пусть мою роль сыграет Ваня Бортник – уникальный артист, между прочим».

Он позвонил рано утром – слишком рано, если учесть, что накануне должен был идти «Гамлет», и пропел мне по телефону первую песню для нашей картины. Свою последнюю песню, как стало ясно потом. Это был гимн учеников школы 1924 года. Потом он подробно и напористо объяснял, как ее надо записать, какое должно быть музыкальное сопровождение: две гитары и ударная установка. «Через несколько дней привезу тебе текст» – сказал на прощанье он.

…Через несколько дней ночью ко мне в номер гостиницы в Пущино, где мы снимали, ворвался один из работников группы: «Только что „Голос Америки“ сообщил, что Высоцкий умер!». Машинально, мало что соображая, я отменил съемки и помчался в Москву.

Его квартира была полна народа. Он лежал аккуратный, мальчиковатый как когда-то… Марина, вся в черном, долго искала в куче его рукописей нашу песню. Нашла. Мой помощник торопливо переписал ее. И всё. Больше я его не видел.

Роль Сыровегина в картине «Наше призвание» сыграл Иван Бортник. А песню мы записали так, как Володя наказал…

2012

Георгий ЮНГВАЛЬД-ХИЛЬКЕВИЧ[40]

«Я хотел снимать Высоцкого во всех своих фильмах»

Мы познакомились с Володей, когда он пробовался у Славы Говорухина в «Вертикали». На студии был второй режиссер Саша Боголюбов, который и привез Высоцкого в Одессу, услышав его где-то в Питере. Володя тогда еще совсем не был популярен. Боголюбов мне говорит:

– Ты послушай его, послушай. Слава что-то кочевряжится. Может, поможешь его уговорить? Ведь это гений!

– Я терпеть не могу бардовскую песню, – отвечаю. – Я даже Окуджаву не люблю, и Визбора не очень-то. Я люблю стихи, а не эти песни.

Боголюбов не отставал:

– Нет, ты пойди и послушай! Чего у тебя – корона упадет?

Я спустился на этаж ниже, где сидел Володя и показывал свои песни. Песни для «Вертикали» еще написаны не были, он пел «Нинку» и другие. Я не помню, какие именно песни Володи я услышал тогда, но я в него просто влюбился.

Мы с ним ушли на берег, на пляж. Сидели на каких-то перевернутых лодках, проговорили, наверное, часов пять. В основном разговор состоял из моего захлебывающегося восхищения тем, что я услышал. Сказал я ему и о том, что я не люблю бардовскую песню. Володя мне ответил: «Я не бард. Я профессионально поющий актер Театра на Таганке».

Вот это я хорошо запомнил. Это общество бардовской песни он просто ненавидел и всячески от них отбрыкивался. Он не считал себя самодеятельным автором. Причисление к бардам его очень унижало и задевало. Он хорошо относился ко многим из них, но ненавидел их за то, что они хотели держать его за своего.

Вначале Говорухин Высоцкого на роль не утвердил. Сказал Володе: «Ну, попробуйте, напишите». Он с ним на «вы» тогда только разговаривал. Потом приехал Володя и привез три песни – «В суету городов…», «Скалолазку» и еще какую-то. Когда я услышал эти песни, у меня просто истерика была, я плакал. Говорухин послушал, поправил несколько слов. У Володи там внутри все клокотало… Но сдержался. Володя вообще критику переносил плохо…

Высоцкий принимал активное участие в работе над сценарием «Опасных гастролей». Он предложил эпизод с переодеванием в нищего, когда тот говорит: «Подайте одну копеечку!» Потом еще была его идея, что он переодевается в богатого буржуа, и когда видит, что за ним идут сыщики, – резко поворачивается и кричит: «Стоять!» И отправляет их в другую сторону. Там текст – это его импровизация была, в тексте сценария этого не было. Но я Володю так обожал, что если бы он даже все сказал своими словами, я бы тоже это сохранил. Его предложения касались возможности дополнительного актерского перевоплощения.

И еще в фильме есть вставленная им фраза… Это когда он разносит листовки – или что там такое было, что-то революционное, запрещенное – и в типографии отдает это Юматову, то говорит: «Я бегу, бегу – и не знаю куда». Я так понял, что этот вопрос его тревожил. Потом я от него эту фразу еще несколько раз слышал…

Для фильма Володя записал около сорока песен. Эти записи потом крутились по всей стране. То есть я на профессиональной аппаратуре и за государственный счет, тайно, но при попустительстве директора Одесской киностудии Геннадия Пантелеевича Збандута, организовал запись песен Высоцкого. Там, в этих записях, есть фразы типа: «Юра, я устал» или «Ой, давайте это перепишем». Мы записывали всё, что он пел. Степень моего обожания Володи и степень моего преклонения перед ним были сверх всякой меры.

Это же был самый разгар травли Володи. Полгода картину нашу не выпускали на экраны. Мы жестоко пили. Тогдашний министр кинематографии господин или, точнее, товарищ Романов орал на Збандута: «Вы положите партбилет! Это профанация революции!» Потом классику советского кино Ефиму Дзигану была заказана жуткая статья в журнале «Искусство кино», после которой только в тюрьму сажают. Этот журнал расхватали! Там было довольно много фотографий из фильма. Например, кадр, где Высоцкий играет на гитаре, а сзади девушки танцуют, задрав ноги так, что видно исподнее. Под кадром было написано: «Вот так актер Бенгальский представляет себе Октябрьскую революцию». Много было подобной подлости.

И потом вдруг что-то изменилось. Нас со Збандутом вызывают в Москву, и мы понимаем, что его сейчас выгонят из партии, а меня вообще посадят. Прилетаем, вызывают нас к Романову, и вдруг мы слышим: «Кто сказал, что это плохая картина?! Наконец мы начинаем рекламировать нашу революцию!» Мы ушам своим не верим, ничего не понимаем. Мы решили, что что-то изменилось в политике государства, а оказалась совсем другая история, которую я узнал в доме Сергея Александровича Абрамова. Это очень известный писатель, по произведениям которого я снял три фильма – «Выше радуги», «Двое под одним зонтом» и «Сезон чудес». Известен он еще и тем, что редактировал брежневскую Конституцию, чтоб она была красиво написанной.

Я был у него в гостях и встретился с внучкой Микояна, которая дружила с женой Абрамова. И вот она рассказывает: «Ой, вы знаете, какая была смешная история с вашим фильмом „Опасные гастроли“!»

Так как там было много замечательных кадров и много Володиных песен и так как любителей Высоцкого в ЦК КПСС было не меньше, чем в любой подворотне среди простого люда, то картину, когда она практически уже была закрыта, привезли на показ в ЦК. Анастас Иванович Микоян зашел на просмотр фильма, разрыдался и сказал, что он с Литвиновым вот точно так возил оружие. (У нас в сценарии тоже было сначала оружие, но нам запретили упоминать винтовки, поэтому мы стали возить листовки.) Микоян сказал, что лучше фильма он не видел, и благодаря этому картину открыли и сразу пустили в Москве в семидесяти двух кинотеатрах! Успех картины был фантастический. За год фильм посмотрели 87 миллионов зрителей, многие смотрели его по два-три раза.

– А почему про оружие запрещено было упоминать?

Это вообще-то сценарий по воспоминаниям Коллонтай. Но завотделом кино и будущий министр культуры Демичев сказал: «Об оружии не надо». Я говорю: «Но ведь так у Коллонтай написано». Он мне в ответ: «Не обращайте внимания на эту старую дуру».

– А почему Высоцкому запрещали жить в Одессе?

Не только жить, но и приезжать! Секретарь обкома Синица запретил пускать его в город… С большими трудностями мы Володю прямо с посадочной полосы увозили на студию.

Ну, потом Збандут позвонил в Москву, там связались с Романовым, а он тоже был прыщ немалый – член ЦК или что-то в этом роде. Позвонили из Москвы этому Синице, и он заткнулся. В Одессе вообще за прослушивание пленок Высоцкого в 1972–1973 годах исключали из института!

– Высоцкий рассказывал однажды на концерте, что после «Опасных гастролей» у вас с ним была задумка написать сценарий на одесском материале…

Нет, так и не стали мы работать над этим сценарием. Продолжали часто и много общаться, продолжали дружить, но сценарий мы писать так и не начали.

– У вас не было идеи снять Высоцкого в других картинах?

У меня была идея снимать Высоцкого во всех фильмах, но… Вопрос стоял так: или вы вообще ничего не снимаете, потому что вы не соображаете, что это не роль Высоцкого, или вы снимаете без него. Не говорилось, что Высоцкий плохой актер, а говорилось, что это не его роль. Я ведь пробовал снять Володю и в «Дерзости»… Но там я вообще ужас что наделал. Я снимал Володю и Панова, танцовщика, диссидента, который потом сбежал. Конечно, в Госкино меня за эти проделки ненавидели. Приехала комиссия на студию, и пробы Панова просто уничтожили, чтоб и следа не было.

В «Опасных гастролях» Высоцкого тоже было утвердить очень трудно. Я вызывал на пробы самых разных актеров – и Юру Каморного, и Ланового, и Тихонова Славу… Кого мне только не пихали! Но я каждому из них говорил: «Ребята, вами хотят заменить Высоцкого». Кто-то отказывался от проб, кто-то в кадре дурака валял. Каморный, например, на пробах был совершенно пьяный. Короче, каждый каким-то путем доказал, что он не годится для этой роли.

– А что с ролью д’Артаньяна в вашем фильме? До сих пор ходят слухи, что Высоцкий хотел исполнить эту роль.

Это враньё. Высоцкий и не предполагал там сниматься. Вы знаете, американцы легко взяли и сняли в роли д’Артаньяна Майкла Йорка – блондина маленького роста, но мы все, включая меня, в то время не могли воспринять такое. Если у Дюма описан герой так-то, то мы не могли снимать прямую противоположность. Это я потом этому научился и снял в роли графа Монте-Кристо красавца Витю Авилова. Это был в какой-то степени мой протест против того дерьма, которое мы вынуждены были есть каждый день. Это же не случайно, что все поколение спилось. Все люди, хоть что-то собой представляющие, были алкоголиками, потому что жить под этим прессом человек свободомыслящий не мог.

– В вашем фильме «Туфли с золотыми пряжками» тоже ведь звучит песня Высоцкого.

Да, там «Ярмарка» есть. Я всюду старался вставить его песни. Володя говорил: «У меня есть примета. Если встречаю Хила – это к деньгам». Я заказывал ему больше песен, заранее зная, что войдет меньше. Скажем, для «Внимание, Цунами!» я заказывал пять песен, прекрасно понимая, что войдет две. Но договор-то составлялся на пять! В «Туфлях» было то же самое – заказали четыре песни или даже шесть, а я точно знал, что войдет одна. С деньгами-то у него дела были далеко не сахар.

– Вы сказали, что Высоцкий плохо воспринимал критику…

Володя вообще к критике относился тяжело. Я не знаю почему, но он обмирал, замирал и скисал… Володя никогда не чувствовал себя гением.

Однажды зимой 1974 года мы с ним были под Москвой в пансионате «Сенеж». Это было такое философско-художественное повышение квалификации для профессиональных художников, оформителей и дизайнеров. Проводил курсы Марк Александрович Коник, потрясающий человек. Я Володе рассказывал про эти курсы, а он был человек любопытный, говорит: «Давай поедем?» И мы поехали. Володя был просто потрясен увиденным и услышанным. Потом он сам пел, и люди сходили с ума.

Там недалеко находятся курсы «Выстрел». Ну как недалеко… В двадцати семи километрах. Каким-то образом там узнали, что Высоцкий приехал. И вот видим – к нам приближается облако пара – был сорокаградусный мороз. Подбежал парень, поцеловал Володе руку и сказал: «Мы с тобой, Володя, поднимем оружие против любого». И побежал обратно.

Мы возвращались вдвоем в старом автобусе, и у Володи была просто истерика со слезами: «У меня такая слава… Я недостоин ее…» И вот я понял тогда, понял на всю жизнь, что у него совершенно не было ощущения собственной величины.

Ощущения не было, а величина была! Я помню, в сентябре 1973-го он на гастроли с театром приехал в Ташкент, где я тогда жил. У меня была квартира на третьем этаже. Пришел Володя и начал петь. Я вышел на балкон покурить. Взглянул и говорю: «Володя, иди-ка посмотри».

Под окнами – толпа народа. Все ступеньки были облеплены народом, все арыки. Сотни людей сидели, стояли – и слушали издалека, с третьего этажа, доносящийся голос.

А потом был совершенно фантастический случай. Мы с Володей летели из Ташкента. Это уже было в 1978-м, когда он приезжал в Ташкент с концертами. Мы сели в последний ряд, спрятались, Володя натянул кепку. Ну, совершенное инкогнито! Прилетели в аэропорт «Домодедово». Вышли на площадь. И представьте: сколько хватало глаз, стояла толпа. Уже и оцепление успели выставить. К Володе тянули руки, просили дать автограф. Один мужик тянул партбилет: «Володя, распишись!» Он говорит: «Ну как же я тебе на партбилете распишусь? Тебя ж из партии выгонят». – «Да и черт с ним! Распишись!»

2008

Эльдар РЯЗАНОВ[41]

И актер, и поэт

Мы не были с Высоцким друзьями – мы были лишь знакомы, относились друг к другу с симпатией, встречались мало, редко. Но однажды произошла история, которую я расскажу, хотя и выгляжу в ней не очень красиво.

В 1969 году я намеревался снять фильм по знаменитой пьесе Ростана «Сирано де Бержерак». Я пробовал многих актеров, очень талантливых. Но что-то меня не удовлетворяло. Какое-то у меня было ощущение, что я создаю очередную, скажем, двадцать седьмую по счету, экранизацию известной вещи. И тогда мне пришла в голову мысль – надо на главную роль французского поэта XVII века взять нашего современного поэта, и я предложил роль Евгению Евтушенко.

Он с огромным интересом откликнулся на это предложение. Он никогда прежде не снимался, идея показалась ему заманчивой. (Это было еще задолго до фильма «Взлет», где он сыграл Циолковского.) И мы сделали пробу. Проба получилась интересной, очень удачной. Как мне кажется, и потому, что поэта играл поэт. Евтушенко в роли Сирано был очень своеобразен. Он, конечно, не выглядел, как эдакий легкий дуэлянт-попрыгунчик, каким он может быть прочитан у Ростана. Нет, это был другой совсем персонаж, более, может быть, тяжеловесный, но и более значительный. И в это самое время, когда я готовился к съемкам картины, мы с женой были в театре, сейчас уж не помню в каком. И вдруг я увидел, что впереди на ряд сидят Владимир Высоцкий и Марина Влади. Володя перегнулся, поздоровался. Вообще у нас как-то принято (ну я был, правда, и старше), что режиссерам артисты говорят «вы», а те говорят актерам «ты». И он говорит: «Эльдар Александрович, это правда, что вы собираетесь ставить „Сирано де Бержерака“?» Я говорю: «Да». – «Вы знаете, мне очень бы хотелось попробоваться». Я говорю: «Понимаете, Володя, я не хочу в этой роли снимать актера, мне хотелось бы снять поэта». Я совершил, конечно, невероятную бестактность, ведь Володя уже много лет писал. Правда, мне он был известен по песням блатным, жаргонным, лагерным, уличным – по своим ранним песням. Он еще действительно не приступил к тем произведениям, которые создали ему имя, создали его славу, настоящую, великую, крупную. Эти песни должны были еще родиться в будущем. «Но я ж тоже пишу», – сказал он как-то застенчиво. Я про себя подумал: «Да, конечно, и очень симпатичные песни. Но это все-таки не в том большом смысле поэзия», – но промолчал.

Относился я к нему с огромным уважением и как к артисту, и вообще мне он был крайне симпатичен. И мы договорились, что сделаем пробу.

Мы репетировали, он отдавался этому очень страстно, очень темпераментно. Сняли кинопробу. К сожалению, проба не сохранилась – так же, как, кстати, и кинопроба Евтушенко. Тогда картину мне закрыли, причем сделано это было грубо, категорично, диктаторски. Я находился в трансе и не подумал о том, чтобы сохранить кинопробы. Я тогда еще и не знал, что их уничтожают. Я узнал об этом некоторое время спустя, когда через несколько лет мне понадобились пробы к «Сирано де Бержераку». Тогда-то я и выяснил, куда все исчезает.

«Рукописи не горят», – утверждал М.А.Булгаков. Я думаю, он был прав только в том случае, когда рукописи (или кинопленки) хранятся у тебя дома, а не в государственном учреждении.

Однако фотографии Высоцкого в гриме Сирано сохранились у его мамы.

Все же травма, которую я нанес Высоцкому, была относительной, ибо картина вообще не состоялась. Другое дело, я склонялся к тому, чтобы взять на роль Евтушенко. И картина-то не состоялась именно из-за этого. В этот период Евгений Александрович выступил с очередной резкой критикой, и мне сказали: «Или вы отказываетесь от Евтушенко, или мы закрываем картину. Даем вам на размышление двадцать четыре часа». Я от Евтушенко не отказался – и картину через сутки закрыли.

Но был еще один нюанс, из-за которого Высоцкий не мог играть роль Сирано. Один из центральных эпизодов строился на том, что влюбленный Кристиан де Невильет – друг и соперник Бержерака, – стоя под балконом Роксаны, не был в состоянии сочинить ни одного страстного, влюбленного стихотворения. И тогда невидимый для Роксаны скрытый под балконом Сирано начинает экспромтом сочинять рифмованные признания в любви от имени Кристиана. И Роксана думает, что это ее избранник – де Невильет – сочиняет такие дивные стихи. Если учесть уникальный, неповторимый голос Высоцкого, то Роксану пришлось бы делать или глухой, или идиоткой. Или пришлось бы переозвучивать Высоцкого ординарным голосом, что стало бы полным маразмом. Но проблема была решена иначе: фильм попросту не дали снять…

А через несколько лет мой друг – сценарист, драматург и поэт Михаил Львовский, который является поклонником, обожателем и собирателем Высоцкого, сделал мне просто грандиозный царский подарок – он подарил мне кассеты, где было восемь часов звучания Высоцкого. Это было уже где-то в году 76-м, наверное. И я как раз поехал в отпуск в дом отдыха. И каждый день в «мертвый час» я ставил магнитофон с песнями Высоцкого и открывал для себя прекрасного, умного, ироничного, тонкого, лиричного, многогранного поэта. Сначала я слушал один в номере. Потом я вынес магнитофон на лестничную клетку, и каждый день в «мертвый час» никто не спал – собиралось все больше и больше людей, через несколько дней около магнитофона был весь дом. Двадцать четыре дня прошли у меня и у многих под знаком песен Высоцкого. Они вызывали всеобщий восторг. Это была тишина, в которой гремел, хрипел, страдал, смеялся прекрасный голос Высоцкого…

Я приехал в Москву потрясенный. И с тех пор стал его поклонником окончательным, безоговорочным, пожизненным, навсегда. По приезде я позвонил ему по телефону и сказал: «Володя, ты себе не представляешь, какое счастье ты мне даровал! Я провел 24 дня рядом с тобой, я слушал твои песни, ты замечательный поэт, ты прекрасен, я тебя обожаю». Я говорил ему самые нежные слова, они были совершенно искренними. Он засмеялся, довольный, и сказал: «А сейчас вы бы меня взяли на роль Сирано?» Я сказал: «Сейчас бы взял».

Мы оба рассмеялись и повесили трубки…

1980

Борис РЫЦАРЕВ[42]

Как Высоцкий не стал Соловьем-разбойником

С Высоцким я познакомился в 74-м году, когда мы с автором сценария Александром Хмеликом пригласили его написать песни для кинофильма «Иван да Марья» и сыграть там одну из главных ролей – Соловья-разбойника. Позвонили – он согласился. Но играть спустя некоторое время раздумал. Мы как-то затронули этот вопрос, и Володя сказал, что выбрал для себя такую линию: играть только положительных героев. Причем сообщил это не впрямую, а рассказал о своих сложных отношениях с министром культуры Фурцевой.

Отношения были действительно сложными. Ведь Володя находился под постоянным прицелом и давлением. Он сумел сохранить себя и свое творчество, потому что его песни на миллионах пленок и кассет расходились по стране. Доходили и до кабинетов высоких начальников. По-моему, Володины песни этому начальству нравились.

А Соловья-разбойника сыграл в итоге Николай Лавров из Ленинграда. Тогда он был молодым актером ТЮЗа, а сейчас играет в театре Додина, стал известен. Как ни странно, в то время он был даже внешне похож на Володю Высоцкого. И песни в картине пел, подражая ему.

В фильм включены далеко не все песни, написанные Володей. Дело в том, что Высоцкий написал прекрасные песни, но они – как и все его вещи – были достаточно злободневными. А сказка требует все-таки некоторой абстракции. Вот на эту тему у нас и были не антагонистические, но противоречия. Володя с трудом расстался с некоторыми своими находками. Мы упорно гнули собственную линию и довели дело до конца.

Одну свою песню Володя даже доработал – эту «Песню Марьи» потом спела Марина Влади, записывая пластинку. А в общем, с самого начала была такая договоренность, что Высоцкий сделает много песен, среди которых будет произведен какой-то отбор.

(Из одиннадцати песен, написанных Высоцким первоначально и продемонстрированных им на киностудии, в фильм вошли только фрагменты трех: «Серенады Соловья-разбойника», «Песни Соловья-разбойника…» и «Солдатских песен», а также «Частушки», авторство которых в монтажной записи приписано Александру Хмелику. Из дописанных позднее трех песен в сокращенном виде вошли «Если в этот скорбный час…» и «Ни пуха ни пера…»)

По окончании работы мы расстались друзьями, но ощущение некоторой неудовлетворенности у Владимира Семеновича сохранилось. А при мне осталось мое упрямство. И когда я снова смотрю эту картину, то все-таки думаю, что мы с Хмеликом были правы…

Работа над фильмом была интересной и очень веселой: у нас снималась почти вся молодая еще Таганка. Зина Славина, например, играла Бабу-ягу… Все вели себя почти по-студенчески.

А Володя Высоцкий после окончания работы приехал в группу и привез ящик шампанского.

1990-е

Александр МИТТА[43]

Арап Петра Великого и другие моменты жизни

Когда у Высоцкого вышла в свет первая пластинка, маленькая «сорокапятка», официально одобренная властями, а не самоделка «на ребрах» (так называли диски, напечатанные на рентгеновских пленках), – когда пришла эта радость, он подарил нам одну из первых с надписью «Друзьям моим Саше и Лиле пою».

У Высоцкого было очень много друзей. Не знаю, у кого их было больше. Каждый человек, который провел с ним вечер в компании, имел основания считать его своим другом. Потому что у него был талант дружбы. Он умел слушать человека так, что тот ощущал значимость того, что он говорил. А если человек молчал, то и его молчание приобретало какой-то смысл. И он помнил каждого, с кем провел хоть час. Он был очень и очень деликатен в общении с людьми.

У нас в доме он праздновал все праздники восемь или девять лет. Но близким другом, каких у него было немного, как Сева Абдулов, была моя жена Лиля Майорова. Она художница. Про художников не говорят «он был художником», это пожизненная суть человека. Но сегодня приходится сказать «была», потому что жизнь очень изменилась. Лиля была художником-кукольником в театре Образцова и книжным графиком: делала детские книги, придумывала, рисовала и придавала им объем. Это были первые книги ребенка. Что-то вроде перехода от игрушки к книге. Их издавали тиражами в 300–500 тысяч экземпляров, продавали в 40 странах. Тексты переводили на 26 языков. В год выходило 2–2,4 миллиона экземпляров. Несколько поколений детей помнят эти книги – яркие, декоративные. Все детские сады Советского Союза воспитывали детей по ее книгам или по тем, которые назывались «по типу Майоровой». Разных зверей, птиц и животных дети могли вырезать и сложить в объемную фигурку. Для детей это всегда увлекательная игра.

К чему я это говорю? Каждый день, отработав за столом с красками и кистями, Лиля шла на рынок, приносила оттуда баранью ногу, шпиговала ее и закидывала в духовку. А вечером после спектакля приходили из Таганки Высоцкий, Веня Смехов с женой Галей, из «Современника»: Олег Табаков, Олег Ефремов, Галя Волчек – набиралась полная кухня за столом. Говорили, ели-пили. Этот домашний ресторан функционировал годами. В центре был Высоцкий. Не потому, что он как-то хотел доминировать, но где бы он ни сел, все лица были обращены к нему. Какое бы место за столом ни занял, он как-то естественно становился центром внимания.

У Лили в эти годы было издано больше ста книг. Но мы ни разу не отмечали ни одну из них. Это была работа. И это позволяло жить, а домашней харчевне существовать. Бараньи ноги были не так дороги, как в наши дни, но и не так доступны для кинорежиссера, у которого фильмы запускались в работу с трудом, принимались редактурой подолгу и с разными поправками. Короче, весь этот домашний праздник Лиля непрерывно обеспечивала совершенно незаметно. Как будто само собой.

Высоцкий делился с ней всеми заботами, тревогами. Лиля и Севочка (Сева Абдулов) были очень близкие люди. Сева для Высоцкого был как нянька для ребенка, Лиля – как разумная советчица. Но какая-то часть жизни была закрыта для всех. Высоцкий в принципе был закрытый человек, и всё сразу про него не знал никто. Какой-то узкий сегмент жизни проходил в компании Бабека, молодого бизнесмена, экзотической фигуры, работавшего в разных странах одновременно. По слухам, он торговал оружием, и его убили. То, что Высоцкий делал за день, любому человеку хватило бы на неделюдве.

Марина Влади приезжала с детьми, и дети также были часто на попечении Лили, пока Марина делала какие-то важные дела как французский коммунист и защитник мира… или выводила Высоцкого из тяжелых обстоятельств.

У Марины всё было подчинено возможностям жизни с Высоцким: компартия Франции – чтобы получать визу, борьба за мир – чтобы облегчить Высоцкому выезд во Францию. Всё, что сегодня не стоит никаких особых трудов, в те годы было невыносимо трудно. Марина по первому тревожному звонку срывалась и летела в Москву. Это сделало ее карьеру в кино не просто сложной, а практически невозможной. Сестер Влади было сперва четыре, потом три. Они помогали друг другу, а Марина помогала им. Она принесла в Москву принцип семейных обязанностей заметно более четкий, чем он был тогда у нас. Это коснулось и Высоцкого. По настоянию Марины он стал проводить с сыновьями воскресные дни, регулярно помогал им. Сейчас тогдашние лозунги выглядят бредом. Но тогда никто не говорил: «Для меня главное – это семья». Ты мог думать так, но вслух люди клялись в верности идеалам построения коммунизма. А семья, дети, родители – это в третью очередь, после коммунизма и труда на благо государства.

Тексты песен Высоцкого дожили, не постарев. И еще долго проживут. А где теперь стихи поэтов, собиравших стадионы? Они исчезли из памяти, потому что пытались соединить истинно вечное с желаниями хозяев жизни.

Сейчас самые маленькие подробности жизни Высоцкого обсуждаются, напечатаны, сняты в кино, а тогда это было известно мало кому, и мы с женой решили, что никогда никакой журналист от нас ничего не узнает. Теперь это не имеет смысла. Но мы остались верны своему обещанию. Лиля ни разу не сказала ни слова, и я тоже. Пару маленьких подробностей могу уточнить. За нашим столом, точнее за столами в двух квартирах (сперва в маленькой на проспекте Вернадского, а потом в побольше на Малой Грузинской), он сидел много сотен раз, и ни разу, ни одного разу не был пьяным или даже сильно выпившим. Это было по просьбе Лили.

Он кидался в это состояние раз-два в году. Когда терпеть не было силы. Психика поэта ранимее, чем у обычного человека. Всё, что нас царапает, его резало до крови. И это копилось в душе. Я, кстати, никогда не видел его грубым или резким в споре. Невозможно было представить его в диалоге наподобие тех, которые сегодня стали нормой на каналах, когда все орут и перебивают друг друга или высказываются с высокомерным презрением к какой-нибудь несчастной жертве, попавшей на передачу.

Если говорить о том, что определяло публичный характер его поведения, то одним из основных черт была самоирония. Она все время сопровождала его слова легкой рефлексией, то возникая, то исчезая. Это было похоже на то, как в фильме «Ёжик в тумане» то возникает, то исчезает в тумане морда лошади. Она всегда здесь, но иногда угадывается.

Отдаленно это напоминает выступления поэта Дмитрия Быкова. Только Высоцкий говорил тише, а самоирония будто порхала. Когда компания «Дирекция кино» начала фильм «Высоцкий», они позвали меня собрать актерский ансамбль. У них была трудоемкая идея: поместить лицо актера на роль Высоцкого в пластиковую портретную маску. Сделали они это классно. Но в этой компании я оказался единственным, кто видел Высоцкого живым. И эти воспоминания всё время вызывали из памяти совсем другой облик: лицо, состоящее из непрерывного чередования выражений разных чувств, оценок и рефлексий. Я помучился бессонницей пару недель и, собрав ансамбль, мирно расстался с «Дирекцией кино».

В конце пятидесятых – начале шестидесятых годов жизнь Высоцкого была насыщена трудами ежедневно с утра до ночи.

Во-первых, было радио. Он там говорил много. Играл в инсценировках, читал тексты из классической прозы. Когда поменялось государство, в годы разброда и разрухи эти уроды уничтожили пленки с фондовыми записями. Но кроме этих ценных и подлежащих хранению записей, были обычные записи, которые после исполнения размагничивались, и на них писали еще раз, а то и два. Это было теоретически недопустимо, а на практике позволяло экономить магнитную пленку.

Затем шло телевидение на Шаболовке. Там было ужасно тесно, ничего похожего на будущие километры коридоров в Останкино.

После этих двух неуважаемых заработков была престижная работа – кино. Про него можно было применительно к нашей теме сказать: «Оно было заметно медленнее в производстве». Кинопленка требовала дополнительного света даже на натуре. Прожектора по 200–300 кг окружали актеров с разных сторон. И сам съемочный процесс был медленнее и более трудоёмок. Были актеры, которые к этому приноравливались. Например, Евгений Евстигнеев мог мгновенно засыпать хоть на пять-десять минут, пока операторы ставили свет на фон или натягивали тюль. Мы слышали, что где-то там, в сказочном Голливуде, у каждого актера есть своя комнатка-гримерка, где он может отдохнуть. Со временем это стало проникать и к нам, сегодня каждый актер имеет свою грим-уборную на колесах. А тогда можно было разве что в кресле растянуться в большой гримерке. Все эти труды были только дополнениями к театральным репетициям и спектаклям. Но для Высоцкого спектаклем рабочий день не оканчивался. Главными были концерты. Он выходил на сцену клуба, института или НИИ, уставленную микрофонами. У его ног полукругом выстраивались магнитофоны. Люди ждали иногда часами. Он никогда не обманывал, приезжал и выкладывался по полной программе.

Но все-таки на телевидении, в театре, кино платили немного, на жизнь не хватало. Для серьезного заработка надо было выкроить время, три-четыре дня, и улететь на «чёс». Там Высоцкий давал по пять-шесть полноценных концертов в день. Это всё были совсем другие, не сегодняшние заработки. Работать надо было много, и понятия «корпоратив» не существовало.

У Высоцкого были очень скромные, минимальные требования к жизни. Их даже требованиями назвать нельзя. Но все-таки к приезду Марины нужны были какие-то траты. Он помогал маме и первой семье, где росли два сына. При этом всё, что он делал, было сопровождением главного, принципиально бескорыстного. А главным были песни.

Мне довелось несколько раз видеть, как он работал над текстами песен. В семидесятые годы мы жили в маленькой квартирке на Юго-Западе. Она была на полдороге между Театром на Таганке и домом, где Высоцкий жил с Мариной, когда она прилетала. А в другие дни он часто заезжал к нам поужинать и оставался ночевать. В эти дни сын освобождал свою комнатку метров восемь-десять и переселялся к нам с женой. А Володя ночевал в этой комнате. Каждый вечер, когда я шел в ванную почистить зубы перед сном, видел, как Володя сидел за школьным столом сына и писал. Через плечо ему я не заглядывал, но это всегда был текст новой песни.

А утром, когда я еще сонный ковылял в душ (съемки на «Мосфильме» начинались в 8–9 часов), Высоцкий уже сидел за столом и писал, как будто и не ложился спать. Но он спал, только мало. Он говорил, что его норма – 4 часа в день. При его нагрузке, темпе и эмоциональных затратах кажется, что это недопустимо мало. Врачи говорят, что такие люди есть. Например, таким был Петр I. Медицина называет таких людей – астенический гипоманьяк. Применимо ли это к Высоцкому? Не знаю.

Утром за завтраком в виде омлета и остатков вчерашней баранины он часто продолжал правку текста – я видел эти черновики. Как правило, листы были исписаны сверху донизу с одной стороны и как будто без помарок. А поверх этого первого варианта весь лист был исчерчен поправками.

Никогда я не слышал, чтобы Высоцкий читал текст песни как стихи, отдельно от музыки. Вечером, заехав после спектакля, за столом он охотно пел. Перекусит и тянется к гитаре. Одна подробность: никогда не пел то, что просили, только то, что хотел сам. Как будто у него был какой-то внутренний репертуарный план.

Я не сразу понял, в чем тут дело. А секрет был прост: он пел только новые песни – отрабатывал детали в маленькой компании. И когда все детали были привинчены друг к другу, песня уходила в жизнь. Вечерами он уже не пел ее или пел очень редко. Вечерние песни – это были не вип-концерты для узкой аудитории, а репетиции, на которых нам посчастливилось присутствовать.

Конечно, я хотел сделать с ним фильм. С этой идеей мы с Дунским и Фридом начали писать сценарий «Арап Петра Великого», где Высоцкому предназначалась роль Ибрагима Ганнибала, предка Пушкина.

В начале работы предполагалось, что мы продолжим неоконченную повесть Пушкина «Арап Петра Великого». При близком рассмотрении выяснилось, что Пушкин написал только самое начало большого исторического романа, и мы пошли своим путем. Единственное, что осталось, – это главная роль и центральное место Ибрагима Ганнибала. И то, что эта роль предназначена Высоцкому. Нам было важно, чтобы страна увидела Высоцкого в интеллигентном облике. В театре он играл Гамлета, читал стихи Бориса Пастернака, а по стране из всех окон вырывались его песни, где он звучал как друг и брат, с избытком хлебнувший всех тягот нашей жизни.

Мы этого не скрывали, и нам по этому поводу пальцем по столу не стучали. Влияли лаской: «Не поедете ли вы в Париж, там, по слухам, выступает интересный театр эфиопов. Может, найдете что-то для себя». В те годы любой выезд за границу был сказочным подарком. Было понятно, что хоть какого-нибудь эфиопа я должен попробовать. А они его сразу утвердят. И с тоской в душе я отказался от театральной экскурсии по Парижу.

У тогдашнего советского государства с Эфиопией была какая-то идеологическая дружба. В чем она конкретно состояла, не помню. Тогда коммунистическая идеология поддерживала много всего, что было частью марксизма-ленинизма, и в Африке на этом всякие правители хорошо грели руки.

Эфиопов тогда немало училось в Москве. Нашел эфиопского студента-поэта. Он учился в Литинституте. Сделали пробы. Ясно, что мимо. Дело было летом, жена с сыном на даче. Думаю, надо с этим эфиопом как-то по-человечески попрощаться. Позвал домой, разбил пяток яиц, сделал яичницу с помидорами. Сидим, выпиваем, закусываем.

Эфиопский поэт говорит:

– Жалко, что я вам не подошел. Если бы я сыграл Пушкина, то по Аддис-Абебе ездил бы на белом «мерседесе».

– Не понял, – говорю я, – какая связь?

– Ну он же потомок эфиопа, наш великий эфиопский поэт.

– Ты что! Пушкин великий русский поэт! Это весь мир знает!

– Да? По вашим улицам много таких Пушкиных ходит? Он один такой. А в Аддис-Абебе каждый третий как Пушкин. Поезжай, сам убедишься. Эфиопия – это родная сестра России. Мне в России нравится. Я в Америке учился. Придешь к профессору на зачет. Он говорит: «Подождите, мы пообедаем». Ждешь. А в России тебя всюду за стол сажают. Угощают.

– Ты не думай, что я так для тебя стараюсь. У нас принято: позвал гостя, сажай за стол.

– У нас в Эфиопии тоже в гостях кормят. Это во всех слаборазвитых странах так.

Эфиопа позабыл – новые дела.

Тут в Москву приехал друг всех красавиц «Современника», бывший префект Парижа Москович. Упитанный француз с хорошим русским языком. Он часто наезжал, вывозил «Современник» на гастроли и всячески развивал культурные связи помимо официальных «за мир и дружбу всех народов». Он узнал про наш сценарий и очень оживился: «Это международная тема! Я привезу вам французских и американских актеров! Давайте сценарий».

Мы обрадовались. Через месяц с небольшим он прилетает возбужденный: «Танцуй и пой! Главную роль хочет играть сам Гарри Белафонте!»

Тогда этот прекрасный певец калипсо был на пике известности. Кроме того, играл в Голливуде. Было о чем подумать.

Я говорю: «Любую роль обсуждаем, кроме главной. Она отдана Высоцкому. Потому что замысел фильма – это как по-разному любят Россию Поэт и Царь. Все знают в России, что Пушкин – потомок Ганнибала, и будут принимать его как образ Пушкина. И важно, чтобы в этой роли был русский поэт».

Москович этого не ожидал. Поначалу даже не принял доводов всерьез: «Кто такой этот Высоцкий? Белафонте восхитил весь мир! Вашего Высоцкого никто в мире не знает. Ты пойми, дурак, что можешь изменить всю свою жизнь!»

В общем, это был долгий крик. Москович потратил деньги на перевод сценария, поездку в Америку. Приехал в Москву, как Дед Мороз с мешком подарков. После этого долго проклинал меня и много раз приводил как пример российского идиотизма и провинциального невежества.

Тогда совместные постановки и иностранные актеры в актерском ансамбле были крайне редки, и только по инициативе зарубежной стороны. Примером был фильм «Москва – любовь моя» с Курихарой Комаки в главной роли. Это было предложение японцев. Олег Табаков получал предложения то из Англии, то из Америки. По мировым критериям он был суперзвездой. На материальной стороне жизни это сказывалось мало. Заработки полагалось нести в посольство. А там исполнителю, будь то актер или музыкант, какую-то часть отдавали, но малую.

Против Высоцкого в роли Ибрагима Ганнибала власти не возражали. Никакой опасности для себя в этом не видели: историческая чепуха, маскарад, костюмные страсти. Хотя были роли, в которых его ни за что не утверждали. Дунский и Фрид написали сценарий-биографию маршала – от рядового до героя – победителя войны. Высоцкий сделал прекрасную пробу, никаких «намеков и подтекстов», отличная героическая роль. А власти ни в какую, хотя ясно, что фильм будет – народный хит. Но Высоцкий мог получить в этой роли любовь народа. Им не надо было вспышек народной любви к сочинителю неодобряемых песен.

Когда первый вариант сценария сложился, он поплыл, набирая поправки, по редакторам в объединении «Юность», потом в редакцию генеральной дирекции и оттуда в редакцию Госкино. Поправки были объемные, но выполнимые. Уже костюмеры собирали исторические костюмы по разным театрам, куда занесло военным ветром трофейные костюмы из немецких театров. На «Мосфильме» таких не было. Мы радовались. Художник Игорь Лемешев рисовал эскизы, каждый как картина в музей. Я потом их у него купил и нарадоваться не мог, пока он как-то не приехал и не взял их на пару дней, чтобы сделать копии для музеев. Так до сих пор и копирует.

А Высоцкий написал песни, которые можно будет вставить в фильм: «Купола в России кроют чистым золотом» и «Сколь веревочка ни вейся».

В картину собирался прекрасный ансамбль. В Ленинградском театре комедии я увидел Алексея Петренко – актера невероятной силы. Его утвердил Элем Климов на главную роль Распутина. И мы по срокам расходились. Отличная роль ждала Олега Табакова. Шут Балакирев – это то, что он сыграл бы прекрасно. Но неожиданно в генеральной дирекции Табакова не утвердили. Поняли, что у него в душе такой заряд иронии, второго и третьего смысла. Тогда у редакторов в ходу был неотразимый аргумент – «неконтролируемые ассоциации». Попробуй возрази, если в реплике персонажа таится заряд, который пробивает запреты не впрямую, а как-то так, что и не соперируешь редакторскими инструментами.

«Шут – это же мыслитель! Философ жизни! А Табаков у тебя – он как клоун какой-то!» – критиковал роль директор студии.

«Сделаем серьезней. Дайте попробовать», – просил я.

«Получил Высоцкого? Успокойся».

Все эти начальники над искусством себя ассоциировали с шутами и карликами, которых у Петра было видимо-невидимо. Точнее сказать, больше пятидесяти. Кажется, 54. И они копошились в ногах у Петра и всех вельмож на приемах и гуляньях, которые Петр задавал.

В сценарии это изгнание карликов было не таким жестким. Воображения представить их вредоносную активность не хватало. Но когда увидели, как в фильме все эти карлики суетятся, создают свой мир с влиянием на государственные дела, тут началось тотальное истребление карликов. И сцены Высоцкого потеряли актерские краски сочувствия и защиты «малых». Всё это были крупинки, которые укрепляли роль Поэта в жизни.

Было ясно, власти не хотят укреплять позиции Пушкина в споре о том, что такое любовь к России.

Придумал для Табакова новую роль – генерала Ягужинского и вложил в нее половину роли шута Балакирева. Но дуэт Ибрагима-Балакирева резко ослабел. Все это мелочи, привожу их только как пример того, что обсуждение важных концептуальных вопросов фильма не было чередой грубых запретов и обманов. Что-то обходили, о чем-то договаривались. У редакторов репертуар поведения больше, чем у денег. С редактором можно обсуждать, находить компромисс, предполагать некоторую свободу. А деньги? Они или есть, или нет. Гораздо резче и безысходней.

Какой Высоцкий был актер? Это вопрос, с которым приходит восторг и отчаяние. В Театре на Таганке он успел частично выразить себя. Театр на Таганке был будто специально придуман для его возможностей. А в кино и на телевидении, особенно в том, каким оно становится на наших глазах, сегодня он бы стал одним из лучших актеров мира. Обаяние его росло с возрастом. Как у Жана Габена – таким бы оно стало. И таким, как у Хэмфри Богарта в «Касабланке». Когда актер, кажется, вообще ничего не показывает специально, а мы всё видим как насквозь.

Если вы вспомните маленькую сцену из фильма «Сказ про то, как царь Петр арапа женил», где Ибрагим Ганнибал ночью пробирается в спаленку Наташи, будит ее и признается в любви, вы увидите там виртуозное, разнообразное «представление». Как он показывает порхающую бабочку, играет, не пропуская ни одной малости, которая может показать грани его характера. Игра, далекая от натуралистичного проживания, и при этом убедительная. А по яркости он не уступает Джеку Николсону.

Высоцкому нужны были роли, чтобы выразить уникальное разнообразие своих возможностей, и год-два, чтобы заматереть к 45–47 годам. Всё шло к тому, что он переселится в кино за режиссерский стул и перед камерой как киноактер продолжит великую традицию русской актерской школы. А доведись ему доработать до времен, когда актеры живут в сериалах сезонами, его было бы вообще не заменить. Его характер из тех, которые показывают, что такое «долговременное искусство».

Но об этом мы можем только печалиться. Песен он успел написать больше, чем любой поэт-исполнитель. Даже Шарль Азнавур за шестьдесят лет сочинительской работы не сочинил столько песен. В последние годы этот поток утратил свою непрерывность. Но другие грани его творческих возможностей будто ждали того, что заполнят и очертят его полностью. Подступы к этим превращениям он одолел: писатель, кинорежиссер и киноактер – вот что рождалось в нем. И каждый был бы уникален.

Ничего не могу сказать о его таланте композитора. Хотя видимая простота, с которой у него рождались музыкальные темы, различные оригинальные мелодии, показывает и в этом уникальный талант.

Подарком для фильма был Альфред Шнитке – великий композитор, придавленный своим музыкальным начальством Союза композиторов. Был такой, ныне призабытый, композитор Дмитрий Кабалевский. Его сюита «Кола Брюньон» и музыка для детей и подростков, мелодичная и милая, как массовые песни в консерваторской оркестровке, звучали по радио почти ежедневно. Шнитке с трагическим восприятием и новым музыкальным языком был для него как классовый враг. Во главе Союза композиторов стоял Тихон Хренников. Он даже сдерживал агрессивную враждебность своих консервативных коллег. Когда сочинения Шнитке попадали в ведущие западные оркестры, Альфреду под разными предлогами не давали выезда, хотя ясно, как важна работа композитора с оркестром при первом исполнении сочинения. В этой череде запретов и унижений кино было спасением.

Во-первых, оно обеспечивало музыканта непрерывной работой. Два фильма в год позволяли жить, не испытывая нужды. Кроме того, композитор мог слышать звучание своих музыкальных идей.

Бетховен обходился без этого. Он уже глухим сочинял свои великие симфонии. Музыка Шнитке тоже рождалась у композитора в мозгу. Романтическая беготня от стола к нотам и назад к столу с поднятыми, как у дирижера, руками с растопыренными пальцами и бурными пассажами по клавишам – это материал для комедий.

Композитор в работе «по Шнитке» – это неподвижно сидящая фигура, шевелится только кисть руки с ручкой, и на линованном поле тысячами появляются черные значки нот.

Шнитке заплатил за этот Божий дар самую жестокую цену. В какой-то момент его мозг не выдержал напряжения и взорвался. Это несчастье наступило много позже. А бескомпромиссным отношением к своему таланту был отмечен каждый день его жизни.

У Шнитке всегда было яркое, богатое звучание. Это был настоящий мир звуков. Исполняли его музыку, как правило, оркестры больших составов. В зале Консерватории это восхищало. А наша оптическая запись звука на кинопленке звучала как сегодняшний мобильник. Я не мог понять, зачем он так богато оркестрирует то, что с трудом пробьется с пленки в кинозал. Но у него всегда были свои добавочные цели. Ему было важно услышать какие-то конкретные звучания. Многое из того, что он писал для фильма, становилось затем фрагментами консерваторской музыки. Пример – знаменитый «Кончерто гроссо № 1». Там звучат фрагменты киномузыки, превращенные во что-то новое, более глубокое.

Фильм многим обязан его музыке. И то, что я пять раз был счастлив работать с великим музыкантом, – одно из главных воспоминаний о прожитом счастье.

Но когда возникла проблема, Шнитке сказал: «Выбирай: или я, или Высоцкий». Это не был чрезмерный эгоизм. Во всех фильмах, где звучали песни Высоцкого, они становились эмоциональным центром фильма. Другого места для них не могло быть. У Шнитке был свой эмоциональный замысел музыки фильма.

Конечно, для песен Высоцкого любой фильм был только временным пристанищем. Прозвучав в фильме, песни отправлялись в путешествие по всей стране, точнее сказать, мгновенно разлетались по все стране, тысячекратно размноженные магнитофонами, тогда уже недоступные запретам и контролю властей. И все-таки был в каждом фильме важный момент официального признания новой песни. Показанную в фильме песню можно было исполнять официально на всех концертах. Она прикрывала парутройку песен, не прошедших цензуру. На администраторов концертов было открыто не одно дело. Говорили, что таких дел было пять. Этот механизм подавления показан в фильме «Высоцкий». Но мы уже тогда знали об этой угрозе.

Концерты, которые несли песни Высоцкого в Россию, не пресекались в значительной мере потому, что эти песни любили все, в том числе те, кто мог их запрещать, а артистов наказывать.

Я думал, как быть? Может быть, просить Шнитке положить слова Высоцкого на свою оркестровку? Много лет позднее именно Шнитке дал жизнь маршу Победы «Это праздник со слезами на глазах». Текст Булата Окуджавы в фильме Андрея Смирнова, музыка Давида Тухманова.

Вариант этой песни поначалу не понравился режиссеру Андрею Смирнову (по его воспоминаниям). И Шнитке, принимавший участие в обсуждении песни, повернул музыкальную тему так, что трагическая радость вознесла мелодию в небеса.

Но всем этим размышлениям пришел кирдык. Сверху от властей ухнуло распоряжение вынуть новые песни Высоцкого из всех фильмов. Прекрасную песню «Кони привередливые» выкинули из почти приключенческого фильма, как и специально написанную песню для фильма молодого режиссера Саши Сурина о шахтерах.

Меня позвал генеральный директор студии Николай Трофимович Сизов и сказал: «У тебя там планируются песни Высоцкого? Вынь их». – «Почему, Николай Трофимович? У Высоцкого главная роль. Эти песни важны для характера». – «Тебе сказали? Учти».

Кому-то кажется: «Почему не записали эти песни и не вложили в фонограмму фильма тайно?»

Сегодня, когда можно снять фильм камерой с кулак и записать музыку на флешку с мизинец, тогдашняя тяжеловесность техники позабыта и непонятна. Но тогда бобина с пленкой на десять минут звука – это был круг в жестяной коробке, каких в руках можно было поднять 4–5, не больше. Изображение снимали, проявляли и печатали негатив по отдельности, а потом соединяли с пленкой звука. Сделать что-либо, минуя контроль, было почти невозможно. Кто-то прятал запрещенный материал до поры, но уже после того, как фильм с разрешением был снят и смонтирован.

Короче, фильм остался без двух важных песен. Еще до массового проката, по первым показам, стало ясно, что у зрителей он будет иметь успех. Только мы знали, что отсутствие песен ослабило эмоциональное впечатление. Драмы из этого никто не делал. У Высоцкого каждый спектакль в театре завершался аплодисментами и благодарностью зрителей. Стратегия его действий укладывалась в лаконичную форму: «Дать жизнь песням». Кино могло быть частью этого. А могло и не быть. Он никак не высказывался по поводу изменений фильма. Но к нам домой уже не заходил. Весной он съездил в Прибалтику, и когда вернулся, мы поговорили.

В последнее лето своей жизни он собирался снимать фильм как режиссер. На Одесской киностудии была возможность снять фильм по повести «Зеленый фургон», фильм типа вестерн-боевик. Мы пересеклись как-то утром во дворе дома, выходя из своих подъездов. Он спросил: «Не посмотришь мои раскадровки к фильму?» Я понял это как то, что огорчение из-за песен в фильме утихло или завалено другими заботами. Конечно, я был готов обсуждать что надо. Режиссура в кино была его серьезным намерением. Сценарии он писал давно, показывал их друзьям – Дунскому и Фриду, – и они оценили его первые опыты как очень серьезную заявку на будущее. Был у него и успешный практический опыт.

Планы были большие, хватило бы на две жизни. В предыдущие годы вся жизнь и работа Высоцкого опирались на то, что у него железное здоровье, сухощавое, мускулистое тело, как у хоккеиста, выдерживало любые нагрузки и напряжения.

Единый образ Высоцкого в те годы складывался из многих частей. Это теперь остались только песни. Их хватает, чтобы он остался первым в мире поэзии. А тогда были мощные прорывы: Брехт в Театре на Таганке и Высоцкий в роли Галилея. Шекспир и Высоцкий в роли бунтаря Гамлета. И миллионы, счет шел на миллионы магнитофонных бобин, на которых страдали, бились и побеждали сотни актеров театра одного актера – Высоцкого.

Высоцкий был готов принять участие в любом эксперименте. Кино тогда стало пробовать какие-то связи с театральными принципами. Ролан Быков в фильме «Айболит-66» то и дело переносил сценическую площадку детского театра в мир кино. Сейчас видно, что это был тупиковый путь. Кино пошло путем, в котором самыми принципиальными стали эксперименты Алексея Германа.

Но Высоцкий охотно пробовал себя в эксперименте театрализованной комедии Юнгвальд-Хилькевича «Опасные гастроли».

Самым негативным фактом была наша тогдашняя оторванность от любого европейского и тем более американского кинематографа.

Всюду, где звучали песни Высоцкого, он был не просто популярен, а обожаем. Во-первых, это была Польша. Для польского арт-мира Высоцкий был суперзвездой. Его любили, с ним дружили, его песни пели. В Болгарии театральный мир был пожиже, но Высоцкий и Окуджава были первыми.

На ведущих фестивалях в Каннах и Венеции фильмы из Советского Союза начали удивлять. «Летят журавли», «Баллада о солдате» – это был прорыв. Но за ним не следовала команда молодого кино, которая уже была. Ей придавливали горло. Фильмы шли на полку, режиссеры застревали на полдороге.

Театр на Таганке шел впереди с большим отрывом. Актуальный, новаторский, социально активный, любимый всеми (даже теми, кто его гноил).

И Высоцкий был в центре рядом с Юрием Петровичем Любимовым. Это была его главная жизнь.

Казалось, ничто не остановит, не прервет это движение творческого духа в стальном теле. Только оно было не стальное.

2016

Петр ТОДОРОВСКИЙ[44]

Как я подыгрывал Высоцкому

Я не могу сказать, что мы с Володей очень крепко дружили, но было несколько замечательных встреч.

Михаил Швейцер снимал в Одессе «Золотого теленка». Мало кто знает, что в этом фильме у него играл Марлен Хуциев, потом этот эпизод вырезали. И вот собралась компания, в том числе Володя Высоцкий. Мы жили на третьем этаже в Доме работников искусства – вместе с киношниками, артистами оперы, филармонии… И при распахнутой настежь балконной двери поет Володя Высоцкий. Уже двенадцать ночи, уже половина первого… Дворничиха кричит: «Прекратите! Я сейчас милицию вызову! Вы спать не даете!» И действительно, в час ночи явился участковый, молодой парень. Зашел он в комнату такой грозный-грозный – и вдруг увидел Высоцкого. Улыбнулся и говорит: «Ребята, а можно я с вами посижу?» Вся строгость улетучилась…

Потом была еще одна замечательная история. Володя прилетел почему-то поздно вечером, зашел ко мне и говорит: «Я сейчас еду на Санжейку». Санжейка – это такое место, где отдыхали дикарем. Приезжали на машинах, ставили палатки. Он говорит: «Поехали, у нас шашлыки в машине».

Мы приехали, развели костер, шашлыки начали жарить. Был уже где-то час ночи – пока добрались, то да сё… Володя стал петь, я взял вторую гитару – и стал ему подыгрывать… И вижу, что откуда-то из темноты появляются люди. Все больше и больше, больше и больше… В конце концов мы были окружены огромной толпой. Люди на голос Высоцкого шли, как мотыльки на огонь, – мужчины, женщины, дети. И до самого восхода солнца пел Володя, он же был очень заводной.

А как он пел в гостинице «Аркадия»! Он тогда приехал сниматься у Юнгвальд-Хилькевича в «Опасных гастролях». Собралась хорошая компания, было замечательное застолье, и Володя пел несколько часов. Уже поздно было – так администрация гостиницы, хоть и вежливо и уважительно, но попросила его прекратить.

Наш дом в Одессе стоял прямо напротив студии. Володя довольно часто заходил к нам. У него была язва желудка, и моя жена варила ему манную кашу или овсяночку. И вот однажды он к нам зашел, поел, отдохнул и сказал: «Давайте я запишу вам последние свои песни». А у меня всегда дома есть две-три гитары, и я взял вторую. Мы не репетировали, мне не очень сложно было угадать вперед на два-три хода. Я ему на одной струне подыгрывал. Мы записали бобину целую – там была и «Охота на волков», и «Ноты», и «Жираф большой…». Самое поразительное для меня случилось чуть позже. Через две недели я оказался в Нижнем Тагиле с картиной и зашел в кинотеатр. И там был магнитофон и звучала эта запись. Как же молниеносно расходились по стране его песни!

– Вы не знаете, Высоцкий пробовался на роль Остапа Бендера в фильм Швейцера?

Не знаю, я не в курсе дела. Он пробовался и сыграл роль в другом фильме Швейцера – «Бегство мистера Мак-Кинли». Высоцкий написал туда несколько баллад, но Леонид Леонов, автор сценария и автор романа, по которому поставлен фильм, был очень недоволен, и баллады вырезали. А пробы сохранились. Там я тоже подыгрывал Володе, меня гримировали, наклеивали усы. Это были очень расширенные пробы. Швейцер любил снимать целые сцены, пробовать актера с разных сторон.

– Кстати, о кинопробах. Вы, насколько я знаю, не исключали возможность того, что Высоцкий снимется в вашей картине «Любимая женщина механика Гаврилова»…

Да, его кандидатура рассматривалась, но я все-таки пригласил Шакурова. Я не знаю почему, но мне показалось, что в Шакурове больше не то что мужского, а вот некая внутренняя прочность. Мне подумалось, что актерски Сережа Шакуров больше к этой роли подходит.

Ну вот, пожалуй, и всё, что я могу сказать о Володе. Кстати, вам, наверное, интересно будет узнать, что моя дача находится на фундаменте, где раньше стоял домик Высоцкого, – тот самый, на участке Володарского. Дом разобрали, и сохранился от него только санузел, который до сих пор у нас существует.

У меня на даче висит на стене фотография домика Володи и его портрет.

2006

Ия САВВИНА[45]

«Это тебе, Володечка…»

Мы снимались с Володей в картине Евгения Карелова «Служили два товарища» – об этом знают все, но была ведь у нас и еще одна творческая встреча – в картине «Грешница» в 1962 году. Эпизод этот был из фильма потом выброшен.

Во время съемок «Служили два товарища» Володя сказал мне: «Иечка, ведь мы же давно знакомы. У меня в те времена не было ни заработка, ни театра, ни кино – ничего. И вдруг – счастье: меня приглашают сниматься. Друзья спрашивают: „А что там?“ – „Да ничего. Крошечный эпизод. Саввина там снимается“. – „Саввина?! Да это ж кошмар! Как ты с ней работать будешь?“ Ехал, – рассказывал Володя, – с дрожью в коленках. И погода жуткая, холодно, с электрички сошел…»

А дальше я вспомнила, как это было, когда он мне напомнил. Режиссер Володю увидел: «Прекрасно, сейчас будем снимать». А я смотрю – он же синий от холода!

Володя говорит: «И тут ты возмутилась: „Что? Как снимать?! Дайте ему чаю, дайте бутербродов, пусть человек согреется, отдохнет, тогда и работать будем“. И я подумал: „Вот это да! А говорили, что сволочь“».

– Что именно вырезано из роли Высоцкого в кинофильме «Служили два товарища»?

Вырезана была, как мы ее называли, «постельная сцена». Это была лучшая сцена! Это не так, как сейчас показывают, что происходит в постели. У нас герои просто лежали в каюте на кораблике, просто разговаривали. Но между ними происходит нечто. Вся группа съемочная просто в восторге была! Это была гениальная сцена. А почему ее вырезали…

Я не могу уже, естественно, вспомнить всё, что тогда было, но я помню, что три дня я готовила Володю Высоцкого к этой сцене, потому что это была его первая такая большая роль. Я его водила по мосфильмовским коридорам, мы ходили и готовились к этой сцене. И в результате сцена оказалась вырезанной. Почему? А потому что белогвардейцы не должны были так любить! Я этот фильм потом много лет просто не могла смотреть.

– В 2004 году в Польше был выпущен компакт-диск с воспоминаниями известного режиссера Адама Ханушкевича, долгие годы возглавлявшего Народный театр в Варшаве. В сентябре 1973 года театр был с гастролями в Москве, и однажды после спектакля актеры театра вместе с Владимиром Высоцким оказались у вас в гостях. По воспоминаниям режиссера, в труппе был актер, ненавидевший Россию (советские коммунисты уничтожили его семью). Он даже не хотел ехать в Москву, но он был занят в трех спектаклях, и Ханушкевич отказался его заменять. Когда Высоцкий начал петь, этот актер заплакал. Повторяя «Я же вас ненавижу…», он тем не менее оказался потрясен песнями Высоцкого.

Ну, Ханушкевич, как всегда, фантазирует. Я не знаю, кто там плакал, но не Володя их пригласил, а Хан мне сказал (мы Ханушкевича называли Хан): «Ия, мы хотим к тебе прийти». А я только что переехала, ни стола нет, ничего. А он говорит: «Да мы на полу посидим».

И вот они пришли. Я на том спектакле не была, а позднее посмотрела «Три сестры», спектакль мне жутко понравился. Это было лихо, здорово, быстро! Ну Ханушкевич вообще грандиозный мужик.

А через какое-то время появляется Володя с гитарой. Ханушкевич даже и не сказал мне, что Володя придет. А в остальном – всё правильно: действительно Володя пел и действительно был дивный вечер, был прекрасный Ольбрыхский. Это всё у меня стоит перед глазами.

И еще, помню, Володя мне сказал (у него с Мариной была трехкомнатная квартира, а у меня двухкомнатная; Марина в Париже, а я одна): «Ия, и что же мы с тобой будем делать вдвоем в пяти комнатах?» Я говорю: «Ну, что-нибудь придумаем».

Однажды прислали мне предложение, и даже долларами поманили. Какое-то издательство мне написало: «Вы единственная, кто не написал о Высоцком». И намек, что, может, у вас там с ним какие-то отношения были… Я порвала эту бумагу и выбросила в унитаз, потому что у нас с Володей были замечательные, потрясающие, чистейшие дружеские отношения.

Володя меня просто обожал, а я считаю, что он уникальный, невероятный человек. Я могла сидеть на ковре у его ног до шести утра, когда он пел. Я его бесконечно люблю.

Есть три человека – Высоцкий, Раневская и Ефремов. Это люди, о которых я не могу писать и не могу говорить. Мой лексикон не может охватить масштаб их дарования и таланта.

Когда Высоцкого не стало, я привозила на его могилу цветы отовсюду, где была. Даже из Ирландии, помню, огромный роскошный букет привезла – пропустили через таможню. Привозила и говорила: «Это тебе, Володечка».

2006

Поэт

Евгений ЕВТУШЕНКО[46]

Прощание

Обложили меня! Обложили!

Но остались ни с чем егеря!

Владимир Высоцкий

Редко кому доводилось при жизни стать сказочным персонажем, чей каждый шаг обрастает легендами, когда обманчиво кажется, что всё ему дается легко – и обаяние, и слава, и ярко выраженное мужское начало, и любовь сошедшей с киноэкрана вольнолюбивой красавицы. Увидев Марину Влади во французском фильме «Колдунья», Высоцкий был околдован этой дикаркой с магической поволокой глаз, от чьего взгляда кружились наши головы. Володя, как Иван-царевич, подхватил Марину на лету, усадил на серого волка, несущегося в запутанной, пугающей, но только не этих двоих, чащобе всё еще продолжавшейся «холодной войны», а не покоренная доселе никем красавица влюбленно прижалась к нему, как будто именно его ожидала всю жизнь.

В детстве отец-майор в наших войсках в Германии увез его с собой. И как раз в давящей серой скуке тамошнего гарнизонного городка воспитался будущий певец-бунтарь, ставший воплощением насмешливого протеста против превращения всей жизни в гарнизонную. В одной из самых пронзительных его песен есть строки:

А на нейтральной полосе цветы —

Необычайной красоты.

Высоцкий на примере Берлинской стены знал, как опасна нейтральная полоса, на которой тебя могут убить.

Он пришел к Юрию Любимову, как Хлопуша к Пугачеву, – душа юного мятежника искала мятежника-главаря. Поэтому Высоцкий так потрясающе сыграл Хлопушу – в цепях, впивающихся в его голое тело на наклонной плахе. И даже в Гамлете Высоцкого проступал Хлопуша. Высоцкий мечтал сыграть роль своего друга – бывшего заключенного, а затем золотоискателя Вадима Туманова, который несколько раз бежал из лагеря.

Высоцкий сам был гениальным беглецом из несвободы в свободу собственных песен. Любимов обожал его за независимость, но только когда она не противоречила нормальной актерской дисциплине. А у Володи просто тормоза иногда срывались, особенно с большого разгона, и Любимов пару раз, тоже с разгона, увольнял его.

За два дня до предпремьерного показа «Гамлета» «для папы и мамы», что актерам бывает не менее важно, чем премьера, Володя вдруг исчез, и никто не знал, где он. До спектакля оставалось полчаса. Зал уже буквально разламывался, а члены худсовета собрались в кабинете Ю.П.Любимова и смотрели на телефон. Наконец Любимов не выдержал и встал из-за стола.

– Сядьте к телефону, Женя. Если он позвонит, лучше вам разговаривать с ним, а не мне. Но если он сорвет спектакль, больше его здесь не будет.

Сразу же зазвонил телефон, и к нашему ужасу, – звонок был междугородный. Я взял трубку.

– Алло! – откуда-то издалека донесся по-детски виноватый голос. – Юрий Петрович, это я, Володя.

– Володя, это Женя Евтушенко. Где ты сейчас?

– Ой, как хорошо, что это не Юрь Петрович. Женечка, милый, я на коленях перед Юрь Петровичем и перед всеми вами. Я во Владивостоке. Позавчера загулял во Внуковском ресторане, когда все другие закрылись, а там была летчицкая команда, улетавшая в ночь. Чудные ребята. Уговорили слетать вместе. Гарантировали вернуться на следующий день. А тут нелётка двое суток. Объясни, что метеоусловия так сложились. И предложи вместо спектакля почитать свои стихи. Лады, Женечка? Только ты уж упроси Юрь Петровича меня не увольнять. Я же вправду не виноват. Приеду – хоть полы в театре буду драить… – и короткие гудки.

– Вы готовы читать, Женя? – спросил припавший ухом к той же трубке Любимов.

– Готов. Только вы уж…

– Ладно, но приказ пусть повисит денька два. Чтобы почувствовал.

Марина Влади по природе тоже была беглянкой от скуки богемно-светской жизни, щедро предложенной ей собственной славой и красотой. Она предпочла прыгнуть в распростертые руки нищего беглеца, который мог предложить ей только любовь. И она приняла ее как подарок судьбы – с презрением дикарки к богатству нищих духом. Если бы ее не было рядом с Володей, он бы погиб гораздо раньше, ибо жил и пел «на разрыв аорты».

Так случилось, что до того, как они встретились с Володей, я дня три был одним из гидов Марины в Москве, учил ее по вывескам и плакатам читать по-русски, хотя разговорным русским она владела очень неплохо. Ее рассмешила надпись при въезде в темный тоннель под площадью Маяковского: «Коммунизм неизбежен. В.И.Ленин», и она с недоумением и отталкивающим чувством от неприятного звука, присущим актерам, еле-еле выговорила аббревиатуру КПСС:

– Но ведь здесь же явно звучит «эсэс», – простосердечно сказала она.

Марина тогда оставила в пионерлагере под Москвой своего сына-подростка, надеясь, что он найдет себе друзей среди русских ровесников. И вдруг часа в два ночи она позвонила мне:

– Женя, ты можешь сейчас же поехать со мной в пионерский лагерь, чтобы забрать моего сына? Не знаю, что там случилось, но этого требует директриса. Она говорит, что у него нервный припадок.

Мальчик сидел, затравленно забившись в угол. Увидев мать, бросился к ней на шею в слезах. Черные подусники директрисы гневно вздрагивали при ее обвинительном рассказе:

– Наши ребята всего-навсего хотели повеселить вашего сына, не лучшим, правда, способом, но от чистой души. Они поймали лягушку и стали надувать ее велосипедным насосом. Ну, лопнула она – мало ли что бывает?

Марина схватила сына за руку и бросилась к двери. Полдороги она проплакала. Когда мальчик уснул, а мы всё еще ехали, Марина мне сказала:

– Ты знаешь, я сильная, но мне одной все-таки очень трудно. Я бы так хотела встретить друга, которого смогла бы полюбить и быть с ним вместе. Но сейчас настоящих мужчин очень мало…

– Ты что, знаешь эту песню Окуджавы?

– Нет.

– Ух, какая ты счастливая, тебе еще предстоит его услышать. А Высоцкого слышала хотя бы в записях?

– Нет.

– Вот это как раз настоящий мужчина. Он и поэт, и певец, и актер Таганки.

– А меня как раз позвали на Таганку, – сказала Марина.

– Между прочим, его недавно в Париж приглашали с концертом, да наши не выпустили. Может, ты бы помогла с выездом? Его песни тебе должны понравиться, я уверен.

Никаким сватовством я не занимался, но хорошо помню, что Марина впервые услышала о Володе от меня. Она не упоминает об этом в своей книге. Зато упрекает меня и заодно Андрея Вознесенского в том, что мы будто бы пальцем не шевельнули, чтобы помочь Володе издать его книгу. Любящим женщинам всегда кажется, что их мужчин все любят недостаточно. В общем-то они правы… Но столько, сколько Андрей, никто не обивал пороги издательств, хотя, увы, безуспешно. Да и я каждый раз натыкался на стену. Так, после письма с ходатайством об издании большой пластинки Высоцкого меня вызвал В.Ф.Шауро, завотделом культуры ЦК той самой партии, аббревиатуру которой не могла без смущения выговорить Марина Влади. По ходу долгой изнурительной беседы он решил передохнуть и, к моему изумлению, поставил песню Высоцкого:

У братских могил нет заплаканных вдов —

Сюда ходят люди покрепче.

На братских могилах не ставят крестов…

Но разве от этого легче?!

Мне даже показалось, что глаза собеседника увлажнились. Или это он хотел показать, что в глубине души тоже знает цену Высоцкому. И я обрадовался:

– Вот и выпустите наконец большую, настоящую пластинку. Для всех.

Но Шауро вздохнул и посуровел:

– «Я волком бы выгрыз бюрократизм» – лучше Маяковского не скажешь. Но не сразу Москва строилась. Надо проявлять выдержку и Высоцкому, и вам, – и возобновилась усыпляющая проповедь не спешить и советоваться, чтобы избежать необдуманных шагов.

Когда я составил антологию «Строфы века» для перевода на английский, Марина Влади сама вызвалась переправить машинопись за границу. Она вступила в Компартию Франции и после этого могла проходить таможню без досмотра. Хотя в машинописи ничего слишком уж нелегального не было, но для таможенников хватило бы и того, что это машинопись. Да еще килограммов десять. Мы с Володей тащили ее в сумке, держа каждый за свою ручку. Потом Марина перехватила у нас всю русскую поэзию от символистов до Бродского, соединив обе ручки, и, покачивая бедрами чуть больше, чем обычно, и блистая улыбкой, пронесла сумку с такой легкостью, как будто она была наполнена лебяжьим пухом, еще и очаровательно помахала нам свободной рукой. Так что русская поэзия должна быть благодарна ей не только за Володю.

Марина назвала свою книгу «Владимир, или Прерванный полет». Но все эти тридцать лет, которые мы прожили без Володи, их двойной полет на сером волке сквозь чащу домыслов, сплетен и легенд продолжался и продолжается. Володе удалось нечто редкое – в отсутствие свободы он сам выдышал ее воздух вокруг себя.

Его хоронило более ста тысяч человек. Я был тогда в сибирской глубинке, у нас не было радиосвязи, и о его смерти и похоронах я узнал лишь через полмесяца. Уже после его смерти ко мне пришел подарок от Володи – ставшая потом знаменитой фотография на фоне моей станции «Зима» вместе с нашим общим другом Вадимом Тумановым. Поезд стоял там только пять минут. Володя вытащил Туманова на перрон, упросил кого-то щелкнуть. «Женьке будет приятно». Он умел быть трогательным другом. Главцензор Романов не хотел подписывать в печать мое стихотворение «Киоск звукозаписи», посвященное Володе, и сказал Андрею Дементьеву, тогда заместителю редактора «Юности»: «Да вашего Высоцкого через пару лет забудут. Что вы его раздуваете!» Однако Андрей стоял, что называется, насмерть и пробил стихотворение. Все, кто мешали Высоцкому при жизни и многим другим людям творчества, в том числе и главцензор Романов, действительно забыты. Володя, сыгравший Гамлета в свитере, да еще и спевший в этой роли стихи Пастернака, стал не просто частью истории театрального искусства, или поэзии, или кино в незабываемой роли Жеглова, – он стал частью самой истории России. Его полюбили миллионы людей за то, что он доказал, что можно быть свободным и в несвободе. А из окон и на родине, и всюду, куда судьба заносит русских людей, звучат песни нашего Ивана-царевича, многие из которых станут фольклором будущего, и среди них:

А на нейтральной полосе цветы

Необычайной красоты.

Доживем ли мы до того, когда вся наша большая Земля станет нейтральной полосой, где никто никого не убивает?

НЕПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ

Ты несвободины

нахлебался,

но сказкой родины

навек остался.

Иван-царевичем

летишь, не глядя,

на волке реющем

с Мариной Влади.

Что выше смелости —

сквозь кривотолки

удрать от серости

на сером волке.

Кто не высовывается,

тот будет в жиже,

а жизнь Высоцкого —

в Москве, в Париже,

и в Магадане,

и в Бодайбо.

Тебя годами

скрутить – слабо!

Царевич в свитере,

ты выжил в драме

и между свитами

и царями.

Ты познакомил

народ с народом.

Унасекомил

всех морд по мордам.

И привередливые

твои кони

страну проветрили

в разгоне.

А песни совести

и печали

к свободе собственной

нас приучали.

Кто были первыми,

те – навсегда.

Полет непрерванный —

твоя звезда.

20 октября 2010

КИОСК ЗВУКОЗАПИСИ

Памяти В.Высоцкого

Бок о бок с шашлычной,

шипящей так сочно,

киоск звукозаписи

около Сочи.

И голос знакомый

с хрипинкой несется,

и наглая надпись:

«В продаже – Высоцкий».

Володя,

ах, как тебя вдруг полюбили

Со стереомагами

автомобили!

Толкнут

прошашлыченным пальцем кассету,

И пой,

даже если тебя уже нету.

Торгаш тебя ставит

в игрушечке-«Ладе»

Со шлюхой,

измазанной в шоколаде,

и цедит,

чтоб не задремать за рулем:

«А ну-ка Высоцкого мы крутанем!»

Володя,

как страшно

меж адом и раем

крутиться для тех,

кого мы презираем!

Но, к нашему счастью,

магнитофоны

Не выкрадут

наши предсмертные стоны.

Ты пел для студентов Москвы

и Нью-Йорка,

Для части планеты,

чье имя – «галерка».

И ты к приискателям

на вертолете

Спускался и пел у костров на болоте.

Ты был полу-Гамлет и полу-Челкаш.

Тебя торгаши не отнимут.

Ты наш…

Тебя хоронили, как будто ты гений.

Кто – гений эпохи. Кто – гений мгновений.

Ты – бедный наш гений семидесятых

И бедными гениями небогатых.

Для нас Окуджава

был Чехов с гитарой.

Ты – Зощенко песни

с есенинкой ярой,

И в песнях твоих,

раздирающих душу,

Есть что-то

от сиплого хрипа Хлопуши!

…Киоск звукозаписи

около пляжа.

Жизнь кончилась.

И началась распродажа.

1980

Василий АКСЕНОВ[47]

Высоцкий в альманахе «Метрополь»

Познакомились мы с Володей Высоцким году примерно в 1966-м или 1967-м в какой-то богемной компании. Я о нем уже много слышал к тому времени, он был известный бард, песни его уже пелись. А немного попозже, когда начала приезжать Марина Влади, вокруг нее начал образовываться круг людей, в числе которых был и Володя. У них тогда, по-моему, уже начинался роман, и Володя очень старался, просто выкладывался на этих вечеринках. Он там многие вещи впервые пел. Я свидетелем был, как он говорил: «Вот это я вчера сочинил», – и пел, например, «Охоту на волков» или «Протопи ты мне баньку по-белому».

– Вы принимали участие в документальном фильме «The Voice from Russia. The World of Vysotsky». Там вы сказали: «Он был очень нестабильный». Что вы имели в виду?

Я имел в виду его жизнь. Он действительно был очень нестабильный. Он и пил-то от этого. От ощущения зыбкости жизни, уходящей куда-то. У него нервная система всегда была очень взвинчена.

– Официальное непризнание накладывало отпечаток?

Это было делом второстепенным. Он как-то так лукаво к этому относился: «Ну вот, опять мне концерт запретили, афиши сняли». Но конечно, горечь у него была. Народ знает его, любит, его песни повсюду поют, и в то же время его как бы не существует.

– Ваше мнение о прозе Высоцкого?

Он мне читал свою прозу. Уже позже было, когда он жил на Малой Грузинской. Это были куски из повести, которую он задумал, о проститутках валютных («Роман о девочках»). Там было много интересного, но, конечно, все это было еще очень сыро. Он так и не закончил эту вещь.

– Кто пригласил Высоцкого в альманах «Метрополь»?

Я, это была моя идея. Когда мы думали о возможных авторах, я предложил ему участвовать. Он с энтузиазмом к этому отнесся, дал огромную подборку стихов. Мы отобрали то, что потом вошло в «Метрополь».

– В работе над «Метрополем» Высоцкий принимал участие?

Нет, в работе он никакого участия не принимал, но иногда приходил на наши сборища. Они были такого, знаете, богемного характера. Он, конечно, был в курсе того, что делается, но как бы в стороне. Это была его такая постоянная позиция. Даже, может быть, не продуманная, а просто такая… Потому что его жизнь все-таки – другая сфера: мы все литераторы, а он был артистом.

Он приходил с гитарой пару раз, и как-то всё взвинчивалось. Он же был еще к тому же «выездной», а мы в то время были совсем наглухо заблокированы. Он пересекал границу без особых проблем, и словно привозил с собой воздух Парижа, Америки…

– Вы в те годы встречались вне «Метрополя»?

Он иногда приезжал ко мне с Мариной просто вдруг, ни с того ни с сего (я тогда в Переделкино жил). Часто это было после срывов его страшных, и он, как-то так, слегка дрожа, советовался со мной. Главная идея была – отъезд.

Это примерно 77-78-й год. Эта мысль тревожила его постоянно, он все время думал об этом и много говорил. У него была идея открыть русский клуб в Нью-Йорке, насчет Парижа тоже думал что-то. Была идея фильма в Голливуде, он говорил мне: «Давай напишем сценарий». Мы даже начинали на эту тему размышлять.

Я говорил: «Конечно, Володя, если хочешь, то оставайся там, пошли ты их всех. Они это заслужили. Но только учти, что нас там никто не знает, даже тебя никто не знает. Но вообще-то говоря, уже ради того, чтобы их послать, может быть, и стоит». Вот такие были разговоры.

– Вы вместе с Высоцким встречали Новый, 1980 год. Пожалуйста, расскажите об этом.

Собственно говоря, мы встречали Новый год на своей даче очень маленькой компанией, а потом мы договорились, что придем на дачу к Володарскому. Там был и Володя. У Володарского дача была теплая, а у Володи очень холодная, я не знаю, как они могли там жить зимой.

У Володарского собралось много народу. Володя был очень взволнован тогда. Он был совершенно трезв, вообще не пил. Все вокруг сидели жутко мрачные. Мы-то пришли веселые – и вдруг увидели человек тридцать, мрачно сидящих перед телевизором. Помню, Володя сказал: «Я их видеть всех не могу». А первого числа он попал в аварию. Я уже потом сообразил, что он поехал за «иголочкой».

– Это была ваша последняя встреча с Высоцким?

Нет-нет, не последняя. Я с ним виделся на премьере «Дома на набережной» в Театре на Таганке, и потом еще несколько раз встречались.

Месяца за два до кончины он позвонил мне и сказал: «Я тебе хочу дать тысячу рублей». Я говорю: «Володя, зачем?» Он ответил: «Ну, чтобы ты мог жить так, как ты живешь». Такой был жест, он знал, что мне нигде уже нельзя заработать. Я его поблагодарил: «Спасибо, ничего, я обхожусь».

Потом он мне сказал: «Ты знаешь, я тут умер». Я говорю: «Как это умер?» – «А вот я был в Средней Азии, рыбу какую-то съел и отравился. Со мной врач был, Толя, он мне укол в сердце сделал». По-моему, это был наш последний разговор.

– У вас было ощущение, что Высоцкий близок к концу жизни?

Нет. Очень он был веселый, энергичный. Но я задним числом вспоминаю… Мне кажется, что он уже очень сильно зависел от «иголочки». Потому что я помню: он мрачный бывал, потом вдруг куда-то исчезал и появлялся молодой, веселый, живой, со сверкающими глазами. А ощущения близости его конца у меня не было. Я, когда узнал о его смерти, – это было как удар, как извержение вулкана…

1994

Андрей БИТОВ[48]

Последний огненный бык

Я ленинградец, потомственный петербуржец, – а у нас, как спел Высоцкий, блокада затянулась, даже слишком. Никакого шестидесятничества, даже Высоцкого не было. Я и видел-то его только два раза. Знакомством это не назовешь.

В первый раз меня привезла к нему Белла, с которой я уже дружил. Мы с Беллой и Борей Мессером приехали на Малую Грузинскую. Высоцкий уже был в полной славе. Я просто приглядывался. Помню, сначала меня поразила квартира, поскольку в то время я в Москве был неприкаян. Довольно аляповатая обстановка – и бездна ненужных людей. Вот это я запомнил. Бездна ненужных людей, а его самого не было. А посмотреть на него уже хотелось, любопытно мне было.

И вот мы сидели, а он то ли был в театре, то ли где-то выступал, и припозднился. Мы его дожидались. Я вот сейчас воскрешаю это в памяти… Мне кажется, обстановка бездомья была внутри самой квартиры. Все кому не лень налипали.

Мне даже показалось, что он и не хотел петь. Всех выручил, как всегда, Евтух. Открывается дверь – и входит Евтушенко в каком-то невозможном пиджаке, и первое, что начинает делать, – это заказывать Высоцкому песни… Заказ Евтушенко выглядел важней самой песни.

Позже у меня появилась очень хорошая аппаратура, из Германии привезли как гонорар. Мой брат старший как раз в это время очень увлекался Высоцким. Он меня просил что-то на этой аппаратуре переписать. И тогда я послушал много песен Высоцкого. Особенно – был там такой ряд – «Купола в России кроют чистым золотом…», «Охота на волков», «Банька». Такой черный, страшный ряд. И я попросил брата сделать подборку из этих песен. Он действительно сделал такую кассету, которую я полюбил и ставил на свою аппаратуру, там она звучала хорошо.

Когда случился «Метрополь», то уже Аксенов заказал Высоцкого. Мол, он страдает от того, что все его воспринимают как песенника и никто не воспринимает как поэта. «Метрополь» был, насколько я знаю, его первой поэтической публикацией, и он этому очень радовался.

На квартирке матери Аксенова всё это версталось и лепилось. Евгений Попов сидел и клеил там этот огромный талмуд. Оттуда я подвозил Высоцкого до его дома. У меня была машина, а у него в тот момент почему-то не было его знаменитого «мерседеса».

Знакомы мы практически не были. Я не знал и не был уверен, что он вообще когда-нибудь читал меня. По-моему, он был из другого мира. А может, и читал – не мое это было дело. Но меня он уже интересовал. В машине были еще Юз Алешковский и Виктор Тростников, это запомнилось. И тогда я его спросил… Тогда уже много говорилось, что его вынимали из небытия, из так называемого «туннеля». И я его спросил об этих песнях, которые на меня произвели наиболее сильное впечатление, – они возникли после «туннеля» или до? И он согласился со мной, что это было после «туннеля».

– После «Метрополя» у вас были еще встречи с Высоцким?

Нет, всё, больше ничего. Были только странные виртуальные встречи с ним. Это было довольно занятно. У меня есть два стихотворения, которые оказались с ним связаны. Одно называется «Чрезвычайное происшествие, бывшее с автором 25 января 1980 года». Действительно, у меня было такое видение, которое я записал дословно. Я проснулся с этим видением, и в конце оно уже у меня укладывалось в поэтический размер. Я проснулся с последними двумя строчками:

Как будто бы хотели взять…

А нам – вернули.

Из этих двух последних строчек я восстановил картину – как дело было со мной, с этим поэтическим «я».

У этого стихотворения два эпиграфа. Один из пушкинского «Пророка» – «И он мне грудь рассек мечом», а второй – «Свеча горела», поскольку это Переделкино и Пастернак. И стихотворение написано в этих двух размерах, которые чередуются. Это довольно длинное стихотворение. Я и понятия не имел, что это день рождения Высоцкого, помнил, что это Татьянин день.

Когда я это видение записал, показал Арсению Тарковскому. Арсений Александрович жаловал меня своей дружбой. Я показал ему эти стихи, и он сразу угадал две последние строчки, от которых я начал идти вверх.

А было еще одно стихотворение, посвященное Высоцкому. История его такова. В 1977 году я потерял отца и сильно переживал это. Это была первая серьезная смерть, которую я пережил. Мне было сорок лет тогда. Год он мне не снился. Потом приснился – резким, свободным, веселым и голодным. И я помню, что во сне моем он жадно поедал макароны из кастрюли, чего он никогда бы себе не позволил. Макароны падали, он продолжал их есть. Такой бомж межзвездный – и в то же время свободный и веселый. Я понимал во сне, что это встреча загробная, и спросил его: «Сколько мне осталось?» Он мне выкинул два пальца, и я от этого числа и отсчитал два года. Сон был в ночь на 25 июля 1978 года.

25 июля 1980 года мне казалось, что у меня все в порядке, я был влюблен в свою будущую жену. Она уехала в экспедицию, а мне оставила ключи от своей квартирки. Я пошел к ней в пустую квартиру. Я решил, что если со мной что-то случится, то пусть я буду в этой комнате.

Я сел, положил руку на книгу. Это оказалась Библия, я стал читать. Потом почувствовал какое-то жжение на груди. Оказалось, что вся комната набита клопами, которые меня кусали. Оставшуюся часть ночи я провел в битве с клопами. Естественно, я забыл про предсказание, день прошел – и я понял, что не надо быть суеверным, если ты – верующий человек.

Утром я вышел из квартиры и узнал, что умер Высоцкий, после чего написал стихотворение «Памяти Высоцкого». Оно заканчивается так:

Я не умер, я не умер,

Я не умер – вот мотив.

Неужели это в сумме

Означает, что я жив?

Была ли какая-то связь с моим сном? Честно говоря, не знаю, утверждать не берусь, но такой факт был. Само рождение этого стихотворения является фактом. Помечено оно 28 июля, я собрался писать его не сразу, не сгоряча. Это стихотворение было издано в сборнике, который вышел к моему шестидесятилетию в издательстве «Пушкинский фонд». Назывался сборник «В четверг после дождя», это моя первая поэтическая книжка. Там есть оба стихотворения, о которых я вам рассказал. Вот эти стихи каким-то невидимым образом связали меня с Владимиром Высоцким.

2011

P.S. Всё вышеизложенное не текст, а случайный документ. Это интервью было записано по телефону, из Америки. Настоящий постскриптум я бы обозначил как «К 80-летию Указа о запрещении абортов». Единственная неточная строчка Высоцкого в хорошей песне – «час зачатья я помню неточно… но зачат я был точно порочно по указу от 37-го». Тридцать седьмой год более знаменит, чем тридцать шестой из-за репрессий (а Высоцкий родился в 38-м), может, поэтому и ошибка. Больше ошибок я за ним не знаю. Хоть он не воевал и не сидел, ни уголовником, ни альпинистом не был. Я не видел его ни в театре, ни на сцене, – но он так умел войти во всенародную судьбу страны, в сам образ народа, что какой он артист, и рассуждать не стоит. Всё, что он спел и пережил, повернуло массовое сознание народа не менее, чем запретный Солженицын. На магнитофонную ленту цензуры не было, это первая наша гласность, и он первый ее поэт. Поэт на этот раз прежде всего.

Была еще одна виртуальная встреча. Когда я сам прошел свой «туннель» в 1994-м. Мне приснилось, что я на том свете и озираюсь где-то в туманной местности, в коридоре, огороженном колючей проволокой. Первым знакомым, встретившим меня, оказался Высоцкий. Я не стал с ним обсуждать, умер ли он вместо меня. «И огромный этап – тысяч пять – на коленях сидел» – любимая моя строка из его песен. Так странно мне, старику, пережившему его уже несколько раз после его смерти, вдруг было понять, что он младше меня даже по рождению, хоть и на одну всего беременность. Я занимался немножко восточным календарем, он не вполне совпадает с общепринятым. Тридцать седьмой год – год красного быка – кончается лишь к февралю 38-го. Высоцкий последний в ряду наших вынужденных рождений. Ну и Беллы тоже уже нет.

2016

ПАМЯТИ ВЫСОЦКОГО

С дорожденья горечь хины

Я познал как жизни вкус:

Выжить – нам важнее кино —

любых других искусств.

Начинал я – то, что надо —

С глада, хлада и свинца,

Но на жизнь мою блокады

Не хватило до конца.

Недоумер и от водки,

Не свалился со стропил,

И не сделалась короткой

Та, где я страдал и пил.

И кирпич не откололся

Ни один мне промеж рог,

И на нож не напоролся —

В этом тоже виден рок.

Потрясет лишь лихоманка

Да помучает прострел…

Не сгорел я вместе с танком

И без танка – не сгорел.

И хотя не ведал броду,

Изживал в себе раба,

Но не умер за Свободу —

Ждал Судьбы, но не судьба…

От разлуки, от печали,

Горя, боли и стыда —

Раз не умер я вначале,

Значит, больше никогда.

Горстка образного праха

Эти смерти… Знали б вы!

Как не умер я от страха…

Как не умер от любви!

В жизни, как звезда успеха,

Светит нам частица «не»:

Я не умер, не уехал

И не продался вполне.

Глубже истины не выдашь

И не превзойдешь умы:

«Раньше сядешь – раньше выйдешь»,

«От тюрьмы да от сумы…»

Дом казенный – свет в окошке —

Нас в обиду нам не даст.

Недомучит понарошке,

Через век переиздаст.

Я не умер, я не умер,

Я не умер… вот мотив!

Неужели это в сумме

Означает, что я жив?

28 июля 1980

Андрей СИНЯВСКИЙ[49]

Певец и сочинитель песен

– Андрей Донатович, кто для вас Высоцкий в первую очередь? Актер? Поэт? Бард? Как вы его видите?

Певец и сочинитель песен в первую очередь, конечно. Но для начала я хотел бы просто рассказать в таком чисто житейском, бытовом плане, откуда я знаю Высоцкого.

Я его давно очень знал. Просто в силу случайных обстоятельств я преподавал в Школе-студии МХАТ. Я уже не помню, в каком году это было, но так оказалось, что Володя Высоцкий был моим студентом. И как-то мы вместе с женой пригласили просто всех этих студентов к себе домой. Кажется, это было после того, как они закончили курс. Они пришли, мы веселились. Они пели разные песни. В том числе был и Володя. Тогда он пел песни не свои, он пел блатные песни, очень хорошо. А блатные песни я очень люблю. Помнится, он пел Окуджаву. Вот. И как-то совершенно незаметно со временем перешел к сочинению собственных песен.

Периодически он бывал у нас и пел песни, какие он сочинил новые, и так продолжалось довольно долго. Потом, когда меня арестовали, он встречался с Марией, моей женой. И после того, как я вернулся из лагеря, он был у нас и пел песни, какие сочинил за те годы, когда меня не было. Один раз, по-моему, или два раза мы встречались в Париже. Но здесь мало встречались. Может быть, он несколько опасался… Так что, в общем, его творчество как бы на глазах проходило у меня.

Я его очень люблю именно как сочинителя песен и как исполнителя этих песен. Актер… Актер, мне кажется, он был средний. Уже после лагеря он меня пригласил на «Гамлета», на Таганку. Мы были, смотрели – и не понравилась эта вещь. Мне приходилось видеть его в других каких-то ролях или в кино. Я думаю, он, как это бывает свойственно незаурядным натурам, он играл, мне кажется, чаще всего самого себя, и поэтому я не думаю, что это был большой актёр, но поэт-песенник, безусловно, – явление очень большое.

Если брать самых крупных наших поэтов-песенников, то есть Окуджаву, Галича и Высоцкого, я лично Высоцкого вижу на первом месте.

– Вы так тепло сказали о том периоде, когда Владимир Высоцкий пел так называемые блатные песни. Означает ли это, что тот период вам нравился больше в нем? Ведь позднее он отошел… Его песни стали, ну, что ли, менее блатными. Любите ли вы больше раннего Высоцкого или позднего?

Видите ли, и у позднего Высоцкого есть такие песни, которые связаны с этой стихией. Условно говоря, с блатной стихией. Под словом «блатной» я не имею в виду непременно нечто, что ли, безнравственное или криминальное. Блатная стихия, на мой взгляд, во многом вообще свойственна России как таковой. Тем более, может быть, Советской России. Это какое-то ярчайшее выражение национального духа. И поэтому Высоцкий именно поэт народный. Я думаю, что, скажем, Есенин именно как народный поэт не прошел мимо этой блатной стихии. Тем более в поздний период, когда какие-то корни у народа вырваны. Скажем, крестьянские корни. Так блатная стихия как раз и является одним из сильнейших выражений национального характера, национального духа.

– То есть вы видите в этом целый жанр?

Я вижу в этом даже не жанр… Это не жанр, это – природа. Да, конечно, ранние песни Высоцкого с этим связаны, но я думаю, что и некоторые поздние… Ну, скажем, его такая песня пророческая, печально-пророческая по отношению к самому себе. Ну, скажем, вот эта – «Постою на краю…» – «Кони привередливые». Вот такой вечный риск и как бы переполнение души, и тоска, переходящая в восторг, и восторг, переходящий в тоску, – это вообще свойственно русской песне.

– В одном из интервью Высоцкий как-то сказал, что ему всегда легче всего писать о людях в крайних обстоятельствах. Канатоходцы, летчики-истребители – вот такие ситуации он выбирал. «Солдаты группы „Центр“», «Разведка боем». А об обыденном у него очень мало. Просто так, короткие юмористические зарисовки. И тем не менее и те и другие песни находили своего слушателя, они были безумно популярны, как мы это хорошо знаем. Мне бы хотелось узнать, в чем, по-вашему, состоит популярность, притягательность песен Высоцкого? Ведь его поют и зэки, и охрана, и пьянчуги, и академики, и литературные критики, и домохозяйки, и диссиденты, и гэбэшники.

Я думаю, что, хотя это слово очень затрёпано, это то, что определяется понятием «народность». Так же, как вот Есенина любят и какие-нибудь эстеты, и пьянчуги, и партийцы, и бандиты – кто угодно любит. Народность, выраженная, конечно, через поэтическую эмоцию.

Кстати, с гэбэшниками… Может быть, сейчас они любят, но у меня был такой эпизод в жизни довольно забавный. Уже к концу следствия (дело происходило в Лефортово) вдруг меня к вечеру вытащили. Я думал, что на допрос, но повели куда-то в другой кабинет. Когда меня привели, я удивился – было очень много народу, все в форме, гэбэшники. Мне сказали: «Садитесь», – и вдруг, ничего не объясняя, включили магнитофон и часа два крутили вот эти пленки. Пленки, которые, как я догадался, изъяты при обыске у меня. Сплошь песни и рассказы Высоцкого.

Я не мог сначала понять, зачем это было сделано, я просто наслаждался два часа. Забегая вперед, скажу, что это было сделано для устрашения, чтобы я согласился их ликвидировать. А дело в том, что – естественно, это от меня скрывали – моя жена требовала возврата этих пленок. Ну и поскольку не было у них такого определения, что это криминальный до конца материал, они просто думали так чисто психологически повлиять, чтобы я сказал, что давайте ликвидируем или заберите эти пленки.

Слушая, я за ними следил. Там, где я улыбался, у них не было ни одной улыбки. Ну, они хорошие актеры. Они слушали с таким мрачным, зверским выражением на лицах, и самые смешные песни не возбуждали у них никакой улыбки. Они создавали такую атмосферу – какое, дескать, безобразие, какой ужас то, что поется! А я сказал как раз: «Какие замечательные песни». Они говорят: «Но это же почти антисоветчина». Я говорю: «Почему? По-моему, эти песни надо по радио передавать. Это патриотические песни».

Тут у нас возник легкий спор. В качестве примера патриотической я привел песню, которую, как мне казалось, можно было сразу передавать по радио: «Нынче все срока закончены, а у лагерных ворот, что крестнакрест заколочены, надпись: „Все ушли на фронт“». Я говорю: «Это же патриотическая песня», на что было сказано, я это запомнил: «Ну как же патриотическая песня, а кончается же эта песня: „И другие заключенные прочитают у ворот нашу память застеклённую, надпись: „Все ушли на фронт““. Что же получается? Другие заключенные? Лагеря?» Я говорю: «А куда вы меня отправляете? Что ж – лагеря исчезли, что ли? Лагеря остались, а песня патриотическая, военная». Или другая – «Идут штрафные батальоны», я очень люблю ее.

И они тогда изъяли только один рассказ. Высоцкий еще был мастер рассказа. Вот, к сожалению, это малоизвестно. Или он сам сочинял эти рассказы, или кто-то сочинял, но он удивительно их рассказывал. Такие алогичные, безумно алогичные рассказы. Среди тех записей, которые там проигрывали чекисты, была запись о двух крокодилах, которые плывут по Красному морю и друг с другом разговаривают. Дальше идет совершеннейший абсурд, потому что маленький крокодил спрашивает большого, что есть такая песенка: «Сидели три медведя на ветке золотой, один медведь был маленький, другой мотал ногой», – и пытается видеть, кто эти медведи. И один из этих медведей оказался Лениным, другой – Александром Вторым и так далее. Они сказали: «Вот это мы сотрем», поскольку там Ленин фигурировал.

Они, видимо, пытались стереть, но, как это часто бывает даже в КГБ, техника, видно, плохо работала, а они не проверили. Они все пленки вернули, и когда я из лагеря приехал и поставил эти пленки, рассказ этот слегка был притушен, но не стерт до конца.

Кстати, из таких тоже забавных, связанных с органами государственной безопасности эпизодов, касающихся Высоцкого… Как-то – это было еще до ареста – мы собирались ехать на день рождения к Даниэлю. Даниэль мой большой друг, впоследствии – подельник. И буквально вечером уже выходим, телефона у нас не было, – вдруг звонок в дверь. Пришел Высоцкий в гости. Что же делать? Мы решили просто взять его к Даниэлю. Одновременно это был бы как подарок Даниэлю, потому что когда приходит Высоцкий, невозможно, чтобы он не пел, не рассказывал.

Там было очень много народу. Даниэль человек очень радушный, компанейский, в отличие от меня. И даже были какие-то незнакомые мне люди, я немножко опасался за Высоцкого. Мы с ним перешептались, так сказать, или как-то перемигнулись. Он пел, конечно. Весь вечер он держал в руках всех, но через каждую песню он пел одну песню – песню о стукаче – «В наш тесный круг не каждый попадал, но вот однажды – проклятая дата…» Буквально через каждую песню, – давая понять, что если кто-нибудь здесь настучит, его убьют. (Смеётся.) Это было очень здорово.

Кстати, я уже сидел, мне рассказывала Мария, моя жена. Он как-то пришел к ней в таком немножко истерическом состоянии – что, в общем, его возьмут, что его посадят. Он как раз тогда сочинил эту песню, которая, я думаю, песня о диссидентах. Замечательная песня – «Идет охота на волков». Жена мне эту песню рассказывала, когда на свидании была.

Я не свожу совершенно, конечно, значение песни Высоцкого к диссидентству, но поскольку диссидентство – явление органическое для современной России, каким-то боком он с этим явлением тоже связан. Хотя о работягах, я думаю, тоже никто так хорошо не написал, как Высоцкий.

– Считаете ли вы, что его творчество уже получило максимальную оценку, или со временем его песни будут осмыслены лучше, полнее, шире, глубже?

Ну, я думаю, что со временем всякий крупный талант осмысляется глубже. Просто история тому учит. Но думаю, что оценку получил он большую. Вот недавно рассказали нам… Один советский человек (иногда ведь приходится и с советскими общаться – они приходят в гости тайком) рассказал такую деталь, недавнюю деталь. Где-то на вокзале – на Казанском или каком-то другом – он шел и видел, что какой-то старичок-еврей продавал портреты. Два портрета – один портрет Сталина, другой – Высоцкого. Так сказать, как бы на все вкусы. Я, когда про это услышал, то подумал, что эта деталь специально для Высоцкого, и ему бы это понравилось, конечно, с его-то чувством юмора. Ироничность ситуации, и, конечно, это говорит о такой всенародной славе.

– Традиционен ли Высоцкий в России? Закономерно ли его появление? Является ли он продолжателем поэтической традиции какой-то, или же он возник на пустом месте?

Нет не на пустом, только другое дело, что после большого перерыва. Он традиционен прежде всего. В основе традиции – блатная песня. Я думаю, что блатная песня – это удивительное явление советского фольклора. При Советской власти много что было уничтожено, но вместе с тем, как это бывает иногда, некоторые жанры даже в таких вот ситуациях, антикультурных как бы, могут существовать и даже набирают силу и расцветают.

Я думаю, что если говорить всерьез о советском фольклоре, о русском советском фольклоре, то два жанра получили необыкновенное развитие – это вот блатная песня и анекдот. Если бы Советской власти не было, анекдотов бы тоже не было.

Блатная песня, к сожалению, сейчас уходит. Это все-таки больше относится к предшествующему какому-то периоду. Уходит, по-видимому, вместе с концом воровского закона. Этот воровской закон был сломан в результате так называемой «сучьей войны». Про это Шаламов очень хорошо писал в своих рассказах. Поэтому как профессия воры остаются, но исчезла эта громадная сила. А расцвет блатной песни – это двадцатые и тридцатые годы. И я как раз думаю, что Высоцкий, хотя он не покрывается совершенно этой традицией, но происходит это отсюда.

– Высоцкий часто бывал за рубежом. Очень часто и много ездил, много видел. Говорят, что чем больше он жил за границей, тем больше он рвался назад в Россию. Наверное, закономерно для большого художника, в особенности для русского художника, – стремление творить на родине. Как вы думаете?

Я думаю, что для него, конечно, это было совершенно необходимо. И его аудитория, конечно, там. Если бы он эмигрировал, конечно бы, он здесь захирел и зачах.

– Вы не представляете его в эмиграции?

Ну, всё можно представить. И Галич эмигрировал, как известно, и разные ситуации бывают, но, во всяком случае, ему бы пришлось очень трудно, поскольку он связан, что называется, с почвой и с языком, с улицей, с российской улицей.

– Как вы понимаете строчку Высоцкого «Поэты ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души»? Это буквально или за этим он видит поэта не только в России, но Поэта как представителя чистого искусства.

Да, я думаю, что это примерно то же самое, как, скажем, у Цветаевой сказано, что все поэты – жиды. В том смысле, что они – изгои, люди презираемые, унижаемые и так далее. Так и здесь, конечно. Речь идет об искусстве как таковом.

– Какая ваша самая любимая песня Высоцкого и почему?

Я бы затруднился назвать одну песню, у меня несколько любимых песен. Это «Штрафные батальоны», это «Охота на волков». Из ранних песен его я очень люблю «У меня гитара есть – расступитесь, стены». Это вот первые песни, которые я услышал. Мне жена принесла в подарок на день рождения. У нас был магнитофон, и она вдруг включила. Оказались песни Высоцкого, она записала по секрету от меня – и вот такой был подарок. Первая песня, которую я услышал, – это «Где мои семнадцать лет». Для меня как будто он с этой песни начал сочинять собственные песни.

1983

Наум КОРЖАВИН[50]

«Хорошо, что Высоцкого поют сейчас»

Я познакомился с Высоцким на Таганке, в здании театра. Я ходил туда довольно часто в шестидесятые годы, когда у меня было время. Я не помню сейчас подробностей знакомства, но, по-моему, познакомил нас Юрий Карякин. У нас с Высоцким были дружественные отношения.

А к нему лично и к его творчеству я всегда хорошо относился: и тогда – в шестидесятые годы, и сейчас. Мне нравились многие его песни, некоторые из них были просто потрясающие. И актером он был очень сильным, очень хорошим. Я ведь тогда, до 74-го года, почти всё на Таганке смотрел: «Павших и живых», «Пугачева», «Галилея», «Гамлета». К сожалению, не успел посмотреть «Десять дней, которые потрясли мир» – очень хотел, но почему-то не получилось. И еще я не ходил на «Антимиры» – мне это было неинтересно. Все спектакли с ним мне нравились. Правда, «Гамлета» с Высоцким я почти не помню, видимо, трактовка была слишком злободневной…

Из песен мне нравятся его бытовые драмы: «Ой, Вань, смотри, какие клоуны», «Про Первую Мещанскую…» У него очень много хороших песен о жизни! А вот громкие его песни – «Баньку», например – я не люблю. Может, она и очень хорошая, но я ее не знаю – как только «Банька» начинается, я ничего не могу с собой сделать, я ее просто не слышу.

– А как вы относитесь к мнению отдельных критиков, что творчество Высоцкого – не поэзия, а просто «песенки под гитару»?

Понимаете, в чем дело? Это – хорошо! А как это называется, пускай спорят те, кому это интересно. Я как-то говорил по этому поводу с Юликом Кимом: поэзия это или не поэзия? Потом мне даже самому неприятно было, что я об этом спорил. Просто это – песни, которые мне очень нравятся, и они все хорошие: и со вкусом, и со всем!.. И зачем я буду их как-то определять, ставить их выше или ниже? Они хорошие – и всё! И поэтому не надо там копаться!

Я вообще поэзией в чистом виде редко что считаю. Но если вы спрашиваете мое мнение, то мне кажется, что стихи Булата Окуджавы больше подходят под определение «поэзии». Это не значит, что Окуджаву с Высоцким надо сравнивать, ведь тогда получается, что Высоцкий – плохой! А он не плохой. Он такой, каким он должен быть, и это хорошо! И поэтому как это определять – не имеет никакого значения. Можно найти некоторую злободневность в некоторых вещах, но это не является оценкой. Это произведение искусства, хорошего искусства и здорового!

– В чем, по вашему мнению, заключается причина огромной популярности Высоцкого, учитывая, что при жизни он почти не имел доступа к средствам массовой информации?

Во-первых, конечно, из-за своих песен – они звучали повсюду! Видимо, его песни очень подходили к тогдашнему моменту, к духовному состоянию общества. Ведь страна подспудно была в отчаянном положении. Это теперь говорят, что вот – «золотые годы застоя». А на самом деле – кругом было отчаяние. И этому отчаянию, видимо, очень соответствовала какая-то такая «лихость» его песен, если можно так сказать.

Потом, он ведь был и хорошим киноактером. Пусть и не много снимался, но благодаря кино его знали в лицо: он был очень обаятельным актером. И это тоже усиливало популярность.

– Вам не приходилось бывать на каком-нибудь выступлении Высоцкого, где бы он исполнял свои песни «вживую»?

Я был только один раз на его концерте в Бостоне, в США. Это было году в 79-м, по-моему, зимой, когда он дал несколько концертов-выступлений в нескольких колледжах на восточном побережье США. Он вообще-то собирался не по колледжам выступать, а по синагогам – это было бы ему выгоднее с материальной стороны: намного дешевле была бы стоимость зала. Но ему в посольстве сказали, что если он будет петь по сионистским центрам, то… Почему синагога у них – сионистский центр, не очень понятно. Ведь он собирался это делать не из идеологических соображений. А я его слушал в роскошном зале тысячи на полторы зрителей. Что это означает? Что Высоцкий меньше денег получил, только и всего.

Зрителей было много, полный зал. Там в основном присутствовала наша эмиграция. Из старой эмиграции было меньше людей, потому что они хуже это понимают. Они и Галича хуже понимают. В массе своей они больше понимают Окуджаву.

– Понятно. Реалии нашей советской жизни сильно отличаются от жизни первой, да даже и второй волны эмиграции.

Конечно. У них же – и у Галича, и у Высоцкого – совсем другой русский язык:

Спустились в штрек,

И бывший зэк,

Большого риска человек,

Сказал: «Беда для нас для всех,

Для всех одна:

Вот раскопаем – он опять

Начнет три нормы выполнять,

Начнет стране угля давать —

И нам хана!..»

Это же не каждый может понять, что такое «зэк», да к тому же еще «большого риска человек», – для этого нужно было самому повариться в нашей каше.

– Высоцкий останется в истории русской литературы?

Я думаю, что многое у него – долговечно. А многое было очень злободневно. Но это тоже имеет право быть. Ситуация в стране была кошмарная, очень тяжелая…

А в истории? Я вообще не знаю, честно говоря, что останется от всех нас. Не знаю. Все будет зависеть от того, какая вообще дальше будет История… Я этого сейчас не представляю.

1990-е

Валерий ЗОЛОТУХИН

Как скажу, так и было, или Этюд о беглой гласной

В мутный и скорый поток спешных воспоминаний, негодований, винений и ликований о Владимире Высоцком мне бы не хотелось тут же выплеснуть и свою ложку дегтя или вывалить свою бочку меда, ибо «конкуренция у гроба», по выражению Томаса Манна, продолжается, закончится не скоро, и я, по-видимому, еще успею проконкурировать и «прокукарекать» свое слово во славу этого имени. И получить за это свои «сребреники». Но вы, уважаемый редактор, просили меня, не вдаваясь шибко в анализ словотворчества поэта, в оценку его актерской сообразительности, не определяя масштабности явления, а также без попытки употребить его подвиг для нужд личного самоутверждения сообщить какой-нибудь частный случай, пример, эпизод или что-то в этом роде, свидетелем которого являлся бы, по вашему тезису, только я и никто другой. И я согласился ваш тезис принять за руководство к действию, ибо лично известный факт (факт действительного случая и фантазия сообщившего) в любом случае непроверяем на достоверность: как скажу, так и было… К гиппократовой присяге, к сожалению, мемуаристов не приводили и не приводят; совесть, к сожалению, во все века понятие относительное, а так как мы, по счастью и воспитанию, многие в глубине души атеисты, то и Евангелие нам не устав. А стало быть… как скажу, так и было. А было так. У меня есть автограф: «Валерию Золотухину – соучастнику „Баньки“… сибирскому мужику и писателю с дружбой Владимир Высоцкий». Я расшифрую этот автограф.

Судьба подарила мне быть свидетелем, непосредственным соглядатаем сочинения Владимиром Высоцким нескольких своих значительных песен, в том числе моей любимой «Баньки». «Протопи ты мне баньку по-белому – я от белого свету отвык. Угорю я, и мне, угорелому, пар горячий развяжет язык…» и т. д. Хотя слово «песня» терминологически не подходит к определению жанра его созданий. Потомки подберут, ладно.

Итак, «Банька»… 1968 год. Лето. Съемки фильма «Хозяин тайги». Сибирь. Красноярский край. Манский район, село Выезжий Лог. Говорят, когда-то здесь кроваво проходил Колчак. Мы жили на постое у хозяйки Анны Филипповны в пустом брошенном доме ее сына, который оставил всё хозяйство матери на продажу и уехал жить в город, как многие из нас.

«Мосфильм» определил нам две раскладушки с принадлежностями; на осиротевшей железной панцирной кровати, которую мы для уютности глаза заправили байковым одеялом, всегда лежала гитара, когда не была в деле. И в этом позаброшенном жилье без занавесок на окнах висела почему-то огромная электрическая лампа в пятьсот, однако, свечей. Кем и для кого она была забыта и кому предназначалась светить? Владимир потом говорил, что эту лампу выделил нам мосфильмовский фотограф. Я не помню, значит, фотограф выделил ее ему. Работал он по ночам. Днем снимался. Иногда он меня будил, чтобы радостью удачной строки мне радость доставить. Удачных строк было довольно, так что… мне в этой компании ночевать было весело.

А в окна глядели люди – жители Сибири. Постарше поодаль стояли, покуривая и поплевывая семечками, помоложе лежали в бурьяне; может, даже не дыша; они видели живого Высоцкого, они успевали подглядеть, как он работает. А я спал, мне надоело гонять их, а занавески сделать было не из чего. Милицейскую форму я не снимал, чтобы она стала моей второй шкурой для роли, а жители села думали, что я его охранник. Я не шучу, это понятно, в 1968 году моя физиономия была совсем никому не знакома. И ребятишки постарше (а с ними и взрослые, самим-то вроде неловко), когда видели, что мы днем дома, приходили и просили меня, как сторожа, «показать им живого Высоцкого вблизи». И я показывал. Вызывал Владимира, шутил, дескать, «выйди, сынку, покажись своему народу…». Раз пришли, другой, третий, и повадились – «вблизи поглядеть на живого…» И я вежливо и культурно, часто, разумеется, обманно, выманивал Володю на крыльцо… пусть, думаю, народ глядит, когда еще увидит… А потом, думаю (ух, голова!), – а чего ради я его за так показываю, когда можно за что-нибудь?

Другой раз, когда «ходоки» пришли, я говорю: «Несите, ребята, молока ему, тогда покажу». Молока наносили, батюшки!.. Не за один сеанс, конечно. Я стал сливки снимать, сметану организовал… излишки в подполье спускал или коллегам относил, творог отбрасывать научился, чуть было масло сбивать не приноровился, но тут Владимир Семенович пресек мое хозяйское усердие. «Кончай, – говорит, – Золотухин, молочную ферму разводить. Заставил весь дом горшками, не пройдешь… Куда нам столько? Вези на базар в выходной день». Он-то не знал, что я им приторговываю помаленьку. И тут я подумал: а не дешевлю ли я с молоком-то?… А не брать ли за него чего… покрепче? Самогон, к примеру… Мне ведь бабки не продавали, я ведь милицейскую форму-то не снимал ни днем ни ночью. Ну, на самогон-то я, конечно, деньги сам давал, лишь бы нашли-принесли, что они и делали охотно… лишь бы поглядеть на живого. «Прости ты меня, Владимир Семенович, грешен был, грешен и остался, винюсь, каюсь… Но сколько бы и чего кому теперь сам не дал, чтоб на тебя на живого одним глазком взглянуть… Ну, да свидимся, куда денемся, теперь уже, конечно, там, где всем места хватит, где аншлагов не бывает, как на твоих спектаклях бывало…»

«Чем отличается баня по-белому от бани по-черному?» – спросил он меня однажды. За консультацией по крестьянскому быту, надо сказать, обращался он ко мне часто, думая, раз я коренной чалдон алтайский и колхозник, стало быть, быт, словарь и уклад гнезда своего должен знать досконально, в чем, конечно, ошибался сильно, но я не спешил разуверять его в том, играя роль крестьянского делегата охотно и до конца, завираясь подчас до стыдного. На этот раз ответ я знал не приблизительный, потому что отец переделывал нашу баню каждый год то с черной на белую, то с белой на черную и наоборот – по охоте тела. «Баня по-черному – это когда каменка из булыжника или породного камня сложена внутри самого покоя, без всяких дымоотводов. Огонь раскаляет докрасна непосредственно те камни, на которые потом будем плескать воду для образования горячего пара. Соображаешь? От каменки стены нагреваются, тоже не шибко дотронешься. Дым от сгорания дров заполняет всю внутренность строения и выходит в двери, в щели, где найдет лаз. Такая баня, когда топится, кажется, горит. Естественно, стены и потолок слоем сажи покрываются, которую обметают, конечно, но… Эта баня проста в устройстве, но не так проста в приготовлении. Тут – искусство, что ты! Надо, допустим, угар весь до остатка выжить, а жар первородный сохранить. Что ты, что ты, Володя… Это целая церемония: кто идет в первый пар, кто во второй, в третий… А веники приготовить? Распарить так, чтобы голиками от двух взмахов не сделались? Что ты!

Баня по-белому – баня культурная, внутри чистая. Дым – по дымоходу, по трубе и в белый свет. Часто сама топка наружу выведена. Но чего-то в такой бане не хватает, для меня, по крайней мере, все равно что уха на газу. Моя банька – банька черная, дымная, хотя мы с братом иной раз с черными задницами из бани приходили и нас вдругорядь посылали, уже в холодную…» В то лето Владимир парился в банях по-разному: недостатку в банях в Сибири нет.

И вот разбудил он меня среди ночи очередной своей светлой и спрашивает: «Как, говоришь, место называется, где парятся, полок?» – «Полок, – говорю, – Володя, полок, ага…» – «Ну спи, спи…» В эту ночь или в другую, уже не помню сейчас, только растряс он меня снова – истошный, с гитарой наизготовке, и в гулком брошенном доме, заставленном корчагами с молоком, при свете лампы в пятьсот очевидных свечей зазвучала «Банька».

Протопи ты мне баньку, хозяюшка, —

Раскалю я себя, распалю,

На полоке, у самого краюшка,

Я сомненья в себе истреблю!

Разомлею я до неприличности,

Ковш холодной – и всё позади, —

И наколка времен культа личности

Засинеет на левой груди.

Где-то с середины песни я стал невольно подмыкивать ему втору, так близка оказалась мне песня по ладу, по настроению, по словам.

Я мычал и плакал от радости и счастья свидетельства… А когда прошел угар радости, в гордости соучастия я заметил Владимиру, что «на полоке» неверно сказано, правильно будет – на полкé. «Почему?» – «Не знаю, так у нас не говорят». «У нас на Алтае», «у нас в Сибири», «у нас в народе» и т. д. – фанаберился я, хотя объяснение было простое, но, к сожалению, пришло потом. Гласная «о» в слове полóк при формообразовании становится беглой гласной, как см.: потолок – потолке и пр. Но что нам было до этой гласной! Правда, в исполнении последних лет ясно слышалось, что Владимир великодушно разрешал гласной «о» все-таки убегать, компенсируя ее отсутствие в ритмической пружине строенной звучащей соседкой «л» – «на пол-л-л-ке у самого краюшка…» и т. д.

В этом замечании, которому я не мог дать объяснение, и в том, что мы часто пели потом «Баньку» вместе, и есть вся тайна моего автографа, вся тайна моего соучастия – счастливого и горючего. А еще потом я уж не мог ему подпевать, кишки не хватало, такие мощности нездешние, просто нечеловеческие он подключал, аж робость охватывала.

В добавление. Или в послесловие. На одном из выступлений мне пришла записка: «Правда или сплетня, что вы завидуете чистой завистью Владимиру Высоцкому?» Ответ мой был не столь удачным, сколько почти искренним.

«Да, я завидую Владимиру Высоцкому, только не чистой, а самой черной завистью, какая только бывает. Я, может быть, так – только здесь, уважаемые зрители, ради бога, поймите меня верно, – я, может быть, так самому Александру Сергеевичу Пушкину не завидую, как Высоцкому, да потому что имел честь и несчастье быть современником последнего».

Громко! Несоразмерно?! Но ведь иные считают и говорят как обухом, под дых и наотмашь: «Высоцкий? Мы такого поэта не знаем…»

А истина… Да разве не существует она вне наших мнений, вкусов, словесных определений?

1992

Юлий КИМ[51]

Словесный эквилибрист

С Высоцким я был знаком шапочно, виделся мало и редко, при мимолетных встречах – в той или иной тусовке – дружески здоровались, перекидывались парой слов, это всё мое с ним знакомство. Самый долгий разговор у нас с ним был в его машине, когда он подбросил меня от Таганской площади до Смоленской. Он ругал автовандалов, покусившихся на его «рено» (или «пежо»?).

Другое дело мои впечатления от его вещей. Шестидесятые-семидесятые годы – триумф бардовской песни, и Володины песни звучали для меня вровень с Булатом, Галичем, Визбором, Новеллой. То есть его голос, почерк, лихая словесная эквилибристика уже, конечно, различались среди других голосов и почерков, но вровень, а не отдельно. Захватил же он меня – мощно и целиком – лишь когда у меня оказался винил с его парижской записью, где ему подыгрывал на гитаре сам Алеша Дмитриевич. Это, стало быть, где-то начало семидесятых. Вот тут-то я и ощутил масштаб и глубину Володиной песни. А чуть позже догадался, чем же она брала душу всех – от зэков до генсеков: «всё не так, как надо» – это чувство было общее. Вековая российская тоска по свободе. «Меня к себе зовут большие люди, чтоб я им пел „Охоту на волков“» – вот ведь и им воли не хватало! Так и мерещится картина маслом – «Бурлаки на Волге», где общую лямку тянут все до единого российские люди, упорно, надрывно, исторгая из себя этот отчаянный вой:

Эх – раз!

Да ищо – раз!

Да ищо много-много раз!

Нет, ребята, все не так…

Но заметил я у Володи и еще одну закономерность: у его, казалось бы, совсем безнадежных песен – все-таки в финале, как правило, хэппи-энд, все-таки победа. Кони понесли – а все же остановились у самого края. Волков обложили – а я таки махнул за флажки! Кругом пятьсот – а тягач пришел. И это не потому, что так и в жизни, а потому, что Володе так хочется. Его порыв к свободе так силен, что не может, не имеет права быть напрасным.

Володе обязан я и своей первой пьесой (1975) «Иван-солдат», сюжет для нее я нашел в его смешной песне про «Чуду-юду». Из этого семечка я за три недели вырастил свой цветочек, он и посейчас мне нравится, хотя никто его не ставит.

В 1978 году мне вдруг остро захотелось собраться втроем: Булат, Володя и я – у кого-то дома, за столом, и образовать некий узкий круг с пением и беседами («Зеленая лампа»), допуская в него очень немногих. Я даже сочинил песню-письмо на мотив из Булата.

* * *

Дорогой Булат Шалвович, а также Владимир Семеныч!

Как живется-здоровится вам в ваши светлые дни?

Ничего, помаленечку, как говорится, Бог в помощь…

Бог в помощь вам, друзья мои, (2 раза)

Бог в помощь вам!

На гитаре играем, на сцене, на писчей машинке,

Вроде врозь, а с другой стороны, вроде как в унисон.

Все пытаемся, пробуем, ловим на слух по-старинке

Глагол времен, металла звон…

Бог в помощь вам, друзья мои, (2 раза)

Бог в помощь вам!

Но мне все-таки жаль, извините, Булат, за цитату,

Что никак мы не встретились на перекрестках Москвы.

Пять минут на такси, две копеечки по автомату,

Но, увы! Я ужасно жалею. Не знаю, как вы.

Посидели бы, как бы попили, а как бы попели…

Но не вышло, не выйдет, поскольку по нашим часам

Слишком мы опоздали, приходится гнать на пределе.

Потому и не выйдет. Мне жаль, я не знаю, как вам.

Потому и спешу, и к тому все слова и мелодья,

Что я очень спешу объясниться вам в нежной любви.

Я люблю вас, Булат, я люблю вас, Володя!

Бог в помощь вам, друзья мои, (2 раза)

Бог в помощь вам, (2 раза)

Бог в помощь вам, друзья мои, (2 раза)

Бог в помощь вам! (2 раза)

Володе я отправил текст (получил ли, читал ли, сказал ли что-нибудь – неизвестно), а Булату пел, и не раз.

И «Иван-солдата» я Володе пересылал с посвящением, и моего «Недоросля», и моего «Фауста» слушал он в знаменитом кабинете Ю.П. Любимова, но оба раза ушел, не дослушав (либо не понравилось, либо недосуг было, не знаю), один только раз передали мне его доброжелательный отзыв о моих песнях, когда он отвечал на записки на одном из своих выступлений. Вот я и жалею, что не собрались мы тогда, в 78-м году.

2015

Александр МЕЖИРОВ[52]

«Он был дьявольски, пронзительно умен»

О Высоцком очень трудно говорить. Он был очень не похож на тот образ, который создал в своих песнях. Он был совершенно другой человек. Я думаю, самое главное, что в нем было, – это ум. Он был дьявольски умен, пронзительно. Он был странным образом не по-современному воспитан. Он был светский человек, настоящий светский человек, когда светскость не видна, а растворена в нем. Общение с ним было радостью любому человеку. Тогда он был поразительно тактичен, необыкновенно…

Он, конечно, был мученик. Иногда он звонил довольно поздно, позже, чем обычно, абсолютно не больной, но, видимо, ощущающий, что на него находит эта болезнь. И он начинал петь по телефону, и чувствовалось, что ему неважно, кто его слушает, а важно попробовать в муках преодолеть наступающую болезнь.

Одновременно он был наивен как ребенок. Однажды Высоцкий у Слуцкого организовал встречу, очень нелегкую. Были Слуцкий, Самойлов и я. Он хотел, чтобы мы ему сказали, может ли он уйти из театра и существовать (не материально, а духовно, умственно) как поэт. Это было так трогательно и наивно, потому что он это знал вовсе не хуже, чем любой из нас, но считал, что он этого не знает. Он не притворялся, он думал, что это какое-то разграничение жанров и искусств, – он поет, а мы не поем.

Слуцкий большой поэт и одновременно странный человек – у него была нравоучительная интонация. Я помню, Слуцкий Высоцкому что-то сказал, очень дружески и с большим уважением, но поучительное, и я понял, что этот монолог надо как-то прервать. Ведь создавалась комическая ситуация – на каком основании поэт учит поэта? Но Высоцкий с непосредственностью ребенка и простодушием – при его очень сильном уме – добивался ответа на столь наивный вопрос. Но кто мог ответить ему, кроме природы и Бога?

Эта встреча продолжалась невероятно, нечеловечески долго. Он пел восемь часов! Как он не умер, я не понимаю. Причем он пел не только свои тексты, я думаю, что, может быть, никто, кроме нас, этого не слышал. Вот, например, у Мартынова есть такое стихотворение: «Ты жива, ты жива, не сожгли тебя пламя и лава…» У Высоцкого, когда он это пел, получались какие-то колокола! Когда умер Мартынов, я вспомнил, как он это пел, и мне показалось, что эти колокола отпевают Мартынова с каких-то звонниц неведомых.

Потом он пел песню Вертинского, которой в новых записях нет, я не спросил, откуда он ее знал: «Я помню этот день, Вы плакали, малютка…» Он ее спел совершенно волшебно, совершенно независимо от Вертинского, потому что понимал, что подражать Вертинскому невозможно. Эта песня, казалось бы, абсолютно вне его жанра, но он ее спел божественно.

– Какие качества личности Высоцкого вы могли бы отметить?

Он был человек необыкновенного ума, редчайшего обаяния и огромного такта. Он очень взвешенно говорил всегда, никакого легкомыслия. Если он что-то высказывал, чувствовалось, что это не с кондачка, что он об этом думал, и думал много и мучительно.

– Позвольте теперь задать вам профессиональный вопрос. Какие недостатки вы видите у Высоцкого-поэта?

Я у него никогда не любил риторические куски, это ему никогда не удавалось, тут он сразу терял высоту. Он мог сформулировать какие-то вещи, но не способом риторики. Он не был Виктором Гюго или Барбье, ему была необходима какая-то конкретика.

Я убежден, что все-таки его надо осторожнее отбирать для публикации, он неровный поэт. Ну, что это означает: «И с тягой ладится в печи, и с поддувалом»? Человек, который хоть раз в жизни топил печку, понимает, что так сказать нельзя – и с тягой, и с поддувалом.

Высоцкий не реализовался. Он много накричал того, чего кричать было не нужно абсолютно. Когда он овладел техникой, то долго упивался ею, а это очень опасный период для поэта – техника применительно к поэзии сама себя ставит в кавычки.

– Вам доводилось встречаться с ним за границей?

Мы, я помню, однажды встретились в Париже и весь день бродили по городу. Потом он повел меня к ним домой. Я чувствовал, что ему плохо, что он пытается не сорваться. Когда мы вошли в дом, я увидел какие-то эспандеры, гири, гантели. И все это – в сочетании с ощущением, что болезнь подстерегает его, подтачивает, как капли яда.

– А какие еще встречи с Высоцким вам запомнились?

Однажды произошла русская, нелепая ситуация. Мы приехали с Евтушенко в Ленинград на вечер поэзии, и меня явно по ошибке вселили в номер Евтушенко. Я не исключаю, что Высоцкий пришел тогда не ко мне, а к нему.

Высоцкий начал петь и пел очень долго и замечательно. Я ему сказал тогда, что очень люблю его короткие, ранние песни. Я сказал, что, например, песня «Сегодня я с большой охотою…» такая чистая, что она для меня – как сонет Лауре. И он начал петь, выбирая песни для меня. Это было совершенно упоительно.

И еще одна встреча. Помню, однажды Высоцкий приехал с женой ко мне. У меня была высокая температура, сильный жар, но я не лежал в постели, а был одет. Однако он сразу почувствовал, что я болен, и хотел тут же уехать. Я же говорю, он был светский человек, и об этом, к сожалению, никто никогда не узнает, потому что образ остался совершенно иной.

1995

Юрий ЭНТИН[53]

«Мы с тобой одной крови – ты и я!»

– Юрий Сергеевич, в одном из интервью вы рассказывали, что помогли Высоцкому издать его первую пластинку с песнями из «Вертикали». Как вам это удалось? Ведь был 1968 год, когда советская пресса буквально ополчилась на Высоцкого и его творчество. И вдруг – пластинка!

С 1962 года я работал во Всесоюзной студии грамзаписи. Это было еще до того, как она была переименована в «Мелодию». Я был ведущим редактором детским и еще редактором литературным, эстрадным. На студии были более свободные нравы, чем, допустим, на радио или телевидении. Пластинка была чуть-чуть в стороне. Не случайно именно там появлялись какие-нибудь «Ландыши», которые потом критиковались за мещанство.

У нас работала редактор Анна Качалина, которая очень хорошо относилась к тому, что делал Высоцкий. Мы с ней вели разговоры о том, что хорошо бы издать его пластинку, но нас каждый раз самым решительным образом пресекали.

Но вот вышел фильм «Вертикаль». Я его посмотрел, побежал к Качалиной и говорю: «Вот смотри. Там есть четыре песни, и все они не имеют никакого политического подтекста». Действительно, песни как-то очень хорошо вписывались в имидж того времени.

Самого меня покорила «Песня о друге». Я очень любил точные рифмы, как в этой песне: «Если друг оказался вдруг // И не друг, и не враг, а так». Настолько красиво, ловко зарифмовано – и притом не натужно. Я понял, что это мог написать только поэт, который работает над стихом. Это явно было другое, чем КСП.

Вместе с Анной мы пошли к директору студии и стали его убеждать. Директор Борис Давидович Владимирский был очень образованный, интеллигентнейший человек. Во всем, что связано с эстрадой или вообще с неклассическим жанром, он абсолютно ничего не понимал. Он жил Бетховеном и Бахом, остального для него не существовало. Иногда к нему стояла очередь тех, кого сейчас называют попсовиками, а из кабинета раздавалась музыка Баха. Ему нужна была разрядка, он садился за инструмент и играл. Мы стали ему объяснять и убеждать, что настал момент, когда Высоцкого не просто надо издать, но и что это политически выгодно, – я настаивал на том, что издание такой пластинки важно с политической точки зрения. Владимирский боялся начальства и боялся промахнуться, сделать ошибку, но я на него какое-то влияние имел.

Еще важный момент. Тогда появились первые гибкие пластинки. Там как раз помещалось четыре песни. И вот такую пластиночку Высоцкого издали, к нашей радости. Тираж был огромный. Если не ошибаюсь, шесть миллионов. Гибкие пластинки часто издавались миллионными тиражами, но все равно шесть миллионов – это очень много. И Качалина выписала Высоцкому гонорар.

Когда я пришел в 1962 году на студию, гонорары еще не выдавали, потому что когда-то во время войны авторы отказались от гонораров, и долгое время так и было. Но к моменту издания пластинки Высоцкого авторам платили уже очень неплохие деньги. Я помню, как после выхода пластинки ко мне пришла жена Высоцкого, Людмила Абрамова, и говорит: «Вы знаете, вы спасли нашу семью. Мы вам очень благодарны!»

– Вы на тот момент уже были лично знакомы с Высоцким?

Я сейчас уже не помню, но, кажется, мы познакомились позднее. Мы не были друзьями, но когда встречались, то обнимались, и он как-то всегда мне на ухо что-то такое напевал. И какой-то клич у нас родился… Когда мы шли друг другу навстречу на улице или где-то встречались в учреждении, он издалека начинал: «Мы с тобой одной крови – ты и я! Я „развращаю“ взрослых, а ты – детей». У меня тогда уже вышли «Бременские музыканты», которые лежали на полке из-за опасных фраз.

Поэтому мы с Высоцким на самом деле чувствовали такое родство. У нас с ним была друг к другу большая приязнь, тем не менее, когда я сам стал писать, у меня к нему появилась некоторая снисходительность. И он, как ни странно, это принимал. У меня начинали выходить пластинки, каждая песня – «Антошка», «Чунга-Чанга» и так далее – становилась известной, были записаны «Бременские музыканты»… Начинало появляться чувство, что, дескать, он поет под гитару, что, в общем, близко к КСП, а я – профессиональный поэт. Так продолжалось довольно долго, и он ко мне в какой-то степени обращался почти как к старшему товарищу. Может быть, он мне подыгрывал в этом, я не знаю.

Но вот однажды звонит мне Ролан Быков: «Ты не хочешь завтра ко мне приехать?» Я говорю: «А что случилось?» – «Ну, праздник, 2 мая, нерабочий день». Я говорю: «И что? Ты отмечаешь второе мая?» Он в ответ: «Да нет! Ко мне придет Михаил Львовский. Он собрал полное собрание сочинений Высоцкого и хочет показать мне». И я так неуверенно – но все-таки это же Ролан – пошел к нему вместе с женой.

Началось все часов в восемь вечера, а закончилось в шесть или в семь утра. Мы с комментариями Львовского слушали как бы огромный концерт, разбитый по темам – спорт, война, космос.

Вы знаете, Ролана Антоновича заставить замолчать было невозможно. Я ему всегда показывал то, что писал. Допустим, я хочу показать пять песен, а показал две – и он уже начинает кричать, что-то рассказывать… Я говорю: «Ну обожди! Еще три песни есть!» Да куда там… А тут мы все молчали. И Быков молчал и только слушал. Только посматривал на нас. И в его взоре читалось: «Ну как? Вы понимаете, что это гениально?»

И вдруг у меня как будто волосы начали шевелиться. Я понял, что Высоцкий – как Пимен, описал всю нашу жизнь. Практически он рассказал обо всем, проник во все уголки. Мне даже стало чуть-чуть страшновато, потому что если человек все сказал, он должен умереть. Как Пушкин, например. Он попробовал себя во всех жанрах и умер.

Мне стало жутко стыдно… Но я стеснялся позвонить Высоцкому и рассказать о своем впечатлении. Думал, что вот когда мы встретимся, я обязательно подойду к нему и расскажу, и покаюсь. Я хотел объясниться в любви. Но так случилось, что это был уже 1980 год, и через несколько месяцев он умер. Я слишком поздно узнал, кто такой Высоцкий…

– Вы не имели отношения к выпуску других пластинок Высоцкого?

Нет. Я присутствовал при записи на «Мелодии», когда записывалась Марина Влади для их совместной пластинки. Записывались в кирхе на улице Станкевича. Высоцкий все время выбегал, мы стояли, разговаривали, потом он снова бежал записываться.

А с той пластинкой из «Вертикали» произошел интересный случай. Я тогда каждый год ездил отдыхать в Дом творчества композиторов в Сортавалу. Это такое местечко на финской границе, там каждому композитору выделялся шикарный двух-трехкомнатный коттедж. Так как я не композитор, то мне ничего не давали, я снимал у крестьян комнату. И вот одному человеку, у которого я снимал постоянно, я подарил эту пластинку. Это был очень простой человек, он жил охотой и рыбалкой, вел натуральное хозяйство.

С этого момента все композиторы, которые там жили, возненавидели Сортавалу, Высоцкого и меня, потому что этот человек выставлял динамики в окно и врубал эту пластинку на полную мощность. Голос Высоцкого летел над Ладожским озером, и в течение месяца композиторы – Мартынов, Артемьев, Таривердиев, Гладков, дирижер Светланов – насильственно слушали эти четыре песни.

Потом, когда я уходил с «Мелодии», на мое место пришла девушка по имени Женя Лозинская. Она стала редактором альбома «Алиса в Стране чудес».

– Как вы относитесь к этой работе Высоцкого?

Вы знаете, у меня была даже некоторая ревность. Я не считал, что мы с Высоцким соревнуемся, а тут он выступил в моем жанре, в том жанре, где я себя считал почти королем, – и сделал такую мощную, интереснейшую работу. Меня в «Алисе» чуть-чуть смущала музыкальная часть (композитор пластинки – Е.Геворгян), а стихи Высоцкого восхищали. Они написаны мастерской рукой профессионального поэта.

– Вы, наверное, не только слушаете Высоцкого, но и читаете его?

Я вам расскажу один случай. У меня в гостях был корреспондент датского телевидения, и ему приглянулась одна стоящая у меня скульптура. Он у меня чуть не на коленях ее выпрашивал, а я мялся, не хотел дарить, она мне самому нравилась. Потом он сказал: «Знаете, у меня в багажнике лежит двухтомник Высоцкого, изданный в Америке». Он побежал, принес этот двухтомник – и тут я уже не мог ему отказать.

Стихи Высоцкого я постоянно перечитываю, он стоит в моей библиотеке на самом видном месте.

2008

Константин МУСТАФИДИ[54]

«А жизнь кругом бурлила…»

Заметки о том, как записывался музыкальный архив

В конце 1970 года, в декабре, в составе группы Минсвязи по проектированию и строительству станции спутниковой связи я уехал на Кубу. В это же время в Гавану приехала группа наших телефонисток с международной станции Москвы. Мы, естественно, там перезнакомились, делились своими впечатлениями о Кубе и рассказывали, кто где работает в Москве… В этой группе была Люся Орлова. Она работала начальником смены международной телефонной станции и, как выяснилось, хорошо знала Владимира Высоцкого. Я, как все нормальные люди, был поклонником Высоцкого, с его песнями я был знаком с конца шестидесятых годов, а Люся рассказывала об активных телефонных переговорах Володи с Мариной. Мне все это было интересно, и Люся предложила: «А хочешь, я тебя с ним познакомлю?» – и в Театр на Таганке обещала сводить. Надо сказать, что и познакомиться с Высоцким для меня было из области фантастики, и в театр попасть, куда билетов не купить, – тоже… В общем, мы договорились, и когда я вернулся весной, созвонился с Люсей…

И вот мы с ней встретились, пошли в театр, и там она познакомила меня с Высоцким. Сами понимаете, что для обычного человека значило такое знакомство… Володя был очень обаятельный человек, это понятно: актер все-таки известный, но и общительный очень – говорит, не пропадай, телефонами мы обменялись. Я рассказал про НИИ Радио. Спутниковая связь… и так далее… Володя все мои рассказы впитывал как губка – для него это вообще любимое занятие было, у него всегда была склонность ко всяким вещам, которые он не знает, интерес к науке, технике, профессиям разным… С тех пор мы стали общаться довольно часто.

Потом, через несколько месяцев, точно не помню, я предложил Володе датъ концерт у нас в НИИ Радио. Он говорит: «Нет проблем, пожалуйста». Таким образом был организован этот концерт – вернее, их было два. В первый раз полностью, битком зал был забит, человек четыреста пришло, и не хватило мест, а там из министерства просились, вот и пришлось второй организовывать. Тогда концертов официальных Володя давать не мог, и они организовывались как «творческие встречи» и, разумеется, не афишировались особенно. Хотя партком держал ушки на макушке, тем не менее они противодействия не оказывали. Партком парткомом, а Высоцкий Высоцким. И вот концерты состоялись. Я, конечно, видел неоднократно Володю в театре, но на концертах он просто гипнотизировал зал. Его воздействие на аудиторию было невероятным. За все время нашего знакомства с Высоцким я побывал, наверное, на десятках концертов. В другие закрытые институты его возил, и когда мы писали с ним пленки почти каждый день, я его много видел, мы были в простых отношениях более-менее, но это было настолько завораживающе, гипноз какой-то.

После Кубы я купил первый стереомагнитофон, AIWA катушечный, большой, и когда Володя узнал, что я радиоинженер и разбираюсь в звукозаписывающей аппаратуре, микрофонах, возник разговор. Он говорит: я к тебе заеду посмотреть, повидаемся, может быть, чего и запишем. И мы договорились на какой-то день. Ко мне пришли два близких моих друга, я жил тогда на Обручева, в комнате десять метров в двухкомнатной квартире с соседкой, но соседки, слава богу, дома не было. Володя приехал в двенадцать ночи примерно после спектакля, и до двух часов мы записывали. Песни были новые в основном. Володя пел, и мы слушали сразу, как записали, – ему очень понравилось, видимо, он на такой аппаратуре не писал раньше. Что-то ему не понравилось, помню, в песне «Переворот в мозгах…» – там был какой-то куплет в конце, которого я не слышал потом. Вот я жалею, что ее стерли. А поверх он сразу записал что-то другое. И мы записали, по-моему, десять песен. И когда он уехал, мы уже, конечно, это всё опять крутили, сидели до утра, и соседи в доме вызвали милицию – сказали, что там вот Высоцкий орет всю ночь. А это уже магнитофон был.

Потом мы с ним в театре часто встречались, он на спектакли приглашал. Я на Матвеевской у него часто бывал, когда он там жил, и к маме его мы с ним приезжали на улицу Шверника. Не знаю почему, но как-то мы с ним быстро не то чтобы сдружились, но, по крайней мере, он к себе допустил. Много с кем довелось познакомиться у Володи: с Севой Абдуловым, например, с актерами Театра на Таганке – с Бортником, Дыховичным, Хмельницким, Филатовым.

Второй раз мы писали уже дома у Володи на Матвеевской. Я попросил своего товарища одного привезти специально из Японии систему, Володя за нее деньги заплатил – всё как положено. И вот тогда или, скорее, во время первой записи возникла идея, что надо все записать. Это была моя идея. Володя говорит, что да, конечно, это хорошо, но на что? И вот после купили эту технику – магнитофон «Акай», «Пионер» – там был усилитель, колонки – ему это жутко нравилось. Аппаратура была очень хорошая.

В первый раз пленка была записана у меня. А дальше как бы пошло продолжение – на его аппаратуре дома у него. Писали мы всегда вдвоем – он никогда сам не писал.

Но несколько условий мы оговорили. Первое – что я буду хранить архивы. Второе – что эти архивы дома у Володи не могут быть, потому что украдут – совершенно даже нет вопросов. Поэтому я приходил со своими пленками и записывал. И уносил. Всё, что ему нужно было, я, естественно, переписывал. Он иногда просил для кого-то сделать. Это было нечасто. Промыслову в Моссовет, например, когда вопрос решался с квартирой. Для Марины писал. Еще кому-то из ребят писал. Мне сейчас трудно вспомнить…

Репертуар он всегда определял сам. Я его, например, просил песни из «Вертикали» записать, а он сказал: «Нет, то, что записано на студиях, для фильмов, писать не будем». Ну не будем так не будем. Не писал он, конечно, чужих вещей. Хотя некоторые песни других авторов он когда-то пел в компаниях, на концертах даже, объявляя, что это не его песня, – например, «Бабье лето» Игоря Кохановского. Но это мы не писали. И в общей сложности, как я помню, мы записали около четырехсот песен.

Поначалу разгон был хороший, а потом у него как-то энтузиазм спал… Он был все время занят. То на съемках, то театр… Он сам говорил: «Давай запишем!» Я деликатно просил выбрать время. Дергать, конечно, не мог, не в тех отношениях мы были. Потом он много ездил по Союзу с концертами, зарабатывал деньги, на Марину хотелось произвести впечатление. Он очень хотел все-таки чувствовать себя человеком независимым. Дом этот, строительство, дача у Володарского, там много чего было. Накладывалось все. И естественно, тормозило процесс.

Писали не более десяти вещей за один раз. Трудно, он пел, уставал. Когда писали, мы же не думали, что всё это кончится. Как это могло кончиться? Писали, чтобы был архив. Даже не архив, а такая базовая коллекция, он об архиве не думал, он хотел, чтобы был комплект хорошо записанных вещей. С которых можно, вот как он скажет, – Промыслову или для Марины – сделать запись, для матери, для отца.

И в то время у него уже пошли в Париже записи и начали выпускать пластинки.

Потом появилась у Бабека сумасшедшая аппаратура, с моей просто несоизмеримая, – у него она стояла на даче в Барвихе. Там был каминный зал с огромными колонками киловаттными. А в смежной комнате сзади стояла эта вся аппаратура. Тогда это было очень круто. И Бабек его немножко записал. Володя начал и у Шемякина записывать… Он писал и у Саши Митты. Потом оркестр Гараняна. Мы тогда ездили с ним на студию, когда он записывал с оркестром. Потом пластинка вышла. Это был, конечно, прорыв серьезный.

Мы записывали все время. Я не помню сейчас, когда процесс остановился, потому что общение все равно шло. Марина приезжала, он просил что-то помочь, с матерью с его иногда отвезти куда-нибудь что-то передать. Жизнь – она ведь не только эти записи…

Володя всегда поздравлял меня с днем рождения, а вот его день рождения был таким закрытым делом, он вообще скрывался все время в эти дни. Но один раз я ему подарил гитару на день рождения. Была гитара такая черная, он есть с ней на фотографиях. Я купил ее в комиссионном магазине на Садовом кольце, «Музыкальные инструменты» знаменитые. Семиструнная гитара рублей за девяносто – по тем временам немалая цена. Володя просто обалдел. Он сразу понял, что это ручная работа. Так он был доволен, и мне было очень приятно. Потом он Петру ее отдал, по-моему, Марининому сыну.

Саша Репников в то время появился. Он был поклонник творчества Высоцкого сумасшедший абсолютно, просто, наверное, как все мы, он тексты собирал и сборники эти печатал. Он у меня что-то брал слова уточнять, потом сделал первый сборник, дал Володе, тот его читал, правил и потом, конечно, этими текстами пользовался.

Мы с ним были как-то у Люси Орловой на междугородной станции телефонной, по-моему, на Таганке, он пел для связисток и сказал, что сейчас Алла Пугачева должна приехать. Но она не приехала тогда, он, извинился и пел второе отделение. А связисткам все равно, они и рады были. Тогда и Пугачеву никто не знал, она только начинала.

Когда вышли пластинки Володины, я их коробками покупал и друзьям дарил. А сначала он мне сам дал пластинку с дарственной надписью. Вообще Володя был с друзьями и близкими мягок и внимателен. Вот я помню, он мне как-то привез одну рубашку, которую в Париже купил, – я проносил восемь лет. Вот такой вот Володин подарок…

26 июля 1980 гола мне утром позвонила жена Вани Бортника Татьяна, я поехал на Малую Грузинскую проститься с Володей. И пробыл там все время.

Позднее Марина сказала, что надо как-то все архивы в порядок привести. И вот собирание всех этих записей – это мой вопрос. Поэтому я начал собирать, что у кого было, и Володины личные пленки остались у меня. Фотографии собирать было поручено Чижкову, кино там и видео еще кто-то занимался. Так эти пленки сохранились до сегодняшних дней.

2013

Борис АКИМОВ[55]

Как записывался архив

– Велик ли элемент случайности в вашем знакомстве с Высоцким?

Конечно, я не могу ответить: «Это – Судьба!» Но если люди «варятся в одном котле», то вероятность превращения случайности в реальность повышается многократно.

Я очень любил театр, и мое увлечение было достаточно серьезным: даже писал статьи, рецензии. Одно время собирался поступать на театроведческий. Особенно увлекался немецким театром: Пискатор, Брехт. Само собой – Мейерхольд, ну и далее, естественно, Любимов. Это не могло не привести на Таганку, причем не как в некий «театр протеста» – нет, там было искусство в чистом виде… Пробирался на репетиции, ходил на прогоны. Словом, меня интересовал весь процесс.

Среди наших коллег по увлечению Москва была поделена на «кусты», на так называемые «системы», каждая «охраняла» свой театр. Детские игры, конечно. Но театр любили, ходили на все спектакли. Что такое «система»? Фанаты театра, которые постоянно бывают там, ездят на выездные спектакли. И если артист говорил: «Мы видим в зале знакомые лица, это наша публика…» – той самой «нашей публикой» были именно мы.

Мы были вовлечены в одно дело, но пребывали по разные стороны рампы. Актеры часто видели на спектаклях одних и тех же людей, причем не праздных зевак, а благожелательных зрителей. Завязывались контакты: какие-то вопросы-ответы, замечания, пояснения. А поскольку к тому же и зрители, и артисты были приблизительно одного возраста – точнее, одного поколения, – то порой такое общение перерастало в дружеское. Возникали общие компании… ну и так далее.

Но с Высоцким, конечно, такого не бывало. Он был сам в себе, ни с кем из околотеатральной публики не пребывал на дружеской ноге. Наше «общение» той поры ровным счетом ничего не значило. Например, можно было, находясь в компании друзей, поздороваться с проходящим мимо Высоцким – и он выделит тебя, ответит.

Кроме этого, я увлекался авторской песней. Собирал записи, составлял самодельные сборники Окуджавы, Городницкого. Многие таким баловались, кто-то более, кто-то менее серьезно. Я считал свою деятельность серьезной, но конечно, это было смешно.

Подспудное желание сделать сборник Высоцкого ощущалось постоянно. Песен накопилось столько, что об этом невозможно было не думать. И вот у нас с хорошим приятелем Олегом Терентьевым, увлеченным, как и я, Высоцким и Таганкой, возникла идея отпечатать такое «собрание» и подарить Высоцкому на сорокалетие. Мы, конечно, знали, что официальных публикаций мало, сборников нет, и рассчитывали его порадовать, выразить свое отношение.

С этой идеей, как выяснилось, носились не мы одни. Та же мысль возникла у Валерия Павловича Янкловича, администратора Таганки и Высоцкого. Он связался по этому поводу с нами… Хороший администратор понимает, что с поклонниками стоит поддерживать отношения…

Янклович изложил свою идею: «Вот надо бы сделать…» – «Да мы и сами делаем!» – «Хорошо, нужно показать Володе. Может, есть какие-то неясности – он их устранит, и мы создадим прекрасную вещь».

Это было в 1977 году. Театральный сезон начался. Но первичная работа затянулась, и к Высоцкому мы пришли уже после его юбилея, перед выступлением в Менделеево. Он нас узнал: «Ба! Да это ж!..»

Высоцкий смотрел сборник. Олег зачем-то включил магнитофон. Теперешние разговоры о том, что «запись организовывали непрофессионалы», – чушь: каждый знал свое дело. Я сидел тут же и фиксировал в тетради, к чему дан какой комментарий. Эти материалы сохранились.

Но практически к каждому тексту, о котором тогда шла речь, мы потом возвращались, уже поработав с рукописями. А в тот день Высоцкий сказал: «Ребята, всё хорошо. Мне нравится, будем работать. У вас многое собрано, но многого нет. И вообще, у меня руки не доходят – как хорошо, что вы занялись. Наконец-то вижу серьезных людей, которые на многое обращают внимание, даже варианты приводят. – (Это не было сказано в точности так, я передаю общий смысл.) – Сойдемся как-нибудь, я передам вам тексты – работайте».

Он был очень занят. В театре, в кино, постоянно разъезжал. Тем более в последние годы ему требовалось очень много денег: квартира, машина, международные переговоры, поездки за рубеж, обеспеченная жена… Он строил обширные планы – например, насколько я понял (специального разговора не было), хотел организовать собственную студию.

Кроме того, к магнитофонам Высоцкий относился резко отрицательно. Он их не терпел. Не хотел понимать, что это может помочь в работе, – так что и другие наши беседы не записаны.

Как-то раз неожиданно: «Слушайте, ребята, тут такая песня!..» Берет гитару. Подергал, настроил. Начинает петь. Терентьев судорожно пытается включить магнитофон – и Высоцкий тут же: «Стоп! Не надо!» Мог говорить, что песня еще сырая, незавершенная, все что угодно – но записывать категорически не давал.

Он сказал «Будем работать» – и мы разошлись. Потом я уехал в командировку. Потом Высоцкий заехал ко мне, смотрел, на каких магнитофонах мы работаем. Это было единственный раз – то ли я хотел ему что-то показать, то ли ему нужно было переодеться. Только что закончился концерт где-то под Москвой, видимо, в Железнодорожном, а я жил в Реутово – ему оказалось по дороге.

Тем временем Олег занимался звуком и записывал все концерты, о которых знал, я же ходил не так часто. Моим делом было работать с текстами.

Приходя на концерты, мы раз за разом напоминали Высоцкому о его обещании: когда? Но он выбрал время далеко не сразу.

О концертах мы узнавали от самого Высоцкого. Реже – от Янкловича. Высоцкому, безусловно, был нужен такой человек, который снял бы с него груз бытовых забот и контактов с плодами собственной популярности. Так было намного легче работать. В целом общение с внешним миром было прекращено, поскольку звонки от организаций, частные обращения и все прочее натыкалось на стену, возведенную Валерием Павловичем. Перелистывая журнальчик, тот говорил: «Так! На этой неделе у нас занято все… На следующей занято… А вот тогда-то я вам назначаю». В принципе это хорошо. Но иногда порождало, на мой взгляд, странные явления.

Например, объявлен концерт, на который Высоцкий пригласил Олега. Я после спрашиваю: «Ездил?» – «Нет». – «Почему?» – «А мне Валерий Павлович сказал, что концерта не будет». – «Как? У меня приятель ходил. Был концерт». Олег при встрече заметил Янкловичу: «Вот ведь – был концерт, а мы из-за вас его не записали, хотя Владимир Семенович нам говорил». А в ответ: «Здесь я решаю, на какие концерты вы ездите, а на какие – нет!»

– Как проходила первая передача рукописей?

Пришли к Высоцкому после выступления. «Сейчас я посмотрю, дам – и разбирайтесь. Или сразу разберем?» – «Давайте посмотрим».

Он как вывалил на стол! Из ящиков, из секретера, из папок… Собралась огромная кипа. Он понял, что разобраться сразу не получится: «Грузите!»

Мы брали, словно на вес, – две тяжелые пачки в авоськах.

По глупости, по большой глупости доставшиеся рукописи я сортировал: стихи откладывались для работы, а другие записи, какие-то рисунки, письма Высоцкому от поклонников или из редакций, отдельные строки – конечно, просматривались, но – отметались и практически выпадали из сферы внимания. Мы вернули ему несколько папок таких непроработанных листов.

Когда я готовил набросок сценарного плана к спектаклю Высоцкого по его собственным песням, то обнаружил, что не хватает страницы, которая когда-то была у меня в руках, но которой тогда пренебрег.

А рукописи стихов расшифровывал, делал «канонический» текст на свое усмотрение, отдельно приводил варианты – и в таком виде нес Высоцкому.

– Это относится и к тексту, в рукописях зачеркнутому?

Понимаете, сейчас мы, конечно, уже осознаем роли зачеркнутого варианта, подчеркнутого варианта, перенесенного, обведенного. А по тем временам я расшифровывал все, что удавалось. Иногда оставленное Высоцким шло в варианты, а замаранное – в основной текст, потому что этот вариант мне очень нравился.

Высоцкий мог спросить: «Почему эта песня такая длинная? Слушай, я это все убрал, это не нужно», – до скандала. Следовал резкий выговор за то, что он, дескать, работал над тем, чтобы вещь была лаконичнее, цельнее, я же расширяю ее зачем-то до бесконечности. А в другой раз подобный вариант проходил: он не вспоминал, что вычеркнул какие-то строки.

С одной стороны, Высоцкому хотелось, чтобы созданное им не пропало. Понимал, что написанное нужно привести в порядок. Но, с другой стороны, он этими стихами уже перегорел. С момента их написания прошли годы. Многое переосмыслено, увеличился жизненный опыт, изменилось мироощущение.

Вещь готова. Он ее выносил, замечательно сделал, исполнил. Давно пережил эмоционально. Или – бросил, оставил. И вдруг через десять лет приходит чудак, приносит кучу старых вариантов: «А это что? А как тут вот это?…»

Высоцкий сознавал необходимость такой работы, но – душа не лежала, времени не было. Двойственная ситуация.

Вот приносишь какую-то вещь. Он ее увлеченно, с интересом пробегает: «Смотрите, как интересно! А вот тут… Чего-то у меня тут было… А! Да! Вот как надо!» – выдает как надо. Строка потрясающая! «Во! Смотри!» – мол, ай да Пушкин. Ты за ручку, а он уже о другом – и на тебя машет. Понимаете? Это он для себя.

Ему было любопытно, но уже не волновало. Время прошло.

Часто отвлекался. Вспоминал какие-то случаи, происходившие тогда, когда он это писал. Выходил, возвращался. Именно в моменты отвлечений я часто успевал зафиксировать его правки: он не всегда повторял их по моей просьбе.

Брал рукопись, начинал смотреть. «Подождите, а это откуда?» – «Из черновиков». – «Нет, не надо. Все не так. Сначала я так делал, потом все поменял. Зачем ты вообще это вставил?» – «А куда девать? Это ложится в контекст». – «Нет!» – «Но посмотрите, как в рукописи здорово!» – «Ну, мне так больше понравилось. Или легло на настроение».

Многое в работе Высоцкого с текстами зависело от настроения, от состояния.

Иногда приходишь к нему – и видишь, что ты совершенно лишний. Не нужен ты здесь сейчас! И уйти нельзя – он специально выделил время, назначил встречу и полчаса назад по телефону это подтвердил. Сидишь притихший. А он мрачно смотрит тексты, ни слова не говоря, откладывает листы. Ни да ни нет. Влезешь – вылетишь. Внезапно берет ручку, задумывается, кладет обратно. Идет на кухню, ставит чайник. Возвращается – отодвигает этот текст, берет другой. Тут же начинает что-то говорить. Записать невозможно – шпарит без остановки. Переспросить – нарваться на резкий выговор.

Или вот случай. Прихожу к нему часов в двенадцать дня. Выходит совершенно сонный: «А, Эрик… – так меня звали друзья, ну и Высоцкий тоже. – Да… Знаешь, я посплю чуть… Ты посиди…» – уходит спать. Я сижу. Вижу – на столе рукописи. Это было осенью 1979-го, он только что вернулся из Средней Азии. Смотрю – черновик «Еще бы не бояться мне полетов». Я переписал, отмечая, где зачеркнуто, что сбоку, – тогда уже поумнее был. Выходит Высоцкий: «Ну, чем занимаешься?» – «Вот, текст встретил. Извините, посмотрел, списал». – «Да ладно, брось, это будет совсем не так!» – и рукопись чуть ли не в урну.

– Высоцкий часто пользовался урной?

При мне он туда ничего не бросал. Но как-то я зашел, и нужно было что-то записать, а не на чем. Достаю листок из корзины для бумаг. Расправил – надо же! – то ли «Белый вальс», то ли другой какой-то черновик.

Или были мы на концерте, кажется, в ЦНИИ Промзданий. Зима. По дороге еще встретился пьяный мужичок, потерял шапку. Мы все мимо прошли, а Высоцкий остановился, поднял, надел на него. И в машине, и позже у Высоцкого в руках был листок бумаги. То он доставал его, что-то писал, то убирал в карман. В конце концов оставил там, и если бы мы не подобрали, не вернули – так бы и потерял: весь ушел в свои мысли. Это был черновик «Я вам, ребята, на мозги не капаю». Он долго над этой вещью работал.

На претензии по поводу обилия текстов в предложенном списке я однажды заметил: «Если вы имеете право чем-то пренебрегать, то у меня такого права нет. Все написанное вами имеет значение». Он не соглашался.

– Считал ли Высоцкий, что тексты должны сохраниться в том виде, какой они примут в результате вашей совместной работы? И было ли ему безразлично – останется это на листе или в записи?

Он предпочитал, чтобы это было именно на листах. Что, по-моему, вполне естественно для человека, ощущающего себя поэтом.

– Пунктуацию, строфику он поправлял?

Далеко не всегда. В общем-то, речь Высоцкого настолько богата, что не всегда тексты можно адекватно «означить», передав все тонкости, которые там присутствуют. Ну вот нет таких знаков в русском языке!

А Владимир Семенович, как мне кажется, слову, образу придавал решающее значение, в то время как знаки считал более-менее очевидными.

– Это не было связано с тем, что рукописи Высоцкий рассматривал не как стихи, а как тексты песен, которые он будет исполнять?

Нет. И он нисколько не имел намерения с нашей помощью обогатить свой репертуар за счет «старенького».

Хотя были единичные случаи исполнения в концерте песни, которую он уже десять лет не пел, но с которой мы накануне работали.

И еще. Некоторые песни он на выступлениях исполнял, уступая нашим настойчивым просьбам: «Владимир Семенович, нет у нас этого в записи, и рукописи нет. Спойте, пожалуйста». Специально не пел, а в концерте – бывало. Но мог не спеть, мог заменить – приходил с довольным видом: «А? Есть у вас такое?» – мол, существует и то, чего мы не знаем.

Рукописи у Высоцкого не были систематизированы, и иногда работа оказывалась напрасной. В Дубне, а потом на Малой Грузинской мы обсуждали «Мой Гамлет» – текст, который я делал по черновикам. Высоцкий читал, удивляясь, вспоминая. Правил, насколько мог припомнить. А уже после его смерти выяснилось, что есть беловик, и, кстати, с него он читал это стихотворение в 1977 году в Мексике…

– Вы не пытались недостаточно внимательно проработанные Высоцким тексты предложить ему повторно, может быть, при других обстоятельствах?

Пытался однажды. Принес обработанный текст «Муру на блюде доедаю подчистую…» и вдруг услышал от него, что это – середина большого произведения, написанного чуть ли не к кинофильму. Оно, кстати, не обнаружено до сих пор. Высоцкий по памяти процитировал еще несколько отрывков. Я дернулся записать, но не успел, он прервался. Этот кусочек я приносил вторично, но Высоцкий так до него и не дошел.

– Насколько мне известно, вы причастны к подготовке съемки на «Кинопанораме».

Это не совсем точно. Высоцкий принес список песен: ему надо было отобрать под «литовку». Требовалось, чтобы прошло определенное количество. Мало того – определенные песни, которые он хотел. «Подбери что-нибудь еще на те же темы. Задвинем две – одну выкинут, другую я спою». – «А сколько надо?» Он ответил, но подчеркнул, что именно должно пройти. «Тогда, – говорю, – надо добавлять заведомо непроходимое. Ведь все равно что-то придется оставить. К военным давайте добавим „Разведку боем“ – точно выбросят». – «Это почему еще?!.» Обсудили, сколько дать, что «на выброс». Присутствовал Олег. Нужна была какая-то «любовная», мы что-то предложили, он возразил: «Не надо, это Марина поет».

Тексты требовались в виде машинописи. Причем настолько спешно, что Высоцкий намеревался даже надергать страниц из нашего двухтомника. Мы спросили, сколько времени в запасе. Оказалось, день или два.

– Он просматривал эти тексты, правил?

Нет, лишь бы было что отнести. Но мы делали, конечно, без вариантов, по записи. Кстати, выяснилось, что многие из текстов уже залитованы в свое время при подготовке фильмов, спектаклей, пластинок.

Высоцкий предупредил, что планируется запись передачи, но название не сообщил. Потом мы спросили: «Не зря? Получилось?» – «Все нормально. Все сработано как надо».

– «Канатчикова дача» планировалась?

Да. Кажется, вариант был «Канатчикова дача» или «Жертва телевидения».

– Предложенный им тогда список – не тот ли, что записан в блокноте 1974-го?

Нет, он был на отдельном листе, это точно.

Для нас делался еще один. Дело в том, что Высоцкий считал наше объединение текстов в циклы искусственным. Дескать, «Ветер „Надежды“» – это цикл, а всеобщего «Морского» быть не должно. «Куда же те песни?» – «Это просто песни». И он попытался набросать структуру книги. Этот список, по-моему, не сохранился.

– Требовал ли Высоцкий вернуть ему рукописи?

Ни разу в жизни таких требований я от него не слышал. Периодически я их ему приносил и получал новые. Требовал Валерий Павлович, который в какой-то момент вдруг стал настойчив. Возможно, он уже отождествлял себя с Высоцким, но я всегда делал между ними большое различие.

3 или 4 июля 1980 года мы с Высоцким неожиданно встретились около Таганки – он пришел поговорить с Любимовым. У меня с собой были какие-то стихи, которые я нес копировать, и, воспользовавшись моментом, решил задать по ним несколько вопросов – например, не мог разобрать строку «Тонет злато и на топорище».

Мы прошли в администраторскую к Валерию Павловичу. Тот побежал ставить чаек, а Высоцкий просмотрел тексты. И говорит: «Вы обработали уже все?» – «Там еще много. Часть обработана, могу отдать». – «Ну давай, а то у меня уже много нового накопилось». Кажется, он взял какие-то черновики у мамы. Я ахнул: «Вы меня режете без ножа! Всю работу начинать по-новому!» – «Не хочешь – не надо». – «Нет, хочу, хочу!» – «Так принеси, – говорит, – я дам». – «Вы знаете, я уезжаю». – «Да я тоже. Валера передаст. Я тебе записку написал».

С тем я и уехал. А приехал уже на похороны.

Оказалось, меня вовсю разыскивают, чтобы получить рукописи.

– Они к тому времени были пересняты?

В том-то и дело, что нет! А сделать это быстро было невозможно, тем более что из-за Олимпиады всякий контроль ужесточился.

Я был в полной растерянности. Нужно было понять: что делать? Как распорядиться рукописями опального поэта, которые мне поручили? Распорядиться так, чтобы они уцелели. Что с ними сделает Марина Влади – неизвестно. А может, их тормознут на таможне или здесь отправят в урну… Я не мог действовать опрометчиво – ответственность была слишком велика. Это, может быть, высокие слова, но я пытаюсь передать свои тогдашние ощущения.

Решено было тянуть время, чтобы, с одной стороны, осознать ситуацию, с другой – не допустить попытку вывоза этих рукописей. Поднять шум – вызвать огонь на себя и обозначить проблему…

Тем временем мы приступили к копированию. Какую-то возможность нашел Андрей Крылов, часть дали разным фотографам…

После того как копии были сделаны, а ситуация немного прояснилась, мы в несколько приемов передали рукописи родственникам: отцу и Марине Влади. Это было зимой. Шел снег… Неужто я так долго их держал?…

Но как может поучать меня задним числом тот, кто не жил в то время, не знает, каково ждать обыска, хранить «сомнительные» тексты! Вот Л.Томенчук высокомерно пишет: кого он боялся, ЦРУ, что ли? Какое там ЦРУ! У меня один друг вылетел из института за анекдот, другой «пошел» за пленки… Представляете, если бы в то время нашли, например, рукопись «Поднимайте руки, в урны суйте…»?

Мало ли как могли обернуться события. А я боялся за рукописи. Да, Марина как вдова была вправе их забрать куда угодно. Но автор доверил свой архив лично мне – а поскольку посоветоваться с ним я уже не мог, то для себя решил, что рукописям следует оставаться в России… В результате большая часть архива была «любезно передана» наследниками в РГАЛИ, где теперь благополучно обитает.

1990-е

Кумир

Сергей ЮРСКИЙ[56]

Кумир

Особое и очень серьезное явление – кумир. Важный завет – не сотвори себе кумира! Заводить кумиров – грех. Большой. Однако заводят. Остро нуждаются в кумирах. Издавна, и недавно, и теперь. И в перспективе.

В сороковые, пятидесятые годы было понятие – сыры. Безумные поклонницы оперных певцов. Балета тоже, но в те десятилетия прежде всего теноров. Прежде всего Лемешева и Козловского. Девочки-подростки и женщины постарше ждали. Ждали своих кумиров на подходах к Большому театру. Он пойдет на репетицию, он выйдет со спектакля, он выйдет из дома, он сядет в такси, он мелькнет. В промозглую осень, в морозную зиму, в дождливую весну они ждали. Прятались от дождя и метели, согревались за стеклянной дверью магазина «Сыры» на улице Горького – обзор хороший. Сами себя назвали или кто-то их так назвал – сыры. Они гордились этим именем.

Тенор – особый голос. Больше других он действует не только на слух, на биение сердца, нет – он осязается, он действует на гормоны. Молодые девушки попросту сходят с ума, наркотизируются от этого голоса и от его носителя. Среди толп сыров попадались и молодые люди, но их было мало. Чаще это были спекулянты, достававшие билеты на спектакли кумиров, или мужчины с некоторыми гормональными изменениями.

Кумиры объединяли, они же и разъединяли. Секта козловисток ненавидела лемешисток. Доходило до разборок и даже драк. Так шли годы.

Это давнее дело. Можно бы написать исследование о наркотическом поклонении идолам и кумирам искусства. О киногероях и героинях, о театральных первых актерах, об открытках с их портретами, издававшихся и покупавшихся сотнями тысяч. О битвах за автограф, о домашних иконостасах, где вот они, недосягаемые, а теперь навсегда присвоенные, мои вожделенные! Я не буду писать это исследование – не моя забота и не мой интерес. Скажу только, что с появлением магнитофона, а потом CD, DVD, Интернета и др. и пр. от мировой сексуальной революции 68-го года началось повальное засилье рок, панк, метл, биб-боб, хип-хоп и др. и пр. солистов, дуэтов, групп и др. и пр. Среди них были гении, были просто таланты, были подражатели, были абсолютные бездарности, но это неважно. Безразмерно растущему народонаселению мира требовались кумиры в громадных количествах. Толпы потребляли все. Индустрия изготовления кумиров стала перегонять сталелитейную промышленность и приближалась к машиностроению. Спорт, даже футбол, слегка померк перед кратким и непрерывным, оглушительно звучащим, агрессивным, манящим и ввысь, и в бездну наркотиком истерии. Потребителями стали теперь уже оба пола. Пошатнулись и возрастные барьеры, начали принюхиваться даже старики, а особенно старухи.

Это нынешнее дело. А вот совсем недавнее и незабываемое. Сходное и несходное с общим процессом, очень нашенское. ВЫСОЦКИЙ.

Высоцкий был кумиром и остается кумиром. Многое наслоилось за те десятилетия, что его нет с нами. Его песни пели другие. Пели, подражая его голосу, и пели по-своему. Подпевали в застольях, и в больших залах, и на полянах, где собирались тысячи. Но главное – его слушали! Его голос, его манера, его взрыв – тоски, юмора, отрицания, утверждения – все это осталось недосягаемым.

Для меня Высоцкий – прежде всего Артист. То, как он поет, как несет слово – величайшее достижение. Звук, манера, ритм, произношение не только предъявляют содержание, они сами становятся содержанием. В какой-то мере они отодвинули в тень его как творца стихов, а он, несомненно, был выдающимся поэтом.

Я свидетель его начала, его взлета, его славы, трагических аккордов его финала. Свидетель и почитатель среди миллионов других. Но и несколько особенно – мы были знакомы, встречались, работали вместе, были приятелями. Друзьями? Пожалуй, нет. Мы разные и принадлежали к дружественным, но разным кругам. Жизнь водила близко, но не совмещала. Мы даже учились в одной школе № 186 на Большом Каретном, но это детство, и он младше на несколько лет. Он начинал в театре Моссовета, а я пришел туда во второй половине жизни. Конечно, видел его на сцене. Заходил за кулисы, разговаривали. В кино был потрясен им в «Коротких встречах» Киры Муратовой. Оба снимались в «Интервенции» Геннадия Полоки, в «Маленьких трагедиях» Михаила Швейцера, но общих сцен не было, прошли по касательной. Сошлись только в картине Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя», ставшей народной. Он для меня реальный человек с проблемами, с трудностями, планами, в меру общительный, в меру закрытый.

Все это крепко в памяти.

Высоцкий не в памяти былого. Владимир Семенович и все, что с ним связано, – это сейчас, это всегда, это всю жизнь.

Я подумал о том, с чего начал статью о кумирах, об идолах, навязанных образах. Я подумал: может быть, в жизни не хватает людям взрыва, безоглядной эмоции, может быть, в монотонности дней образуются мучающие пустоты, жажда веры и ее недостаточность? Я ведь видел фанатов – и футбольных, и театральных. Видел, как часто жизнь кумира была испорчена, иногда погублена массовым и беззастенчивым поклонением. Видел в США, Израиле места и времена буквального поклонения – все предметы, все одежды, картинки, статуэтки были мечены одним именем – Элвис Пресли! Через много-много лет после его кончины. Есть сходство? В чем оно? Есть разница?

Мне кажется, что прежде всего есть разница. Признаемся, мы подражаем. Все люди, все нации в разные времена кому-нибудь подражают. Мы, высоко неся лозунг «собственного пути», подражаем неимоверно много, грубо и внешне перенимая чужую моду.

Но с Высоцким не так! Поклонение (а это было именно поклонение!) пришло не извне – из нутра пришло. Из нутра целого огромного народа. На время Высоцкий соединил все слои – вояки, ветераны, трудяги, зэки по любым статьям, студенты, мальчишки, женщины, патриоты, эмигранты. Для всех – свой, для всех – наш, для каждого из массы – мой!

Владимир Высоцкий заставил вздрогнуть сердце огромного народа.

2014

Ольга ТРИФОНОВА[57]

«Но строк печальных не смываю…»

«Вы-соц-кий!» – скандировал лужеными мужскими глотками маленький зал гарнизонного Дома офицеров. Из женщин, кажется, была я одна: слишком маленький зал, чтобы еще и женщин брать.

Но я напросилась нахально, просто сказала умоляюще: «Возьмите с собой!»

– Ну что вы! – Владимир Семенович посмотрел будто бы даже испуганно на мужа. – Рядовой же концерт…

– Возьмите, – угрюмо подтвердил мой муж. Он прекрасно понимал, что ждет его дома, какое мрачное молчание или даже слезы, если не поедем на концерт.

– Но имейте в виду, – сказал сопровождающий офицер, – сидеть будете на табуретах… если найдем, там такое творится!

И действительно, в зале ГДО происходило что-то невообразимое: сидели на полу в проходах, лепились, как ящерицы, к стенам, духота немыслимая, временами мне казалось, не выдержу, а он пел и пел, напрягая на горле жилу, всё выполнял заказы один за другим. Кажется, пел три часа, обливаясь потом, кажется, концерт был бесплатным или, может, за услугу в виде вывоза мусора на военном грузовике. Не знаю, не помню. Но помню, что Владимир Семенович понимал, что для людей, собравшихся в этом зале, его концерт – событие в жизни. Что в унылой, безденежной коммунальной жизни песни про настоящую жизнь – отдушина и радость.

Так я оказалась случайно на этом концерте. Мой муж – не случайно, а я случайно, хотя именно я могла спеть любую или почти любую песню Высоцкого.

А Владимира Семеновича и Юру связывала братская нежность. Они даже обнимались при встрече по-особому, в каком-то своем ритме, своем контрапункте. Их связывало удивительное чувство. Точнее всего это чувство можно было назвать взаимным обожанием с оттенком глубокого почтения.

Никакого панибратства, хотя целовались, чем всегда напоминали мне членов тайного общества. Они и были членами такого общества – общества талантливых и благородных людей.

Я же просто присутствовала при их встречах, не смея хоть как-то заявить о себе. Но почему-то мне кажется, что будь Владимир Семенович жив, после смерти мужа я избегла бы многих унижений и разочарований. Я попросту не чувствовала бы себя абсолютно одинокой.

Хотя наши жизни проходили рядом пунктиром, оказалось, и через тридцать лет помню каждую встречу, и лица, и слова, и даже детали времени и места.

Полагаю, дело не только в моей памяти, а в том сиянии подлинных, а не фальшивых, не напоказ (впрочем, одно исключение было, но о нем позже) чувств и поступков, в сиянии таланта, которое окружало двух людей. Это сияние преодолевает время и пространство.

А вот как мы попали на тот необычный концерт.

Весна 80-го. Мы с Юрой вышли на нашу Южную улицу прогулять малыша. С другого, дальнего конца улицы приближается военный газик, мы сторонимся, но газик останавливается, и из него выскакивает Высоцкий. Обнялись с Юрой, наклонился к сыну Вале и сказал обычную шутку: «Ну как ты, офицерская спина?» И как всегда, Валя рыкнул на него от страха.

Это был обычный ритуал. Валя действительно сидел всегда с необыкновенно прямой спиной (первым это заметил Владимир Семенович, отсюда и «офицерская спина»), но младенец здорово побаивался хриплого голоса «дяди» и, чтобы не выдать страха, рыкал на Высоцкого. Это очень веселило Владимира Семеновича.

Вообще он держался с Валечкой на равных, будто со взрослым другом, и однажды притащил замечательный «взрослый» матрас «Данлоп» ему в подарок. Тогда такие матрасы были огромной редкостью, его привезла Марина. «Когда-нибудь, лет через восемнадцать, а то и пятнадцать, ты с благодарностью подумаешь о своем соседе Высоцком», – сказал он, подмигнув Вале. Валя на всякий случай рыкнул.

Да, он был нашим соседом, мы жили на одной улице в поселке писателей Красная Пахра. Вернее, он построил маленький дом для своей жены Марины Влади. Дом на участке друга, сценариста Эдуарда Володарского. Потом с этим домом вышла странная история: после смерти мужа Марину не пустили в дом, построенный для нее. Он был продан другому деятелю искусств. Но это потом, а в конце семидесятых Владимир Семенович увлеченно строил свой первый собственный дом в одну большую комнату и маленькую спаленку. На стройку он наведывался эпизодически, и, надо сказать, в этом случае народная любовь проявлялась иногда своеобразно. Как-то забежал к нам и попросил «до завтра» довольно большую сумму для строителей. Я, будучи в нашей семье и прорабом, и строителем, зная расценки местных умельцев, удивилась. Такие деньги должны были запросить за большую работу. Но оказалось, что речь идет о бетонной плите для перекрытия. По тем временам явно краденая плита стоила раз в десять дешевле.

Я предложила свою помощь в торге, но Владимир Семенович смущенно сказал: «Да ладно!» Ему явно не хотелось вступать в меркантильный диалог с работягами.

– Тогда я пойду без вас, потому что вас нагло обирают.

B.C. обрадовался и укатил в театр на репетицию, а я отправилась на другой конец Южной аллеи.

И что же там я увидела?!

Перед воротами, перегораживая проезд, стоял кран, на стреле его покачивалась, оскорбляя взор ржавой арматурой и отбитыми углами, плита. Увезена определенно с долгостроя. Диалог состоялся следующий:

Я: Это что такое?

Он: Перекрытие.

Я: С какой свалки?

Он: Она нормальная.

Я: Нет, она не нормальная.

Он: А Володя сказал, нормальная.

Я: Он ничего не понимает. Увозите.

Он: Еще чего! Надо расплатиться. Она правда пойдет. Ну, потрепанная немного, а простоит сто лет. Поверь мне. Честное слово.

Плита действительно годилась, но не за такие же деньги!

Я: Пол-литра.

Он: Не смеши!

Я: Больше не дам.

Он: А при чем здесь ты! Он сейчас приедет и расплатится. Я его подожду.

Я понимала, что он ведь так и будет здесь стоять, раскачивая этой дрянью. Шантажист!

Я: Не приедет. Платить буду я.

Он (задумчиво): Это плохо. (И уже оживленно.) А чего ты рубишься, у него денег куры не клюют.

Я: Он их не печет и не печатает. Он их зарабатывает. По всей стране мотается, потому что в Москве не разрешают выступать.

Он (снова задумчиво): Точно не приедет?

Я: Точно. Две пол-литры.

Он (непреклонно): Три.

На том и сошлись. Он въехал на участок и аккуратно положил плиту на стены.

Я отсчитала четырнадцать рублей, этого с лихвой хватало на три бутылки «Столичной», и мы расстались друзьями.

Владимир Семенович очень веселился, когда встретились в театре и он спросил цену. Веселился, но запомнилось, что ни словом не осудил работягу.

А встретились вот по какому поводу.

На Таганке репетировали спектакль «Дом на набережной».

Замечательный, потрясающий спектакль создали Юрий Петрович Любимов, художник Давид Боровский и артисты театра.

Я потом видела его раз двадцать и каждый раз испытывала восторг.

А тогда, ранней весной 80-го, выпуск спектакля был под большим вопросом, поэтому назначили обсуждение под стенограмму то ли министерства культуры, то ли московского комитета партии.

В общем, дело серьезное.

Кто-то настучал, и собрали худсовет театра, представителей министерства культуры, горкома и еще каких-то хмырей и многозначительных дур. Решалась судьба спектакля.

Владимир Семенович в спектакле не был занят, но на обсуждение пришел, конечно, чтобы защитить. Пришли защищать и писатель Борис Можаев, философ Евгений Шифферс, критик Юрий Карякин, художник Давид Боровский, публицист Александр Бовин, в общем, те, кто собирался обычно после спектаклей в кабинете Юрия Петровича, а это были блестящие умы и таланты того времени.

Обсуждение шло нервно и, как я уже упоминала, под стенограмму. Поэтому одни были несколько осторожны, а другие слишком агрессивны по отношению к присутствующим представителям власти и напирали на несправедливости, причиненные этой властью именно им. И то и другое на пользу спектаклю не шло, и к концу обсуждения зазвучали похоронные ноты. Это был провал, катастрофа.

И тут слово взял Владимир Семенович.

Принято вспоминать его как эдакого рубаху-парня, богему. Но я должна сказать, что Владимира Семеновича мы знали как человека очень серьезного, искреннего, человека, «выделывающего себя», если можно так выразиться. Он был книгочеем, образованным человеком, и я глубоко убеждена, что если бы кому-то это не было так сильно нужно, ни водка, ни наркотики не одолели бы его. И вот доказательство.

Его выступление было очень продуманным, очень взвешенным, и он не тянул, как другие, одеяло на себя, рассказывая, как его притесняют, не дают выступать, не печатают; он спокойно, достойно и очень умно защищал спектакль.

После его выступления чиновники как-то подтянулись, перестали вещать с отвратительными снисходительными интонациями, и спектакль с минимальными купюрами был допущен к показу.

Потом, когда вышли на улицу, Юрий Валентинович спросил:

– Навскидку: чье выступление было самым интересным, самым глубоким и при этом самым смелым?

Я, не задумываясь, ответила:

– Высоцкого.

– Правильно. Как глубоко, как неординарно он мыслит, да?

И каким жестоким и трагическим был один день для меня, когда Владимир Семенович забежал среди дня и спросил, нет ли чего-нибудь, чтоб «смазать ранку».

– Ну, там, зеленки или йода…

– Какую ранку? Покажите.

Он отмахнулся, сказал, что ерунда, пустяк, но я настаивала, тем более поняла по жесту, что ранка под брюками на бедре и он стесняется.

Мы были одни в доме. Юра уехал в Москву, Валечка ушел гулять с нянькой.

В те времена наркотики не были почти заурядным грешком в богемной среде, а были «ужас, ужас, ужас!».

Юрий Валентинович, как и многие, не догадывался о настоящей беде Высоцкого, я знала и молчала. Не хотела, чтобы Юрия Валентиновича постигло разочарование в кумире, а вот сейчас думаю, что, может, и не постигло бы, может, со своим умением понимать суть событий и людей он бы догадался, что нечеловеческое напряжение, в котором жил Высоцкий, требовало и нечеловеческого разрешения.

Я была идиотически наивна и всерьез предполагала, что речь идет о какой-то заурядной ранке, поэтому очень твердо настаивала на медосмотре.

То, что я увидела, было чудовищно.

Я смазала рану зеленкой и сказала, что ему немедленно надо ехать в Москву, в больницу. Видно, лицо у меня было перепуганное, потому что Владимир Семенович очень искренне заверил меня, что сразу же в Москву и там немедля в больницу. Почему-то оставил у меня «до завтра» довольно большую сумму денег. Не знаю почему, но мне не показалось, что готов к худшему – проститься с жизнью, совсем не показалось. Он даже меня успокаивал, шутил. Через несколько дней деньги забрал.

Юра пережил смерть Высоцкого с огромной болью. Особенно его мучило чувство вины: начальники в Союзе писателей волынили с заявлением Владимира Семеновича о приеме в члены Союза. Юра, конечно, ходил в секретариат, просил ускорить, но… Вот это его и мучило: «Надо было кулаком по столу, ведь ему почему-то это было важно. А мы не добились, а мы снисходительно говорили: „Ну зачем вам это! Вы так знамениты и без этого членства“. А ведь стольких бездарностей напринимали, столько г…на!»

И зачем было ждать, когда попросит, вот он никого не заставлял ждать. Он не был особенно близок с Аксеновым, но когда у Василия Павловича наступили черные времена, его перестали печатать, Высоцкий пришел и принес тысячу. По тем временам деньги огромные. Василий поблагодарил, конечно, но сказал, что это лишнее, на хлеб пока хватает.

– А я вот как раз и хочу, чтоб не только «на хлеб», а чтоб вы не меняли своего уровня, чтоб они видели это и злились, что не могут вас достать.

Так примерно он сказал, зная пристрастие Аксенова к «шикарной жизни».

Были и трагически-смешные случаи, когда перед Владимиром Семеновичем распахнула двери специфическая больница.

В Москве по соседству с ним на Пресне жила наша общая знакомая. Однажды мы по Малой Грузинской ехали к ней домой и мирно болтали у меня в машине. Вдруг она замолчала, побледнела и скорчилась от боли. Судя по всему, боль в животе была очень сильной, и я от растерянности остановила машину у тротуара. Оказалось, совсем рядом с больницей на углу Малой Грузинской и Пресни. Не знаю, есть ли сейчас эта больница, а тогда это было угрюмое серое здание с замусоренным двором.

Через двор бежал человек с забинтованной головой в пятнах крови, а вокруг него, прицеливаясь клюнуть в голову, летали огромные вороны. Это было такое жуткое зрелище, что даже моя бедная знакомая перестала стонать и остановилась.

И тут бабка в сером байковом халате закричала от распахнутой, обитой железом двери.

– Куда ты ее тащишь! Ремонт у нас, ремонт, не принимаем!

– А что нам делать? Сильная боль.

– «Скорую» вызывайте.

Тогда мобильных телефонов не было, и я прокричала – можно ли позвонить из больницы.

– Нельзя! – торжествующе и звонко крикнула бабка и с удовольствием повторила. – Нельзя! Ты ее вези на Шмитовский в женскую, у нее, наверное, внематочная!

Внематочная беременность – страшный сон советских женщин. Мы жили в такое время, когда в больнице, куда через год попал Юрий Валентинович, не было даже анальгина, зато в Барвихе, на служебных правительственных дачах, обед заказывали по меню и лечили швейцарскими лекарствами.

Мы выползли на Малую Грузинскую. Я видела, что моей бедной подруге становится все хуже, она становилась все тяжелее, и я уже с трудом волокла ее к машине.

И тут у тротуара остановился редчайший в те времена «мерседес» и рядом возник Высоцкий.

Это было поразительно: он не задал ни одного ненужного вопроса, вообще ни одного вопроса, он подхватил нашу знакомую с другой стороны, бросив мне:

– Лучше со мной.

Я покорно подчинилась. Почему-то сразу ушли страх и растерянность: от невысокого, ладно сбитого человека исходило то, что ищут женщины и что очень редко находят в мужчинах, – «не бойся, все обойдется, я с тобой».

Наконец мы дошли до машины и поехали, часто останавливаясь: я спрашивала, где ближайшая больница. Оказалось, на трамвайном круге перед Шелепихинским мостом.

Мы ввели несчастную в приемный покой, усадили на гнусную больничную обитую дерматином лавку, и Владимир Семенович деликатно вышел на улицу.

Как оказалось, зря. Тетка за перегородкой, не поднимая головы, спросила: «Что с ней?»

Я путано начала объяснять, но она перебила меня возгласом:

– Паспорт.

Паспорта при себе не оказалось, и началось идиотическое препирательство мое с теткой. Да, вот еще что: ситуация усугублялась тем, что день был то ли воскресный, то ли субботний. В общем, тетка ждала кого-то, кто разрешит принять без паспорта и не по «скорой».

Лицо моей знакомой из белого становилось серым, я разговаривала все более нервно и дерзко, что, конечно, не способствовало смягчению ситуации.

Наконец из недр больницы появилась тетенька с высоким начесом и твердыми интонациями. Разговор принял еще более нервный характер.

Я орала: «Я привезу вам паспорт, привезу!»

Тетенька хладнокровно отвечала: «Мы не Склиф!»

– Да, вы не Склифосовский, вы – убийцы!

Это, конечно, было чересчур.

Наступила зловещая пауза, и на этой паузе в приемный покой вошел Владимир Семенович.

И произошло чудо.

Откуда-то возникли санитары с каталками, и несчастную повезли куда-то в недра больницы, рядом с каталкой торопливо шла молодая врачиха и, беспрестанно оглядываясь на Владимира Семеновича, твердила с заученным состраданием: «Потерпите, женщина, потерпите, дорогая, все будет хорошо».

А навстречу ей бежал небольшой табун врачей.

Они влетели в приемный покой, как дети в распахнутые двери зала с новогодней елкой, и, как дети нарядную елку, принялись разглядывать Высоцкого.

Кто-то, круто развернувшись, побежал за фоткой для автографа, кто-то с той же целью протягивал самопальную кассету, и стоял тихий однообразный гул.

«Идемте в ординаторскую… выпьем чаю, идемте, мы вам покажем… у меня коньяк коллекционный армянский… моя мама… идемте к нам… мне дети не поверят… а где вас послушать…»

Примчались те, кто сбегал за фотографией, началась раздача автографов.

Я тихо спросила, что с больной.

– Да все нормально будет! – отмахнулись от меня. Потом с живым интересом: – А она кто Владимиру будет?

Потом прибежал кто-то, и хирурги умчались, как кони, по длинному коридору, а Владимира Семеновича все тянули в ординаторскую.

Когда садилась в машину, увидела, что во всех окнах больницы маячат женские головы, колышутся приветственно руки.

– И что бы вам не попеть в гинекологии! Зря ушли! – смеялась я, когда возвращались на Малую Грузинскую к моей машине.

– В гинекологии – не в гинекологии, а в Институт Курчатова я опоздал, нехорошо.

А ведь зря так глупо шутила, потому что слава его была истинно народной и потому что был он из тех, кто всегда приходит на помощь.

Новый, 1980 год собрались встречать у соседей, тех самых, на участке которых Владимир Семенович построил для Марины дом.

Все не задалось сразу. Юрий Валентинович напрягся и решил не принимать приглашения. Ему не понравилось, что хозяева категорически отказались устраивать складчину. В этом мой муж подозревал унижение. Но список приглашенных и мои уговоры подействовали, и согласие было получено. И конечно, главным козырем в моих увещеваниях был Владимир Семенович.

Было трудно отделаться от ощущения, что что-то всех разделяет. И этим чем-то были немыслимая роскошь дома и Большая жратва. Мне кажется, что гости были унижены этой лоснящейся, красного дерева мебелью и гомерической жратвой. Теперь понимаю, что и Высоцкий потратился на угощение, как сохозяин, но в ту ночь атмосфера была натужной. Все было «не в жилу».

У всех, кроме хозяев, денежные обстоятельства были не лучшими. Тарковский был без работы, Аксенова не печатали и «выпирали» из страны, у Юрия Валентиновича «застрял» роман в цензуре.

Притеснения Высоцкого стали перманентными, и назревало в его жизни, обгладывало ее неведомое нам, зловещее.

Кажется, это чувствовала только Марина, и, может, поэтому, усиливая гнетущую атмосферу, они с Владимиром Семеновичем «не замечали» друг друга.

Может, дело было в другом: присутствовали какие-то, кажется, никому не знакомые, кроме хозяев, девки.

Девки явно скучали. Им обещали знаменитостей, а знаменитости, во-первых, с женами, во-вторых, какие-то «не заводные». Тарковский держался обособленно и развлекал себя тем, что «полароидом» (аппарат тогда было новинкой) делал необычные, странные фотографии милого хозяйского пса Тимы. Вот тогда я впервые, а не на съемках «Соляриса», где задолго до этого проходила практику, увидела, как глаз талантливого режиссера может преображать действительность.

Я сидела рядом с Владимиром Семеновичем и мечтала только об одном: когда же он начнет петь.

Его гитара стояла сиротливо у двери, прислоненная к стене.

Я терпела, терпела и не выдержала, сказала тихо Высоцкому: «Вот было бы здорово, если бы пришел Высоцкий и спел, правда?»

Он так же тихо ответил: «А здесь, кроме вас, никто не хочет, чтобы он пел». Спокойно сказал, без обиды.

И это было правдой, потому что: «Знакомство – это хорошо, это престижно, а петь необязательно, мы ведь не плебс какой-то, чтобы Высоцким на Новый год наслаждаться!»

Вот что было в этих не-просьбах, вот еще одна краска его трагической жизни.

Потом, как в монтаже: увидела Марину и Владимира Семеновича, стоящих на крыльце под большим белым снегом. Они долго и нежно целуются, Марина в очень красивом вечернем платье с обнаженными плечами, и снег падает на них белыми хлопьями.

Я сказала Юре, что все это очень странно, и он ответил тоже странное: «Они же актеры!»

Девки вдруг среди ночи решили ехать в Москву, конечно, здесь ловить было нечего. Они пристали к Владимиру Семеновичу, чтобы он довез их хотя бы до шоссе, а там они поймают такси. Ныли жалобно. Марина смотрела ледяными глазами, но он сдался и повез.

Все было нелепо и нехорошо. Так бывает, когда чья-то жизнь разрушается, идет к концу. Разрушалась жизнь Высоцкого.

Прошел час, второй, а он не возвращался. Марина ушла в свой дом, мы тоже пошли домой.

Закончилась новогодняя ночь просто ужасно. На рассвете нас разбудил телефонный звонок. Звонил сосед.

Владимир Семенович попал в аварию на Ленинском проспекте, прямо напротив больницы. Все там и оказались, звонили врачи, просили приехать, что-то нужно было уладить…

И в результате этот прошедший нелепо и невесело праздник, как и считается по поверью, определил (для всех, кроме хозяев!) весь год. Кто уехал за границу и там вскоре умер, как Тарковский, или жил в безвестности, как Аксенов, кто-то заболел непоправимо, как мой муж, кто-то ушел навсегда, как Владимир Семенович…

Следующий раз я увидела его на сцене Театра на Таганке. Он играл Свидригайлова в инсценировке «Преступления и наказания». Может, потому что Свидригайлов – один из самых моих любимых образов у Достоевского, может, потому что трактовка Владимира Семеновича совпала с моим пониманием этой фигуры, но я не могу и через тридцать лет забыть ту роль, то исполнение. До сих пор помню, как сказал: «Он убийца, ваш брат». И как пел о черной крови.

У него было очень бледное лицо и очень черные брови, и в какой-то момент в лице проступило то, что у медиков называется «маской Гиппократа» – маска смерти… Это было редчайшее чудо запредельного в искусстве.

Потом он выходил на поклоны, улыбался, аплодировал кому-то в зале, приглашая подняться на сцену. Кажется, это был Юрий Карякин, и мы с Юрой дома смеялись, что вместо Федора Михайловича Достоевского в качестве автора на сцену вышел Юрий Федорович Карякин.

Но забыть маску, вдруг проступившую, я не могла, хотя мужу о своем видении не сказала. А незадолго до ухода Владимира Семеновича Юрий Валентинович неожиданно сказал мне о чем-то схожем. Но об этом потом.

Была еще одна встреча. Жаркое лето 80-го. Юрию Валентиновичу надо что-то передать в театр Любимову. Мы идем на реку и по дороге заходим на дачу Володарского, потому что «мерседес» Владимира Семеновича стоит у ворот.

Нас усаживают за стол под большим деревом, пьем чай и удивляемся тому, что хозяин соседнего дома не спешит выйти к нам. И в то же время я ощущаю… нет, не напряг, а тщательно скрываемое злорадство, что ли. Словно что-то дребезжит.

Наконец Владимир Семенович появляется, и снова что-то «дребезжит», как говорила моя мама. Но, кажется, кроме меня «дребезжания» этого никто не ощущает.

Владимир Семенович спешит, он вообще все последнее время куда-то спешит и куда-то уезжает из Москвы.

На сей раз вечером то ли в Кисловодск, то ли во Владивосток. Выглядит он плохо, худой, с каким-то косым лицевым углом.

У его лица вообще была странная особенность: в зависимости от настроения его абрис менялся. Скулы то возникали, то исчезали, рот был то скупым, то беспомощным…

Он уехал, но какая-то тревожная тень осталась. Это ощутили и мы, и хозяева, разговор не вязался.

И тут на дорожке, ведущей от его дома, появилась девица.

Желтые крашеные волосы, очень яркий лак на руках и такой же на босых ногах. Личико, может, и миловидное, но потрепанное, поэтому возраст неясен.

Хозяевам она была явно хорошо знакома, а мы просто не могли скрыть неприятного изумления: в доме Марины?!

Но девица держалась уверенно, может, даже нагло.

Уселась за стол, налила себе вина, переспросила отчество моего мужа и хрипловатым голоском поинтересовалась у него: «Юрий Валентинович, вы в истории что-нибудь петрите?»

– Немного петрю, – серьезно ответил муж, блестяще знавший и античную историю, и историю Рима, и, конечно, русскую историю. – А какая именно история вас интересует?

– Да вот, мне экзамен завтра сдавать про Куликовскую битву и все такое, не расскажете коротенько?

В том году как раз исполнялось шестьсот лет со дня Куликовской битвы, и Юрий Валентинович готовил статью для «Литературной газеты». Называлась статья «Тризна через шесть веков»; Ю.В. вскочил на своего любимого конька, и началась лекция о судьбе России, о ее предназначении.

Но другому коню это было, что называется, «не в корм», девица безумно скучала и развлекала себя тем, что разглядывала остросмышленым глазом моего мужа. Это был довольно странный для столь молодой особы почти мужской, раздевающий взгляд. Меня она игнорировала.

Мне это все надоело. Муж выглядел глупо, я – нелепо, хозяева – подловато.

Я встала и пошла к калитке. Муж догнал меня на полпути, и мы молча дошли до дома, говорить не хотелось. «Что-то кончилось», – как писал Хемингуэй.

Последняя встреча произошла незадолго до его смерти все на той же Южной аллее поселка писателей. Он остановил машину, и, как всегда, обнялись и поцеловались.

Владимир Семенович был очень возбужден, от него сильно пахло пивом, и он слишком громко и слишком быстро говорил.

Он говорил, что днями уезжает куда-то далеко, то ли в Сибирь на лесоповал, то ли на Дальний Восток.

Когда он уехал, Юра, глядя вслед его машине, сказал медленно:

– Как странно он произнес «уезжаю», будто Свидригайлов перед самоубийством: «Уезжаю в Америку», и похож на Свидригайлова. Да… Уезжаю, а не улетаю…

Больше я его не видела, потому что то белое лицо в цветах было не его лицом.

О его похоронах написано много, но мне никогда не забыть многотысячную толпу в пустоватой «олимпийской» Москве, людей на крышах домов – внизу не было места. Не забыть ночных костров и его песен возле Театра на Таганке – так всю ночь прощались с ним молодые.

Не забыть припадка возле гроба у перепившего с горя Володарского и серого, тоже мертвого лица Марины. Правда, потом она сказала, на первый взгляд, странные и горькие слова:

– Я добивалась признания тяжелым трудом и в девять лет кормила родителей, а ему Бог подарил огромный талант, и слава была огромной… Да, и огромный талант, и обожание всей страны, а он пустил это все под откос.

Жил тогда в Москве журналист Сэм Рахлин. Представлял он телевидение Дании, но жизнь нашу разнесчастную знал отлично, да и родители его отбывали во времена оны поселение в Якутии. Весь день и всю ночь с 28 на 29 июля Сэм провел возле театра, а вечером приехал к нам потрясенный.

Он сказал: «Теперь я понял про ваш народ всё: может не быть хлеба, может не быть свободы, но горе – это когда умирает поэт. Так было с Пушкиным (при крепостном праве!), так сейчас с Высоцким при…» – он осекся и посмотрел на потолок, где, по его мнению, была спрятана прослушка.

Про народ Сэм сказал истину.

Но я не знаю, остался ли народ наш таким и теперь. Знаю только, что и поэт, и личность такого масштаба, как Владимир Семенович Высоцкий, пока что не народились.

2014

Эрнст НЕИЗВЕСТНЫЙ[58]

Человек беспредельной души

С Высоцким мы познакомились при организации Театра на Таганке, потому что я там был бессменным членом общественного совета.

– Значит, можно сказать, что вы присутствовали при рождении Высоцкого-актера и Высоцкого-поэта. Какое впечатление он произвел на вас в те годы?

Честно говоря, я уже плохо помню. В начале творчества он не казался мне экстраординарным явлением. Высоцкий относился ко мне как к старшему, да я и был старше. Песни он только начинал тогда писать, а я был один из авторов песен, которые пела вся Москва, и Высоцкий это знал.

– Я никогда не слышал, что вы писали песни. Расскажите, пожалуйста, об этом.

Ну, я не один писал. Нас было четыре человека – Лёша Охрименко, Сергей Кристи, Владимир Шрейберг и я. Это такие песни, как, например, «Великий русский писатель Лев Николаич Толстой…», «Отелло, мавр венецианский…», «Выходит Гамлет с пистолетом…», «Я был батальонный разведчик…» и многое еще другое, чего никто не знает.

– «Я был батальонный разведчик…» исполнялась Высоцким, остались фонограммы. Эта песня так и задумывалась – как стилизация под солдатскую?

Да это всё стилизации! Вы должны понять одну вещь. Дело в том, что то, что называется соц-арт, – явление одновременно новое и очень старое. Скажем, в Древнем Риме за гробом императора шел шут в императорском одеянии и пародировал его движения. В Средние века были антилитургии, и так далее. Таким образом в официальную форму вкладывалось неофициальное содержание.

И вот мы (это было в сталинские времена), уставшие от Шекспира, Толстого, Станиславского, – для нас они были равны в том смысле, что были авторитетами, которые мы были обязаны уважать, – писали эти перевёртыши. При этом надо заметить, что эти люди вовсе не заслуживают надругания, как, впрочем, и римский император. По существу, это было начало соц-арта.

Скажем, «Раешник» Шостаковича – это соц-арт, или мое надгробие Хрущева – это тоже соц-арт: берется официальная форма и в нее вливается противоположное содержание. Как, например, берут портрет Ленина – и тут же надпись: «Пейте Кока-Кола!» Поэтому соц-арт не придуман Комаром и Меламидом, как говорят, – ими придумано название.

Нам не приходило в голову, когда мы писали эти песни, – которые нищие, кстати, пели всерьез, думая, что это серьезные песни, – что это было начало соц-арта.

Так вот, возвращаясь к Высоцкому, надо сказать, что в те годы мы не сближались. Потом, со временем, грань была стерта, мы даже перешли на «ты».

Я не могу сказать, что мы были с ним закадычными друзьями, но мы были очень близки, часто встречались. По-настоящему я оценил его позднее, когда начались его зрелые песни. Ведь в самом начале он пел даже не свои, а чужие вещи.

– А вам известна история создания каких-нибудь песен Высоцкого?

Я могу сказать вам, что песня «Нет острых ощущений, всё – старье, гнилье и хлам…» была посвящена мне. Она была написана после того, как я рассказал Володе о том, как я лежал в госпитале весь загипсованный. Когда гипс с меня сняли, то я, вместо того чтобы обрадоваться, ощутил себя несчастным, как черепаха без панциря. Володя расхохотался и через некоторое время принес мне это стихотворение.

– Каковы были пристрастия Высоцкого в изобразительном искусстве? Или он этим не интересовался?

Ну почему же? Ярко выраженного интереса я у него, действительно, не замечал, но он дружил с Шемякиным – вероятно, тот ему нравился и как художник. Это было позднее, когда Высоцкий стал ездить за границу, а в Москве он часто бывал у меня в студии, ему нравилось то, что я делаю. Мне кажется, что его пристрастия в живописи в принципе соответствовали шестидесятым годам. Он как бы ощущал себя в едином потоке с художниками-шестидесятниками.

– После вашего отъезда из России вы встречались с Высоцким за границей?

Мы встретились в Нью-Йорке зимой 1979 года, когда Володя приехал в Америку на гастроли. Это была наша последняя встреча, и она оказалась трагической. О ней уже можно сейчас рассказать. Понимаете, Высоцкий – величайший человек, и его ничто не унижает.

Я очень не люблю снижающего искусствоведения, когда, например, человек считает себя равным Пушкину, потому что у него гонорея, и у Пушкина была гонорея. Я на это всегда говорю, что у Пушкина если и была гонорея, то пушкинская, а у тебя – твоя. И это несравнимо. Поэтому мы можем сказать, что недостатки Высоцкого есть продолжения его достоинств. Без этого размаха, широты и, я бы сказал, беспредельности души не было бы всех его качеств, поэтому его ничто не унижает.

А история случилась такая. Высоцкий в то время не пил, был «зашит». Когда он пришел ко мне в мастерскую, у меня сидели мои студенты, один из которых покуривал марихуану. В этом не было ничего особенного, в те времена в Америке марихуану курили на каждом углу. Володя отказался от предложения выпить и сделал пару затяжек марихуаны. Внезапно он впал в форменное безумие… мы его еле удерживали, потом посадили под душ. Я просто не знал, что делать. Потом кто-то вызвал знакомого врача, тот Володю увез. После того случая мы разговаривали по телефону, но больше я Володю не видел.

– Мне рассказывали, что у Высоцкого были планы переезда в Нью-Йорк. Он не говорил вам об этом?

Нет, об этом разговора не было. Мы с ним обсуждали одну вещь, которую хотели совместно сделать. Я тогда собирался поставить спектакль «Преступление и наказание» с Нуриевым в главной роли. Когда Володя об этом узнал, он очень ревниво заметил, что мог бы и сам сыграть. Этот план мы очень серьезно обсуждали тогда. Да, он мог бы сыграть Раскольникова.

Высоцкий – явление очень значительное. Он намного выходит за рамки того круга метафор и определений, которые ему приписывают. Я считаю, что если бы не было науки социологии, то только по Высоцкому можно было бы изучить состояние общества того времени почти во всех социальных средах.

1997

Борис МЕССЕРЕР[59]

Владимир Высоцкий

В 1976 году мы с Беллой решили узаконить наши отношения, и в день бракосочетания, 12 июня, я устроил импровизированный праздник. Я ничего не хотел готовить специально, потому что все задуманное сколько-нибудь заранее обернулось бы показухой и фальшью.

Если не считать нескольких приглашенных, которые были с нами в загсе, дальше мы обрастали людьми стихийно. Произошло это стремительно, потому что известие о нашей свадьбе буквально взбудоражило московский круг знакомых.

Как только Эдмунд Стивенс – американский журналист, с которым мы были в приятельских отношениях, живший в Москве в отдельном особняке на широкую ногу, – узнал, что сегодня мы поженились, он потребовал, чтобы мы немедленно приехали к нему домой, и организовал роскошный банкет в нашу с Беллой честь.

Наш праздник продолжался целый день: начался утром, торжественный обед состоялся у Эдмунда, а вечером мы поехали в мою мастерскую. Приехал Высоцкий и весь вечер пел под гитару.

С этого дня началось наше постоянное дружеское общение с Володей Высоцким и Мариной Влади.

Когда я думаю о возникшей близости с Володей и Мариной, я понимаю, что, видимо, произошло некое единение людей, проживающих похожую жизненную ситуацию. Мы с Беллой и Володя с Мариной совпали друг с другом в определенном возрасте и в определенном, довольно трудном, соотношении, когда наши судьбы в значительной мере уже сложились. Все мы были достаточно известны и, быть может, даже знамениты. Каждому из нас надо было что-то в себе менять так или иначе, чтобы соответствовать друг другу. Но владевшая нами страсть (я говорю это по своему ощущению) превозмогала все препоны. И это нас сближало.

Мы с Беллой стали очень часто, я думаю, через день, бывать у Марины и Володи, иногда они приезжали к нам в мастерскую. В их доме общаться было удобнее, квартира камернее мастерской, больше приспособлена к уюту, хотя все мы были «неуютные» люди и ощущали себя мятежными душами.

Ритуал сложился сам собой. Мы созванивались с Мариной и приезжали на Малую Грузинскую часам к девяти вечера. Это близко от Поварской.

К этому моменту у Марины уже был готов стол с прекрасными напитками и закусками. Мы долго сидели за столом, Володя приезжал часам к одиннадцати, после спектакля. В нашем застолье Володя никогда не выпивал. Он рассказывал всякие театральные новости. Всегда был душой компании и всегда был на нервном подъеме. К концу ужина Володя говорил: «А хотите, я вам покажу (всегда слово „покажу“) одну свою новую вещь?» Он брал гитару и начинал петь. Иногда врубал мощную технику и воспроизводил только что сделанную запись. И всегда это было для нас неожиданным, и всегда буквально пронзало сердце. Сидели допоздна – далеко за полночь. С ощущением праздника, который дарил нам Володя.

Сам Высоцкий исключительно высоко ставил творчество Беллы. В знаменитой анкете, на которую Володя когда-то ответил, есть строчка, где его спрашивают: «Кто ваш любимый поэт?» И Володя отвечает: «Белла Ахмадулина». Он, со своей внешне очень земной поэзией, так ценил возвышенную поэзию Беллы с ее изяществом и утонченностью.

Февралем 1975 года помечено стихотворение, в котором Володя обращается к своим друзьям. Оно посвящено и Белле:

Вы были у Беллы?

Мы были у Беллы.

Убили у Беллы

День белый, день целый:

И пели мы Белле,

Молчали мы Белле,

Уйти не хотели,

Как утром с постели.

И если вы слишком душой огрубели —

Идите смягчитесь не к водке, а к Белле.

И если вам что-то под горло подкатит —

У Беллы и боли, и нежности хватит.

В январе 1976 года мы получили письмо-привет от Марины из Кельна во время их с Володей короткого пребывания в Германии. Это письмо передал удивительный человек по имени Бабек, который на наших глазах стал миллионером, хотя был сыном иранских коммунистов и воспитывался в интернате для детей членов дружественных компартий под городом Иваново. Он сделал стремительную карьеру в бизнесе.

Я воспроизвожу письмо с особенностями орфографии Марины:

«Беллачка дорогая, мы остановились в Кельне. Погуляли. Я про тебя думала и ришила, через Бабека, который скоро приедет в Москву, тебе кое-что передать. Вот Боре наски американские и громадный привет! Тебя я целую и люблю

Марина»

А дальше идет приписка Володи с предложением писать буриме. Но как мощно и раздольно звучит его голос!

«Расположились мы нагло и вольно

В лучшей гостинице города Кельна!

И мы тебя целуем.

А дальше – рифмуй, Белочка, продолжаем бу-ри-м-е-е

Целую тебя и Бориса

Володя.

6 января 1976»

(Написано на бланке «Hotel Inter-Continental»)

Белла откликнулась на призыв Володи, выйдя из жанра буриме, но продолжение получилось:

Продолжить повелел… быть посему, Володя.

Мне страшно преступить незнаемый рубеж

меж вечностью и днем, где поступь Новогодья

в честь поросли младой уже взяла разбег.

Мысль о тебе ясна. Созвучья слов окольны.

Но был чудесный день. Ты и Марина в Кельне.

Так я пишу тебе вне правил буриме,

вне правил общих всех, вне зауми решенья

тебе воздать хвалу, что как хула скушна.

Солнцеморозный день, день твоего рожденья.

Чу – благодать небес к нам, сирым, снизошла.

25 января 1976

Сам я с Володей Высоцким познакомился в далеком 62-м. Когда балерина Большого театра Лиля Шейн позвала меня и мою первую жену Нину Чистову (тоже балерину Большого театра) в гости.

В то время Лиля вышла замуж за молодого драматического актера Жору Епифанцева. Жора тогда производил сильное впечатление своей внешностью: он был высокий, статный, можно сказать, красавец, с крупной кудрявой головой, правильными чертами лица и горящими глазами. Очевидно фотогеничный, он привлекал внимание кинорежиссеров. К этому времени он уже сыграл Фому Гордеева в одноименном фильме. В жизни он играл роль «безумного» (подразумевалось – гениального) художника на том основании, что расписал свою крохотную кухню в маленькой двухкомнатной квартирке в кооперативном доме Большого театра на Садово-Каретной улице. Буквально всю кубатуру маленького пространства он зарисовал какими-то причудливыми экзотическими растениями на фоне багрово-красного закатного неба, как бы продлевая и совершенствуя искусство Поля Гогена.

В этой маленькой квартирке за столом, уставленным бутылками, я впервые увидел Володю Высоцкого. Он держался крайне скромно, сидел в углу и молчал. Но каким-то образом выделялся – своей внешностью и, быть может, застенчивостью. Его лицо было как будто вырублено неким божественным скульптором, с довольно резким обозначением скул, лба и подбородка. Он притягивал к себе взгляды. Многие из присутствующих узнали его, и к концу застолья стали раздаваться просьбы спеть. Володя взял гитару и мгновенно завладел общим вниманием. Я был поражен интонацией, мощью и горловыми хрипящими раскатами его голоса. Он произвел сильнейшее впечатление. С тех пор мы часто встречались в различных компаниях, да и на сцене Таганки я видел его во многих спектаклях.

Так случилось, что я знал почти весь круг друзей Володи Высоцкого. По существу, это был и мой круг хороших знакомых.

Его ближайший друг Севочка Абдулов жил в одном подъезде со мной, тремя этажами ниже. Он часто звал меня, когда Володя у него пел. Помню, как я отвозил на своем красном «москвиче» припозднившегося в гостях у Севочки Володю куда-то на Юго-Запад. Я выходил из дома с намереньем ехать по делам, а Володя, немного отоспавшись у Севы, еще только отправлялся домой.

Напротив и немного наискосок от нашего дома жил мой школьный товарищ Эдуард Жилко. Там часто протекали наши юношеские застолья. Я приглашал туда Севу Абдулова. Там бывал и Лева Кочарян вместе с Машей Юткевич. Работал он вторым режиссером на «Мосфильме». В компании он был неотразим, особенно когда хотел понравиться дамам: проделывал немыслимые трюки – прокалывал щеку иголкой с ниткой, затем продевал иголку во вторую щеку и вытаскивал ее уже снаружи. Или ставил на столе бутылку водки наклонно, и она держалась. Он умел жевать бритвы, закусывать фужерами и знал массу анекдотических историй, которыми интриговал публику. В то же время у него был особый талант чуткости, он всегда был очень внимателен к людям. Что, видимо, привлекло Володю еще в юности, и они стали добрыми друзьями.

Близким другом Володи Высоцкого был Артур Макаров, племянник знаменитой актрисы Тамары Макаровой. Артур был весьма дружен и с Василием Макаровичем Шукшиным. Снялся в роли бандита в фильме «Калина красная». С Высоцким они дружили еще со времен Большого Каретного… Артур прожил короткую жизнь, не до конца выразив себя как писатель.

Другим близким Володе человеком был Вадим Туманов.

Володя познакомил нас осенью 1976 года. Тогда Туманов показался мне немного медлительным, но в нем угадывалась какая-то огромная внутренняя сила. Знакомя нас, Володя сказал, что Туманов – золотоискатель, имеет свою артель. Все это было ново и волновало: артель, Сибирь, золотоискатели – смелые люди, официально получающие большие деньги. Вадим стал рассказывать, что он покупает в Ялте дом вместе с землей и приглашает нас с Беллой туда пожить.

Вадим написал прекрасную книгу о своей жизни – «Всё потерять – и вновь начать с мечты» – о том, как служил во флоте, об аресте по доносу, о годах, проведенных в неволе, и, конечно, о своей артели.

Из друзей Володи хочу упомянуть и фотографа Валеру Нисанова. Он жил в одном доме с Володей. Уехав с семьей (женой Аришей и двумя детьми) в США, он там занялся изданием русскоязычной газеты. Мы с Беллой останавливались у него на одну ночь в Нью-Джерси. Он выпустил номер газеты, целиком посвященный Белле. Потом издал книгу фотографий, посвященную Высоцкому. Мечтал об издании альбома со стихами Беллы и моими рисунками.

Судьбе было угодно сделать Валеру Нисанова свидетелем последних дней жизни Володи. Эти дни и часы он помнил лучше и достовернее всех.

Марина Влади весьма строго относилась к отбору гостей и делала акцент лишь на нескольких именах. Наверное, это шло от существующей во Франции традиции общения людей довольно узким кругом. Быть может, это была ее реакция на поведение Володи, который очень любил друзей и широко с ними общался.

Перечислю только немногих людей, которые собирались в доме Марины и Володи. Это, прежде всего, Севочка Абдулов, в то время актер МХАТа; кинорежиссер Саша Митта, у которого Володя много снимался, и Сашина жена художница Лиля; кинорежиссер Станислав Говорухин, создавший знаменитый фильм «Место встречи изменить нельзя», в котором с большим успехом сыграл Высоцкий; киносценарист Эдик Володарский, близкий друг Володи. По моему наблюдению, Володина интонация во время разговоров была заимствована им у Володарского.

Эдик был славен своими фантастическими приключениями. Однажды его вместе с Володей поместили в больницу для «оздоровления». Володарский провел там короткое время и нашел способ оттуда бежать. Но мысль о том, что Володя остается в больнице один заложником возникшей ситуации, не давала ему покоя, и он вернулся и сдался врачам.

В доме Марины мы встречали Валерия Павловича Янкловича. В то время он работал заместителем директора Театра на Таганке и помогал Володе устраивать его гастрольные поездки, иногда проводил с Володей в поездках по несколько недель. Меня всегда смешило, что директора Театра на Таганке Якова Безродного мы звали Яшка, а его заместителя Янкловича величали Валерий Павлович. Я знал, как много делал он для Володи.

В гостях у Марины и Володи бывали красавица Инга Окуневская и ее муж Виктор Суходрев, знаменитый переводчик всех наших лидеров, начиная с Хрущева, продолжая Брежневым, Андроповым и Горбачевым. Приходила Таня Егорова из Театра Сатиры, югославский режиссер Владо Павлович, снявший Высоцкого в фильме «Единственная дорога». Иногда заходил Вася Аксенов, иногда – отец Володи Семен Владимирович. И конечно, незабываемы вечера, когда бывал Булат Окуджава и они с Володей пели по очереди.

После встречи в моей мастерской с Микеланджело Антониони в середине декабря 1976 года у нас оставались считанные дни до отъезда во Францию, куда нас пригласила Марина Влади и куда мы с Беллой должны были прибыть к католическому Рождеству. После долгих мытарств мы получили наши загранпаспорта – оставалось получить французскую визу.

Мы собирались пробыть в Париже три месяца.

Когда я сказал об этом Володе Высоцкому, он воскликнул: «Борис, ты должен получить двойной въезд во Францию!» И добавил: «Я помогу тебе это сделать. Поедем вместе!» И мы с ним поехали во французское посольство на Якиманку. Володя предводительствовал, и мы прошли в отдел виз, где все сотрудники прекрасно знали Володю и очень хорошо к нему относились. Он сказал одному из чиновников: «Сделайте, пожалуйста, Мессереру с Ахмадулиной двойной въезд во Францию!» И тот, с хитрецой взглянув на Володю, взял бумаги и удовлетворил его просьбу. «Двойной въезд», по словам Володи, необходим был для случая, если мы, находясь во Франции, захотим выехать, предположим, в Италию и снова вернуться во Францию. Володя повелительно сказал: «Бери, выехать захочется!» Он знал эти тонкости, я это понимал и благодарно слушался. Этот «двойной въезд» нам очень пригодился.

Накануне Рождества мы приехали в Париж. На вокзале нас встречала Марина Влади, и мы на ее машине двинулись в сторону rue Rousselet по парижским бульварам. В то время представить себе, что улицы могут быть запружены сплошным потоком автомобилей, мы, конечно, не могли. Продвигались, буквально считая метры дороги. Наконец rue Rousselet 30. Крошечная четырехкомнатная квартирка. Каждая комната метров по двенадцать и маленькая кухонька. Марина поселила нас в одной из комнат.

Эту квартирку в центре Парижа Марина снимала. Оказалось, что у нее есть свой большой четырехэтажный дом в аристократическом пригороде Парижа Maisons-Laffitte. Дом был приобретен на гонорары юной Марины по совету ее родных, которые считали выгодным такое вложение денег. При покупке дом был записан на имя матери и всех четырех сестер. Это было сделано, чтобы уменьшить налоги. В дальнейшем жизненная ситуация Марины очень поменялись, ей пришлось дом сдавать и снимать квартирку на rue Rоusselet. Именно сюда и приезжал из Москвы Володя Высоцкий. В этой квартирке жили и мы с Беллой.

Володя прилетел через три дня. Он, будучи, как всегда, «на нерве», вносил в общую жизнь особое напряжение. Белла тоже была заряжена громадным нервным напряжением. И происходило нечто похожее на вольтову дугу. Когда они встречались, в маленькой квартирке наступала гроза с громом и молниями.

Володя старался найти выход своей энергии и предлагал какие-нибудь неожиданные проекты. Так, он позвонил Шемякину и сказал, что через час мы будем у него. Для нас с Беллой это было особенно интересно, потому что мы с Шемякиным не были знакомы.

Миша Шемякин на всех производил сильное впечатление – во-первых, благодаря легенде, которая его окружала, а во-вторых, из-за экстравагантной внешности и жестоких шрамов, украшавших его лицо. Одевался он причудливо: ходил в каком-то френче, штанах галифе цвета хаки и высоких сапогах до колен. Выходя на улицу, надевал военизированную фуражку с козырьком и длинную шинель до пола.

Квартира у Шемякина была просторная, но, как и в Москве, мы сидели на кухне. Беседовали и выпивали. Собственно, выпивали только мы с Беллой, потому что Володя и Миша были «в завязке». Марина тоже выпивала свою рюмку, но у нее была отдельная бутылка виски, которую она носила в сумочке.

Миша познакомил нас со своей женой Ребеккой, их жизненные пути потом разошлись, но в этот момент они были близки и вместе восхищались успехами их маленькой дочки Доротеи, очень талантливого ребенка – начинающей художницы.

В кухне стояла огромная клетка с очень большим попугаем, накрытая шалью. Как только Миша снял эту шаль, птица начала издавать истерические вопли, способные разбудить спящий Париж, и Мише пришлось снова накинуть шаль. Попугай понял, что наступила ночь, и замолчал. Но в следующую минуту Миша открыл дверцу собачьей конуры, стоявшей тоже на кухне, и оттуда вылетел как пуля бультерьер по кличке Урка, который, делая круги с бешеной скоростью, сбивал все на своем пути. Этот безумный бультерьер, которого Миша очень любил, прожил у него лет шестнадцать, и мы с Беллой встречали его в квартире Шемякина уже через много лет в Нью-Йорке.

Мы перешли в комнату, и Миша стал показывать каталоги своих выставок и альманах «Аполлон-77», который он издал за свой счет и которым очень гордился.

Михаил Шемякин не только талантливый живописец, хороший рисовальщик, удивительный скульптор, но и неутомимый пропагандист русской культуры. По его инициативе в 1976 году в Париже в Пале де Конгре состоялась гигантская выставка неофициального русского искусства. Составленный им альманах «Аполлон-77» – своеобразная энциклопедия неофициальной русской литературы и искусства. В нем были воспроизведены картины российских художников-нонконформистов и рассказано о трагической судьбе каждого из них.

Я с удовольствием смотрел работы из серии «Чрево Парижа», того самого знаменитого «чрева», которое Шемякин успел застать, обосновавшись в Париже в 1970 году. Теперь оно уже стало преданием, а в листах Шемякина сохранилась завороженность неповторимой ночной жизнью центрального рынка огромного европейского города.

В 1977 году Шемякин был уже весьма знаменит в Париже, хорошо продавался и имел большие деньги. Он их бесшабашно тратил, устраивая настоящие гулянья в парижских «кабаках» (на самом деле достаточно дорогих и фешенебельных ресторанах), например, в русских «Царевиче» и «Распутине», где его прекрасно знали и старались угодить как могли. Он приглашал нас с Беллой туда и вместе с Володей, и когда Володя уезжал в Москву.

Марина и Володя бывали в Париже наездами. Марина снималась в фильме Марты Месарош «Их двое» и постоянно летала на съемки в Венгрию. Володя прилетал из Москвы.

Когда мы встречались на rue Rousselet, тема наших разговоров была всегда одна: как сделать так, чтобы Володя мог подольше оставаться в Париже. Занятость Володи в любимовском театре была чрезвычайно высокой. Из Москвы раздавались звонки с требованием приехать на очередной спектакль. Особенно часто тогда шел «Гамлет». Без участия Володи спектакль был немыслим. Потом Володя возвращался, пару дней осматривался, в лучшем случае давал один-два концерта и должен был вылетать обратно в Москву. Больно было смотреть на это существование урывками.

Когда Володя прилетал в Париж, он звонил Косте-болгарину – своему аккомпаниатору – и ехал с ним в какой-нибудь парижский зал, где стояла их аппаратура, – репетировать. Возвращался он поздно, успевал с нами только поужинать. Он все время нервничал. Такая жизнь была для него чрезвычайно трудна. И Марина тоже нервничала из-за этих беспрестанных отлетов Володи в Москву.

Марина старалась ввести Володю во французское общество – знакомила со своими друзьями, для которых он пел в каких-то частных апартаментах. В это время он много занимался французским языком и уже мог объясняться со своими новыми знакомыми. За его лингвистическими успехами было любопытно наблюдать.

Мы непрестанно говорили о том, как бы Володе уменьшить зависимость от театра. Надо сказать, что он очень любил свой театр и Юрия Петровича Любимова. Но театр был ему нужен еще и потому, что директор театра Дупак подписывал ему характеристику, необходимую для оформления документов на выезд. У Володи в это время была постоянная виза, но все равно характеристику нужно было время от времени обновлять.

Володя продолжал мечтать о независимом положении. Он хотел стать членом Союза писателей. Но на этом пути были свои препоны. Во-первых, его не печатали в периодике и не издавали. И ему нечего было предъявить при вступлении в Союз. Во-вторых, были отдельные деятели Союза писателей, которые категорически возражали против приема Володи. Трудно было понять, что они имели против вступления Высоцкого в профессиональную писательскую организацию.

Белла хорошо знала Мишу Луконина, члена правления Союза писателей СССР и в 76-м году первого секретаря Московского отделения Союза писателей. Он был довольно симпатичный мужик. В молодости работал на Сталинградском тракторном заводе и играл в футбол за команду «Трактор». Всем своим поведением и повадками как бы еще и еще раз подчеркивал, что он из простой пролетарской среды.

Как-то в гостях у Миши мы говорили о судьбе Володи Высоцкого и о том, что необходимо принять его в писательскую организацию.

Белла вспоминала этот разговор:

– Миша, может, можно как-то Высоцкому помочь – он беззащитный человек, как всегда актеры, подвластный режиссерам. Но в театре ему уже разрешают петь его песни со сцены. Это уже немало, значит, нет полного запрета на его творчество. Может быть, все-таки примешь его в Союз писателей?

– Только через мой труп!

И напрасно он это сказал…

Как-то один корреспондент спросил Высоцкого:

– А вы хотите быть знаменитым?

И ответ Высоцкого:

– Хочу и буду.

Он понимал себе цену.

2015

Михаил ШЕМЯКИН[60]

«Вспоминай всегда про Вовку…»

С Высоцким я познакомился в Париже году в 1974-1975-м, точно не помню. После спектакля нас познакомил Михаил Барышников. Миша жил тогда в роскошном особняке у Одиль Версуа. Она была женой итальянского герцога или графа, и ему принадлежал этот особняк.

Когда я знакомлюсь с человеком, я прежде всего обращаю внимание на его глаза. У Володи меня поразили абсолютно живые, ироничные глаза, мгновенно все схватывающие и понимающие.

– Можно ли сказать, что это была «дружба с первого взгляда»?

Да, абсолютно. К этому времени и он, и я были достаточно сложившимися людьми и, в какой-то степени, мастерами. А независимо от того, в какой области мы достигаем чего-то, – этот путь в основном связан с проблемами духовных откровений… Этот путь обостряет внутреннее видение. И никакого процесса узнавания у таких людей не происходит. Когда мы сталкиваемся, все случается мгновенно.

– Совпало ли ваше представление о Высоцком, которого вы знали по песням, с живым человеком, которого вы увидели?

Да. Но тогда я мало знал его песни. Я интересовался и занимался классической музыкой и джазом, даже играл немного в России. Я услышал несколько песен Галича, которые меня поразили. Потом мы с ним сдружились в Париже… И я прослушал несколько песен Высоцкого – и меня прежде всего потрясла «Охота на волков». Одной этой песни было достаточно для меня, чтобы понять: Володя – гений! Всё, баста! В этой песне было сочетание всего. Как говорят художники: есть композиция, рисунок, ритм, цвет – перед тобой шедевр. То же самое было в этой песне – ни единой фальшивой интонации… Все было, как говорили древние греки, в классической соразмерности. Полная гармония, да еще плюс к этому – все было на высоченном духовном подъеме! Это гениальное произведение, а гениальные произведения никогда не создают мелкие люди.

Поэтому у меня не было никакого расхождения, но не было и большого шока – как будто я узнал своего хорошего знакомого.

В Париже я сделал первую и единственную персональную пластинку Алеши Дмитриевича… Моя жена часто вспоминает, как странно мы увиделись. Я приехал в «Распутин» – в ресторан, где пел Алеша, а раньше я видел только его фотографию на какой-то сборной пластинке и все. Дмитриевич никогда меня в глаза не видел… И он все время подходил к нашему столику и смотрел… Наконец, когда все уже выпили, он долго так смотрел на меня и говорит: «Ну, что ты?!» Я отвечаю: «А ты что?!» И всё! Мы обняли друг друга. И с этого вечера, с этой ночи и началась наша дружба, которая продолжалась до самой Алешиной смерти.

Кстати, я их познакомил с Высоцким, который вначале абсолютно не воспринимал Алешу. Он звонил мне: «Ну что ты тратишь деньги? Это же безобразно!» А я ему сказал: «Володя, сядь и еще раз послушай этот диск. Один раз, два раза…» Володя должен был прилететь в Париж буквально через два дня… Звонок в дверь… Он обычно из аэропорта сразу заезжал ко мне – это по пути, – чем необычайно злил Марину… Володя обнял меня и сказал: «Мишка, познакомь меня с этим гением! Я понял его!» Я привез его в ресторан, и они тоже сошлись вот так – сразу! То же самое.

Володю я начал записывать буквально с первых дней, когда он ко мне пришел. Сразу! Я вырос в Германии, и у меня развито это немецкое педантичное мышление… И я знал, что это за человек, знал это «шаляй-валяй» русской державы… А еще я слышал несколько его «сорокапяток» – тогда вышли его пластинки с этим ужасным оркестром… Я сказал: «Володя, нужно работать серьезно». И он сразу это понял. Первые песни были записаны сразу же после нашего знакомства.

А потом Володя в эту работу вошел настолько, что когда он приезжал, то у него в кармане уже были бумаги… Причем на некоторых записях идет слегка шуршание этих бумаг… Надевал очки – в последнее время он плохо видел, – ставил бумаги на какой-нибудь мой мольберт – и, перелистывая, пел.

– Вы – первый человек, от которого я слышу про очки…

Это было очень смешное зрелище – Володя в очках лежит и читает… У меня была большая квартира, а Володя не любил больших пространств. Может быть, потому, что его работа была связана с большими залами. Он мне говорил: «Миша, ты любишь большие мастерские, а мне всегда хочется отгородиться – в уголке за столом я чувствую себя уютно».

И у меня была такая комната типа «полуприхожей», и там стоял плюшевый диванчик. Иногда приходишь откуда-нибудь – Володя в очках, при лампе что-то читает. И внешне это был совсем не тот Высоцкий. Пришел такой гигант, ударил по струнам гитары! И Володя любил, чтобы кто-нибудь был рядом… Моя супруга – Рива, она такая тихая женщина – лепит свою статуэтку, а Володя читает. У меня была большая библиотека, а многое в то время нельзя было читать здесь, в Союзе.

– А Высоцкий работал у вас? Может быть, какие-то вещи он написал прямо в вашей квартире?

У меня дома, за моим столом Володя написал… Это не песня, это баллада «Тушеноши». В то время я был в Нью-Йорке, там снимали фильм обо мне – и Володя позвонил мне в отель. А я только что закончил серию «Чрево Парижа»…

– Миша, я потрясен! Сижу у тебя целый день – просматриваю всё – и пишу. Каждое четверостишие буду читать тебе по телефону. Ты не спишь?

– Я тоже не сплю. Буду рад…

И вот каждое четверостишие он читал мне из Парижа в Нью-Йорк по телефону. Так что «Тушеноши» – это было написано ночью у меня в мастерской.

А потом однажды после моего запоя, когда со стен стали приходить «иностранцы» и Володя видел, как мне плохо… Он полдня провел со мной – пытался как-то помочь. А на следующее утро пришел какой-то радостный и сказал: «Миша, вот тебе за мучения. Только это не поется, а читается…» И прочитал мне полностью эту балладу.

– А какова история снимка, на котором Высоцкий на фоне туши быка?

У меня была другая мастерская – не у Лувра, а через несколько кварталов, – громадная мастерская. И мне привезли громадную тушу быка – 350 килограмм. Дня три мы ее поднимали, вздергивая на веревки, делая распорки… Володя пришел однажды в эту мастерскую, увидел эту окровавленную тушу. Поставил стул с другой стороны, взобрался на него – просунул голову – и сказал: «Мишка, сфотографируй, это – я!»

– «Французские бесы» – это написано на документальном материале?

Обычно я с ним не пил. Но тогда Марина выгнала нас совершенно безобразно… Она звонит: «Володя уже „поехал“»… Я приезжаю туда – у них была крохотная квартирка… Володя сидит в дурацкой французской кепке с большим помпоном – почему-то он любил эти кепки… А я-то его знаю как облупленного – вижу, что человек «уходит», но взгляд еще лукавый… А Марина – злая – ходит, хлопает дверью: «Вот, полюбуйся!» И она понимает, что Володю остановить невозможно. Пошла в ванную… Володя – раз! – и на кухню, я бежать за ним! Хотя знаю, что вина в доме не должно бьпъ. Но Володя хватает какую-то пластиковую бутылку (у французов в пластике – самое дешевое красное вино), берет эту бутылку – и большой глоток оттуда, ах! И я смотрю, с ним что-то происходит: Володя весь сначала красный, потом – белый! Сначала красный, потом – белый… Что такое?! А Володя выбегает из кухни и на диван – раз! – как школьник… Но рожа красная, глаза выпученные.

Тут Марина выходит из ванной: «Что? Что с тобой?» – она как мама… Я тоже спрашиваю: «Что с тобой?» – молчит. Я побежал на кухню, посмотрел на бутылку – оказывается, он уксуса долбанул! Он перепутал – есть такой винный уксус, из красного вина, – и тоже в пластиковых бутылках. Через несколько минут и Марина увидела эту бутылку, все поняла… С ней уже истерика… «Забирай его! Забирай его чемодан, и чтобы я вас больше не видела!» А Володя по заказам всегда набирал много всякого барахла – и Марина вслед ему бросает эти два громадных чемодана!

Да, Марина… Но я только одно должен сказать, что Володя ей обязан многим. А мы все обязаны Марине тем, что он еще жил, потому что определенное количество лет – довольно большое – она просто спасала его от водки и от смерти…

Так вот, я беру эти тяжелые чемоданы – а Володи нет. Выхожу на улицу – ночь, пусто… Потом из-за угла появляется эта фирменная кепочка с помпоном! Забросили мы эти чемоданы в камеру хранения на вокзале, и Володя говорит: «Я гулять хочу!» А удерживать его бесполезно… Поехали к Татляну… Татлян нас увидел… «Давайте, ребята, потихоньку, а то мне полицию придется вызывать». Мы зашли в какой-то бар, Володя выпивает… Я ему-то даю, а сам держусь. Он говорит: «Мишка, ну сколько мы с тобой друзья – и ни разу не были в загуле. Ну, выпей маленькую стопочку! Выпей, выпей…» Взял я эту стопочку водки – и заглотнул. Но я тоже как акула: почувствовал запах крови – уже не остановишь!

Вот тогда и началась эта наша заваруха с «черным пистолетом»! Деньги у нас были и была, как говорил Володя, «раздача денежных знаков населению». Но я должен сказать, что в «Распутине» цыгане гениально себя вели. В то время была жива Валя Дмитриевич – сестра Алеши. Другие цыгане вышли… И Володя начал бросать деньги – по 500 франков! – он тогда собирал на машину… И Валя все это собирала – и к себе за пазуху! Пришел Алеша, запустил туда руку, вытащил всю эту смятую пачку – и отдал Володе: «Никогда нам не давай!» И запел. У цыган это высшее уважение – нормальный цыган считает, что ты должен давать, а он должен брать…

А потом Володя решил сам запеть, а я уже тоже был «под балдой»… И вот он запел: «А где твой черный пистолет?…» А где он, этот пистолет?

– А вот он! Пожалуйста!

Бабах! Баббах в потолок! И когда у меня кончилась обойма, я вижу, что вызывают полицию… Я понимаю, что нужно уходить: «Володя, пошли. Быстро!» Мы выходим и видим – подъезжает полицейская машина – нас забирать… А мы – в другой кабак. Значит, стрелял я в «Распутине» – меня туда больше не пускали, а догуливать мы пошли в «Царевич»…

– И тогда же были написаны «Французские бесы»?

Нет-нет… Володя вернулся в Москву – и здесь написал «Французские бесы». И когда он утром – радостный! – прочитал это Марине… Она сказала: «Ах, вот как! Я мучилась, а песня посвящена Шемякину?!» Они поскандалили – Марина улетела в Париж… Володя бросился вслед за ней. Прилетел, и сразу ко мне. Вот тогда он и спел эту песню.

– Высоцкий никогда не говорил с вами о желании остаться на Западе?

Нет, никогда. Ведь Володя все прекрасно понимал и все видел… Он видел это на примере Галича, который жил при этом и умер при этом… Кстати, Володя не очень любил Галича, надо прямо сказать. Он считал Галича слишком много получившим и слишком много требовавшим от жизни. А я дружил с Сашей, очень дружил… Они с Володей совершенно разные структуры.

– А отношения с Барышниковым?

Это была не дружба. Володя был поражен, когда Барышников стал задаваться. Володя говорил: «Как же так? Я его помню мальчиком, который через окно пролезал в гримерную…» И вдруг Барышников стал большой звездой, большим американцем! Никогда не забуду: я принес Мише Володины записи, и там был «Памятник», где Высоцкий пророчески говорит о себе… И Миша, который уже начал портиться, сидел, слушал-слушал… А песня напряженная, может быть, с нарушением определенных ритмов… А Барышников схватился за голову: «Ну зачем он этим занимается! Писал бы просто…» А я говорю: «Ах ты щен!» И было еще покруче. По существу, из-за Володи мы и разругались…

Я уж не знаю, как они дружили в Союзе… Но ведь Барышников просто потерял машинописную рукопись сценария «Каникулы после войны»! Володя мечтал поставить этот фильм на Западе, а Миша сказал: «Я переведу его на английский! Я помогу в том, в том и в том…» Он забрал, в принципе, единственный экземпляр сценария и – потерял!

– А Высоцкий никогда не пробовал у вас рисовать?

Да-да… Он частенько что-то «чирикал», правда, потом все это истреблял… Но у меня сохранилось несколько его рукописных стихотворений, не посвященных (почти все поэты посвящают свои стихи – это одно), а написанных по поводу наших загулов – ну, допустим, «Осторожно, гризли!» – ведь многие не могут это расшифровать… И Володя почти всегда что-то рисовал на этих бумагах – они у меня остались. Он, в общем, ни хрена не понимал в изобразительном искусстве, но чувствовал нутром… Я однажды показал ему моего любимого художника – Павла Сутина. Он говорит: «А что это такое страшное? Эти куски мяса кровавые? Но как здорово!» – «А это наш соотечественник – великий художник Сутин». – «Ты знаешь, Мишка, никогда не видел и не слышал, но как здорово! Я ведь профан в этом деле…»

У меня есть одно письмо, где он пишет: «Мишка, я – неуч. Ты меня образовывай».

– А отношение к вашим работам?

Я не знаю, насколько глубоко он их понимал, я знаю только, что он их чувствовал.

– Во Франции вы куда-нибудь ездили вместе?

Нет. Володя часто уезжал из Парижа, но у меня, в общем, жизнь-то адская… Из-за контрактов, из-за всей моей побочной работы, которой я занимаюсь как издатель книг и пластинок… Я улетал то туда то сюда.

У Володи была мечта: «Я знаю, что может исцелить меня!» – он где-то прочел в рекламном листке, что есть такое путешествие через всю Америку. Оно не очень дорогое: «Мы сядем на лошадей и пересечем всю Южную Америку! У нас будут разбиты задницы, будут болеть позвоночники, мы будем ночевать в пампасах и прериях… Но мы вернемся абсолютно здоровыми и уже никогда не вспомним о „зеленом змие“». Но это так и не осуществилось…

– А вообще отношение к Западу?

К Западу?… Мы немного опоздали во Францию – это уже не время Эдит Пиаф, Шарля Азнавура… Когда я приехал в 71-м году, мне сами французы говорили: «Ты опоздал лет на пятнадцать. Это совершенно другая эпоха». Собственно, и у других народов так бывает.

А вот что` он возлюбил сразу же и так естественно, как и я, – это Нью-Йорк. Когда я впервые лет двенадцать-тринадцать тому назад прилетел в Нью-Йорк, я сразу же понял, что это мой дом. Володя полюбил Штаты с первого взгляда. Всегда говорил: «Мишка, это, это наша страна! Ты должен, должен жить в Америке!» Он был потрясен и масштабами, и ритмами. У него была мечта – работать в американском кино. Но он понимал, насколько это сложно. А те люди, которые тогда могли помочь, не помогли, а потом уже было поздно.

– Вы были на концертах Высоцкого во Франции?

Я был на одном концерте… Этот концерт был как раз в тот день, когда погиб Саша Галич. Володя был после большого запоя, его с трудом привезли… Никогда не забуду – он пел, а я видел, как ему плохо! Я и сам еле держался, буквально приполз на этот концерт – и Володя видел меня. Он пел, и у него на пальцах надорвалась кожа (от пьянки ужасно опухали руки). Кровь брызгала на гитару, а он продолжал играть и петь. И Володя все-таки довел концерт до конца. Причем блестяще!..

– А были ли во Франции приватные концерты, для ограниченного круга людей?

Нет, ничего такого не было. Он однажды пел за городом для каких-то коммунистических организаций, но вернулся чем-то расстроенный. А я особенно не вдавался в детали… Володя тогда знал, что мне плоховато, и старался не навешивать мне еще и свои проблемы.

– Вы говорили о смерти?

В последние два года – постоянно. Он не хотел жить в эти последние два года. Я не знаю, какой он был в России, но во Франции Володя был очень плохой. Я просто уговаривал его не умирать. Я вам расскажу такой эпизод. У Марининой сестры – Танюши – был рак крови. Она боролась восемь лет. А я уже просто боялся за Володю. И однажды (я работаю ночью, укладываюсь спать только под утро) меня будит супруга: «Миша, проснись!» А я знаю, что меня просто так никогда не будят – даже если звонки или визиты… Жена знает, что мне нужно хотя бы два-три часа поспать, чтобы не свалиться с ног. Раз будит – что-то экстренное! Я спросонья вылетел из кровати и сразу заорал: «Володя?!» Она говорит: «Нет-нет. Володя жив. Танечка умерла. Надо ехать в госпиталь».

А потом… Мне же никто не мог сообщить, что Володя умер. Я узнал об этом совершенно случайно. От одной американки, с которой я был в то время в Афинах… Уже газеты написали, уже Володя был похоронен… Мы сидели в ресторане, и она что-то стала меня спрашивать, сильный ли я человек. «Вы, русские, – сильные?» Я что-то не понял: «Все мы сильные…» Но что-то меня насторожило… Она еще раз спрашивает: «Но ты – сильный?» Я схватил ее за руку: «Володя?!» Она его знала и сказала – «Да». Она прочитала в газете и боялась, прятала эту газету. Это было ночью в Афинах. Потом мы все выяснили, она говорит: «Помнишь ту ночь, когда ты не мог спать, тебе было душно, ты бегал… Это было тогда».

И у него самого предчувствие смерти было, депрессии бывали страшные… Володя ведь многого не говорил. А у него начиналось раздвоение личности… «Мишка, это страшная вещь, когда я иногда вижу вдруг самого себя в комнате!»

– Сейчас много говорят, что жизнь Высоцкому укорачивало еще и официальное непризнание. Он страдал от этого?

Нет. Но у него было какое-то чувство неуверенности в себе как в поэте. Об этом говорит такой штрих. Однажды он прилетел из Нью-Йорка в Париж и буквально ворвался ко мне. Такой радостный: «Мишка, ты знаешь, я в Нью-Йорке встречался с Бродским! И Бродский подарил мне свою книгу и написал: „Большому поэту Владимиру Высоцкому“! Ты представляешь, Бродский считает меня поэтом!» Это было для Володи, как будто он сдал сложнейший экзамен и получил высший балл. Несколько дней он ходил буквально опьяненный этим. Потому что Володя очень ценил Бродского.

Я не думаю, чтобы непризнание как-то укорачивало ему жизнь. Он был достаточно упрямым, в высоком смысле… Ему многое укорачивало жизнь, и сам себе он ее укорачивал. Но – непризнание?… Не думаю.

Хотя… Меня поразила в одном из «Огоньков» фраза Евтушенко… Ну, безусловно, Высоцкий – большой талант и прочее, и прочее… «Но для меня он – „Зощенко в поэзии“…» Ну тогда для меня Евтушенко – это Глазунов в живописи! Сказать так о человеке, который написал такие страшные, трагические вещи, и иронически-хлесткие, и шутливые. Володя мог обнажать свою душу – разорвал грудную клетку и показал внутренности! – он мог доходить до совершенно феноменального героизма! И вот взять и похлопать по плечу: «Зощенко в поэзии»… Хотя Володя считал его большим мастером, и я очень уважаю Евтушенко – это действительно большой мастер. Но надо быть достойным самого себя.

– Михаил, извините за банальный вопрос: каким другом был Высоцкий?

Каким другом? Как сам Володя говорил, – с ним можно было пойти в разведку. Всё! Другого не скажешь. Мало того, что он был верным другом… Незадолго до Володиной смерти я чудом прорвался в специальную клинику, где он лежал. Я пришел, и вдруг Володя разрыдался. Я думал, что он рыдает оттого, что он туда попал… «Миша, я людей подвел!» – «Что такое?» – «Я какие-то подшипники забыл купить…»

То есть вот он был такой… Вернейший и мужественный человек, он мог в дружбе, даже в приятельских отношениях, заботиться о каких-то мелочах. Он приезжал ко мне и начинал объяснять, что кого-то ему надо женить, кого-то срочно выдать замуж. Я даже на него наорал: «Володя, ты занимайся творчеством! Ну чего ты носишься?!» Хотя, в общем, я и сам такой…

– А когда вы решили выпустить свой альбом, вернее даже, не альбом, а собрание дисков?

Это мы решили с Володей еще когда только начинали работать. А альбом я решил делать тогда, когда найду настоящего специалиста – мастера. И я нашел Михаила Либермана, который много лет проработал на «Мелодии», получал медали… Вот тогда можно было действительно на самом высоком уровне все это собрать, смонтировать, сделать. В работе большое участие принимал Аркадий Львов – редактор и составитель трехтомника Высоцкого. Я не хотел делать это, когда начался нездоровый ажиотаж. А вот когда чуть-чуть все улеглось, вот тогда мы спокойно это сделали. Это памятник Володе.

– Вы уже сказали, что считаете Высоцкого гением, а в нормальном человеческом общении это чувствовалось?

Для меня оценка человека как гения – прежде всего по его произведениям, а не по поведению. Поведение людей, которых мы называем суперталантливыми, гениальными, – оно в принципе неподконтрольно… Для меня важно еще – при всей гениальности и бесшабашности – его колоссальная работоспособность. Как сказал один из философов: «Гений, который себя не обуздывает и не работает над собой, подобен разлившемуся потоку. Сначала он заполняет собой все, а кончает мелкими лужами».

И у Володи было все, что необходимо для этого «коктейля гениальности». У него была феноменальная работоспособность, колоссальное умение расслабляться… Вот некоторые думают: а-а, он был алкоголиком… Да ни черта подобного! Все его нагрузки по накалу точно совпадали – он безумствовал, когда он пьянствовал, но когда он работал, то нагрузки, которые он нес, тоже были колоссальными! Создать и отточить такое творчество!.. Это были супернагрузки. Потому что он преодолевал как бы экстерном те пробелы в знаниях, которые у него были…

Для меня Высоцкий – прежде всего гениальная личность, цельная, как каменный якорь!

– Вы общались в Париже, а по телефону часто разговаривали?

Да, часто… И очень смешно… Внешне казалось, что он грубый человек. И действительно, когда ему был кто-то неприятен, то Володя никогда этого не скрывал. У него появлялась такая ершистость, он мог так «запулить», что иногда даже мне – человеку довольно невоспитанному – становилось неловко. Он мог, как говорят в России, «обрезать»…

Но с другой стороны, если он кому-то открывался… Для меня Володя был одним из нежнейших людей. Физически я крупнее Володи, а тогда я еще занимался спортом… Но он однажды услышал, как моя жена называет меня «птичкой», и Володе это страшно понравилось…

Звонит телефон:

– Птичка моя, как живешь?

– А какова история стихотворения Высоцкого, обращенного к вам, которое лежало в июле 1980-го на вашем столе?

Я о нем ничего не знал… Он просто написал это стихотворение и оставил. Оно лежало на столе. И когда я вернулся, я его нашел. А говорили мы с ним буквально за несколько недель до смерти. Я ему сказал: «Володька, давай жить назло». Он ответил: «Попробую». Сел в самолет и улетел.

У меня было такое… с моим отцом. Отец не знал, что меня выгоняют из России, что я уезжаю навсегда… Он занял у меня три рубля, похвастался новой формой – у него было пожизненное право ношения военной формы – и сел в такси. Он жил в Пушкине, а я на Загородном… А я-то знал, что уезжаю навсегда, и думаю: запомнить! И сделал такой стоп-кадр – вот отец… эта шинель, фуражка, погон блеснул… Ведь, может быть, я вижу отца в последний раз… Так оно и случилось.

И когда я в последний раз обнял Володьку… Я улетал в Грецию, он – в Москву, он ехал в одной машине, а я – в другой… Володя был в такой желтой курточке… Я помахал ему и думаю: «Последний раз вижу или нет?» Оказалось, что последний…

А когда вернулся и прочитал… Оказывается, и Володя знал, что в последний раз… Почему? Я не знаю… Может быть, он предчувствовал?

Вспоминай всегда про Вовку,

Где, мол, друг-товарищ?…

– Кроме тех стихотворений, о которых вы говорили, у вас хранятся еще какие-нибудь рукописи Высоцкого?

Нет. Когда мы работали над трехтомником, то пользовались только копиями. После смерти Володи Марина отдала мне его так называемые «дневники». Но, в общем, там не было никаких дневников… Обрывки фраз, записи по две-три строчки… Там я нашел забавное: «Без зверей мы бы озверели». Но к архиву Володя относился серьезно. Он видел, что я все собираю… У меня все подписано, в папках. Мой порядок его поражал всегда. И однажды я ему сказал: «И ты точно так же должен относиться к своему творчеству». Он согласился: да, я должен все собирать, систематизировать и прочее…

– В квартире Высоцкого на Малой Грузинской хранится ваш альбом с такой надписью: «Драгоценному певцу Русской идеи Володе Высоцкому от Володи Шемякина». Почему от Володи Шемякина?

– А-а… Несколько раз, когда мы попадали в какие-то газеты (и даже после Володиной смерти), – то почему-то часто писали: Михаил Высоцкий и Владимир Шемякин. Мою мать напугали… Один француз позвонил ей из Москвы и сказал: «Я не хочу вас расстраивать, но вот сейчас появилось сообщение о смерти… Я не совсем понял, но вроде бы там написано, что скончался… ваш сын». У матери была истерика.

У меня до сих пор хранится газета – когда-нибудь я вам покажу – там снимок… Мы сидим с Володей друг против друга, и написано: «Сегодня скончался большой бард России – Михаил Высоцкий».

А почему певец Русской идеи? Потому что для меня Володя и есть певец Русской идеи! В нем была эта несгибаемость духа!

– Сегодня вы впервые были на Ваганьковском кладбище, поклонились могиле Высоцкого. Ваше отношение к памятнику?

В этот момент… мне не до памятника было… Но я видел его и на фотографиях, а теперь увидел в натуре. Мне памятник нравится.

Можно было сделать тот «заумный» памятник-камень, осколок метеорита. Но не нужно забывать, что Володя – поэт народный. Хотя для меня он – поэт в самом высоком смысле этого слова, и очень утонченный. Но тем не менее эта любовь всенародная существует…

Иногда люди произносят речи в память кого-то, и без этого тоже нельзя. Этот памятник – как бы произнесенная речь, без которой не обойтись.

Я понимаю, что, может быть, это не шедевр и не совсем то, что хотели бы видеть друзья. Но друзья могут нормально прийти и просто помолчать минуту…

Пусть он слишком расшифрован, если можно так сказать… Но ведь он был сделан уже давно, верно? Памятник был сделан в нужный момент, там есть эта закованность… Люди ведь идут – туда приходит поклониться вся Русская земля, поэтому нужен какой-то образ.

И я думаю, что в таких святых местах ничего так просто не делается. Раз уж так Бог решил, значит, так нужно.

1989

* * *

Михаилу Шемякину – чьим другом посчастливилось быть мне!

Как зайдешь в бистро-столовку,

По пивку ударишь, —

Вспоминай всегда про Вовку —

Где, мол, друг-товарищ?!

И в лицо трехстопным матом —

Можешь хоть до драки!

Про себя же помни – братом

Вовчик был Шемяке.

Баба как наседка квохчет.

(Не было печали!) Вспоминай!!!

Быть может, Вовчик —

«Поминай как звали!»

M.Chemiakin – всегда, везде Шемякин,

А посему французский не учи!..

Как хороши, как свежи были маки,

Из коих смерть схимичили врачи!

Мишка! Милый! Брат мой Мишка!

Разрази нас гром!

Поживем еще, братишка,

По-жи-вь-ём!

Po-gi-viom.

[до 10 июня 1980]

Никита ВЫСОЦКИЙ[61]

«Память об отце – наше семейное дело»

– Никита, так получилось, что жизнь, в общем, оказалась посвящена памяти отца. Собственное актерское творчество заброшено или почти заброшено и, по сути дела, принесено в жертву этому делу – памяти об отце. Не жалеете иногда об этом?

Тут нет какой-то жертвы. Во-первых, меня попросили отцовские родители. Они были для меня очень важными людьми, его отец и мать, мои дедушка и бабушка. Без всякого такого ощущения, что я приношу жертву, я думал, что очень быстро все решу – с музеем, с правами, со всеми проблемами, которые действительно были. Я шел на год, может быть, на два. А то, что в результате будет уже скоро двадцать лет… Я делаю это с удовольствием. Мне это интересно. Это в каком-то смысле все-таки не просто общественная деятельность, а некое наше семейное дело. Может быть, плохо, что я так говорю, но я к этому так отношусь.

– Ваша семейная история достаточно тяжелая. Отец ушел, когда вам было четыре года, брату – шесть лет. А было время, когда вы отца ненавидели, не любили за то, что он оставил мать?

По-разному. Во-первых, все-таки это происходило не так драматично и трагично. Хотя ничего в ней такого хорошего и приятного нет. Безусловно, все это было достаточно тяжело и для мамы нашей, и для отца, наверное, тоже, и для нас. Но они сделали так, что мы как бы не то чтобы этого не чувствовали, но мы не стояли в ситуации выбора – а с кем ты, за кого ты: за папу или за маму. В этом смысле и мама отцовская, Нина Максимовна, очень старалась. Родители были достаточно уже взрослыми людьми. Они понимали, что надо аккуратней, чтобы не поцарапать какое-то наше восприятие.

Я говорю за себя, не за брата. Иногда был в очень глубокой обиде на отца за какие-то вещи, но не в связи с разводом с матерью. Просто такой возраст – тринадцать-четырнадцать лет. У меня однажды был с ним разговор… мне неприятно это вспоминать. Мне было нужно общаться с ним, я нуждался в этом. Такой возраст, когда мальчики, наверное, тянутся к отцу. И он меня провожал и сказал, типа, звони. И я ему очень резко ответил, мол, неоправданно резко, мол тебе не дозвонишься. А действительно часто была проблема коммуницировать с ним. Не было мобильных телефонов. Он часто уезжал. Мог отключить телефон. Но он был человеком светлым и умел не реагировать на такие вещи. Тем более что я сын его, а не какой-то посторонний. Он говорит: «Знаешь что, а давай завтра в восемь утра сюда. Посмотришь просто, как отец работает, чтобы ты мне такого не предъявлял». Я приехал. Мы носились весь день по Москве. Я запомнил этот день. Он вечером поехал на съемку и говорит: «На съемку поедешь?» И я уже сказал – нет! Потому что я выдохся от количества дел, поездок, каких-то его встреч, каких-то проблем, которые он по ходу решал, огромного количества людей.

Безусловно, были обиды – не по поводу, по которому вы говорите, не за мать, потому что, мне кажется, они сумели это как-то сделать достаточно безболезненно, не демонстрируя нам этого разрыва. Но были разные случаи. Это семейная жизнь.

– А это правда или легенда о том, как мама и отец познакомились?

Это не моя история, но семейное предание. Они работали в одной картине, но не попадали вместе в один кадр. Они жили в одной гостинице от «Ленфильма». Мама возвращалась со съемки и увидела человека, который просил деньги, потому что что-то произошло в ресторане. Он сказал, что в долг, что он в этой же гостинице живет. И мама (надо спросить ее – почему) сняла с руки кольцо, которое подарила ей бабушка, и сказала: отдайте в залог, потом вернете. И после этого он пришел отдавать деньги, пел. Они познакомились. Когда отец из Ленинграда вернулся (он был официально расписан, но на тот момент они уже не жили с первой его женой), он сказал своим товарищам, что нашел себе жену. Дело было в 1961 году на съемках картины «713-й просит посадки». Но опять же без подробностей, без разукрашивания, потому что я там не был.

– А почему у мамы не сложилась актерская карьера?

Она прилично начинала. Она закончила мастерскую Ромма. Ее однокурсники и однокурсницы более-менее состоялись в кино. Она начала работать. Она снималась. Но после истории, о которой я вам рассказал, довольно быстро родился мой брат Аркадий, а потом через два года – я. И у отца был очень тяжелый период с 1960 по 1964-й в смысле занятости. Он не мог найти постоянного театра. Фактически он был безработным. Очень тяжело жили материально. Хотя все помогали чем могли, но жили тяжело. Не получалось с двумя детьми и достаточно проблемным мужем еще и заниматься своей карьерой. Я думаю, что это был осознанный ее выбор. Я с ней несколько раз об этом говорил. Я просто видел, что в этом не было жертвы. Она не жалела. Она нас с братом любила и чувствовала ответственность за судьбу, за здоровье, за самочувствие мужа своего, моего отца. Я думаю, что это был выбор не жертвенный. Она хотела этого больше.

– А когда вы осознали себя сыном одного из самых популярных людей в Советском Союзе?

Мне не с чем было сравнивать. Я очень любил Таганский театр. Лет с двенадцати ходил туда. Совсем недолго при жизни отца это было. Но я любил его, у меня язык просто прилипал к небу, когда я его встречал после какого-нибудь спектакля. Я сел как-то к нему после «Гамлета» в машину. Я уже не первый раз смотрел и сказал что-то типа: «Владимир Семенович, сегодня вы играли потрясающе!» И он посмотрел на меня и сказал: «Никифор, что случилось?! Ты что?!»

– А что, действительно, случилось?

Я был в невероятном каком-то смятении. Это был удивительный спектакль. Но вот не знаю, что-то было такое, что просто пробило насквозь. Когда я первый раз увидел «Гамлета», я пошел от Таганки до Беговой, где мы жили, пешком. Тогда не было мобильных телефонов. Отец бегал вокруг театра – меня искал. Они перезванивались с мамой, куда делся ребенок. А я шел…

– Никита, вы можете сказать, что при его жизни вы его хорошо знали? Или потом уже это знание пришло?

Конечно, потом. У нас были нормальные отношения. Он был по временам «воскресным» папой, по временам я сам напрашивался. Он мне был нужен. Не то что я из него что-то тянул, я ничего из него не тянул, мне просто было нужно. Он заботился, привозил какие-то подарки. Семью, детей своих, конечно, любил, но это не было главным для него. Он много раз говорил, что главным для него были друзья. Я это не осуждаю. Он так говорил, значит, так и было. Но думаю, что главным было – его дело, его творчество, его взаимоотношения с его собственным даром. Конечно, я недостаточно знал его. Я очень многое узнал из его биографии после его смерти – от его друзей, от каких-то людей, которые были в этот момент рядом. До сих пор бывает, что я куда-нибудь приеду, и вдруг появится кто-то и скажет – а вот фотка, мы были в моей мастерской. Такое бывает. До сих пор я узнаю то, чего не знал.

– Какая, как вам кажется, главная роль в кино и главная роль в театре?

В театре, конечно, Гамлет. Он сам об этом говорил. Хотя многие люди, которые с ним работали в театре, говорили, что как бы от Галилея до Гамлета дистанция есть, но не великая. А вот, скажем, от первых его ролей (он появился в 1964 году на Таганке и в 1966-м сыграл Галилея) до Галилея дистанция невероятная. В 1971 году был поставлен этот спектакль. Думаю, что Гамлет развивался. Отец сыграл его 247 раз.

Кино – другая история. Были киноактеры, скажем, не то что более востребованные, но более удачливые. Ему, безусловно, повезло с некоторыми ролями, но я согласен с теми, кто говорит, что он мог бы больше. Хотя кто знает. Я вот разговаривал с некоторыми людьми, которые с ним работали, мне сказал один режиссер: «Никита, ты не думай, что мы его не брали в какие-то работы, потому что боялись советскую власть. А просто вот он входил – и что с этим делать?! Он вылезал из этих ролей». Мне очень интересно ответил Александр Наумович Митта. Я говорю: «А почему вы не взяли в картину действительно великую песню „Купола России“, которая была сделана для „Как царь Петр арапа женил“?» Он говорит: «А это разорвало бы картину». В этом смысле далеко не все, что в кино тогда делалось, хотя замечательный был период для кино, ему подходило. Тем не менее, я считаю, Брусенцов – замечательная роль в «Служили два товарища». У Полоки в «Интервенции». И конечно, Дон Гуан и «Место встречи».

– А есть еще «Вертикаль».

Я очень люблю сам фильм «Вертикаль» за то, что он какой-то очень светлый. У меня была история. Я разговорился с альпинистом, который сказал: «Это фильм о том, как нельзя ходить в горы. Как там нарушено всё». Помолчал и добавил: «Но я увлекся горами, стал альпинистом после того, как посмотрел этот фильм». Такое в нем действительно какое-то настроение. И отец такой там…

– Никита, а вот его актерский дар и поэтический отделимы друг от друга? Вот если бы не было бы Таганки, раскрылся бы его поэтический гений, его поэтический дар в такой степени?

Я думаю, это нельзя разорвать. Когда-то первая выставка, которую мы сделали в музее, была разделена – театр, кино, концертная деятельность, личная жизнь. И потом я понял, что это неправильно. Сейчас мы делаем новую экспозицию. Это очень сложно, но мы хотим именно рассказывать о его жизни в объеме. Потому что одно без другого не может быть. Я разговаривал с замечательным актером, товарищем моего отца, с которым он снимался, с Алексеем Петренко. Я ему говорил, что вот с 1960-го по 1964-й отец не работал. Он говорит: «Никита, это нам повезло, что у него не было работы, потому что в это время он начал стихи писать». Это действительно правда. Разорвать это невозможно. Он такой, какой он есть. Кто такой Высоцкий? Поэт? Бард? Актер?

– Высоцкий – это Высоцкий.

Да. И в этом смысле отделить одно от другого… Таганка, конечно, – это великое счастье для него, что он туда попал. Думаю, что и для Таганки, и для Юрия Петровича – тоже счастье, что он туда попал. Сошлись какие-то линии.

– Вам было почти шестнадцать лет, когда он умер. Вы помните, как это произошло? Как вы узнали, как вы это осознали?

Для меня эти дни – это раздел жизни на до и после. Да, я помню. Очень многие говорят, вот как же это: никто не сообщил, а все узнали, и все пришли? Я думаю, что люди это узнали из «голосов». Объявления никакого не было. На следующий день была публикация в «Вечерней Москве» и, по-моему, еще через день в «Культуре». Я узнал, когда было часов 11–12 дня. Мы ждали Аркадия. Он был на консультации в институте, сдавал экзамены. Он закончил школу в том году. И мы с мамой были дома. И вот, наверное, в это время нам позвонили. Мы Аркадия дождались и поехали. Это был обед. И уже стояли люди около дома. И уже около театра были цветы. Так что думаю, узнали по «голосам». Я очень многих спрашивал. Потому что действительно это произвело очень странное впечатление, впечатление волшебства – пустая Москва, закрытая Москва. Идут поезда, на которые нельзя купить билет. Они приходили по расписанию, и выходили из поезда три человека. В троллейбусе в час пик – шесть человек, из них два милиционера. И вдруг столько людей на площади, столько людей на кладбище! А нам просто позвонили из отцовской квартиры. Ночью, когда он умер, не позвонили, а позвонили его родителям, позвонили Любимову, позвонили нескольким самым близким друзьям. И потом уже с утра начали звонить – позвонили Марине, и так потихонечку… Мы были не из первых, кого предупредили. Но я повторяю, когда мы узнали, знали уже все.

– А вы задолго до этого последний раз с ним виделись?

Я не помню по дням. Аркадий был просто накануне у него. А я был чуть раньше – наверное, дня за два-три. Это всегда неожиданно. Потом уже пришло понимание, что буквально всё кричало о том, что это произойдет вот-вот. Я разговаривал с некоторыми людьми, которые были очень близки в то время с отцом. В общем, все сходились в одном – как мы не заметили, почему?! Не то что били себя в грудь и корили, что, мол, мы виноваты. Но, действительно, задним числом было видно, что это не обычный какой-то кризис, что все гораздо тяжелее.

– Сразу после его смерти вы могли себе представить, что его ждет такая посмертная слава?

Я, прямо скажем, об этом не думал. Повторяю, для меня было шоком то, что я увидел. Я видел, что он был популярен. Я бывал на спектаклях, на его концертах. Я видел, как ему честь отдают гаишники, когда он мимо проезжает. Головой я понимал. Но, конечно, все равно было ощущение, что такие похороны, такое прощание – это что-то из ряда вон… В этом я согласен, этому нельзя способствовать, это нельзя спровоцировать. Это произошло само собой. Народ его выбрал.

– Вы вступили во взрослую жизнь, когда он стал легендой, мифом. И вот эта его фантастическая, феноменальная слава, она не давила на вас никогда? Она вам не мешала?

Безусловно, моя жизнь очень сильно изменилась после смерти отца. Меня многие об этом предупреждали. Мне говорили, что не надо идти в актеры, тебя все время будут сравнивать с ним. Не надо оставлять фамилию – возьми мамину. Было такое. В общем, это справедливо. Но дело не в том, мешало это или помогало. Так сложилась моя жизнь. Но я не в претензии. Я доволен своей жизнью. У меня замечательные друзья. Я люблю ту профессию, которой я научился, – и актерскую, и режиссерскую. Сейчас я кое-что пишу для кино или продюсирую. Я доволен.

– А вы отцу внешне подражали когда-нибудь, неосознанно, ловили себя на этом? Потому что даже тембр голоса у вас…

Я учился на курсе у Олега Николаевича Ефремова. И он на конкурсе к речевикам обратился: «Вы можете убрать это сходство тембров? Уберите обязательно». У меня были замечательные речевики во МХАТе, которые меня все время поднимали по тембру. Не знаю, вполне возможно, что это получалось независимо от меня, что я как-то подражал. Никогда не ставил себе такой задачи. У меня не было желания походить на него, но он мне очень нравился. Я понимал мозгами, что мы совершенно разного темперамента, данности человеческой. Все разное. Это я понимал. А то, что, может быть, я неосознанно как-то стремился быть похожим, – возможно. Не могу ответить.

– А почему вы с таким тембром голоса не поете никогда его песни?

У меня был такой очень серьезный комплекс. Я и гитару в свое время не взял. Отец меня даже спрашивал – почему? Петя, средний сын Марины, благодаря отцу, видя, как он играет, просто стал очень хорошим профессиональным музыкантом, по-настоящему хорошим. А мы – нет.

– Никита, главная женщина в его жизни – это все-таки Марина Влади, да?

Думаю – да.

– Хотел бы вернуться к музею, которым вы руководите. Вы добились, чего хотели? И чего вы, собственно, хотели в этом музее?

Я достиг каких-то промежуточных результатов, но если музею быть, а он существует, музей должен двигаться, должен развиваться.

Вы меня спрашиваете – доволен я или не доволен. Я, на самом деле, считаю, что если меня будет вспоминать мой внук, наверное, он вряд ли будет вспоминать какие-то мои роли в театре. Я бы хотел, конечно, чтобы он вспомнил кого-то из моих учеников. Но, наверное, главное, что он вспомнит, что он скажет, – что дедушка построил музей главного члена нашей семьи: главного Высоцкого.

– Патриарха.

Я действительно его построил. Меня многие поправляют: а надо так, а то ты делаешь неправильно. Я долго ждал, что это сделает кто-то другой. Этого не сделал никто. И я доволен тем, что я это сделал. Другое дело, что это так же, как театр. Нельзя театр создать раз и навсегда. Театр должен двигаться.

– А вы себе представляете отца в современной российской действительности? Это совершенно гипотетический вопрос.

Я понимаю. Иногда мне хочется сказать, что да, я очень хорошо себе представляю. Иногда мне хочется спрятаться за какой-то штамп и сказать – я не знаю. Думаю, что правильнее всех – при том, что у меня непростое к нему отношение, – сказал Говорухин. Его тоже спрашивали – а что бы Высоцкий делал, с кем бы он был, с левыми, с правыми, с коммунистами или уехал и жил в США? Он сказал примерно так, что он все равно занимал бы то же место, что занимал тогда. То есть все равно был бы один. И я думаю, что он бы сдюжил. Все эти представления о том, что он бы не выдержал, если бы увидел, что происходит на Украине… Он бы сдюжил. Он был человек действия. Он бы действовал.

2015

Фотоальбом

Фото А. Стернина

Володя Высоцкий во дворе дома «на Первой Мещанской в конце». 1940

С отцом Семеном Владимировичем Высоцким и мачехой Евгенией Степановной Лихалатовой. Эберсвальде, 1947

С матерью Ниной Максимовной. Москва, 1950

Со школьным другом Владимиром Акимовым. 1953

С одноклассником Игорем Кохановским. 1955

10 класс. Высоцкий и Кохановский в нижнем ряду второй и третий справа. 1955

С одноклассниками из школы № 186. Москва, Большой Каретный переулок, 1955

Владимир Высоцкий – студент Школы-студии МХАТ. С Азой Лихитченко. 1957

С Изой Высоцкой и Юрием Ершовым. Москва, 1959

В студенческом спектакле «Ведьма» по Чехову. Справа – В. Большаков. 1960. Фото  И. Александрова

Выпускники Школы-студии МХАТ, курс П.В. Массальского. Высоцкий в нижнем ряду крайний слева. 1960

С Игорем Кохановским в день восемнадцатилетия. 25 января 1956

«Мой друг уехал в Магадан. Снимите шляпу…»

С Людмилой Абрамовой и сыном Аркадием. Станция «Отдых», 1963. Фото Н. Гузанова

Свадьба В.Высоцкого и Л.Абрамовой. Свидетели – Игорь Кохановский и Елена Щербиновская. Москва, май 1965

Спектакль «Жизнь Галилея». Справа – Валерий Золотухин. 1966. Фото Б.Ведьмина

Рецензия в «Вечерней Москве». 1966

Сцена из спектакля «Антимиры». 1965. Фото В. Ахломова

«Десять дней, которые потрясли мир». 1965. Солдат – А. Колокольников, Рабочий – В. Клементьев, Матрос – В.Высоцкий. Фото из архива А. Стернина

С Иваном Бортником и Татьяной Иваненко в спектакле «Павшие и живые». 1969. Фото Б. Ведьмина

«Пугачев». 1967. Хлопуша – В. Высоцкий. Фото А. Гаранина

С Ларисой Лужиной в кинофильме «Вертикаль». Режиссеры С. Говорухин, Б. Дуров. 1966

Грампластинка с песнями В.Высоцкого из фильма «Вертикаль» с дарственной надписью И. Кохановскому

«Служили два товарища». Режиссер Е. Карелов. С Ией Саввиной. 1968. Фото Г. Байсоголова

Со съемочной группой кинофильма «Интервенция» в день тридцатилетия. Слева от Высоцкого режиссер Геннадий Полока. 25 января 1968

«Опасные гастроли». Режиссер Г. Юнгвальд-Хилькевич. 1969

Концерт на озере Лампушка. Поселок Сосново Ленинградской области, 1972

Фото А. Стернина

«Гамлет» в Театре на Таганке. Съемка А. Стернина

«Вишневый сад» в постановке А. Эфроса. 1975. Лопахин – В. Высоцкий, Раневская – А. Демидова. Фото А. Стернина

Свидригайлов в «Преступлении и наказании». 1979. Фото  А. Стернина

«Плохой хороший человек». Режиссер И. Хейфиц. 1972

На съемках кинофильма «Сказ про то, как царь Петр арапа женил». Режиссер А. Митта. 1975

«Место встречи изменить нельзя». Режиссер С. Говорухин. 1978

Телефильм  «Маленькие трагедии» – последняя роль в кино. Режиссер М. Швейцер. 1979. Фото В. Мурашко

В купе вагона. 1976. Фото Л. Мончинского

На берегу Байкала. 1976. Фото Л. Мончинского

С Михаилом Шемякиным в парижской мастерской художника. 1977. Фото П. Бернара

Диск В. Высоцкого, записанный в Канаде летом 1976

Пластинка, вышедшая в СССР в 1978

С Мариной Влади в  Париже.  1977

Таганская площадь в день похорон В. Высоцкого. 28 июля 1980. Фото А. Стернина

Фото А. Стернина

Примечания

1

Кохановский Игорь Васильевич (р. 1937) – поэт, журналист, одноклассник и близкий друг Высоцкого.

2

Здесь и далее в письмах сохранена авторская орфография и пунктуация. – Примеч. ред.

3

Артист Георгий Епифанцев.

4

Поюровский Борис Михайлович (1933–2016) – театральный критик и педагог, преподавал в Школе-студии МХАТ в 1955–1972 годах.

Беседу записали В.Тучин и Л.Симакова.

5

Лихитченко Аза Владимировна – одногруппница Высоцкого по Школе-студии МХАТ (курс П. Массальского). Телеведущая, диктор Центрального телевидения.

Из беседы с М.Цыбульским.

6

Высоцкая (Мешкова) Изольда Константиновна – актриса, в 1958 г. окончила Школу-студию МХАТ (курс. Г. Герасимова). Первая жена Высоцкого.

Из беседы с В.Перевозчиковым.

7

Любимов Юрий Петрович (1917–2014) – режиссер, педагог, актер. Художественный руководитель Театра на Таганке.

Текст подготовила С.Сидорина.

8

В.В.Гришин – первый секретарь Московского горкома КПСС (1967–1985). Член Политбюро ЦК КПСС (1971–1986).

9

Ю.П.Изюмов – помощник первого секретаря МГК КПСС В.В.Гришина.

10

Ю.М.Чурбанов – первый заместитель министра внутренних дел СССР с 1980 по 1985 гг.

11

Демидова Алла Сергеевна – в 1964–1994 гг. ведущая актриса Театра на Таганке.

12

Смехов Вениамин Борисович (р. 1940) – актер театра и кино, режиссер телеспектаклей и документального кино, сценарист, литератор.

13

Золотухин Валерий Сергеевич (1941–2013) – актер театра и кино; ведущий актер, в 2011–2013 гг. – художественный руководитель Театра на Таганке.

Из книги В.Золотухина «Всё в жертву памяти твоей…»: дневники о Владимире Высоцком.

14

Владимир Назаров – кинорежиссер, в 1968 г. работавший над к/ф «Хозяин тайги», в котором снимались В. Золотухин (милиционер Серёжкин) и В. Высоцкий (бригадир сплавщиков Иван Рябой). А.Н. Стефанский – директор картины; П.И. Шабанов – в то время первый секретарь Пролетарского райкома КПСС, в ведении которого находился Театр на Таганке.

15

Имеется в виду статья Г. Мушты и А. Бондарюка «О чем поет Высоцкий», опубликованная 09.06.1968 в газете «Советская Россия».

16

Осенью 1968 г. в Театре Сатиры была поставлена пьеса А.Штейна «Последний парад». В спектакле звучали песни В.Высоцкого в исполнении артистов театра.

17

Нина Шацкая, актриса Театра на Таганке, тогда жена В. Золотухина.

18

Лионелла Скирда-Пырьева – киноактриса. Снималась вместе с В.Высоцким в фильмах «Хозяин тайги» и «Опасные гастроли».

19

А.П. Шапошникова – секретарь МГК КПСС, занимавшаяся вопросами идеологии.

20

Л.О. Бадалян – врач-невролог и друг Театра на Таганке, к помощи которого в экстренных случаях прибегали почти все.

21

Николай Конюшев – второй режиссер у Г. Полоки на к/ф «Один из нас».

22

Бирюков – главная роль в к/ф «Один из нас», сыгранная Г. Юматовым.

23

Семен Туманов – кинорежиссер.

24

В.Е. Баскаков – в то время (1962–1974) первый заместитель председателя Госкино СССР А.В.Романова.

25

Савва Кулиш – кинорежиссер.

26

Роль Золотухина в спектакле «Что делать?».

27

Борис Глаголин – режиссер и в течение многих лет секретарь партбюро Театра на Таганке.

28

Галина Власова – актриса и завтруппой Театра на Таганке.

29

Виктор Семенов – актер Театра на Таганке.

30

Зоя Хаджи-Оглы – помощник режиссера в Театре на Таганке.

31

Спектакль «Под кожей статуи Свободы» по произведениям Е.Евтушенко.

32

Васильев Анатолий Исаакович (р. 1939) – актер театра и кино, кинорежиссер.

33

Богуславская Зоя Борисовна – прозаик, эссеист, драматург, вдова поэта А.Вознесенского.

34

Войнович Владимир Николаевич (р. 1932) – драматург, прозаик.

35

Левитин Михаил Захарович (р. 1945) – режиссер, драматург, писатель. С 1990 г. – художественный руководитель Московского театра «Эрмитаж».

Из беседы с М. Цыбульским.

36

Дашкевич Владимир Сергеевич (р. 1934) – композитор, теоретик музыки, автор музыки к кинофильмам, симфонических произведений, песен на стихи поэтов Серебряного века.

Из беседы с М.Цыбульским.

37

Волчек Галина Борисовна – актриса, режиссер, с 1972 года – художественный руководитель Московского театра «Современник».

Из беседы с М. Цыбульским.

38

Говорухин Станислав Сергеевич (р. 1936) – кинорежиссер, сценарист.

39

Полока Геннадий Иванович (1930–2014) – кинорежиссер, сценарист, актер, продюсер.

Текст подготовила О.Полока.

40

Юнгвальд-Хилькевич Георгий Эмильевич (1934–2015) – кинорежиссер, сценарист.

Из беседы с М.Цыбульским.

41

Рязанов Эльдар Александрович (1927–2015) – советский и российский кинорежиссер, сценарист, поэт, драматург, педагог.

42

Рыцарев Борис Владимирович (1930–1995) – кинорежиссер, сценарист.

Из беседы с В.Перевозчиковым.

43

Митта Александр Наумович (р. 1933) – советский и российский кинорежиссер, сценарист, актер.

44

Тодоровский Петр Ефимович (1925–2013) – режиссер, оператор, актер, автор песен.

Из беседы с М. Цыбульским.

45

Саввина Ия Сергеевна (1936–2011) – актриса театра и кино.

Из беседы с М. Цыбульским.

46

Евтушенко Евгений Александрович (р. 1932) – поэт, прозаик, сценарист.

47

Аксенов Василий Павлович (1932–2009) – писатель.

Из беседы с М. Цыбульским.

48

Битов Андрей Георгиевич (р. 1937) – писатель.

Из беседы с М. Цыбульским.

49

Синявский Андрей Донатович (1925–1997) – литературовед, писатель, литературный критик.

Из беседы с Ю. Голигорским на радио «Свобода».

50

Коржавин Наум Моисеевич (р. 1925) – поэт, прозаик, переводчик, драматург.

Беседу вел И. Роговой.

51

Ким Юлий Черсанович (р. 1936) – бард, сценарист, драматург.

52

Межиров Александр Петрович (1923–2009) – поэт и переводчик.

Из беседы с М. Цыбульским.

53

Энтин Юрий Сергеевич (р. 1935) – поэт, драматург, сценарист.

Из беседы с М. Цыбульским.

54

Мустафиди Константин Панайотович (р. 1937) – радиоинженер, специалист по космической связи, создатель и хранитель музыкального архива Высоцкого.

55

Акимов Борис Спартакович (р. 1951) – издатель, литератор, исследователь творчества Высоцкого, подготовивший его первое собрание сочинений.

Беседу вел В. Ковтун.

56

Юрский Сергей Юрьевич (р. 1935) – актер, режиссер, прозаик.

57

Трифонова Ольга Романовна – прозаик, вдова писателя Ю.В.Трифонова, много лет дружившего с Высоцким.

58

Неизвестный Эрнст Иосифович (1925–2016) – скульптор, художник, график.

Из беседы с М. Цыбульским.

59

Мессерер Борис Асафович (р. 1933) – театральный художник, сценограф, педагог, автор книги «Промельк Беллы».

60

Шемякин Михаил Михайлович (р. 1943) – художник, скульптор.

Из беседы с В. Перевозчиковым.

61

Высоцкий Никита Владимирович (р. 1964) – актер театра и кино, режиссер, сценарист, преподаёт в МГУКИ. Сын Владимира Высоцкого, директор «Дома Высоцкого на Таганке».

Из беседы на радио «Свобода».

Content

«Всё не так, ребята…»: Владимир Высоцкий в воспоминаниях друзей и коллег

Благодарности

Дмитрий БЫКОВ Предисловие

Игорь КОХАНОВСКИЙ Серебряные струны

Актер

Борис ПОЮРОВСКИЙ Студент Владимир Высоцкий

Аза ЛИХИТЧЕНКО Эпизоды

Иза ВЫСОЦКАЯ «Мы были почти дети…»

Юрий ЛЮБИМОВ «Он спел всё, что хотел!»

Алла ДЕМИДОВА Каким помню и люблю

Вениамин СМЕХОВ Живой и только

Валерий ЗОЛОТУХИН «Всё в жертву памяти твоей…»

Анатолий ВАСИЛЬЕВ Сосед по гримерке

Зоя БОГУСЛАВСКАЯ Время Любимова и Высоцкий

Владимир ВОЙНОВИЧ «А я ему не позвонил…»

Михаил ЛЕВИТИН Невстреча с Высоцким

Владимир ДАШКЕВИЧ Композитор Владимир Высоцкий

Галина ВОЛЧЕК «Свой остров»

Станислав ГОВОРУХИН В одной связке

Геннадий ПОЛОКА Две гитары и ударная установка

Георгий ЮНГВАЛЬД-ХИЛЬКЕВИЧ «Я хотел снимать Высоцкого во всех своих фильмах»

Эльдар РЯЗАНОВ И актер, и поэт

Борис РЫЦАРЕВ Как Высоцкий не стал Соловьем-разбойником

Александр МИТТА Арап Петра Великого и другие моменты жизни

Петр ТОДОРОВСКИЙ Как я подыгрывал Высоцкому

Ия САВВИНА «Это тебе, Володечка…»

Поэт

Евгений ЕВТУШЕНКО Прощание

Василий АКСЕНОВ Высоцкий в альманахе «Метрополь»

Андрей БИТОВ Последний огненный бык

Андрей СИНЯВСКИЙ Певец и сочинитель песен

Наум КОРЖАВИН «Хорошо, что Высоцкого поют сейчас»

Валерий ЗОЛОТУХИН Как скажу, так и было, или Этюд о беглой гласной

Юлий КИМ Словесный эквилибрист

Александр МЕЖИРОВ «Он был дьявольски, пронзительно умен»

Юрий ЭНТИН «Мы с тобой одной крови – ты и я!»

Константин МУСТАФИДИ «А жизнь кругом бурлила…»

Борис АКИМОВ Как записывался архив

Кумир

Сергей ЮРСКИЙ Кумир

Ольга ТРИФОНОВА «Но строк печальных не смываю…»

Эрнст НЕИЗВЕСТНЫЙ Человек беспредельной души

Борис МЕССЕРЕР Владимир Высоцкий

Михаил ШЕМЯКИН «Вспоминай всегда про Вовку…»

Никита ВЫСОЦКИЙ «Память об отце – наше семейное дело»

Фотоальбом

Примечания