Элизабет Гаскелл

Жены и дочери

Elizabeth Gaskell

Wives and Daughters

BBC and the BBC logo are trade marks of the British Broadcasting Corporation and are used under licence. Logo © BBC 1996

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

Глава 1. Рассвет знаменательного дня

Начнем с детской присказки. В некотором королевстве было одно графство, в этом графстве был город, в этом городе был дом, в этом доме была комната, в комнате была кровать, и на этой кровати лежала маленькая девочка. Она не спала и очень хотела встать, но страшно боялась невидимой стихии в соседней комнате – некоей Бетти, чей сон ни в коем случае нельзя было тревожить до тех пор, пока не пробьет шесть часов, когда она просыпалась сама, «точно по звонку», после чего о покое в доме оставалось только мечтать. Стояло июньское утро, и, несмотря на ранний час, солнечные лучи уже наполнили комнату теплом и светом.

На комоде напротив маленькой белой кроватки под кисейным покрывалом, на которой лежала Молли Гибсон, стояла примитивная подставка с висевшей на ней шляпкой, тщательно укутанной, на случай возможного попадания пыли, большим шейным платком из ткани настолько плотной и долговечной, что, окажись под нею головной убор из переплетного газа, кружева и цветов, он непременно «пожамкался бы» (как выразилась однажды Бетти). Но шляпка была сделана из твердой соломки, а в качестве отделки использовалась простая белая лента, обтягивающая тулью и служившая заодно завязками. Тем не менее внутри размещалась аккуратная ажурная филигрань, каждое плетение которой Молли знала наизусть, потому что разве не сама она трудилась над нею еще вчера с бесконечным терпением? И разве не было голубого банта в этой филиграни, первого в жизни Молли взрослого украшения, которое ей предстояло надеть?

Но вот и шесть часов, о чем приятным бодрым перезвоном возвестили церковные колокола, призывая всех и каждого взяться за работу, что они проделывали на протяжении вот уже нескольких веков. Молли спрыгнула с кроватки и, быстро-быстро ступая по полу маленькими босыми ножками, подбежала к комоду, приподняла шейный платок, чтобы полюбоваться шляпкой, которая сулила ей радость светлого дня. Потом она бросилась к окну и после нескольких рывков все-таки открыла створный переплет, впуская в комнату сладкий и свежий утренний воздух. В садике внизу роса с цветов уже сошла, зато высокая трава на лугу за ним еще блестела влагой. По одну сторону лежал маленький городок Холлингфорд, на одной из улиц которого и стоял дом мистера Гибсона. Легкие струйки и столбы дыма уже поднимались из труб многочисленных домов, где уже встали домохозяйки и сейчас готовили завтрак для кормильцев семьи.

Молли Гибсон видела все это, но сейчас она могла думать только об одном: «О, это будет прекрасный день! Я так боялась, что он никогда не наступит; а если и наступит, то непременно пойдет дождь». Сорок пять лет тому детские радости в провинциальном городке были незамысловатыми, и Молли прожила двенадцать долгих лет, в которых так и не нашлось места ничему подобному тому знаменательному событию, которое должно было вот-вот наступить. Бедное дитя! Да, она лишилась матери, что стало настоящим потрясением в беззаботном течении ее прежней жизни, но вряд ли его можно было назвать достойной вехой в вышеупомянутом смысле; да и, кроме того, в то время она была еще слишком мала, чтобы осознать его в полной мере. И удовольствие, которое она предвкушала, должно было принести ей первое участие в ежегодном празднестве в Холлингфорде.

Небольшой, беспорядочно раскинувшийся городок с одного конца постепенно растворялся в сельской местности, как раз там, где располагалась сторожка, охранявшая въезд в огромный парк, в коем жили милорд и миледи Камнор, «граф» и «графиня», как их неизменно называли жители городка; и где по-прежнему властвовали феодальные отношения, проявлявшиеся просто и незамысловато; сейчас, оглядываясь назад, они представляются нелепыми или даже забавными, но в те времена к ним относились со всей серьезностью. Это было еще до реформы парламентского представительства, но двое или трое наиболее просвещенных фригольдеров[1] уже позволяли себе либеральные мысли и разговоры; в графстве проживало и знатное семейство тори, которое время от времени соперничало на выборах с Камнорами, принадлежавшими к партии вигов. Казалось бы, вышеупомянутые жители, склонные к либеральным взглядам, могли бы и допустить возможность того, что они все-таки проголосуют за Хели-Гаррисонов, подтвердив таким образом свою независимость. Но нет, ничего подобного. Граф оставался владельцем поместья и большей части земли, на которой и был построен Холлингфорд; в некотором смысле добрые жители города кормили, лечили и даже одевали его вместе с чадами и домочадцами; деды их отцов всегда и неизменно голосовали за старшего сына из Камнор-Тауэрз и, следуя заветам предков, все до единого представители сильного пола городка отдавали свои голоса сеньору, самым великолепным образом игнорируя такую химеру, как политические убеждения.

Вот вам наглядный пример того влияния, кое крупные землевладельцы оказывали на своих не столь состоятельных соседей в эпоху, предшествовавшую появлению и развитию железных дорог, и хорошо еще, если могущественное семейство, затмевавшее их блеском своего великолепия, оказывалось столь респектабельным по природе своей, как Камноры. Они ожидали, что их будут уважать и повиноваться; простодушное обожание городских обывателей граф и графиня принимали как должное; и они бы онемели от изумления, помянув недобрым словом санкюлотов[2], кои были источником постоянных страхов и ненависти во времена их молодости, если бы кто-либо из обитателей Холлингфорда отважился противопоставить свою волю или мнение взглядам графа. Но, пользуясь всеобщим обожанием, они и впрямь много делали для города, проявляя неизменную снисходительность, заботу и доброту в обращении со своими вассалами. Лорд Камнор был терпеливым и великодушным землевладельцем; иногда он брал бразды правления в свои руки, отодвигая управляющего в сторонку, к вящему негодованию своего поверенного, который вообще-то был достаточно богат и независим для того, чтобы изо всех сил держаться за место, где его решения могли быть в любой день отменены милордом, когда тому «вожжа попадала под хвост» (как непочтительно выражался в таких случаях поверенный в уединении собственного дома), что в переводе на простой и понятный язык означало, что время от времени граф сам расспрашивал собственных арендаторов, пользуясь собственными глазами и ушами в решении мелких вопросов управления своей собственностью. Но арендаторы лишь еще сильнее любили своего господина за подобные привычки. Лорд Камнор не обращал особого внимания на слухи и сплетни, умудряясь сочетать столь похвальное качество с неумением разрешать противоречия, возникающие между его старым управляющим и арендаторами. Впрочем, эту слабость графа с лихвой компенсировало безупречное достоинство графини. Раз в году она проявляла благоволение и снисходительность. Вместе с другими дамами, своими дочерями, она организовала школу; это была не школа в нашем понимании, где детей рабочего люда и прочих простолюдинов зачастую обучают куда лучше, нежели представителей знати; нет, это была школа, которую следовало бы назвать «ремесленной»; в ней девочек учили красиво вышивать, быть прекрасными горничными и замечательными поварихами, а самое главное – опрятно и красиво носить нечто вроде униформы, разработанной благородными дамами поместья Камнор-Тауэрз: белый чепец, белый палантин, клетчатый передник и голубое платье. И, само собой разумеется, непременно делать реверансы и не забывать о почтительном «будет исполнено, мадам».

И вот, учитывая, что бо́льшую часть года графиня в Тауэрз не проживала, она была рада заручиться расположением женской половины Холлингфорда, рассчитывая на то, что те заменят ее с дочерями в школе во время их отсутствия. И многочисленные, изнывающие от скуки благородные дамы городка откликались на призыв своей госпожи, наперебой предлагая услуги, а вместе с ними и суетливое обожание, коим они щеголяли друг перед другом. «Как это мило со стороны графини! Это так на нее похоже – всегда думать о других!» – и так далее в том же духе; при этом предполагалось, что любой гость не мог составить себе полного впечатления о Холлингфорде, не побывав с визитом в школе графини, где на него должны были произвести неизгладимое впечатление опрятные маленькие ученицы и их еще более искусная вышивка. Взамен каждое лето устраивался почетный день открытых дверей, когда с присущим ей величавым и непревзойденным гостеприимством леди Камнор со своими дочерями принимала в поместье Тауэрз всех добровольных школьных помощниц. Роскошный фамильный особняк располагался в аристократическом уединении в самом центре огромного парка, одни из ворот которого, вместе со сторожкой привратника, находились в непосредственной близости от городка. Для этого ежегодного празднества был установлен следующий ритуал. Примерно в десять часов утра один из экипажей покидал поместье через эти ворота и начинал объезжать дома, где проживали дамы, которым и следовало оказать почести; он забирал их по одной или парами, пока не оказывался нагруженным под завязку, после чего возвращался в поместье через главный вход, быстро проезжая по безупречно ухоженной тенистой аллее и высаживая стайку празднично наряженных дам у самых ступеней, ведущих к помпезным и внушительным дверям поместья Камнор-Тауэрз. После чего экипаж возвращался в городок, вновь собирая представительниц прекрасной половины человечества, разодетых в свои лучшие наряды, и возвращался в поместье; так продолжалось до тех пор, пока все приглашенные не собирались или в доме, или же в чудесных садах вокруг. После полагающейся экскурсии, с одной стороны, и приличествующего случаю выражения восхищения, с другой, гостям предлагали легкий ленч, за которым следовал очередной показ сокровищ и соответствующих восторгов, но теперь уже внутри дома. К четырем часам пополудни подавали кофе, что служило сигналом к тому, что вскоре появится экипаж, который и развезет их по домам, куда они возвращались со счастливым осознанием достойно проведенного дня и чувством легкой усталости, оттого что вели себя самым примерным образом да еще и изъяснялись напыщенно-высокопарно на протяжении столь долгого времени. Леди Камнор и ее дочери тоже были не чужды подобному самодовольству, равно как и той же самой усталости, что всегда следует за сознательными усилиями вести себя так, как приличествует обществу, в котором вы находитесь.

И вот впервые в жизни Молли Гибсон вошла в число гостей, приглашенных в Тауэрз. Она была еще слишком юна, чтобы посещать школу с инспекционными проверками, и посему удостоилась приглашения отнюдь не по этой причине; просто так случилось, что лорду Камнору в очередной раз попала вожжа под хвост и он решил наведаться к арендаторам, где и столкнулся с мистером Гибсоном, местным доктором, выходящим из дома, в который собирался войти милорд; поскольку у него вдруг возникла нужда задать доктору какой-то вопрос (лорд Камнор редко расставался со своими знакомыми без того, чтобы не расспросить их о каких-нибудь пустяках, причем ответы интересовали его отнюдь не всегда), он проводил мистера Гибсона до амбара, где в стену было вделано кольцо, к которому была привязана лошадь доктора. Здесь же была и Молли, тихонько сидевшая на своем косматом маленьком пони в ожидании отца. Ее серьезные детские глазенки широко распахнулись, когда она сообразила, что оказалась в непосредственной близости от графа и что он прямиком направляется к ней; ведь в ее незамысловатом представлении этот седовласый, краснолицый и немного неуклюжий человек был чем-то средним между архангелом и королем.

– Ваша дочь, э-э, Гибсон? Славная маленькая девчушка, сколько же ей? А вот пони не мешало бы расчесать и вообще привести в порядок. – С этими словами граф потрепал лошадку по холке. – Как тебя зовут, дорогуша? Он изрядно запаздывает с уплатой ренты, как я уже говорил, но если он действительно болен, то мне придется попридержать Шипшенкса, поскольку тот – принципиальный и жесткий деловой человек. На что он жалуется? Ты ведь придешь на наше школьное сборище в четверг, дитя мое… запамятовал, как тебя зовут? Имейте в виду, Гибсон, вы должны прислать ее к нам или привезти сами. И шепните словечко своему груму, потому как я уверен, что в минувшем году этого пони не опаливали[3], не так ли? Не забудь про четверг, дитя мое… запамятовал, как тебя зовут? Мы договорились, не правда ли? – И с этими словами граф торопливо зашагал прочь, привлеченный видом старшего сына фермера в другом конце двора.

Мистер Гибсон поднялся в седло, и они с Молли отправились восвояси. Некоторое время они ехали молча, но потом робким и встревоженным голоском она поинтересовалась:

– Можно мне поехать?

– Куда, дорогая моя? – вопросом на вопрос ответил он, отвлекаясь от собственных профессиональных размышлений.

– В Тауэрз… в четверг, помнишь? Этот джентльмен, – Молли постеснялась назвать его титулом, – пригласил меня.

– А ты и вправду этого хочешь, милая моя? Подобные развлечения всегда представлялись мне довольно утомительными, как и весь день в целом. Я имею в виду то, что все начинается очень рано, да еще жара и все прочее.

– Ох, папа! – с упреком сказала Молли.

– Значит, ты хотела бы поехать, верно?

– Да, если можно! Ты же видел, он сам пригласил меня. Как ты думаешь, я должна согласиться? Ведь он просил меня целых два раза.

– Вот как! Что ж, посмотрим… Впрочем, да! Думаю, это можно устроить, если ты этого хочешь, Молли.

И они вновь погрузились в молчание. Наконец Молли сказала:

– Пожалуйста, папа, я очень хочу поехать… но вполне смогу обойтись и без этого.

– Как-то загадочно ты изъясняешься, дорогая. Но, полагаю, ты имеешь в виду, что вполне обойдешься и без этого визита, если возникнут неразрешимые трудности с тем, чтобы отвезти тебя в поместье. Не вижу этому никаких препятствий, так что можешь считать, что это дело решенное. Но не забывай, что тебе понадобится белое платье, так что предупреди Бетти, пусть она заранее подготовит для тебя наряд.

Впрочем, мистеру Гибсону нужно было сделать еще пару-тройку вещей перед тем, как благополучно отправить Молли на празднество в Тауэрз, чтобы он мог быть спокоен на сей счет. Итак, ему предстояли некоторые хлопоты, однако он с превеликой охотой готов был сделать Молли приятное; посему на следующий же день он прямиком направился в Тауэрз под предлогом того, что ему якобы нужно было навестить заболевшую горничную. На самом же деле он рассчитывал попасться на глаза миледи и получить у нее подтверждение того, что она одобряет приглашение лорда Камнора, сделанное им Молли. Время для визита он выбрал с присущей ему толикой природной дипломатии, к которой, говоря откровенно, ему приходилось прибегать довольно часто во время общения со столь важным семейством. Он въехал на конный двор около полудня, незадолго до обеда, но уже после того, как почтальон доставил корреспонденцию и все связанные с нею тревоги и обсуждение содержимого были позади. Привязав лошадь, он вошел в дом через черный ход; с этой стороны, кстати, особняк назывался «домом», а спереди – «Тауэрзом». Он повидал свою пациентку, дал необходимые указания экономке, после чего вновь вышел наружу, держа в руках редкий полевой цветок, и застал в саду одну из леди Транмер, а заодно, как надеялся и рассчитывал, и леди Камнор – она как раз обсуждала с дочерью содержание письма, которое держала в руке, одновременно отдавая распоряжения садовнику по поводу высадки в грунт кое-каких цветов.

– Я заезжал повидать Нанни и воспользовался возможностью, чтобы привезти леди Агнессе цветок, который, как я говорил ей, растет на торфяных болотах Камнор-Мосс.

– Благодарю вас, мистер Гибсон. Мама, ты только посмотри! Это же Drosera rotundifolia, заполучить которую я давно мечтала.

– А! Очень миленький цветок, смею заметить, вот только ты же знаешь, что я не ботаник. Надеюсь, Нанни стало лучше? Мы не можем себе позволить иметь больных на следующей неделе, потому что в доме будет полно гостей. Вот, кстати, и Данби предлагают себя в качестве таковых. Стоит только приехать на Троицу, чтобы провести пару недель в тишине и покое, отложив все дела в городе, как люди, тут же узнав о нашем появлении, начинают писать письма, конца которым не видно, говоря, что очень хотели бы подышать свежим деревенским воздухом, или восхищаясь тем, как очаровательно должен выглядеть Тауэрз весной. Я должна признать, что во всем этом есть несомненная доля вины лорда Камнора, поскольку, едва мы появляемся здесь, как он объезжает всех соседей и приглашает их к нам погостить на несколько дней.

– Но уже в пятницу, 18-го числа, мы возвращаемся в город, – в порядке утешения заметила леди Агнесса.

– Ах да! После того как состоится прием школьных попечителей. Но до этого счастливого дня еще целая неделя.

– Вот, кстати! – сказал мистер Гибсон, пользуясь представившейся возможностью. – Давеча я встретил милорда на ферме Кросс-Триз, и он был настолько любезен, что пригласил к вам на прием в четверг мою маленькую дочку, которая как раз была со мной, полагая, что это доставит девочке ни с чем не сравнимое удовольствие. – И он умолк, ожидая, что скажет на это леди Камнор.

– Что ж, полагаю, если милорд пригласил ее, она должна приехать, но я бы хотела, чтобы он не был таким поразительно гостеприимным! Только не подумайте, что мы не будем рады видеть у себя вашу дочь. Но, понимаете ли, только вчера он встретил младшую мисс Браунинг, о чьем существовании я даже не подозревала.

– Она помогает в школе, мама, – заметила леди Агнесса.

– Очень может быть, я никогда не утверждала обратного. Мне известно, что фамилия одной из попечительниц действительно Браунинг, просто я и представить себе не могла, что их две. Но, разумеется, как только лорд Камнор услышал о наличии второй, то почел своим долгом пригласить и ее, и теперь карете придется совершить четыре рейса, чтобы привезти всех. Так что ваша дочь, мистер Гибсон, сможет добраться сюда безо всякого труда, и ради вас я буду рада видеть ее. Она ведь вполне поместится между обеими мисс Браунинг, полагаю? Договоритесь с ними об этом и постарайтесь поставить Нанни на ноги к будущей неделе.

Когда мистер Гибсон уже развернулся, чтобы уйти, леди Камнор окликнула его:

– Кстати, Клэр тоже здесь, вы ведь помните Клэр, не так ли? Когда-то давно она была вашей пациенткой.

– Клэр! – озадаченно повторил он.

– Неужели вы забыли ее? Мисс Клэр, наша старая гувернантка, – пояснила леди Агнесса. – Лет двенадцать или четырнадцать тому, еще до того, как леди Куксхейвен вышла замуж.

– Ах да, – сказал он, – мисс Клэр, которая заболела скарлатиной. Очень приятная деликатная девушка. Но я думал, что она замужем!

– Да! – подтвердила леди Камнор. – Маленькая глупышка, которая не ценила того, что имела. Но мы все равно очень любили ее. Однако она покинула нас и вышла замуж за младшего приходского священника, став какой-то непонятной миссис Киркпатрик. Правда, мы продолжали называть ее Клэр. И вот теперь он скончался, оставив ее вдовой, и она опять остановилась у нас, а мы ломаем голову над тем, как помочь ей обрести средства к существованию, не разлучая ее с ребенком. Она, кстати, гуляет где-то здесь, если вы хотите возобновить с нею знакомство.

– Благодарю вас, миледи. Но, боюсь, сегодня я не могу более задерживаться. Мне еще предстоит долгий обход больных. Я и так задержался у вас непозволительно долго.

Несмотря на то, что день у него выдался на редкость утомительным, вечером он нанес визит обеим мисс Браунинг, дабы заручиться их согласием в том, что они возьмут Молли в Тауэрз с собой. Сестры были женщинами высокими и привлекательными, хотя их лучшие годы уже остались позади, и потому вели себя по отношению к вдовому доктору исключительно обходительно и с крайним почтением.

– Ну конечно! Мистер Гибсон, мы будем просто счастливы взять ее с собой. Как вы могли подумать, что мы станем возражать? – заявила старшая мисс Браунинг.

– А я в предвкушении этого события буквально лишилась сна, – сообщила ему мисс Феба. – Я ведь еще никогда не бывала в поместье. Сестра же неоднократно посещала его. Но, к несчастью, хотя мое имя вот уже три года кряду значится в списке гостей, графиня никогда не упоминала меня в своем личном послании. А вам прекрасно известно, что я ни за что не стану навязываться и не сочту возможным явиться в столь роскошное поместье без приглашения. Да и как можно, право?

– В минувшем году я говорила Фебе, – подхватила ее сестра, – что, по моему мнению, графиня совершила непреднамеренную ошибку, если можно так сказать, и что ее милость наверняка сочла бы себя уязвленной, как и любая другая особа на ее месте, не найдя Фебу среди школьных попечительниц. Но, видите ли, мистер Гибсон, у Фебы настолько деликатный склад ума, что, несмотря на все мои уговоры, она отказалась ехать и осталась дома. И, уверяю вас, я не получила никакого удовольствия от визита, вспоминая лицо Фебы за оконными занавесками, когда она смотрела мне вслед. Глаза ее были полны слез, уж можете мне поверить.

– Я действительно выплакалась вволю после того, как ты уехала, Салли, – призналась мисс Феба, – но тем не менее полагаю, что была права, воздержавшись от поездки туда, куда меня не приглашали. Вы согласны со мной, мистер Гибсон?

– Целиком и полностью, – ответил он. – Зато в этом году вы едете, а в минувшем об эту пору шел дождь.

– Да! Я помню! Я как раз решила разобрать свой гардероб, чтобы привести себя в порядок, так сказать. И настолько увлеклась, что пришла в неописуемое удивление, услышав, как по оконным стеклам барабанит дождь. «Боже милостивый, – сказала я себе, – что же станется с белыми атласными туфельками сестры, если после такого ливня ей придется ступать по мокрой траве?» Видите ли, я много думала о том, что у нее такие славные туфельки. А в этом году она сделала мне сюрприз и подарила такую же атласную пару, как и у нее.

– Молли знает, что должна надеть свое лучшее платье, – сказала мисс Браунинг. – Мы можем одолжить ей бусы или какие-нибудь другие искусственные украшения, если она захочет.

– Молли наденет простое белое платье, – с некоторой поспешностью возразил мистер Гибсон, поскольку решительно не одобрял вкусов обеих мисс Браунинг в том, что касалось одежды, и не желал, чтобы его дочь выряжалась в соответствии с их представлениями. В этом он рассчитывал на свою старую служанку Бетти, полагая ее вкусы куда более простыми и естественными. Мисс Браунинг позволила себе подпустить толику раздражения в голосе, когда выпрямилась во весь рост и проговорила:

– Что ж, очень хорошо. Уверена, что вы совершенно правы.

Но мисс Феба добавила:

– Молли наверняка будет выглядеть прелестно, что бы она ни надела.

Глава 2. Новенькая среди важных людей

В десять часов утра в тот знаменательный четверг экипаж из поместья Тауэрз приступил к работе. Молли была готова задолго до того, как он впервые появился на горизонте, хотя было условлено, что она с обеими мисс Браунинг должна будет сесть в него не ранее последнего, четвертого раза. Она тщательно умылась с мылом, и теперь личико ее сияло чистотой; что же до кружев, платья и лент, то и они поражали белизной. Девочка набросила на себя черную накидку, принадлежавшую ее матери; богато расшитая тесьмой и кружевами, она выглядела на ребенке причудливо и старомодно. Впервые в жизни Молли надела лайковые перчатки; до той поры ей случалось носить лишь хлопчатобумажные. Они оказались слишком велики для ее маленьких и пухленьких, будто перевязанных, пальчиков, но, поскольку Бетти заявила ей, что они предназначены на вырост, то все было в порядке. Девочка не находила себе места от волнения и даже едва не лишилась чувств от долгого утреннего ожидания, хотя Бетти говорила ей, что когда с нетерпением ждешь чего-либо, то время тянется невыносимо медленно. Молли не сводила глаз с извилистой улочки в ожидании экипажа, пока по прошествии двух часов он наконец не приехал за нею. Ей пришлось сесть на самый краешек, чтобы не помять новые платья обеих мисс Браунинг; при этом не слишком подаваться вперед, дабы не досаждать толстой миссис Гуденоу и ее племяннице, которые заняли передние места; словом, сам факт того, что она сидела среди них, вызывал большие сомнения, но еще большие неудобства доставляло ей осознание того, что ее намеренно поместили в самый центр экипажа, выставив на обозрение всего Холлингфорда. День был слишком торжественным, чтобы маленький городок продолжал жить своей обычной жизнью. Из верхних окон выглядывали служанки; жены лавочников стояли в дверных проемах; домохозяйки выбегали из своих домов, держа на руках младенцев; а детвора, слишком маленькая для того, чтобы знать, как следует вести себя прилично при виде графской кареты, приветствовала ее радостными воплями. Женщина у сторожки распахнула ворота и присела в низком реверансе перед разряженными гостями. И вот они въехали в парк; а когда вдали показалось поместье, в экипаже, битком набитом дамами, воцарилась благоговейная тишина, которую нарушило едва слышное замечание племянницы миссис Гуденоу, особы приезжей, которое она позволила себе, когда они остановились перед полукруглыми ступенями, ведущими к дверям особняка.

– Кажется, это называется «подъезд», не правда ли? – поинтересовалась она.

Но ответом ей стало единодушное «Тише!». Все было настолько торжественно и величественно, что Молли перепугалась не на шутку и ей отчаянно захотелось домой. Но она позабыла о своих страхах, когда гости отправились на прогулку по великолепным садам, ничего подобного которым она и представить себе не могла. По обеим сторонам тянулись зеленые бархатные лужайки, купающиеся в солнечных лучах и переходящие в лесистый парк; если где-то и были низкие изгороди и канавы, разделявшие мягкие полотнища травы, то Молли их не заметила; а то, как ухоженный сад незаметно сменялся дикой природой, попросту очаровало ее. Неподалеку от особняка виднелись стены и заборы; но все они были увиты плетистыми розами, жимолостью и прочими только-только начинающими цвести вьющимися растениями. Повсюду были разбиты клумбы, багряные, темно-красные, голубые и оранжевые; зеленые лужайки пестрели полевыми цветами. Молли крепко держалась за руку мисс Браунинг, пока они неспешно прогуливались по парку в обществе еще нескольких дам; процессию возглавляла одна из дочерей миледи, которую явно изумляло безудержное восхищение, которого удостаивались различные достопримечательности, крупные и не очень. Молли держала язык за зубами, как и подобает особе ее возраста и положения, разве что время от времени облегчала душу глубокими судорожными вздохами. Вскоре они вышли к нескончаемому ряду сверкающих теплиц и оранжерей, где их поджидал помощник садовника. Впрочем, растения внутри интересовали Молли куда меньше, чем цветы на открытом воздухе; но леди Агнесса обладала более утонченным естественнонаучным вкусом и потому принялась распространяться то об одном редком растении, то о другом, которое требует тщательного ухода, пока Молли не почувствовала, что очень устала и вот-вот лишится чувств. Девочка была слишком застенчивой, чтобы заговорить сразу, но в конце концов, опасаясь устроить неприличную сцену, если она не выдержит и расплачется, или, что еще хуже, упадет бездыханной на какой-нибудь особенно ценный цветок, она стиснула руку мисс Браунинг и выдохнула:

– Можно мне вернуться в сад? Здесь нечем дышать!

– О да, конечно, милочка. Пожалуй, тебе и впрямь трудно понять все это. Но рассказ очень поучителен, да и латынь в нем присутствует.

И она поспешно отвернулась, дабы не упустить ни единого словечка из лекции леди Агнессы об орхидеях, а Молли повернула назад и вышла из душной оранжереи. На свежем воздухе ей моментально стало лучше. Оставшись в одиночестве и без назойливого присмотра, она переходила от одного замечательного местечка к другому, оказываясь то в открытом парке, то в замкнутом цветочном саду, где сонную тишину нарушало лишь пение птиц да журчание фонтана, а ветви деревьев, переплетаясь над головой, заключали в объятия голубое июньское небо. Она шла куда глаза глядят, словно бабочка, порхающая с цветка на цветок, нисколько не заботясь о том, где находится, пока наконец не устала настолько, что захотела вернуться обратно в особняк. Но как это сделать, Молли не знала, да и вдобавок, лишившись защиты и протекции обеих мисс Браунинг, боялась встретить там незнакомых людей. Жаркое солнце напекло ей голову, и та начала болеть. Она вдруг увидела огромный раскидистый кедр на лужайке, и густая тень под его ветвями, где так покойно можно отдохнуть, с неудержимой силой поманила ее к себе. В тени стояла и деревянная скамейка. Усталая Молли опустилась на нее и вскоре заснула.

Спустя некоторое время она очнулась от дремоты и вскочила на ноги. Рядом стояли две дамы и разговаривали о ней. Обе были ей совершенно незнакомы, и, испытывая смутное убеждение, что она совершила нечто недостойное, а еще страдая от усталости, голода и утреннего перевозбуждения, Молли расплакалась навзрыд.

– Бедная девочка! Она наверняка приехала сюда с кем-то из гостей из Холлингфорда и заблудилась, – сказала старшая из двух дам.

На вид ей можно было дать лет около сорока, хотя на самом деле ей не исполнилось еще и тридцати. Внешностью она обладала самой заурядной, но на лице ее застыло суровое выражение; ее платье было настолько богатым, насколько это вообще возможно для утреннего туалета; голос у нее оказался глубоким и ровным – такой в низших слоях общества назвали бы попросту грубым и хриплым; но это был не тот эпитет, который можно было применить к леди Куксхейвен, старшей дочери графа и графини. Вторая дама выглядела намного моложе, хотя на самом деле была на несколько лет старше своей спутницы; поначалу Молли даже подумала, что более красивой женщины еще не видала в жизни, и та действительно была очень мила и привлекательна. Дама ответила леди Куксхейвен голосом негромким и печальным:

– Бедняжка! Не сомневаюсь, что она переутомилась из-за жары, да еще и эта ее тяжелая соломенная шляпка. Давай-ка я развяжу ее, милочка.

Молли наконец-таки обрела дар речи, чтобы пролепетать:

– Меня зовут Молли Гибсон. – И, опасаясь, что ее примут за незваную гостью, добавила: – Я приехала сюда с обеими мисс Браунинг.

– С обеими мисс Браунинг? – переспросила леди Куксхейвен, вопросительно глядя на свою спутницу.

– Полагаю, это те две высокие молодые женщины, о которых говорила леди Агнесса.

– Ах, вот оно что. Я видела, как она вела за собой целую группу гостей. – Вновь устремив взгляд на Молли, она осведомилась: – Ты ела что-либо, дитя мое, с тех пор, как попала сюда? Ты выглядишь немножко бледной. Наверное, это из-за жары?

– Я ничего не ела, – жалобным голоском отозвалась Молли. И впрямь, перед тем, как она заснула, ее мучило острое чувство голода.

Обе дамы вновь негромко заговорили друг с другом. В голосе старшей прозвучала неприкрытая властность, как бывало всегда, когда она обращалась к кому-либо из посторонних.

– Посиди здесь, милочка, и никуда не уходи. Мы вернемся в дом, и Клэр принесет тебе что-нибудь поесть, прежде чем ты соберешься обратно. Отсюда до особняка никак не меньше четверти мили.

С этими словами они ушли, а Молли выпрямилась на скамейке, ожидая обещанную посланницу. Она понятия не имела, кто такая Клэр, да и есть уже особенно не хотелось, но девочка отдавала себе отчет в том, что идти без посторонней помощи не сможет. Наконец она заметила, что к ней возвращается красивая леди, за которой следовал лакей с небольшим подносом в руках.

– Видишь, как добра к тебе леди Куксхейвен, – сказала та, которую звали Клэр. – Она сама выбрала для тебя блюда к этому маленькому ленчу; а теперь ты должна хоть немного поесть, после чего тебе наверняка станет лучше, милочка… Вы можете быть свободны, Эдвардс, я сама отнесу поднос обратно.

Ей принесли хлеб, холодного цыпленка, конфитюр, бокал вина, бутылочку содовой воды и кисточку винограда. Молли дрожащей рукой потянулась за водой, но была слишком слаба, чтобы удержать ее. Клэр сама поднесла ей горлышко ко рту, она сделала долгий глоток и сразу же почувствовала себя лучше. Но вот съесть что-либо девочка так и не смогла; как она ни заставляла себя, угощение не лезло ей в горло; да и голова у нее болела чересчур сильно. Клэр явно пребывала в недоумении.

– Попробуй хотя бы виноград, так будет лучше всего. Ты обязательно должна что-нибудь съесть, иначе я даже не представляю, как доведу тебя до дома.

– У меня сильно болит голова, – пожаловалась Молли, поднимая отяжелевшие глаза на свою собеседницу.

– Ах, какая досада! – нежным голосом проговорила Клэр, словно она ничуть не сердилась, а лишь констатировала факт.

Молли вдруг почувствовала себя виноватой и очень несчастной. Клэр продолжала, но теперь в ее голосе появились и суровые нотки:

– Понимаешь, я не знаю, что с тобой делать, если ты не съешь чего-нибудь, чтобы набраться сил и самой дойти до дома. А я вот уже три часа слоняюсь по этому парку и устала так, что ты даже себе не представляешь, да и к тому же пропустила свой ленч.

И тут ей в голову, очевидно, пришла новая идея, потому что она сказала:

– Давай-ка ты приляжешь на скамейке на несколько минут, а потом попробуешь съесть немножко винограда, а я подожду тебя и сама съем кусочек чего-нибудь вкусненького. Ты точно не хочешь этого цыпленка?

Молли сделала так, как ей было сказано, откинулась на спинку скамейки и стала по одной лениво отщипывать виноградины, наблюдая за тем, с каким аппетитом ее собеседница принялась за цыпленка и конфитюр, запивая все это вином из бокала. Она была настолько красива и изящна в своем трауре, что даже та поспешность, с которой она поглощала угощение, словно боялась, что кто-либо застанет ее за этим действом врасплох, не мешала Молли восхищаться всем, что она делала.

– Ну что, милочка, ты готова идти? – поинтересовалась женщина, съев подчистую все, что было на подносе. – Ладно, идем, ты уже почти доела свой виноград, умница. А теперь я отведу тебя к боковому входу, и мы поднимемся ко мне в комнату, где ты сможешь прилечь на часик-другой. После сна головная боль у тебя непременно пройдет.

И они двинулись в путь. Клэр несла пустой поднос, к некоторому стыду Молли; но девочка и так едва-едва переставляла ноги, так что предложить свою помощь в чем-либо еще попросту опасалась. «Боковой вход» оказался каменной лестницей, ведущей из приватного декоративного сада в приватный же холл, застеленный циновками, или переднюю, в которую выходило множество дверей и в которой стоял легкий садовый инвентарь, а также луки и стрелы, принадлежавшие молодым девушкам из особняка. Должно быть, леди Куксхейвен заметила, что они идут, потому что встретила их в холле, едва они успели войти туда.

– Как она себя чувствует? – спросила леди Куксхейвен, после чего, окинув взглядом тарелки и бокалы, добавила: – Надеюсь, ничего серьезного! Клэр, ты, конечно, молодец, но принести поднос мог бы и кто-нибудь из мужчин. Такая погода уже сама по себе является сущим наказанием.

Помимо воли Молли вдруг захотелось, чтобы ее красивая спутница поведала леди Куксхейвен о том, что это она расправилась с плотным ленчем, но той, похоже, подобная мысль даже не пришла в голову. Клэр ограничилась тем, что сказала:

– Бедняжка! Она еще не пришла в себя. По ее словам, у нее болит голова. Я намерена уложить ее в собственную постель, чтобы она немножко поспала.

Молли услышала, как леди Куксхейвен, смеясь, что-то сказала мимоходом Клэр. Девочка готова была провалиться сквозь землю, поскольку ей послышалось, будто она проговорила нечто вроде: «Скорее всего, просто объелась». Однако же Молли чувствовала себя слишком скверно, чтобы долго терзаться подобными мыслями. Маленькая белая кроватка в милой и прохладной комнате неудержимо влекла ее к себе. Легкий ветерок шевелил муслиновые занавески на распахнутых окнах, в которые вливался сладкий воздух из сада. Клэр укрыла ее легкой шалью и задернула портьеры, отчего в комнате стало уютно и темно. Когда она уже собиралась уходить, Молли приподнялась на локте.

– Прошу вас, мадам, не позволяйте им уехать без меня. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь разбудить меня, если я засну. Я должна вернуться вместе с обеими мисс Браунинг.

– Не волнуйся, милочка, я обо всем позабочусь, – ответила Клэр, оборачиваясь в дверях и посылая Молли воздушный поцелуй.

Но, выйдя из комнаты, она и думать забыла о девочке. Экипажи были поданы в половине пятого пополудни, подгоняемые леди Камнор, которая вдруг почувствовала, что устала развлекать гостей, неуемное восхищение которых стало изрядно раздражать ее.

– Почему бы не отправить оба экипажа, мама, и не избавиться ото всех сразу? – предложила леди Куксхейвен. – Эта отправка по частям чрезвычайно утомительна.

Как следствие, поднялась ужасная суматоха и гости поспешили к экипажам, в беспорядке усаживаясь в них. Мисс Браунинг уехала в фаэтоне (который леди Камнор именовала «чевиотом», поскольку название рифмовалось с именем ее дочери, леди Чевиот, или Гарриет, как она была упомянута в «Книге пэров Великобритании»), а мисс Фебу увезли вместе с остальными в просторном фамильном экипаже наподобие тех, что мы сейчас называем «омнибусами». Обе полагали, что Молли уехала с другой, тогда как на самом деле она крепко спала на кровати миссис Киркпатрик – в девичестве просто Клэр.

В комнату вошли служанки, чтобы прибраться в ней. Их разговор и разбудил Молли, которая села на кровати и, откинув со лба волосы, попыталась сообразить, где она находится и как здесь оказалась. Опустив ноги на пол, она встала и, к невероятному изумлению служанок, поинтересовалась:

– Пожалуйста, скажите мне, мы скоро уедем отсюда?

– Господи, спаси и помилуй! Нам и в голову не приходило, что кто-то может спать в постели! Вы – одна из дам, которых пригласили в гости из Холлингфорда, милочка? Но ведь они все уже уехали час или более тому!

– О боже, что же мне делать? Та леди, которую все называют Клэр, пообещала разбудить меня вовремя. Папа будет очень беспокоиться, не зная, где я и что со мной, а о том, что скажет Бетти, мне и думать не хочется.

Девочка заплакала, а служанки, явно обескураженные, обменялись взглядами и с сочувствием уставились на нее. Но в этот самый момент из коридора донеслись шаги миссис Киркпатрик. Своим мягким музыкальным голоском она негромко напевала какую-то итальянскую арию, направляясь к себе в комнату, чтобы переодеться к ужину. Служанки вновь обменялись многозначительными взглядами, и одна сказала другой:

– Пусть разбирается сама.

После этого они занялись уборкой в соседних помещениях.

Миссис Киркпатрик открыла дверь и как громом пораженная застыла на пороге, в недоумении глядя на Молли.

– Боже мой, я совсем забыла о тебе! – проговорила она наконец. – Нет-нет, не плачь, прошу тебя, иначе ты приведешь себя в непотребное состояние и тебя никому нельзя будет показать. Разумеется, это я виновата в том, что ты проспала, и, если сегодня вечером я не сумею отправить тебя обратно в Холлингфорд, ты переночуешь у меня, а завтра утром мы постараемся отвезти тебя домой.

– Но папа! – всхлипнула Молли. – Он привык, что я всегда готовлю ему чай. Кроме того, у меня нет с собой ночной сорочки и всего прочего.

– Прошу тебя, перестань расстраиваться из-за того, что невозможно поправить. Я одолжу тебе все необходимое, а твоему папе придется сегодня обойтись без твоего чая. Просто в следующий раз не засыпай в чужом доме, ведь тогда можно оказаться среди людей, которые совсем не так гостеприимны, как здешние хозяева. Ну а теперь, если ты перестанешь плакать и успокоишься, я узна́ю, можно ли тебе выйти к десерту вместе с мастером Смитом и маленькими леди. Ты отправишься в детскую, где выпьешь с ними чаю, а после вернешься сюда, расчешешься и вообще приведешь себя в порядок. Полагаю, ты должна радоваться тому, что оказалась в таком роскошном особняке, как этот. Многие маленькие девочки не могут и мечтать ни о чем подобном.

Разговаривая, она занималась собственным туалетом, готовясь к ужину: сняла черное траурное утреннее платье, облачилась в пеньюар, распустила свои мягкие золотистые волосы, отчего те рассыпались по плечам. Затем она принялась оглядываться в поисках различных аксессуаров к платью, не умолкая при этом ни на минуту.

– У меня самой есть маленькая дочка, милочка! Так вот, она отдала бы что угодно, лишь бы иметь возможность погостить здесь, у лорда Камнора, вместе со мной, но вместо этого ей придется все каникулы провести в школе. Глядя же на тебя, можно подумать, что мысль о том, чтобы остаться здесь всего на одну ночь, причиняет тебе невероятные страдания. Что до меня, то я была ужасно занята, общаясь с этими надоедливыми… я хотела сказать, очаровательными особами из Холлингфорда, а человек не может думать обо всем сразу.

Молли, несмотря на то, чтобы была еще сущим ребенком, моментально перестала плакать при упоминании о маленькой дочке миссис Киркпатрик и даже осмелилась задать вопрос:

– Так вы замужем, мадам? Я подумала, что вас зовут мисс Клэр.

Миссис Киркпатрик добродушно ответила:

– Я не похожа на женщину, которая побывала замужем, верно? Вот и остальные удивляются. Тем не менее я вот уже семь месяцев как вдова. И у меня не появилось ни единой седой волосинки, в отличие от леди Куксхейвен, у которой, хоть она и моложе меня, их уже великое множество.

– Но почему вас называют Клэр? – продолжала расспрашивать Молли, которой эта женщина показалась весьма любезной и общительной.

– Потому что я была мисс Клэр, когда жила с ними. Красивое имя, не правда ли? Я вышла замуж за мистера Киркпатрика; он был всего лишь младшим приходским священником, бедняга, но при этом происходил из очень хорошей семьи, и, если бы трое его родственников умерли, не оставив после себя наследников, я бы стала супругой баронета. Но Провидение рассудило иначе. К тому же всегда следует довольствоваться тем, что имеешь. Двое из его кузенов женились и обзавелись большими семьями, а бедный дорогой Киркпатрик умер, оставив меня вдовой.

– Но ведь у вас есть маленькая дочка? – спросила Молли.

– Да, есть. Моя дорогая Синтия! Я бы хотела, чтобы ты с нею познакомилась. Она стала для меня единственным утешением и отрадой. Если у меня будет время, я покажу тебе ее фотографию, когда мы с тобой будем ложиться спать. Но сейчас я должна идти. Не годится заставлять леди Камнор ждать, тем более когда она просила меня сойти вниз пораньше, чтобы помочь ей принять других гостей. Я сейчас позвоню в колокольчик, а когда придет горничная, попроси ее отвести тебя в детскую. И пусть она объяснит нянечке леди Куксхейвен, кто ты такая. После ты выпьешь чаю с маленькими леди и сойдешь с ними вниз, к десерту. Ну вот! Мне очень жаль, что ты проспала и осталась здесь. А теперь поцелуй меня и не плачь. На самом деле ты очень красивая девочка, хотя цветом волос и лица совсем не похожа на Синтию! Ах, Нанни, не будете ли вы так добры, чтобы отвести эту юную леди… как тебя зовут, милочка? Гибсон?.. мисс Гибсон к миссис Дайсон, в детскую, и попросить позволить ей выпить чаю вместе с маленькими леди, а после этого отправить ее вместе с ними вниз, к десерту. Миледи я все объясню сама.

Лицо Нанни моментально просветлело, стоило ей услышать фамилию Гибсон, и, удостоверившись, что Молли действительно дочка «доктора», она согласилась выполнить просьбу миссис Киркпатрик с куда большей готовностью, чем ей обычно было свойственно.

Молли была послушной девочкой и очень любила детей. Поэтому в детской она быстро подружилась с маленькими леди, как ей и было велено, и даже сумела оказаться полезной миссис Дайсон, играя в кубики с самой младшей из них, пока ее братья и сестры наряжались в кружева, муслин, бархат и широкие блестящие ленты.

– Итак, мисс, – сказала миссис Дайсон, когда ее собственные подопечные были готовы, – что я могу для вас сделать? У вас ведь нет с собой другого платья, не правда ли?

Да, действительно, другого платья у нее не было, а даже если бы и было, то едва ли оно было бы лучше ее нынешнего, пошитого из плотного белого канифаса. Поэтому ей оставалось лишь ополоснуть лицо, вымыть руки и позволить нянечке расчесать и надушить свои волосы. Молли подумала, что предпочла бы провести всю ночь в парке и заснуть под чудесным раскидистым кедром, чем пройти неизвестное, но наверняка тяжелое испытание под названием «сойти к десерту», что и нянечки, и дети явно полагали главным событием дня. В конце концов лакей передал приглашение, и миссис Дайсон в шуршащем атласном платье, выстроив своих подопечных, направилась вместе с ними к дверям столовой.

Вокруг накрытого стола в ярко освещенной комнате уже сидела большая компания мужчин и женщин. Каждый из разодетой детворы бросился к своей мамочке, или тете, или иному родственнику, и только одной Молли подойти было не к кому.

– Кто эта высокая девочка в плотном белом платье? Полагаю, это же не одна из дочерей миледи?

Дама, к которой и был обращен этот вопрос, поднесла к глазам лорнет, окинула Молли взглядом с головы до ног и тут же опустила его.

– Француженка, как мне представляется. По-моему, леди Куксхейвен намеревалась пригласить к себе француженку-гувернантку, дабы она занялась воспитанием ее маленьких дочек, чтобы они с раннего детства овладели языком. Бедняжка, она выглядит совершенно потерянной!

С этими словами она поманила Молли к себе. Девочка бросилась к ней, ища защиты, но, когда леди обратилась к ней по-французски, она жарко покраснела и смущенно ответила:

– Я не говорю по-французски. Меня зовут Молли Гибсон, мадам.

– Молли Гибсон! – громко сказала леди, словно подобного объяснения ей было явно недостаточно.

Лорд Камнор услышал и слова, и тон, которым они были произнесены.

– Ого! – воскликнул он. – Так ты – та самая маленькая девочка, которая спала в моей кровати?

Он пытался подражать глубокому басу медведя из сказки, который задавал такие же вопросы маленькой девочке, но Молли не читала «Трех медведей» и потому решила, что милорд гневается по-настоящему. Задрожав, она лишь сильнее прижалась к леди, которая подозвала ее к себе и в которой она видела свою спасительницу. Лорд же Камнор продолжал веселиться, полагая свои слова весьма удачной шуткой, поэтому все то время, пока женщины оставались в комнате, он подтрунивал над Молли, то величая ее Спящей Красавицей, то намекая на Семерых Спящих и прочих известных сонь, каких только мог вспомнить. Он и понятия не имел, какие страдания причиняют впечатлительной девочке его шуточки, которая уже сочла себя сущей грешницей за то, что проспала отъезд, вместо того чтобы бодрствовать и оставаться на ногах. Если бы Молли имела привычку складывать два и два, то, пожалуй, она нашла бы себе оправдание, вспомнив о том, что миссис Киркпатрик клятвенно обещала разбудить ее вовремя. Но сейчас она могла думать лишь о том, что стала нежеланной гостьей в таком роскошном доме и что в глазах остальных выглядит непрошеной самозванкой, явившейся без приглашения туда, где ее никто не ждал. Раз или два девочка мельком подумала о том, где сейчас обретается ее отец и не скучает ли он по ней, но мысль о таком знакомом и близком домашнем уюте и счастье породила у нее комок в горле, и она решила, что не должна думать об этом, чтобы не расплакаться. А тут еще чутье подсказывало ей, что раз уж она осталась в поместье Тауэрз, то чем меньше она будет привлекать к себе внимание и причинять неудобства хозяевам, тем лучше для нее.

Она вышла вслед за дамами из столовой, втайне надеясь, что никто не заметит ее. Но это было решительно невозможно, и Молли немедленно стала предметом разговора этой внушающей благоговейный ужас леди Камнор и ее доброй соседки за ужином.

– Вы не поверите, но я сочла эту юную леди француженкой, когда впервые увидела ее. У нее черные волосы и ресницы, серые глаза и бледная, почти бесцветная кожа, что так часто встречается в некоторых провинциях Франции. А еще, насколько я помню, леди Куксхейвен пыталась найти образованную девушку, которая бы стала приятной компаньонкой ее детям.

– Нет! – отрезала леди Камнор, и на лице ее, как показалось Молли, отразилось отвращение. – Она – дочь нашего доктора здесь, в Холлингфорде; нынче утром она приехала вместе с остальными школьными попечительницами, но потом перегрелась на солнце и заснула в комнате Клэр, каким-то образом умудрившись проспать все на свете, и проснулась только тогда, когда все экипажи уже уехали. Завтра утром мы отправим ее домой, но сегодня ей придется остаться у нас. Клэр оказалась настолько добра, что согласилась приютить ее у себя в комнате.

Подобные речи весьма смахивали на обвинительные, и Молли чувствовала себя как на иголках. В этот момент к ней подошла леди Куксхейвен. Тон ее голоса был таким же глубоким, а манеры – столь же резкими и властными, как и у матери, но Молли каким-то образом угадала, что за всей этой показной суровостью скрывается добрая душа.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая моя? Выглядишь ты уже гораздо лучше, чем тогда, под кедром. Значит, ты останешься у нас на ночь? Клэр, тебе не кажется, что мы могли бы показать мисс Гибсон несколько альбомов с гравюрами, которые наверняка заинтересуют ее.

Миссис Киркпатрик подплыла к тому месту, где стояла Молли, и начала осыпать ее знаками внимания и милой болтовней, пока леди Куксхейвен перебирала тяжелые тома в поисках того, что могло бы заинтересовать девочку.

– Бедняжка! Я видела, как ты вошла в столовую и ужасно стеснялась при этом; я хотела, чтобы ты подошла ко мне, но не могла подать тебе знак, поскольку в этот момент ко мне обратился лорд Куксхейвен, рассказывая о своих путешествиях. А, вот замечательная книга – «Портреты выдающихся деятелей Великобритании». Давай я сяду рядом и расскажу тебе, кто они такие. Можете более не беспокоиться, леди Куксхейвен, я сама позабочусь о ней, положитесь на меня!

Услышав эти слова, Молли почувствовала, как щеки у нее вспыхнули жарким пламенем. Ах, если бы только они оставили ее в покое и не утруждались, выказывая ей свою доброту, и «не беспокоились» бы о ней! Слова миссис Киркпатрик приглушили благодарность, которую она начала испытывать к леди Куксхейвен за то, что та искала для нее что-либо, способное развлечь ее. Но, разумеется, это было сплошным беспокойством, и ей ни в коем случае не следовало оставаться здесь.

Вскоре, однако, миссис Киркпатрик позвали аккомпанировать леди Агнессе, которая вознамерилась спеть, и Молли смогла наконец насладиться обретенной свободой. Она тайком огляделась и решила, что роскошью и великолепием этот особняк ничем не уступает королевскому дворцу. Большие зеркала, бархатные шторы, картины в позолоченных рамах и множество свечей в подсвечниках и канделябрах украшали просторный салон, и повсюду небольшими группами стояли леди и джентльмены в потрясающе шикарных нарядах. Молли вдруг отчего-то вспомнила детей, которых сопровождала в столовую, к каковым, похоже, относилась и она сама, – но куда же они подевались? Очевидно, отправились спать еще часом ранее, повинуясь незаметному знаку своей матери. Молли спросила себя, а не может ли уйти и она – если только сумеет найти обратную дорогу в блаженное уединение спальни миссис Киркпатрик. Но от дверей ее отделяло изрядное расстояние, да и до миссис Киркпатрик, на заботу которой она рассчитывала более, чем на чью-либо еще, тоже было далековато. То же самое можно было сказать и о леди Куксхейвен, и внушающей благоговейный трепет леди Камнор, и ее забавном и добродушном супруге. Поэтому Молли осталась на месте, переворачивая страницы с гравюрами, которые ее ничуть не привлекали. Посреди этой ослепительной роскоши на сердце у нее становилось все тяжелее и тяжелее. Вскоре в комнату вошел лакей и, оглядевшись по сторонам, направился к миссис Киркпатрик, которая сидела за фортепиано, в самом центре группы гостей, вознамерившихся потрафить своим музыкальным вкусам. Она готова была аккомпанировать каждому, кто хотел продемонстрировать свои вокальные данные, и с улыбкой охотно удовлетворяла любые просьбы. Она встала и направилась к Молли, затаившейся в уголке.

– Милочка, за тобой приехал твой папа и привел с собой пони, на котором ты и поедешь домой. Увы, я лишусь компаньонки на сегодняшнюю ночь, но ничего не поделаешь, поскольку ты, полагаю, должна будешь покинуть нас.

Уехать! Молли вскочила на ноги, дрожа от радости, и едва не закричала от восторга. Но последующие слова миссис Киркпатрик привели девочку в чувство и охладили ее пыл.

– Ты должна пожелать леди Камнор покойной ночи, дорогая моя, и поблагодарить ее милость за проявленную доброту. Она стоит вон там, подле статуи, и разговаривает с мистером Кортни.

Да! Она была именно там, в сорока футах, которые показались девочке сотней миль! Ей предстояло пересечь огромное пустое пространство, а потом еще держать речь!

– Я действительно должна подойти к ней? – спросила Молли самым жалобным и умоляющим тоном, на какой только была способна.

– Непременно. И поспеши, ведь в этом нет ничего особенно страшного, не правда ли? – отозвалась миссис Киркпатрик чуточку резче, чем раньше, ибо понимала, что ее ждут у фортепиано, и хотела как можно скорее покончить с очередной досадной проблемой.

Молли постояла еще минуту, после чего, подняв глаза на свою собеседницу, негромко попросила:

– Вы не могли бы подойти вместе со мной?

– Нет! Только не я! – отрезала было миссис Киркпатрик, но потом, видя, что лишь согласие поможет ей поскорее управиться с этим делом, взяла Молли за руку и, проходя мимо гостей у фортепиано, одарила их обворожительной улыбкой и проговорила в своей благовоспитанной манере: – Наша маленькая гостья очень застенчива и скромна, и она хочет, чтобы я сопроводила ее к леди Камнор, дабы она могла пожелать ей спокойной ночи. За нею приехал отец, и она покидает нас.

Молли не помнила, как так получилось, но после этих слов она выдернула свою ладошку из руки миссис Киркпатрик и, опередив спутницу на шаг или два, подошла к леди Камнор, величественно ужасной в платье пурпурного бархата. Присев перед нею в реверансе, как учили девочек в школе, она сказала:

– Миледи, приехал мой папа, и я уезжаю с ним. Позвольте пожелать вам доброй ночи, миледи, и поблагодарить вас за вашу доброту. Поблагодарить вашу милость, я имею в виду, – поправилась она, вспомнив наставления мисс Браунинг в том, что касалось этикета в обращении с графами и графинями, равно как и их отпрысками, каковые она получила утром по дороге в Тауэрз.

Каким-то образом ей удалось выскользнуть из салона; впоследствии, вспоминая об этом, она уверилась, что так и не попрощалась ни с леди Куксхейвен, ни с миссис Киркпатрик, ни «со всеми остальными», как та непочтительно называла гостей.

Мистер Гибсон сидел в комнате экономки, когда Молли вбежала в нее, к вящему неудовольствию величественной миссис Браун. Обхватив отца за шею обеими руками, девочка воскликнула:

– Ой, папа, папа, папочка! Я так рада, что ты приехал! – А потом разрыдалась, судорожно гладя его по лицу, будто не веря, что это и вправду он.

– Что за глупости, Молли! Неужели ты действительно думала, что я брошу свою маленькую девочку и ей придется жить в поместье Тауэрз до конца дней своих? Ты ведешь себя так, словно сама поверила в это. А теперь поспеши. И не забудь надеть свою шляпку. Миссис Браун, могу я одолжить у вас шаль, или плед, или что-либо еще в этом роде, что она могла бы набросить на себя?

Он не стал говорить о том, что еще не прошло и часа с тех пор, как он вернулся домой после долгого обхода, оставшись без обеда и изрядно проголодавшись. Но, узнав о том, что Молли не вернулась из Тауэрз, он сел на свою уставшую лошадь и поехал к обеим мисс Браунинг, коих и застал терзающимися угрызениями совести и полными раскаяния. Впрочем, он не стал выслушивать их слезливые извинения. Примчавшись галопом домой, он сменил коня, велел оседлать пони для Молли и, не обращая внимания на увещевания Бетти, которая выскочила следом, умоляя его захватить юбку для верховой езды для девочки, направился прямиком в конюшню и ускакал, «ругаясь на чем свет стоит», как выразился конюх Дик.

Миссис Браун успела выставить на стол бутылку вина и тарелочку с печеньем, прежде чем Молли вернулась из долгой экспедиции в комнату миссис Киркпатрик, «до которой отсюда чуть не четверть мили», как сообщила экономка горящему нетерпением отцу, пока тот ожидал появления дочери в утреннем наряде, изрядно, впрочем, подрастерявшем прежний лоск. Мистер Гибсон считался любимцем всех домочадцев в поместье Тауэрз, как обычно и бывает с семейными врачами; во время тревог и отчаяния он нес им надежду, и миссис Браун, страдавшая подагрой, получала особое наслаждение от возможности побаловать его, когда он позволял ей подобные вольности. Она даже вышла с ними на конный двор, чтобы плотнее укутать Молли шалью, когда девочка уже уселась в седло своего косматого пони, высказав благоразумное предположение:

– Смею надеяться, что дома ей будет лучше, мистер Гибсон, – сказала она, когда они уже выезжали со двора.

Оказавшись в парке, Молли пришпорила своего конька, пустив его рысью, так что в конце концов мистер Гибсон был вынужден окликнуть ее:

– Молли! Здесь повсюду кроличьи норки, и мчаться с такой быстротой небезопасно. Остановись.

Она натянула поводья, и он, поравнявшись с нею, поехал рядом.

– Мы въезжаем под деревья, там уже темно, и ехать быстро попросту нельзя.

– Ох, папа! Я еще никогда так не радовалась в своей жизни. Я чувствовала себя зажженной свечой, к которой подносят гасильник.

– В самом деле? Откуда ты знаешь, как чувствуют себя свечи?

– На самом деле я не знаю, но я действительно чувствовала себя именно так. – А потом, после небольшой паузы, девочка добавила: – Как я рада быть здесь! Так здорово ехать верхом на свежем воздухе и слышать, как хрустит росистая трава под копытами, и чувствовать ее запах. Папа! Ты здесь? Я тебя не вижу.

Он подъехал к ней поближе, на случай, если она испугалась ночной темноты, и накрыл ее руку своей.

– Ага! Я так рада, что ты рядом. – Молли крепко стиснула отцовскую руку. – Знаешь, папа, мне бы хотелось заказать себе такую же цепочку, как у Понто, длины которой хватило бы на самый долгий твой обход. Я бы соединила нас ею, а когда соскучилась бы по тебе, то потянула бы за нее, а ты, если бы не захотел приехать, потянул бы в ответ. Но зато я была бы уверена, что ты знаешь о том, что нужен мне, и мы никогда не теряли бы друг друга из виду.

– Твой план повергает меня в смятение, как-то путано ты излагаешь его подробности. Но если я тебя правильно понял, то мне придется разъезжать по стране подобно ослику на общинном лугу, с путами на ногах.

– Я не возражаю против того, что ты называешь меня путами, если только они соединят нас с тобой.

– Зато я решительно возражаю против того, чтобы ты называла меня осликом, – заявил он в ответ.

– Ничего подобного! Я тебя так не называла. По крайней мере если у меня так получилось, то это не нарочно. Но какое же удовольствие сознавать, что я могу быть настолько невежливой, насколько захочу.

– И это все, чему ты научилась в обществе важных людей, в котором провела весь день? Я-то рассчитывал, что ты продемонстрируешь такую вежливость и церемонность, что даже прочел несколько глав «Сэра Чарльза Грандисона»[4], дабы соответствовать моменту.

– Я очень надеюсь, что никогда не стану лордом или леди.

– Знаешь, в утешение тебе могу сказать следующее. Я уверен, что лордом тебе не стать никогда; что же до второго, то и здесь твои шансы тысяча против одного, в том, разумеется, смысле, какой ты вкладываешь в свои слова.

– Я бы рисковала безнадежно заблудиться всякий раз, когда мне требовалось бы принести свою шляпку, или уставала бы от бесконечных переходов по коридорам и роскошным лестницам задолго до того, как мне бы удавалось выйти в парк на прогулку.

– Но ведь тогда у тебя была бы своя личная горничная, не забывай.

– Знаешь, папа, думаю, что личные горничные еще хуже знатных дам. А вот против того, чтобы стать экономкой, я бы не возражала.

– Нет! Иметь под рукой буфет и десерты – это, конечно, очень удобно, – задумчиво протянул отец. – Вот только миссис Браун рассказывала мне, что мысль о предстоящем обеде или ужине частенько не дает ей спать по ночам, так что следует принять во внимание волнение и беспокойство. Тем не менее в любом положении всегда есть свои плюсы и минусы.

– Что ж, пожалуй, ты прав, – серьезно ответила Молли. – Бетти, например, все время жалуется, что я когда-нибудь сведу ее в могилу зелеными пятнами на своих платьях, которые почему-то пачкаются, когда я сижу на вишневом дереве.

– А мисс Браунинг сказала мне, что довела себя до мигрени, раздумывая о том, как могло так получиться, что они забыли тебя в особняке. Боюсь, что сегодня вечером мысли о тебе приведут их обеих в полное расстройство. Кстати, как такое действительно могло случиться, гусенок?

– Понимаешь, я отправилась прогуляться по саду в одиночестве. Он такой красивый! А потом я заблудилась и присела отдохнуть под большим деревом, и ко мне подошли леди Куксхейвен и эта миссис Киркпатрик. Потом миссис Киркпатрик принесла мне ленч, а после уложила спать на свою постель. Я думала, что она разбудит меня вовремя, но она забыла, и все гости уехали без меня. А когда они стали планировать, чтобы я осталась у них до завтра, мне не хотелось говорить, что я очень-очень хочу домой, но при этом все время думала о том, что ты будешь беспокоиться обо мне.

– Выходит, что праздник получился унылым и мрачным, а, гусенок?

– Только не утром. Я никогда не забуду утро, проведенное у них в саду. А вот что касается остального дня, особенно после полудня, то еще никогда в жизни я не была так несчастлива.

Мистер Гибсон счел своим долгом заехать в Тауэрз и принести милорду и миледи свои извинения, а заодно и поблагодарить их до того, как они вернутся в Лондон. Он застал их в хлопотах, они готовились к отъезду, и ни у кого не нашлось достаточно свободного времени, чтобы выслушать его, за исключением миссис Киркпатрик. Последняя, хотя и должна была сопровождать леди Куксхейвен, дабы нанести визит ее бывшей ученице, выкроила минутку, чтобы принять мистера Гибсона от имени всего семейства, а заодно в своей обворожительной манере заверила его, что никогда не забудет того профессионального внимания, которое он оказывал ей в прежние дни.

Глава 3. Детство Молли Гибсон

За шестнадцать лет до описываемых событий весь Холлингфорд был потрясен до основания известием о том, что мистер Халл, искусный и опытный доктор, лечивший своих пациентов с незапамятных времен, намерен взять себе компаньона. Взывать к коллективному голосу разума оказалось бесполезно, и тогда мистер Браунинг, викарий, мистер Шипшенкс, поверенный лорда Камнора, и сам мистер Халл, столпы здравомыслия из числа сильной половины местного маленького общества, оставили все и всяческие попытки, полагая, что Che sara sara[5] скорее утихомирит ропот недовольства, нежели любые аргументы. Мистер Халл заявил своим верным пациентам, что на его зрение, даже усиленное очками, уже нельзя полагаться и что, как они уже могли заметить сами, слух его тоже оставляет желать лучшего, хотя в данном случае он упрямо придерживался собственного мнения, частенько сетуя на легкомыслие своих собеседников в том, что они разговаривают так, «словно пишут на промокательной бумаге и слова буквально расплываются, наезжая одно на другое». Кроме того, с мистером Халлом нередко случались подозрительные приступы – он называл их «ревматизмом», но при этом выписывал себе такие рецепты, словно страдал подагрой, что иногда мешало ему отправиться на срочный вызов. Тем не менее слепой, глухой и страдающий ревматизмом, он по-прежнему оставался мистером Халлом, тем самым доктором, который способен вылечить любые недуги и недомогания, – разве что пациентов его не постигала безвременная кончина в процессе, – а потому и не имел никакого права заявлять о том, что стареет и намерен взять себе младшего компаньона.

Тем временем он продолжал работать не покладая рук: давал объявления в медицинские журналы, читал рекомендательные письма, изучал характеристики и репутации, – и когда пожилые старые девы Холлингфорда уже сочли, что убедили своего современника в том, что он столь же молод, как и прежде, тот поразил их в самое сердце, представив им своего нового компаньона, мистера Гибсона, начав «коварно», как выразились эти дамы, навязывать им его услуги. «Кто такой этот мистер Гибсон?» – спрашивали они, но ответить на этот вопрос было некому. Спустя много лет о его прошлой жизни они знали не больше, чем в тот самый первый день, когда увидели его: он был высок, неулыбчив, скорее привлекателен, чем наоборот; достаточно худощав, чтобы счесть его происхождение «благородным», поскольку эпоха христианской мужественности тогда еще не наступила. Он разговаривал с легким шотландским акцентом и, как заметила одна добрая леди, имея в виду его сарказм, «был весьма неоригинален в поддержании разговора». Что до его рождения, происхождения и образования, то излюбленное предположение холлингфордского общества состояло в том, что он был незаконным сыном шотландского герцога от какой-то француженки. Основания для такого вывода были следующие: раз он говорит с шотландским акцентом, значит, он шотландец по происхождению. Он обладал благородной внешностью, элегантной фигурой и был склонен, как утверждали его недоброжелатели, к важничанью. Следовательно, его отец наверняка был влиятельной и знатной особой, а из этого предположения вполне можно было допустить, что он мог быть кем угодно – баронетом, бароном, виконтом, графом, маркизом или герцогом. Заглядывать дальше они не осмеливались, хотя одна почтенная дама, знакомая с английской историей, позволила себе однажды замечание, будто «она полагает, что один или двое Стюартов… гм!.. не всегда придерживались… гм! гм! гм!.. строгих правил… поведения и что подобные вещи, по ее разумению… гм! гм! гм!.. случаются в видных семействах». Но, по всеобщему мнению, родитель мистера Гибсона всегда оставался всего лишь герцогом, не более того.

Но при этом его мать непременно должна была быть француженкой, поскольку волосы у него были черные как вороново крыло, цветом лица он был бледен, а еще потому, что сам он бывал в Париже. Все это с равным успехом могло быть как правдой, так и выдумкой, однако в любом случае никто и никогда не узнал о нем ничего сверх того, что рассказал мистер Халл. А тот, в свою очередь, поведал, что профессиональные достоинства мистера Гибсона были столь же высоки, как и нравственные принципы, причем и те, и другие намного превышали средний уровень, в чем мистер Халл имел возможность убедиться лично, прежде чем представить его своим пациентам. Но популярность этого мира оказалась столь же преходяща, как и слава, что мистер Халл сполна испытал на себе еще до того, как закончился первый год его партнерских отношений с мистером Гибсоном. Отныне у него появилась масса свободного времени, чтобы холить свою подагру и лелеять зрение. Младший доктор взял на себя исполнение всех обязанностей; почти все теперь посылали исключительно за мистером Гибсоном; не стали исключением и большие дома – даже Тауэрз, самый большой из всех, где мистер Халл представил своего компаньона с некоторым трепетом и волнением, не на шутку тревожась о его поведении и том впечатлении, которое он может произвести на милорда графа и миледи графиню. К концу первых двенадцати месяцев мистера Гибсона уже принимали с не меньшим уважением к его профессиональным достоинствам, чем самого мистера Халла. Мало того, это было уже слишком даже для добродушного старого доктора – мистера Гибсона однажды пригласили на ужин в Тауэрз, дабы он мог составить компанию знаменитому сэру Эстли[6], главе медицинского сообщества! Да, разумеется, мистер Халл тоже получил приглашение, однако как раз в то время он слег с приступом подагры, поскольку с появлением компаньона ревматизм его получил возможность развиваться невозбранно, и не смог присутствовать на ужине. Бедный мистер Халл так никогда и не оправился от подобного унижения – после этого он окончательно позволил себе утратить зрение и слух и последние две зимы своей жизни уже не выходил из дома. Он послал за своей внучатой племянницей-сиротой, дабы она скрасила ему старость. Старый холостяк-женоненавистник, он проникся благодарностью к жизнерадостной, симпатичной и худенькой мисс Мэри Престон, которая была особой здравомыслящей и доброй, но, увы, ничем более не примечательной. Вскоре она свела тесную дружбу с дочерями викария, мистера Браунинга, а у мистера Гибсона нашлось время, чтобы поддерживать теплые отношения со всеми троими. Холлингфордцы принялись сплетничать о том, какая из молодых дам вскорости станет миссис Гибсон, но его обитателей постигло горькое разочарование, потому как все разговоры о возможностях и вероятностях относительно женитьбы молодого доктора прекратились самым естественным образом, когда он женился на племяннице своего предшественника. Обе мисс Браунинг по такому случаю не продемонстрировали видимых признаков недовольства и увядания, хотя за их манерами и внешностью наблюдали весьма пристально. Напротив, на свадьбе они вели себя с подчеркнутой веселостью, а от чахотки как раз таки скончалась миссис Гибсон, через четыре или пять лет после бракосочетания – и через три года после смерти своего двоюродного дедушки, когда ее собственному ребенку, Молли, исполнилось всего-то три годика от роду.

Мистер Гибсон особенно не распространялся о своей скорби, вызванной безвременной кончиной супруги, страдать от которой, по всеобщему мнению, он должен был непременно. И впрямь, он старательно избегал всех проявлений симпатии и сочувствия, а однажды поспешно встал и вышел из комнаты, когда мисс Феба Браунинг, впервые увидевшая его после понесенной им утраты, разразилась безудержным потоком слез, грозившим перейти в истерику. Впоследствии мисс Браунинг утверждала, что никогда не сможет простить ему тогдашнюю черствость, но уже буквально через две недели у нее состоялся крупный разговор на повышенных тонах с престарелой миссис Гуденоу, которая позволила себе выразить сомнение в том, что мистер Гибсон обладает глубокими чувствами, если судить по узкой полоске крепа, каковая должна была закрывать всю его шляпу, а вместо этого оставила на виду целых три дюйма его тульи. Несмотря на все случившееся, мисс Браунинг и мисс Феба искренне полагали себя ближайшими и верными друзьями мистера Гибсона, претендовать на звание которых им давали отношения с его покойной супругой, и с радостью готовы были проявить материнскую заботу о его маленькой дочке, если бы ту не оберегал бдительный дракон в лице Бетти, ее нянечки, ревностно относившейся к любым посягательствам на ее подопечную. Особенную неприязнь она выказывала тем дамам, которых по возрасту, положению в обществе или соседству полагала способными «строить хозяину глазки».

За несколько лет до описываемых событий положение мистера Гибсона, социальное и профессиональное, казалось устоявшимся и незыблемым. Он был вдовцом и, скорее всего, намерен был оставаться таковым и впредь. Сосредоточением его домашних привязанностей стала маленькая Молли, но даже ей в минуту откровенности он не открывал всей глубины своих чувств. Он называл ее ласкательным прозвищем Гусенок и получал удовольствие, смущая ее детский ум своим добродушным подтруниванием. К людям несдержанным и экспансивным он испытывал явное презрение, проистекавшее из его медицинских знаний о том, какое влияние на здоровье оказывает неконтролируемое проявление чувств. Он обманывал себя, полагая, что повинуется исключительно голосу разума, поскольку никогда не позволял себе обзавестись привычкой выражать свое мнение по любому поводу, за исключением сугубо интеллектуальных. Молли же, однако, руководствовалась собственным чутьем и инстинктами. Хотя отец смеялся над нею и насмешничал в манере, которую обе мисс Браунинг именовали не иначе, как «крайне жестокой», свои маленькие горести и радости девочка поверяла именно ему, а отнюдь не Бетти, этой добросердечной фурии. Малышка научилась прекрасно понимать своего отца, и между ними установились восхитительные отношения – шутливо-серьезные, но при этом доверительно-дружеские. Мистер Гибсон держал трех слуг: Бетти, повариху и еще одну девушку, коей полагалось исполнять обязанности служанки. Последняя подпала под власть первых двух, которые были старше ее, и оттого влачила жалкое существование. Мистер Гибсон вполне обошелся бы без такого количества слуг, если бы не привычка, унаследованная им от своего предшественника, мистера Халла, брать двух «учеников» или, как благовоспитанно называли их в Холлингфорде, «подмастерьев», кем они, в сущности, и являлись – связанные договором и вносящие немаленькую плату за обучение профессии. Они жили в доме, занимая стесненное и двусмысленное или, как выражалась мисс Браунинг, «земноводное» положение. Они столовались с мистером Гибсоном и Молли, сознавая при этом, что создают неудобства для обоих. Мистер Гибсон не принадлежал к числу тех, кто способен беззаботно вести ничего не значащие разговоры, и ненавидел, когда его к этому принуждали. Тем не менее что-то заставляло его морщиться, словно он винил себя в том, что недобросовестно исполняет свои обязанности, когда после того, как остатки трапезы убирали со стола, двое неуклюжих молодых людей быстро и радостно вскакивали из-за стола. Коротко кивнув ему на прощание, что должно было означать поклон, они сталкивались в дверях, торопясь поскорее убраться из столовой, а потом из коридора, ведущего в кабинет, доносился топот их ног и сдавленные смешки. Впрочем, глухое раздражение, которое испытывал мистер Гибсон при мысли, что он исполняет свои обязанности ненадлежащим образом, лишь придавало горечи его саркастическим замечаниям, отпускаемым им по поводу их беспомощности, тупости или дурных манер.

Помимо профессиональных наставлений, он решительно не знал, что делать с бесконечной чередой молодых людей, чья единственная миссия, казалось, заключается в том, чтобы вольно или невольно досаждать своему хозяину. Раз или два мистер Гибсон даже отказывался от того, чтобы взять нового ученика, в тщетной надежде избавиться от этого бремени. Но его репутация как прекрасного врача-хирурга распространялась настолько быстро, что ему охотно предлагали плату, которую он полагал непомерно высокой, за то, чтобы тот или иной молодой человек мог сделать достойный первый шаг в карьере, заявив, что обучался профессии у самого Гибсона из Холлингфорда. Но Молли из ребенка превращалась в маленькую девочку, и, когда ей исполнилось восемь лет от роду, ее родитель уразумел всю затруднительность того, что она частенько завтракает и обедает с учениками в его отсутствие. С целью избавиться от подобного неудобства, а не столько ради наставлений, которые она могла бы дать, он нанял респектабельную женщину, дочь владельца магазина в городе, которая оставила пребывающую в стесненных обстоятельствах семью, чтобы приходить каждое утро до завтрака и оставаться с Молли до его возвращения домой по вечерам; или же, случись ему припоздниться, быть с Молли до того момента, пока девочку не укладывали в постель.

– Итак, мисс Эйре, – заявил он, подводя черту под своими инструкциями за день до того, как она приступила к исполнению своих обязанностей, – запомните вот что: вы должны готовить чай для молодых людей и побеспокоиться о том, чтобы ничто не мешало им спокойно принимать пищу. Кроме того – вам ведь исполнилось тридцать пять, если я не ошибаюсь? – попытайтесь разговорить их. Правда, заставить их держать разумные речи не в вашей или в чьей-либо еще власти, но хотя бы попытайтесь сделать так, чтобы они не заикались и не хихикали. Не слишком усердствуйте в обучении Молли: она должна уметь вышивать, читать, писать и решать задачи на сложение и вычитание. Но я не хочу лишать ее детства и, если сочту, что ей требуются иные познания, то сам преподам их ей. В конце концов, я даже не уверен в том, что чтение и письмо так уж необходимы. Многие достойные женщины преспокойно выходят замуж, ставя крестик вместо фамилии и подписи. На мой взгляд, излишняя грамотность вредит материнскому инстинкту, однако мы должны подчиняться предрассудкам общества, и потому, мисс Эйре, вы можете научить мою дочь читать.

Мисс Эйре выслушала его в молчании, озадаченная, но твердо вознамерившаяся в точности выполнить все указания доктора, в чьей доброте она имела возможность убедиться вместе со своей семьей. Она готовила крепкий чай, приходила, не чинясь, молодым людям на помощь как в присутствии мистера Гибсона, так и в его отсутствие, и даже сумела развязать им языки, правда, когда хозяина не было поблизости, болтая с ними о всяких пустяках в своей уютной и домашней манере. Она научила Молли читать и писать, при этом честно стараясь отвратить ее от прочих образовательных предметов. И только путем отчаянного сопротивления и ожесточенного упорства Молли удалось убедить отца в том, что она должна брать уроки французского и рисования. Он всегда боялся того, что дочь будет чересчур уж образованной, хотя тревожиться ему было решительно не о чем: учителей, которые сорок лет тому наведывались в маленькие провинциальные города, такие как Холлингфорд, едва ли можно бы назвать светочами педагогики. Раз в неделю Молли присоединялась к танцевальному классу в зале для собраний в главной гостинице городка «Георге» и, поскольку отец постоянно старался отбить у нее охоту к получению интеллектуальных знаний, прочитывала буквально все книги, что попадались ей на глаза, – запретный плод, как известно, сладок. Для своего жизненного статуса мистер Гибсон располагал необычайно обширной библиотекой; медицинская ее часть оставалась недоступной Молли, поскольку хранилась в кабинете, но все остальные книги она или прочла, или хотя бы попыталась прочесть. Ее излюбленным местом для летнего чтения стала развилка вишневого дерева, где она и пачкала свои платья зеленью, что, как мы уже упоминали, грозило свести Бетти в могилу. Несмотря на этого «невидимого червяка в бутоне», Бетти по внешнему виду была сильной, крепкой и цветущей особой. Образно говоря, Бетти оставалась единственным источником раздражения – бельмом на глазу – для мисс Эйре, которая была рада заполучить хорошую работу в тот самый момент, когда более всего нуждалась в ней. Но Бетти, хотя на словах и соглашалась со своим хозяином, когда он говорил ей о необходимости иметь гувернантку для своей маленькой дочери, яростно сопротивлялась любым попыткам ограничить ее влияние на ребенка, коего она полагала своей подопечной, занозой в пятке и единственной отрадой в жизни с момента безвременной кончины миссис Гибсон. Она с самого начала заняла позицию цензора во всем, что говорила и делала мисс Эйре, и даже не давала себе труда скрыть свое неодобрение. Но в глубине души она не могла не отдавать должное терпению и усердию доброй леди, потому что мисс Эйре оставалась леди в лучшем смысле этого слова, пусть даже будучи всего лишь дочерью владельца магазина из Холлингфорда. Тем не менее Бетти увивалась вокруг нее с надоедливым упорством комара, всегда готового если и не укусить, то непременно отыскать малейшую провинность. Единственную защиту мисс Эйре обрела там, где ожидала встретить ее меньше всего, – в лице своей ученицы, от чьего имени, как угнетаемой бедной малютки, неизменно выступала Бетти. Но Молли с самого начала поняла всю несправедливость нападок на свою гувернантку и вскоре стала еще сильнее уважать ее за стоическое отношение к тому, что причиняло ей куда более сильную боль, чем полагала Бетти. Мистер Гибсон стал настоящим другом в беде для ее семьи, посему мисс Эйре предпочитала оставлять свои жалобы при себе, дабы не докучать ему. И она была вознаграждена сполна. Бетти готова была соблазнять Молли чем угодно, лишь бы только та не выполняла пожеланий мисс Эйре, но девочка упрямо отвергала ее попытки, продолжая старательно трудиться над вышивкой или иным домашним заданием. Бетти отпускала тяжеловесные шуточки в адрес мисс Эйре – в ответ Молли с самым серьезным видом поднимала на нее глаза, словно требуя объяснения нечленораздельной речи. А ведь нет ничего более губительного для доморощенного остряка, чем просьба перевести свои шуточки на простой и понятный английский язык, а потом объяснить, в чем же заключается их сокровенный смысл. Время от времени Бетти попросту забывалась, позволяя себе разговаривать с мисс Эйре дерзко и непочтительно, но, когда однажды подобное случилось в присутствии Молли, девочка разразилась столь страстной и бурной речью в защиту своей безмолвно дрожащей гувернантки, что даже Бетти устрашилась, хотя и предпочла отнестись к поведению ребенка как к доброй шутке и даже попыталась убедить мисс Эйре присоединиться к веселью.

– Господи помилуй! Можно подумать, что я – голодная кошка, а она – воробьиха. Вы только взгляните, как она трепещет крылышками, как горят огнем ее маленькие глазки и как она готова заклевать меня только за то, что мне случилось заглянуть в ее гнездышко! Уймись, дитя мое! Если ты готова сидеть взаперти в душной комнате, учась тому, от чего тебе не будет никакого проку, вместо того, чтобы прокатиться на повозке с сеном Джоба Донкина, то это твой выбор, а не мой. Прямо маленькая мегера какая-то, вы не находите? – с улыбкой закончила она, глядя на мисс Эйре.

Но бедная гувернантка не увидела здесь ничего смешного, а сравнения Молли с воробьихой она попросту не поняла. Женщиной она была впечатлительной и добросовестной, на собственном опыте познавшей, какой вред может принести неукротимый и несдержанный нрав. Посему она начала упрекать Молли в том, что та дала волю чувствам, но девочка сочла, что едва ли ее можно винить в том, что она воспылала праведным гневом, направленным на Бетти. Но в общем и целом это были всего лишь маленькие печали в остальном очень счастливого детства.

Глава 4. Соседи мистера Гибсона

Молли росла среди приятных людей в условиях спокойной однообразной жизни, течение которой не нарушали никакие чрезвычайные события, за исключением описанных выше – когда ее забыли в Тауэрз, – пока ей не исполнилось семнадцать. Она стала посещать школу с попечительскими визитами, но более никогда не бывала на ежегодных празднествах в поместье. Предлог для отказа было найти совсем несложно, да и воспоминания о том дне у нее оставались далеко не самые приятные, хотя она частенько думала о том, что с удовольствием полюбовалась бы великолепными садами еще разок.

Леди Агнесса вышла замуж; дома оставалась лишь одна леди Гарриет; лорд Холлингфорд, старший сын, потерял супругу и, обретя статус вдовца, стал бывать в Тауэрз значительно чаще, чем раньше. Мужчиной он был высоким и нескладным, и его считали таким же гордецом, как и мать; на самом же деле он отличался крайней застенчивостью и неумением вести обыденные разговоры. Он не знал, что сказать людям, чьи повседневные интересы и привычки отличались от его собственных; пожалуй, он был бы чрезвычайно рад возможности обзавестись справочным наставлением о светских беседах, откуда наверняка почерпнул бы немало полезного, выучив нужные предложения на память с добродушным старанием. Он частенько завидовал бойкости речи своего словоохотливого отца, который готов был часами болтать с кем угодно, самым великолепным образом игнорируя факт бессодержательности самой беседы. Но из-за присущей ему природной сдержанности и застенчивости лорд Холлингфорд не пользовался популярностью, хотя и обладал добрым сердцем, простым нравом и обширными научными познаниями, составившими ему заслуженную репутацию среди ученых мужей Европы. В этом смысле Холлингфорд гордился им. Его обитатели знали, что рослый, ужасно серьезный и неуклюжий наследник пользуется нешуточным уважением за свой ум и знания; и что он даже совершил одно или два открытия, хотя в какой области, оставалось для них загадкой. Впрочем, было вполне безопасно показывать его гостям, посещавшим маленький городок, в качестве «того самого лорда Холлингфорда – знаменитого ученого, ну, вы меня понимаете, вы наверняка слышали о нем». Если гостям было известно его имя, то знали они и о его притязаниях на известность и славу; если же нет, то, десять к одному, они ни за что не признались бы в этом, скрывая, таким образом, не только собственное невежество, но и невежество своих собеседников, касающееся источников его репутации.

Он остался вдовцом с двумя или тремя мальчишками на руках. Они учились в частной школе, и, поскольку их общество не могло оживить атмосферу дома, в которой прошла его семейная жизнь, то он предпочитал проводить бо́льшую часть времени в Тауэрз. Мать гордилась им, отец очень любил, но при этом оба слегка побаивались его. Милорд и миледи Камнор с неизменным дружелюбием привечали его друзей; первый, правда, имел привычку принимать всех с распростертыми объятиями, но доказательством настоящей привязанности леди Камнор к своему ученому сыну можно было считать тот факт, что она позволяла ему приглашать, как она выражалась, «самых разных личностей» погостить в Тауэрз. На деле же к числу «самых разных личностей» принадлежали те, кто сумел прославиться своей ученостью и знаниями, безотносительно титулов и званий, и, следует признать, без учета изысканности манер или же отсутствия таковых.

Мистера Халла, предшественника мистера Гибсона, миледи всегда принимала с дружеской снисходительностью, сочтя его состоявшимся семейным доктором еще во время своего первого появления в Тауэрз сразу же после замужества; но ей и в голову бы не пришло вмешиваться в его обычай принимать пищу, когда он желал подкрепиться, в комнате экономки, хотя и не с нею, bien entendu[7]. Спокойный, полный, краснолицый умница доктор явно предпочитал подобное окружение, даже если бы ему предложили (чего никогда не случалось), как он выражался, «перекусить» в обществе милорда и миледи в роскошной столовой. Безусловно, если из Лондона привозили какое-нибудь медицинское светило (наподобие сэра Эстли), дабы оно озаботилось состоянием здоровья семьи, то мистера Халла, как и местную сиделку, приглашали на обед в формальной и церемонной манере. По такому случаю мистер Халл прятал подбородок в многочисленные пышные складки белого муслина, надевал черные брюки до колен, украшенные лентами по бокам, атласные чулки и башмаки с пряжками, включая прочие предметы туалета, в коем чувствовал себя ужасно стесненно и неловко, и прибывал в поместье в карете, взятой напрокат у «Георга», в глубине души утешаясь тем, как преподнесет происходящее сквайрам, которых он имел обыкновение навещать на следующий день: «Вчера за обедом граф сказал», или «графиня заметила», или «я с превеликим удивлением узнал, когда давеча обедал в Тауэрз». Но положение вещей каким-то образом изменилось с тех пор, как мистер Гибсон стал доктором par excellence[8] в Холлингфорде. Обе мисс Браунинг были склонны полагать, что причиной тому послужила его элегантная фигура и «изысканные манеры»; миссис Гуденоу уверяла, что всему виной «его связи в среде аристократии» – «сын шотландского герцога, дорогая моя, и неважно, законный или нет», – но, как бы там ни было, факт оставался фактом. Хотя он частенько просил миссис Браун дать ему что-нибудь перехватить на скорую руку в комнате экономки – у него попросту не было времени на всю эту церемониальную суету ленча с миледи, – его всегда были готовы принять в самом избранном кругу гостей дома. Он мог пообедать с герцогом в любой день, когда ему только вздумается, при условии, разумеется, что приезда герцога ожидали в Тауэрз. Он разговаривал с шотландским, а не с провинциальным акцентом. На костях его не имелось ни капельки лишнего жира, а стройность, как известно, верный признак благородного происхождения. Цвет лица его отличался изысканной бледностью, а волосы были черными; в те времена, спустя десяток лет после окончания большой континентальной войны, бледность и темные волосы сами по себе служили отличительным признаком. Его трудно было назвать жизнерадостным и общительным, как со вздохом отмечал милорд, но ведь приглашение подтверждала миледи. Он был сдержан в общении, интеллигентен и немного саркастичен. Словом, мистер Гибсон был исключительно презентабелен.

Шотландская кровь (а в том, что он был шотландцем, не могло быть ни малейших сомнений) придавала ему колючего достоинства, которое заставляло всех без исключения относиться к нему с уважением, и в этом смысле он чувствовал себя абсолютно уверенно. Осознание собственного величия, когда время от времени его приглашали в Тауэрз, на протяжении многих лет не доставляло ему особенного удовольствия, но он понимал, что это всего лишь одно из обязательств, которые налагала на него профессия, а вовсе не общественное вознаграждение или признание.

Но когда лорд Холлингфорд вернулся, чтобы сделать Тауэрз своим домом, положение вещей изменилось. Теперь мистер Гибсон действительно слышал и узнавал вещи, которые по-настоящему его интересовали, придавая новый оттенок и смысл тому, что он читал сам. Время от времени он встречался с персонажами, задающими тон в научном мире, на первый взгляд странными и простодушными людьми, увлеченными своими собственными проектами и зачастую не знающими, что сказать по поводу всего остального. Мистер Гибсон вдруг обнаружил, что ценит знакомство с ними, а они, в свою очередь, дорожат его мнением, поскольку оно было честным и непредвзятым. И впрямь, вскоре он и сам начал отправлять результаты собственных наблюдений в научные медицинские журналы, а его существование, благодаря подобной отдаче и получению свежих идей, обрело новый смысл. Между ним и лордом Холлингфордом не возникло особой близости, поскольку один был слишком молчалив и застенчив, а другой – слишком занят, чтобы искать общества друг друга с настойчивостью, призванной преодолеть различие в социальном статусе, что изначально препятствовало их частым встречам. Но зато каждый из них с готовностью шел навстречу другому. Каждый мог рассчитывать на уважение и сочувствие с уверенностью, незнакомой многим из тех, кто величает себя друзьями, что и стало источником внутреннего удовлетворения для обоих, причем для мистера Гибсона в куда большей степени, разумеется, поскольку его круг интеллигентного и утонченного общения был значительно уже. И впрямь, среди тех, с кем ему приходилось иметь дело, не было никого, кто мог бы с ним сравниться, что чрезвычайно угнетало его, хотя в причинах подобной депрессии он не признался бы и самому себе. Среди его знакомых числился мистер Эштон, викарий, сменивший на этом посту мистера Браунинга, честный и добросердечный человек, но совершенно не умеющий мыслить самостоятельно. Его благоприобретенная куртуазность и праздность ума позволяли ему соглашаться с любой точкой зрения, не имевшей явных признаков ереси, и изрекать избитые банальности с самым благожелательным видом. Мистер Гибсон раз или два позволил себе позабавиться на его счет, заведя бедного клирика в его покладистом восприятии неких «совершенно убедительных» доводов и «любопытных, но несомненных» заявлений в болото еретического замешательства. Но боль и страдания, которые испытывал мистер Эштон, неожиданно осознавая, в какую теологически предательскую ловушку он сам себя загнал, и сильнейшие угрызения совести, коим он предавался после своих же предыдущих допущений, оказывались настолько сильными, что лишали мистера Гибсона всяческого удовольствия, и он спешил поскорее вернуться к Тридцати девяти статьям[9] со всем благорасположением, на какое только был способен, как к единственному средству умиротворить совесть викария. По любому другому вопросу, за исключением ортодоксальных, мистер Гибсон мог завести клирика куда угодно, но невежество мистера Эштона в отношении большинства из них не позволяло ему покорно согласиться с выводами, способных потрясти его. Викарий обладал некоторым состоянием, не имел супруги и вел жизнь праздного и утонченного холостяка. Хотя он не слишком часто навещал своих самых бедных прихожан, зато всегда готов был облегчить их насущные нужды в наиболее либеральной и, учитывая его привычки, наиболее бескорыстной манере, стоило только мистеру Гибсону или кому-либо еще заикнуться о них.

– Пользуйтесь моим кошельком, как своим собственным, Гибсон, – говорил он в таких случаях. – Я не умею наносить визиты и разговаривать с бедняками. Полагаю, что я прикладываю для этого недостаточно усилий, зато готов пожертвовать чем угодно ради того из них, кого вы считаете достойным.

– Благодарю вас. Я и так обращаюсь к вам слишком часто, причем без особого стеснения. Но если позволите дать вам один совет, не пытайтесь завязать разговор, когда навещаете своих прихожан, а просто разговаривайте с ними.

– Не вижу особой разницы, – ворчливо замечал викарий, – но, полагаю, она все-таки существует, и я не сомневаюсь, что вы говорите правду. Я не должен стараться завязать разговор, а просто разговаривать. Но поскольку и то, и другое для меня одинаково трудно, вы должны позволить мне купить привилегированное право хранить молчание с помощью этой десятифунтовой банкноты.

– Благодарю вас. Я не слишком этим удовлетворен, как и вы, полагаю. Но, пожалуй, Джонсы и Гринсы предпочтут именно такой вариант.

Обычно после таких речей мистер Эштон взирал на мистера Гибсона с горестным недоумением, словно вопрошая, уж нет ли в его словах сарказма. Но в целом они относились друг к другу с несомненным дружелюбием, вот только помимо стадного чувства солидарности, свойственного большинству мужчин, общество друг друга доставляло им совсем немного подлинного удовольствия.

Пожалуй, человеком, к которому мистер Гибсон питал искреннее расположение – по крайней мере до появления в окрестностях лорда Холлингфорда, – был некий сквайр Хэмли. Титул сквайра передавался в его роду с незапамятных времен. Но в графстве были землевладельцы намного богаче его, поскольку поместье сквайра Хэмли не превышало восьмисот акров или около того. Зато его семья владела ими еще тогда, когда о графах Камнор никто и слыхом не слыхивал, до того, как Хели-Гаррисоны купили Коулдстоун-Парк, – словом, никто в Холлингфорде не помнил тех времен, когда клан Хэмли еще не жил в поместье Хэмли.

– Со времен союза семи королевств англов и саксов, – говорил викарий.

– Нет, – возражала ему мисс Браунинг, – я слышала, что Хэмли из Хэмли обитали здесь еще до появления римлян.

Викарий уже готовился изложить вежливое согласие, когда в разговор с еще более поразительным утверждением вмешалась миссис Гуденоу.

– А мне говорили, – протянула она с умудренным видом самого старшего и, следовательно, авторитетного из собеседников, – что Хэмли жили в Хэмли еще до язычников.

Мистеру Эштону оставалось только поклониться и добавить:

– Очень может быть, мадам, очень может быть.

Слова эти он произнес в столь учтивой манере, что миссис Гуденоу огляделась с таким довольным видом, словно говоря: «Видите, Церковь подтверждает мои слова. Ну и кто теперь осмелится опровергнуть их?» Как бы там ни было, но Хэмли действительно были старинным семейством, не исключено, что и коренными жителями. На протяжении многих веков они не стремились расширить свои владения, старательно сохраняя то, что имели, пусть и с некоторыми усилиями, и в последнюю сотню лет не продали ни единой пяди своей земли. Впрочем, они не отличались как предприимчивостью, так и авантюризмом. Они никогда не торговали, не играли на бирже и не пытались внедрить сельскохозяйственные усовершенствования любого рода. Капитала в банках они не держали отродясь, как и не хранили золото в чулке или под матрасом, что было бы более уместно в данном случае. Их образ жизни отличался простотой и более соответствовал йомену[10], нежели сквайру. И действительно, сквайр Хэмли, наследуя старомодные обычаи и традиции своих предков, сквайров восемнадцатого века, вел образ жизни, куда более соответствующий йоменам, когда такой класс еще существовал, нежели сквайрам нынешнего поколения. В таком консерватизме присутствовало несомненное достоинство, обеспечившее ему огромное уважение во всех слоях местной общины; перед ним распахнулись бы двери любого дома, если бы он того пожелал. Но он был совершенно равнодушен ко всем прелестям и соблазнам общества; быть может, это объяснялось тем, что нынешний сквайр, Роджер Хэмли, живший и правивший сейчас в Хэмли, не получил должного образования, на которое вправе был рассчитывать. Его отец, сквайр Стивен, провалился на экзаменах в Оксфорде и, выказав упрямую гордыню, отказался поступать туда вновь. Более того, он дал обет, как было в обычае у мужчин в те времена, что ни один из его отпрысков никогда не будет учиться в университете! У него был всего один ребенок, нынешний сквайр, и того воспитали в строгом соответствии с заветами отца, отправив его учиться в небольшую провинциальную школу, где он столкнулся со многим из того, что позже возненавидел, воротившись в поместье в качестве наследника. Впрочем, подобное воспитание не причинило ему того вреда, который можно было предвидеть. Да, образование его оставляло желать лучшего, и порой он демонстрировал поразительное невежество, но он вполне сознавал собственную неполноценность и даже сожалел о ней – в теории. В обществе он выглядел неуклюжим и нескладным и посему старался избегать его, как чумы; в своем же собственном кругу он проявлял несдержанность нрава и несомненный деспотизм. С другой стороны, он был щедр и верен своему слову, честен до мозга костей, говоря другими словами. Помимо всего прочего, он обладал такой врожденной проницательностью, что его рассуждения заслуживали самого внимательного к себе отношения, хотя временами он склонен был исходить из абсолютно ложных предпосылок, которые полагал столь же неопровержимыми, как если бы они были доказаны математически. Но в том случае, если его предпосылки оказывались верными, никто не смог бы вложить больше природной смекалки и здравого смысла в аргументы, которые на них основывались.

Он женился на утонченной и хрупкой молодой леди из Лондона. Странная эта женитьба была из разряда тех, причины которых никто понять не в состоянии. Тем не менее они были очень счастливы вдвоем, хотя, пожалуй, миссис Хэмли и не пребывала бы в постоянном болезненном состоянии, если бы ее супруг проявлял больше внимания к ее вкусам или позволял бы ей водить дружбу с теми, кто сделал бы это вместо него. После своей женитьбы он заявил, что получил все, что стоило получить от этого скопища домов, именуемого Лондоном. Этот комплимент своей супруге он повторял из года в год, вплоть до самой ее смерти; поначалу он казался ей очаровательным, а потом стал просто приятным; но, несмотря на все это, временами ей очень хотелось, чтобы он признал тот факт, что и в большом городе есть на что посмотреть и послушать. Но он наотрез отказывался бывать в столице и, хотя никогда не запрещал ей ездить туда одной, по возвращении выказывал столь мало понимания и сочувствия тому, чем она занималась, что со временем и она перестала навещать Лондон. При этом он был добр и великодушен, никогда не отказывал ей в деньгах, чтобы она ни в чем не нуждалась.

«Ну же, любовь моя, купи себе вот это! – говорил он. – Одевайся ничуть не хуже любой из своих знакомых и ни в чем себе не отказывай, хотя бы ради Хэмли из Хэмли. Бывай в парке и на спектаклях, и пусть все видят, что ты ничем не хуже их. Я буду рад, когда ты вернешься, но понимаю и то, что тебе надо развлечься». После того как она возвращалась, он заявлял: «Так-так, полагаю, ты получила массу удовольствия, и это очень хорошо. Но один только разговор об этом утомляет меня, и я не представляю, как ты все это вынесла. Иди сюда и взгляни, как славно распустились цветы в южном саду. Я распорядился посадить те семена, что ты любишь. А еще я съездил в питомник в Холлингфорде и купил побеги тех растений, которыми ты восхищалась в минувшем году. Глоток свежего воздуха прочистит мне мозги после того, как я выслушал твой рассказ об очередном сумасбродстве в Лондоне, от которого у меня закружилась голова».

Миссис Хэмли оказалась завзятой читательницей и обладала отменным художественным вкусом. Нрав у нее был мягкий и сентиментальный, она отличалась нежностью и добросердечием. Она отказалась от визитов в Лондон, как отказалась и от удовольствия поддерживать знакомство с друзьями, равными ей по образованию и положению в обществе. Ее супруг из-за лишений, которые он претерпел в юности, не любил общаться с теми, с кем должен был чувствовать себя на равных; при этом он был слишком горд, чтобы дружить с людьми, стоявшими ниже его на социальной лестнице. Он понимал, чем пожертвовала ради него жена, и оттого любил ее еще сильнее. Но молодая женщина, лишенная прежних привязанностей и интересов, стала испытывать недомогания: вроде бы ничего серьезного и определенного, однако же ей все время нездоровилось. Быть может, родись у нее дочь, это стало бы для нее спасением, но двое ее детей были мальчиками, и их отец, стремясь дать им те преимущества, которых был лишен сам, очень рано отправил их в частную подготовительную школу. Им предстояло учиться в Рагби[11] и Кембридже; мысль о поступлении в Оксфорд вызывала в семействе Хэмли наследственное отвращение. Осборн, старший, названный в честь девичьей фамилии матери, обладал несомненными способностями и некоторым талантом. Он выглядел точной копией своей матери, изящной и утонченной особы. Он был кротким и любящим мальчиком, но при этом экспансивным, как девчонка. В школе он учился очень хорошо, удостоившись множественных отличий; в определенном смысле он стал гордостью и отца, и матери; а в отношении последней – еще и надежным другом, за неимением других. Роджер был на два года младше Осборна; неуклюжий и коренастый, он сложением пошел в отца; казалось, на его неподвижном квадратном лице навеки застыло серьезное выражение. Он был прилежен, но недалек и скучен, как отзывались о нем учителя. Он не завоевал никаких наград, зато привез домой благодарность за хорошее поведение. Когда он выказывал матери свою нежную любовь к ней, она, смеясь, вспоминала сказку про комнатную собачку и ослика, посему вскоре он отказался от любых выражений личной привязанности. По прошествии определенного времени перед его родителями встал нешуточный вопрос о том, должен ли он идти по стопам старшего брата и поступать в колледж. Миссис Хэмли полагала, что это будет все равно что выбросить деньги на ветер, поскольку едва ли он мог отличиться в творческих дисциплинах. Что-нибудь более приземленное и практичное – например, профессия инженера-строителя – подошла бы ему куда больше. Она опасалась, что для него было бы унизительно поступать в тот же самый колледж и университет, что и его брат, который наверняка покроет себя славой, а потом, после неизбежного отчисления, вернуться домой, окончательно превратившись в неудачника. Но его отец упорно стоял на своем, заявляя, что непременно желает дать обоим своим сыновьям одинаковое образование и что они оба должны иметь возможность воспользоваться преимуществами, которых он был лишен. А если Роджер не сумеет проявить себя в Кембридже, то в этом будет виноват только он сам, и более никто. Если же отец не отправит его туда, то в один прекрасный день может пожалеть об этом, как на протяжении многих лет корил себя за подобную ошибку сквайр Роджер. Итак, Роджер последовал за своим братом Осборном в Тринити[12], а миссис Хэмли вновь осталась одна после того, как целый год пребывала в нерешительности относительно дальнейшей судьбы Роджера, которая разрешилась после того, как состояние ее здоровья резко ухудшилось. Вот уже много лет она не выходила дальше пределов сада; бо́льшую часть жизни она провела на софе; летом ее подвозили в кресле-каталке к окну, а зимой – к разожженному камину. Комната, в которой она обитала, была большой и очень милой; четыре высоких окна выходили на лужайку с разбитыми на ней цветочными клумбами, постепенно переходившую в лес, посреди которого раскинулось озеро с водяными лилиями. С тех пор как миссис Хэмли перебралась на софу, читая и сочиняя стихи, она написала множество прелестных четверостиший, посвященных этому невидимому пруду, притаившемуся в лесной чаще. Рядом с нею стоял небольшой столик, на котором лежали самые последние поэмы и романы, карандаш и бювар с листами чистой бумаги; тут же стояла и ваза, цветы для которой собственноручно собирал ее супруг, а зимой и летом она неизменно получала от него свежий букет каждый день. Горничная каждые три часа приносила ей лекарство вместе со стаканом воды и сухим печеньем, супруг навещал ее так часто, как только позволяли его любовь к свежему воздуху и хозяйственные хлопоты, но событием дня для нее, когда мальчиков не было дома, становились профессиональные визиты мистера Гибсона.

Мистер Гибсон знал, что существует некая тайная причина всех ее недомоганий, о которых окружающие отзывались как о чудачестве, а кое-кто даже обвинял его в том, что он потакает ее капризам. Но он лишь улыбался в ответ на эти обвинения. Он чувствовал, что его визиты доставляют ей настоящее удовольствие, облегчая ее все усиливающийся и неописуемый дискомфорт. Знал он и то, что сэр Хэмли был бы только рад, если бы врач навещал его супругу хоть каждый день, а еще осознавал, что, внимательно наблюдая за симптомами ее недуга, сможет облегчить ей физическую боль. Но, помимо всего прочего, общество сквайра доставляло ему настоящее удовольствие. Мистеру Гибсону нравилось неблагоразумие и упрямство собеседника, его причуды, его непоколебимый консерватизм в религии, политике и морали. Иногда миссис Хэмли пыталась принести извинения или хотя бы смягчить точку зрения, которая, по ее мнению, могла показаться доктору оскорбительной, либо же возражения, выглядевшие слишком уж резкими, но в такие моменты ее супруг почти что с нежностью клал свою огромную ручищу на плечо мистеру Гибсону и успокаивал жену, говоря: «Оставь нас одних, маленькая женщина. Мы прекрасно понимаем друг друга, не правда ли, доктор? Видишь, он ведь тоже не лыком шит и частенько берет надо мной верх. Но вся штука в том, что он неизменно готов подсластить пилюлю перед тем, как скажет что-нибудь резкое, а потом притворяется, что это была всего лишь любезность и смирение с его стороны. Но я всегда понимаю, когда он ставит меня на место».

Одним из желаний миссис Хэмли, которое она выражала чаще прочих, было то, чтобы Молли нанесла ей визит и погостила у нее. Но мистер Гибсон неизменно отказывал ей в этой просьбе, хотя и затруднился бы объяснить причину. Собственно говоря, он попросту страшился лишиться общества своего ребенка, хотя себе объяснял это несколько по-другому. Он полагал, что в таком случае пострадает учеба Молли, да и выполнение ею своих обязанностей тоже будет нарушено. Кроме того, по его глубокому убеждению, долгое пребывание в душной комнате, насыщенной тяжелыми ароматами, не пойдет на пользу девочке. Дома будут Осборн и Роджер, а он не хотел, чтобы она проводила слишком много времени в их обществе; если же их дома не окажется, то девочку ждет унылая и гнетущая атмосфера постоянного соседства с нервнобольной женщиной.

Но в конце концов наступил такой день, когда мистер Гибсон во время очередного визита в Хэмли сам предложил прислать Молли, и хотя продолжительность визита заранее не была оговорена, миссис Хэмли ухватилась за это предложение «обеими руками своего любящего сердца», как она выразилась. Что до причины подобной перемены взглядов мистера Гибсона, то она заключалась в следующем: как мы уже упоминали, он брал учеников, зачастую против своего желания, и в данный момент таковыми числились мистер Уинн и мистер Кокс, «юные джентльмены», как их называли в доме. В городе же их величали «молодыми джентльменами мистера Гибсона». Мистер Уинн был старшим и более опытным из них двоих и время от времени даже брал на себя обязанности своего хозяина и набирался опыта, посещая бедняков и «хронические случаи». Мистер Гибсон подолгу разговаривал с мистером Уинном по поводу своей практики, тщетно надеясь на то, что рано или поздно мистер Уинн научится мыслить самостоятельно. Но молодой человек проявлял крайнюю осторожность и медлительность; было очевидно, что он никогда не нанесет кому-либо вреда своими поспешными и необдуманными действиями, но в то же время будет неизменно отставать от жизни. Тем не менее мистер Гибсон старался помнить о том, что у него бывали и куда худшие «юные джентльмены», так что он был вполне доволен и даже испытывал благодарность к такому достаточно взрослому ученику, как мистер Уинн. Мистер же Кокс был юношей лет девятнадцати или около того, с ярко-рыжими волосами и веснушчатой физиономией, в чем он вполне отдавал себе отчет и чего ужасно стеснялся. Он был сыном офицера, расквартированного в Индии, старого знакомца мистера Гибсона, который в настоящее время служил в Пенджабе в гарнизоне с непроизносимым названием. Но в минувшем году майор Кокс приезжал в Англию, где неоднократно выражал сугубое удовлетворение тем, что его единственный сын попал в ученики к его старому другу, и, в сущности, буквально навязал мистеру Гибсону опекунство и наставничество над мальчишкой, обставив это дело многочисленными запретительными мерами, которые полагал обязательными в данном случае. На что мистер Гибсон с некоторым раздражением, что было вполне понятно и простительно, заверил его, что подобная практика распространяется на каждого из его учеников. Но когда бедный майор осмелился предложить, чтобы мальчика считали членом семьи и чтобы он проводил вечера в гостиной, а не в приемной врача, мистер Гибсон ответил ему прямым и недвусмысленным отказом.

– Он должен жить так же, как и все остальные. Я не могу позволить, чтобы пестик и ступка переместились в гостиную, а та пропахла бы столетником.

– Что же, мальчику придется самому готовить снадобья? – горестно поинтересовался майор.

– Всенепременно. Самые младшие подмастерья занимаются этим в обязательном порядке. К тому же это не такая уж тяжелая работа. А он может утешаться мыслью о том, что ему не придется глотать их самому. А еще он сможет угощаться понтефрактскими пастилками[13] и вареньем из ягод шиповника, а по воскресеньям наслаждаться вкусом индийских фиников в награду за свои труды по приготовлению лекарств.

Мистер Кокс не был уверен, что мистер Гибсон не потешается над ним в душе, но, поскольку все уже было договорено, а обещанные преимущества оказались достаточно велики, он решил сделать вид, будто всем доволен, и даже смирился с изготовлением снадобий. К тому же все эти мелкие недоразумения отошли на задний план, когда наступил момент прощания. Доктор не отличался многословием, но в его манерах сквозило такое дружеское участие, от которого отцовское сердце растаяло, тем более что в последних словах явственно прозвучал намек на то, что «ты вверил мне своего сына, и я сделаю все, чтобы оправдать твое доверие».

Мистер Гибсон слишком хорошо знал свое дело и человеческую природу, чтобы сделать юного Кокса своим любимчиком; но время от времени он давал понять юноше, что относится к нему с особым интересом, как к сыну своего старого друга. Помимо этого обстоятельства, в молодом человеке было нечто такое, что пришлось по душе мистеру Гибсону. Кокс был порывистым и импульсивным, не лез за словом в карман, проявляя порой невероятную подсознательную проницательность или же допуская грандиозные ляпы. Мистер Гибсон не уставал напоминать юному мистеру Коксу, что его девизом, несомненно, будет «убить или исцелить», на что тот отвечал, что полагает этот девиз наиболее подходящим для любого врача, поскольку, если уж он не в состоянии вылечить пациента, то наилучшим выходом будет быстро и безболезненно избавить его от страданий. Однажды мистер Уинн с удивлением поднял на него глаза и заявил, что подобное избавление от страданий некоторыми людьми может быть сочтено за преднамеренное убийство. Мистер Гибсон сухо возразил, что он, со своей стороны, не стал бы возражать, если бы ему вменили в вину умышленное убийство, вот только не годится избавляться от выгодных пациентов столь решительно и быстро. И добавил, что до тех пор, пока пациенты в состоянии платить по два шиллинга и шесть пенсов за визит врача, он считает своей первейшей обязанностью сохранить им жизнь. Разумеется, ситуация изменится самым кардинальным образом, если они обнищают. Мистер Уинн надолго задумался над его словами, а мистер Кокс расхохотался. Наконец мистер Уинн изрек:

– Но ведь каждое утро, сэр, вы еще до завтрака навещаете старую Нэнси Грант и даже заказали для нее лекарство, самое дорогое в аптеке Корбина, не так ли?

– Разве вы не знаете, как трудно людям соблюдать собственные заповеди? Вам предстоит еще многому научиться, мистер Уинн! – бросил на прощание мистер Гибсон и вышел из кабинета.

– Я до сих пор не понимаю, когда хозяин шутит, а когда говорит серьезно, – заметил мистер Уинн, и в голосе его прозвучали нотки отчаяния. – Чему ты смеешься, Кокси?

– О! Я думаю о том, как тебе повезло, что у тебя есть родители, которые вложили моральные принципы в твою светлую голову. Ты бы пользовал бедняков ядом направо и налево, если бы твоя матушка не сказала тебе, что убийство – это преступление. Ты был бы уверен, что поступаешь так, как тебе велели, и цитировал бы на суде слова старины Гибсона. «Ваша честь, они были не в состоянии оплачивать мои визиты, посему я следовал профессиональному кодексу поведения, которому научил меня мистер Гибсон, великий врач-хирург из Холлингфорда, и потому отравил этих бедняг».

– Мне не по душе его сарказм.

– А мне он, наоборот, нравится. Если бы не чувство юмора нашего наставника, да индийские финики, да кое-что еще, я бы уже давно сбежал в Индию. Я ненавижу душные помещения, больных людей, запах лекарств и то, что мои руки пропахли ими. Фу, какая гадость!

Глава 5. Телячьи нежности

Однажды мистер Гибсон по какой-то причине вернулся домой в неурочный час. Он как раз пересекал холл, войдя через дверь со стороны сада (сад соединялся с конным двором, где он оставил свою лошадь), когда дверь кухни вдруг отворилась и девушка, исполнявшая роль младшей прислуги, быстро вышла в холл, сжимая в руке какое-то письмо и явно намереваясь подняться наверх. Но, увидев хозяина, она растерялась и повернула назад, пытаясь, очевидно, укрыться в кухне. Не выкажи она столь явно своего испуга, за которым стояло несомненное чувство вины, мистер Гибсон, далекий от каких бы то ни было подозрений, наверняка не обратил бы на нее ни малейшего внимания. Но теперь он быстро шагнул вперед, отворил дверь в кухню и окликнул служанку:

– Бетия!

Его голос прозвучал настолько резко, что девушка без промедления вышла ему навстречу.

– Отдайте мне эту записку, – сказал он.

Девушка заколебалась.

– Это для мисс Молли, – запинаясь, пробормотала она.

– Немедленно отдайте ее мне! – тише прежнего проговорил он.

Она же выглядела так, словно готова была расплакаться, но по-прежнему прятала записку за спиной.

– Он сказал, что я должна передать письмо ей в собственные руки, и я пообещала ему и дала честное слово.

– Повариха, ступайте и найдите мисс Молли. Попросите ее немедленно прийти сюда.

Он вперил в Бетию строгий взгляд. Бежать ей было некуда. Правда, она могла бы бросить письмо в огонь, но ей попросту недостало для этого смелости. Она стояла неподвижно, и только глаза ее испуганно метались из стороны в стороны, старательно избегая взгляда своего хозяина.

– Папа! А я даже не знала, что ты уже дома! – невинно воскликнула ничего не подозревающая Молли.

– Бетия, держите слово. Вот мисс Молли, отдайте ей записку.

– Простите меня, мисс, но я ни в чем не виновата!

Молли взяла письмо, но, прежде чем она успела развернуть его, мистер Гибсон сказал:

– Довольно, дорогая, тебе вовсе необязательно читать его. Отдай его мне. А вы, Бетия, передайте тому, кто вас послал, что все письма для мисс Молли должны проходить через мои руки. А ты ступай, гусенок, и продолжай заниматься своими делами.

– Папа, ты должен сказать, кто был моим несостоявшимся корреспондентом.

– Мы поговорим об этом позже.

Молли с некоторой неохотой, испытывая неудовлетворенное любопытство, поднялась наверх, к мисс Эйре, которая по-прежнему оставалась ее дневной компаньонкой, если уж не гувернанткой. А мистер Гибсон свернул в пустующую столовую, закрыл за собой дверь, сломал печать на записке и прочел ее. Это было пылкое любовное послание от мистера Кокса; юноша признавался, что не может изо дня в день лицезреть ее и не признаться в той страсти, которую она в нем зажгла, – «вечной и непреходящей», как он выразился. Прочитав эти слова, мистер Гибсон позволил себе рассмеяться. Не одарит ли она его ласковым взглядом? Не вспомнит ли о том, чьи мысли занимает только она одна? И так далее и в том же духе, с соответствующими жаркими и яростными дифирамбами ее красоте. Оказывается, кожа у нее прозрачная, как речная вода, а вовсе не бледная; глаза у нее яркостью не уступают Полярной звезде, а ямочки на щеках – это прикосновения пальцев Купидона и т. д.

Мистер Гибсон закончил читать записку и надолго задумался. «Кто бы мог подумать, что парнишка обладает настолько поэтическим складом ума? Вот, кстати, у меня в медицинской библиотеке стоит томик Шекспира: надо убрать его и заменить словарем Джонсона. Единственное утешение – это ее полнейшая невинность, точнее, неведение, поскольку и слепому видно, что это «его первое признание в любви», как он выражается. Но теперь у меня появилась серьезная причина для беспокойства – разбираться с поклонниками столь юной дочери. Ей ведь всего семнадцать – точнее, исполнится в июле, то есть только через шесть недель. Шестнадцать и три четверти! Она совсем еще ребенок. Правда, бедная Джинни была еще моложе, а как я ее любил!» (Миссис Гибсон звали Мэри, следовательно, он имел в виду кого-то другого.) Очевидно, мыслями он перенесся в прошлое, хотя по-прежнему сжимал в руке раскрытое письмо. Но вот взгляд его вновь опустился на листок бумаги, и мистер Гибсон вернулся в настоящее. «Я не буду слишком уж строг к нему, а просто намекну. Он достаточно умен, чтобы понять. Бедный мальчик! Если я отправлю его восвояси, что было бы лучше всего, ему ведь некуда пойти – дома-то у него и нет».

Еще немного поразмыслив, мистер Гибсон отправился к себе, уселся за письменный стол и выписал следующий рецепт:

Мастер Кокс!

(«Обращение “мастер”[14] заденет его до глубины души», – сказал себе мистер Гибсон и продолжил писать дальше.)

Взять одну унцию застенчивости, одну унцию лояльности приютившему дому и три грана молчания. Растворить в чистой воде и принимать три раза в день.

Р. Гибсон, глава семьи

Мистер Гибсон печально улыбнулся, перечитав написанное.

– Бедная Джинни, – произнес он вслух, затем взял конверт и вложил в него пылкое любовное послание и свой рецепт, запечатав его своим перстнем с вырезанными на нем староанглийскими буквами «Р» и «Г». Потом мистер Гибсон задумался над адресом: «Ему наверняка не понравится обращение «мастер Кокс» на конверте, не стоит унижать его лишний раз». В результате конверт был адресован… «Эдварду Коксу, эсквайру».

После этого мистер Гибсон занялся неотложными профессиональными делами, что так неожиданно и очень удачно привели его домой, а затем направился через сад в конюшню. Садясь на лошадь, он сказал конюху:

– Вот, кстати, чуть не забыл! У меня же есть письмо для мистера Кокса. Только не передавайте его через женщин, отнесите его сами в мою приемную и постарайтесь сделать это немедленно.

Легкая улыбка, игравшая у него на губах, когда он выезжал за ворота, исчезла сразу же, едва мистер Гибсон оказался в уединении полей. Придержав коня, он поехал медленнее и погрузился в размышления. Очень, знаете ли, затруднительное и щекотливое это дело – растить без матери девочку, которая вот-вот станет девушкой, в доме с двумя молодыми людьми, пусть даже она встречается с ними лишь за обеденным столом и все общение, на которое они отваживаются, заключается в скомканных предложениях: «Я могу положить вам картофеля?» или, как упорствует мистер Уинн, «Я могу помочь вам с картофелем?» – выражение, которое с каждым днем все сильнее резало слух мистеру Гибсону. Тем не менее мистеру Коксу, виновнику предосудительного происшествия, которое только что имело место быть, предстояло еще три года оставаться учеником в семье мистера Гибсона. Пожалуй, он станет последним в этой гонке. Однако же эти три года еще надо как-то прожить, а если эти его глупые телячьи нежности сохранятся, то что прикажете делать? Рано или поздно Молли сообразит, что с ним происходит. Последствия вырисовались столь неприятные, что мистеру Гибсону не хотелось даже думать о них, и он, усилием воли отогнав от себя беспокойные мысли, послал лошадь в галоп. При этом он обнаружил, что бешеная скачка и тряска на проселочных дорогах, вымощенных круглыми булыжниками, вывернутыми со своих мест за прошедшую сотню лет, – именно то, что требовалось его душе, если уж не телу. Совершив после обеда долгий обход, он вернулся домой, воображая, что худшее уже позади и что мистер Кокс понял намек, содержащийся в рецепте. Все, что от него требовалось, – это найти пристойное место для несчастной Бетии, которая проявила столь порочную склонность к интригам. Но мистер Гибсон крупно просчитался. У молодых людей было в обычае присоединяться к семье за чаем в столовой, залпом выпить две чашки, проглотить ломоть хлеба или гренок, после чего исчезнуть. В тот вечер мистер Гибсон исподтишка наблюдал за выражениями их физиономий, поглядывая на них из-под длинных полуопущенных ресниц, одновременно – и вопреки своему желанию – притворяясь, будто ничего не случилось, и поддерживая беспредметный разговор на общие темы. Он заметил, что мистер Уинн едва сдерживает смех, а рыжеволосый и краснолицый мистер Кокс побагровел и ожесточился еще сильнее, что выдавало его негодование и даже гнев.

«Что ж, он получит то, что заслуживает», – сказал себе мистер Гибсон и внутренне подобрался, готовясь к битве. Он не последовал за Молли и мисс Эйре в гостиную, как делал обыкновенно. Вместо этого он остался на месте, притворившись, будто читает газету, пока Бетия с опухшими от слез глазами, всем своим поведением изображая вселенскую скорбь и страдания от незаслуженного оскорбления, убирала со стола чайные приборы. Не прошло и пяти минут после того, как стол вновь обрел девственную чистоту, когда раздался ожидаемый стук в дверь.

– Я могу поговорить с вами, сэр? – донесся снаружи голос невидимого мистера Кокса.

– Разумеется. Входите же, мистер Кокс. Я, собственно, и сам хотел поговорить с вами относительно того счета от Корбина. Прошу вас, присаживайтесь.

– Это не имеет никакого касательства к тому, о чем я хотел бы… о чем желал бы… Нет, благодарю вас, сэр, я лучше постою. – И юноша застыл в позе оскорбленного достоинства. – Речь идет о письме, сэр… О письме с оскорбительным предписанием.

– Оскорбительное предписание! Я удивлен, что вы сочли возможным применить подобный эпитет к какому-либо из моих рецептов, хотя, разумеется, пациенты иногда обижаются, узнав о природе своего недуга, и, смею заметить, негодуют на лекарства, коих требует лечение их болезней.

– Но я не просил вас выписывать мне предписание.

– О, нет конечно! Но вы оказались тем самым мистером Коксом, который передал записку через Бетию! Позвольте сообщить вам, что ваш поступок стоил ей места, а само письмо вдобавок было очень глупым.

– Это было недостойно джентльмена, сэр, перехватывать его, вскрывать и читать слова, которые вам не предназначались, сэр.

– Ого! – сказал мистер Гибсон, и в глазах его зажглись лукавые огоньки, а по губам скользнула легкая улыбка, что не осталось незамеченным для негодующего мистера Кокса. – Знаете, в молодости меня полагали достаточно привлекательным, и я был ничуть не меньшим самодовольным хлыщом, чем любой другой юнец в возрасте двадцати лет, но даже тогда я бы не поверил, что все эти прелестные комплименты были адресованы именно мне.

– Это было недостойно джентльмена, сэр, – запинаясь, повторил мистер Кокс и собрался было добавить что-то еще, но мистер Гибсон перебил его.

– Позвольте сообщить вам, молодой человек, – заявил мистер Гибсон с неожиданной суровостью в голосе, – что то, что вы сделали, можно извинить лишь вашей молодостью и крайним невежеством относительно того, что считается кодексом семейной чести. Я принял вас у себя в доме как члена семьи, а вы соблазняете одного из моих слуг, посулив ей взятку, в чем у меня нет сомнения…

– Ничуть не бывало, сэр! Я не дал ей и пенни.

– В таком случае вы совершили ошибку. Всегда следует платить тем, кто делает за вас грязную работу.

– Сэр, вы только что сами назвали это взяткой, – пробормотал сбитый с толку мистер Кокс.

Мистер Гибсон пропустил его лепет мимо ушей и невозмутимо продолжал:

– Вы подбили одного из моих слуг рискнуть своим местом, не предложив ей ничего взамен, упросив ее тайком передать письмо моей дочери, сущему ребенку.

– Мисс Гибсон, сэр, уже почти семнадцать лет! Я сам слышал, как вы давеча упоминали об этом, – возразил мистер Кокс, которому сравнялось уже двадцать.

Но мистер Гибсон вновь пропустил его слова мимо ушей.

– Письмо, которое, по вашему мнению, не должен был видеть ее отец, человек, положившийся на вашу честь и принявший вас у себя в доме как члена семьи. Сын вашего отца – а я хорошо знаком с майором Коксом – должен был прийти ко мне и открыто заявить: «Мистер Гибсон, я люблю – или полагаю, что люблю – вашу дочь. Я не считаю правильным и возможным скрывать это от вас, хотя и не в состоянии пока что заработать ни пенни. И, не рассчитывая на то, что смогу без посторонней помощи добыть себе средства к существованию, я не скажу ни слова о своих чувствах – реальных или воображаемых – самой юной леди». Вот как должен был поступить сын вашего отца, хотя не исключено, что ему вообще было бы лучше хранить полное молчание на сей счет.

– А если бы я действительно сказал это… пожалуй, мне и впрямь следовало поступить именно так, – поспешно поинтересовался бедный мистер Кокс, – каков был бы ваш ответ? Вы бы не осудили моих чувств, сэр?

– Скорее всего, я бы ответил – не уверен, что именно этими словами, поскольку мы с вами рассуждаем о гипотетическом случае, – что вы – юный глупец, хотя и отнюдь не бесчестный, и что я не советовал бы вам забивать себе голову всякими телячьими нежностями до тех пор, пока вы окончательно не уверитесь в том, что страстно влюблены. И, дабы компенсировать унижение, которому я вас подверг, я бы посоветовал вам присоединиться к Крикетному клубу Холлингфорда и пообещать, что стану почаще отпускать вас по субботам после полудня. А теперь мне не остается ничего иного, кроме как отписать вашему отцу в Лондон и попросить его забрать вас отсюда, вернув ему, разумеется, уплаченную сумму, что позволит вам продолжить обучение у какого-нибудь другого врача.

– Это очень огорчит моего отца, – заявил мистер Кокс, приходя в смятение, если уже не испытывая раскаяния.

– Я не вижу иного выхода. Несомненно, это причинит майору Коксу некоторое беспокойство, хотя я постараюсь сделать так, чтобы он не понес лишних расходов. Но, на мой взгляд, более всего его огорчит злоупотребление доверием, потому что я доверял вам, Эдвард, как собственному сыну! – Было нечто такое в голосе мистера Гибсона, когда он говорил серьезно, особенно ссылаясь на собственные чувства – а он крайне редко давал понять, что творится у него на душе, – чему не могли противиться остальные: переход от сарказма и шуток к мягкой суровости.

Мистер Кокс понурил голову и задумался.

– Я действительно люблю мисс Гибсон, – проговорил он наконец. – Кто может этому помочь?

– Мистер Уинн, я надеюсь! – отозвался мистер Гибсон.

– Его сердце уже занято, – возразил мистер Кокс. – А мое сердце было свободно до тех пор, пока я не встретил ее.

– А не поможет ли излечению вашей… что ж, пусть будет страсти, скажем так… если она будет надевать синие очки за столом? Я заметил, что вы много внимания уделили красоте ее глаз.

– Вы смеетесь над моими чувствами, мистер Гибсон. Неужели вы забыли, что и сами когда-то были молоды?

«Бедная Джинни!» – прозвучало в ушах мистера Гибсона, и он ощутил укор совести.

– Послушайте, мистер Кокс, давайте подумаем, а не сможем ли мы с вами договориться, – сказал он после недолгого молчания. – Вы поступили очень дурно, я надеюсь, что и сами осознаете это в глубине души, или осозна́ете по крайней мере, когда немного успокоитесь и обдумаете свое поведение. Но я еще не утратил всякое уважение к сыну вашего отца. Если вы дадите мне слово, что все то время, пока вы остаетесь членом моей семьи – учеником, подмастерьем, называйте это как угодно, – вы не станете пытаться обнаружить свою страсть – видите, я принимаю вашу точку зрения на то, что считаю фантазией, – ни словом, ни письмом, ни взглядом, ни иным поступком в отношении моей дочери и не станете рассказывать о своих чувствах кому-либо еще, я позволю вам остаться здесь. Если же вы не можете дать мне слово, я буду вынужден предпринять вышеупомянутые шаги и отписать поверенному вашего отца.

Мистер Кокс застыл в нерешительности.

– Мистеру Уинну известно о том, какие чувства я питаю к мисс Гибсон, сэр. У нас с ним нет секретов друг от друга.

– Что ж, в таком случае, полагаю, он должен будет олицетворять собой тростниковые заросли. Вам ведь известна притча о цирюльнике царя Мидаса, который обнаружил, что у его господина под сине-лиловыми кудрями скрываются ослиные уши. И тогда цирюльник, ввиду отсутствия мистера Уинна, отправился в тростниковые заросли на берегу соседнего озера и прошептал им: «У царя Мидаса – ослиные уши». Он говорил эти слова так часто, что тростник запомнил их и принялся повторять целыми днями напролет, пока наконец тайна перестала быть таковой. Если вы вздумаете и далее досаждать мистеру Уинну своими переживаниями, то вряд ли можно быть уверенным в том, что он не расскажет о них кому-нибудь еще.

– Если я дам вам слово джентльмена, сэр, то ручаюсь и за мистера Уинна.

– Что ж, полагаю, мне придется пойти на риск. Но не забывайте о том, как легко можно бросить тень на имя молоденькой девушки и опорочить ее репутацию. У Молли нет матери, и уже хотя бы по этой причине она должна оставаться в вашей среде вне подозрений, как сама Уна[15].

– Мистер Гибсон, если желаете, я могу поклясться на Библии! – вскричал восторженный молодой человек.

– Вздор. Как будто вашего слова, если оно чего-нибудь стоит, мне недостаточно. Если хотите, можем скрепить наш уговор рукопожатием.

Мистер Кокс с готовностью шагнул вперед и с такой силой стиснул руку мистеру Гибсону, что едва не раздавил ему перстень на пальце.

Выходя из комнаты, юноша с некоторой тревогой смущенно поинтересовался:

– Как вы полагаете, я могу дать Бетии крону?

– Теперь это совершенно излишне! Предоставьте Бетию мне. Надеюсь, пока она остается здесь, вы больше не скажете ей ни слова. Я позабочусь о том, чтобы она получила респектабельное место, когда покинет мой дом.

После этого мистер Гибсон приказал подать ему лошадь и отправился с последними визитами в тот злополучный день. По его расчетам выходило, что за год он по периметру объезжал весь земной шар. В графстве было не так много врачей, которые имели бы столь же обширную практику, как у него. Он навещал отдаленные хижины на задворках общинных земель, фермерские дома, накрытые сенью вязов и буков, возле которых обрывались узкие проселочные дороги, потому что дальше ехать было некуда. Он посещал нетитулованное мелкопоместное дворянстве в радиусе пятнадцати миль вокруг Холлингфорда и при этом считался семейным доктором знатных фамилий, которые переезжали в Лондон в феврале – в соответствии с тогдашними обычаями – и возвращались на свои акры в начале июля. В силу необходимости он часто отсутствовал дома, и сегодня, теплым и приятным летним вечером, это представлялось ему большим несчастьем. Он вдруг с невероятным изумлением обнаружил, что его малышка дочурка быстро превращается в женщину и становится пассивным объектом тех сильнейших интересов, кои неизменно влияют на жизнь представительниц слабого пола. А он, исполняя одновременно обязанности и матери, и отца, находился от нее так далеко, что не может опекать дочь так, как ему бы хотелось. Результатом его размышлений стала поездка на следующее утро в Хэмли, когда он предложил дочери принять последнее по счету приглашение миссис Хэмли – то самое предложение, которое поначалу было отклонено.

– Вы можете ответить мне пословицей: «Тот, кто не хочет, когда может, уже не сможет, когда захочет». И у меня не будет причин жаловаться, – сказал он.

Но миссис Хэмли была слишком очарована перспективой того, что в доме у нее в качестве гостьи поселится юная девушка, развлечь которую будет совсем нетрудно; с которой можно гулять по саду и болтать обо всяких пустяках; которую можно попросить почитать что-либо вслух, когда больная устанет от разговоров, но которая при этом своей молодостью и свежестью внесет очарование, подобно дуновению сладкого летнего ветерка, в ее одинокую жизнь затворницы. Ничто не могло быть приятнее, и потому все детали визита Молли в Хэмли были быстро улажены.

– Мне бы очень хотелось, чтобы дома оказались и Осборн с Роджером, – медленно проговорила миссис Хэмли своим негромким голосом. – Быть может, ей станет скучно с утра до вечера находиться в обществе таких пожилых людей, как мы со сквайром. Когда она сможет приехать? Право слово, мне кажется, будто я уже полюбила ее!

В глубине души мистер Гибсон был очень рад тому, что сыновья мистера и миссис Хэмли не будут путаться под ногами. Он вовсе не желал, чтобы его маленькой Молли пришлось бы протискиваться между Сциллой и Харибдой, и, как он позже признавался самому себе, недовольно хмурясь, в его представлении все молодые люди в одночасье превратились в волков, охотящихся на его единственную малышку-овечку.

– Она даже не подозревает о тех приятных моментах, которые ждут ее здесь, – сказал он. – Точно так же и я не догадываюсь о том, какие женские приготовления она сочтет необходимыми или сколько времени они займут. Прошу вас не забывать о том, что она немного невежественна, ибо не обучалась… этикету должным образом, – боюсь, дома мы ведем себя несколько грубовато и бесцеремонно для девушки. Но я точно знаю, что более благожелательной атмосферы, чем здесь, у вас, мне для нее не сыскать.

Сквайр, узнав от супруги о предложении мистера Гибсона, обрадовался ничуть не меньше; он был человеком щедрой души, особенно когда гордость не стояла на пути ее удовлетворения. Кроме того, одна только мысль о том, что их юная гостья скрасит его супруге долгие часы одиночества, привела его в восторг. Спустя некоторое время он, правда, заметил:

– Как кстати, что мальчики сейчас в Кембридже. Будь они дома, боюсь, у нас не обошлось бы без любовной интриги.

– Ну и что здесь такого? – осведомилась его романтично настроенная супруга.

– Это было бы очень и очень плохо, – решительно ответил сквайр. – Осборн должен получить первоклассное образование, не хуже, чем у любого другого в этом графстве. Он унаследует поместье и станет Хэмли из Хэмли. В округе попросту нет семей с такой старинной родословной, как наша, которые бы столь же уверенно чувствовали себя на своей земле. Осборн сможет жениться, на ком захочет. Если бы у лорда Холлингфорда была дочь, Осборн стал бы для нее таким мужем, о каком она могла бы только мечтать. И он никак не должен влюбиться в дочку Гибсона – я этого не допущу. Так что очень хорошо, что его здесь нет.

– Что ж! Быть может, Осборну и впрямь следует искать невесту в кругах повыше.

– «Быть может!» Он просто обязан это сделать. – Сквайр с такой силой опустил ладонь на стол, что сердце у его супруги сбилось с ритма и зачастило. – Что до Роджера, – продолжал он, не подозревая о том трепете, в который поверг ее, – то ему придется идти своим путем и зарабатывать на хлеб самому. Боюсь, в Кембридже ему особых успехов не снискать. Ему еще лет десять нельзя и думать о том, чтобы влюбляться.

– Разве что он женится на богатой наследнице, – сказала мисс Хэмли, скорее для того, чтобы скрыть свое учащенное сердцебиение, нежели исходя из практических соображений, ибо она по-прежнему оставалась неисправимым романтиком.

– Ни один из моих сыновей не женится на женщине богаче себя, да еще с моего благословения, – вновь с нажимом заявил сквайр, но на сей раз хотя бы не стал стучать по столу. – Я не хочу сказать, что если к тридцати годам Роджер начнет зарабатывать пятьсот фунтов в год, то он не может выбрать жену с приданым в десять тысяч фунтов. Но если мой сын, имея доход в двести фунтов в год – а это все, что мы сможем ему дать, да и то недолго, – женится на какой-нибудь особе с приданым в пятьдесят тысяч, я отрекусь от него, потому что это было бы возмутительно и гадко.

– А если они полюбят друг друга и их счастье будет зависеть о того, поженятся ли они? – мягко поинтересовалась миссис Хэмли.

– Фу! При чем тут любовь? Нет, моя дорогая, мы с тобой так сильно любили друг друга, что не смогли бы быть счастливы ни с кем иным, но это совсем другое дело. Люди теперь не такие, какими мы сами были в молодости. Нынешняя любовь – сплошные выдумки, фантазии да сентиментальные небылицы, насколько я могу судить.

Мистер Гибсон полагал, что уладил все вопросы, связанные с поездкой Молли в Хэмли, перед тем как заговорил с нею об этом утром того дня, когда миссис Хэмли ожидала девушку у себя. Он заявил:

– Вот, кстати, Молли! Сегодня после полудня ты едешь в Хэмли. Миссис Хэмли хочет, чтобы ты погостила у нее неделю-другую, и меня как нельзя лучше устроило бы, если бы ты немедленно приняла ее приглашение.

– Еду в Хэмли! Сегодня после полудня! Папа, ты руководствуешься какими-то странными резонами, весьма таинственными, должна тебе заметить. Ну-ка, признавайся, в чем дело. Еду в Хэмли на неделю-другую! До этого я ни разу в жизни не уезжала из дома.

– Что ж, может быть, и так. Думаю, что ты и не ходила до тех пор, пока не опустила ноги на землю. Все когда-нибудь случается в первый раз.

– Это как-то связано с тем письмом, которое было адресовано мне, но которое ты забрал у меня еще до того, как я успела хотя бы разглядеть почерк. – Она вперила испытующий взгляд своих серых глаз в лицо отца, словно бы намереваясь выведать его тайну.

Но он лишь улыбнулся и сказал:

– Ты – настоящая ведьма, гусенок!

– Значит, так оно и есть! Но если это была записка от миссис Хэмли, то почему я не могу прочесть ее сама? Мне казалось, что с того самого дня – это ведь был четверг, не так ли? – ты вынашивал какой-то план. У тебя был такой задумчиво-озадаченный вид, как у заговорщика. – Молли подошла к нему вплотную и заговорила умоляющим тоном: – Скажи, папа, почему мне нельзя хоть одним глазком взглянуть на то письмо? И почему я должна в такой спешке отправляться в Хэмли?

– Разве тебе самой не хочется поехать туда? Или ты предпочла бы отказаться?

Если бы она ответила, что не хочет никуда уезжать, мистер Гибсон был бы скорее счастлив, хотя и оказался бы при этом в весьма неловком положении. Признаться, он уже начал страшиться разлуки с нею, пусть даже ненадолго. Однако ответ дочери прозвучал совершенно недвусмысленно:

– Даже не знаю… Пожалуй, эта идея придется мне по вкусу, когда я немножко свыкнусь с нею. А сейчас я настолько растеряна и сбита с толку столь внезапным предложением, что даже не успела понять, нравится оно мне или нет. Но одно я знаю точно – расставаться с тобой мне совсем не хочется. Так почему я должна уехать, папа?

– Сейчас где-то сидят три пожилые дамы, и в эту самую минуту они думают о тебе. У одной в руках прялка, и она сплетает нитку; у нее получился на ней узелок, и она не знает, что с ним делать. Ее сестра держит в руках большие ножницы и хочет – как бывает всегда, когда у нитки нарушается ее гладкость и ровность, – обрезать ее. А вот третья, самая умная из них, присматривается, как бы распутать узелок; именно она и решила, что ты должна будешь поехать в Хэмли. Остальных же ее аргументы вполне убедили. Итак, поскольку парки[16] решили, что этот визит должен состояться, нам с тобой ничего не остается, кроме как покориться.

– Ты все шутишь, папа, но тем самым лишь пробуждаешь во мне любопытство узнать ту самую тайную причину.

Мистер Гибсон отказался от шутливого тона и заговорил вполне серьезно:

– Такая причина имеется, Молли, но сейчас я не хочу ее раскрывать. Я говорю тебе это для того, чтобы ты знала: ты – благородная и честная девочка, и ты не станешь строить догадки и предположения относительно того, в чем эта причина может заключаться… Не говоря уже о том, чтобы предпринять кое-какие практические действия, а потом сложить получившиеся маленькие открытия и узнать то, что я хочу скрыть.

– Папа, я больше не буду ломать голову над твоими резонами. Но тогда я должна буду задать тебе еще один неизбежный вопрос. В этом году у меня нет новых платьев, а из своих летних прошлогодних я уже выросла. У меня осталось всего три, которые я могу носить. Только вчера Бетти говорила о том, что мне нужны новые платья.

– Но ведь то, которое сейчас на тебе, вполне годится, не так ли? Оно такого приятного цвета.

– Да. Но… – Молли расправила подол, словно собираясь танцевать. – Папа, оно шерстяное, а потому тяжелое, и в нем очень жарко. А ведь с каждым днем погода будет становиться все теплее.

– Жаль, что девочки не могут одеваться так, как мальчики, – с некоторым нетерпением отозвался мистер Гибсон. – Откуда отцу знать, когда его дочери понадобится новое платье? И как прикажете одевать ее, если он узнаёт об этом в тот самый момент, когда платье ей нужно позарез, но его в наличии не имеется?

– Да, именно в этом вопрос! – в отчаянии воскликнула Молли.

– А разве ты не можешь обратиться к мисс Роуз? По-моему, она как раз и продает готовые платья для девочек твоего возраста.

– Мисс Роуз! У меня в жизни не было от нее ни одного платья, – с некоторым удивлением отозвалась Молли, поскольку мисс Роуз считалась в городке лучшей портнихой и модисткой. До сих пор все платья девочке шила Бетти.

– Что ж, люди полагают тебя молодой женщиной, и, пожалуй, ты должна обзавестись счетами от модистки, подобно всем остальным. Но ты ничего не получишь, пока не сможешь расплатиться живыми деньгами. Вот тебе десятифунтовая банкнота, ступай к мисс Роуз – или кому угодно еще – и немедленно купи себе все, что требуется. Экипаж Хэмли заедет за тобой в два часа пополудни, и все, что еще не готово, можно будет прислать с повозкой в субботу, ведь их люди неизменно ездят на рынок. Нет, не благодари меня! Я не желаю сорить деньгами, а еще не хочу, чтобы ты уезжала и оставляла меня одного, потому что я буду скучать. Лишь настоятельная необходимость вынуждает меня отправить тебя с этим визитом и выбросить десять фунтов на твои наряды. Ну все, теперь ступай, ты ужасно мне надоела, и я намерен разлюбить тебя как можно скорее.

– Папа! – Молли выразительно подняла палец, словно предупреждая его. – Ты опять начинаешь говорить загадками. И хотя благородство мое несомненно, я не стану обещать, что оно не уступит любопытству, если ты и дальше будешь намекать на некие недосказанные вещи.

– Иди же наконец и потрать свои десять фунтов. Разве я дал их не для того, чтобы ты замолчала?

Запасы готовой одежды мисс Роуз в сочетании со вкусом Молли отнюдь не привели к каким-то ошеломляющим результатам. Она приобрела у модистки лиловое платье из набивной ткани, поскольку его можно было стирать, а по утрам в нем было бы прохладно и приятно; Бетти подгонит его к субботе. Что же до праздников и каникул, под которыми она понимала время после полудня и воскресенья, то мисс Роуз убедила ее заказать яркий и пестрый, тончайший и легкий клетчатый атлас, который, по ее уверениям, был последним писком лондонской моды. Молли сочла, что он придется по вкусу шотландской душе ее отца. Но когда он увидел полоску ткани, которую она принесла с собой в качестве образца, то заявил, что такого клана попросту не существует и что шестое чувство должно было подсказать это Молли на месте. Однако менять что-либо было уже поздно, поскольку мисс Роуз пообещала раскроить платье сразу же, как только Молли уйдет из ее магазина.

А мистер Гибсон все утро провел в городе, вместо того чтобы отправиться в обход, по своему обыкновению. Раз или два он встретился с дочерью на улице, но не стал подходить к ней, когда оказывался на другой стороне. Ограничившись кивком или выразительным взглядом, он продолжал свой путь, ругая себя за проявленную слабость, потому что испытывал сильнейшие душевные муки при мысли о том, что расстается с Молли на неделю или даже на две.

«В конце концов, – думал он, – когда она вернется, я окажусь там же, где и был, если этот глупый малый будет упорствовать в своих фантазиях. Рано или поздно, но она должна будет вернуться, а если он вообразит, будто хранит ей верность, то придется что-то решать. Вот еще напасть!» – Вскоре он начал негромко насвистывать арию из «Оперы нищего»[17]:

Хотел бы я знать, как кому-либо

удалось воспитать взрослую дочь!

Глава 6. Визит в Хэмли

Разумеется, известие о предстоящем отъезде мисс Гибсон разлетелось по дому еще до того, как в час пополудни члены семьи собрались на обед. Угрюмое лицо мистера Кокса стало источником внутреннего раздражения для мистера Гибсона, который то и дело бросал острые и полные упрека взгляды на погруженного в меланхолию юношу, напрочь лишившегося аппетита и выставлявшего свое горе напоказ. Правда, все эти демонстрации остались совершенно незамеченными Молли, которая была настолько занята своими собственными проблемами, что не обращала на окружающих ни малейшего внимания, хотя пару раз и отметила с сожалением, что пройдет еще много дней, прежде чем она вновь окажется со своим отцом за одним обеденным столом.

Но когда она заикнулась ему об этом после того, как трапеза закончилась и они вместе перешли в гостиную, ожидая услышать скрип колес экипажа из Хэмли, он лишь рассмеялся в ответ и сказал:

– Завтра я приеду навестить миссис Хэмли. Смею надеяться, они пригласят меня на ленч, а посему тебе не придется долго ждать, чтобы насладиться зрелищем кормления дикого зверя.

И тут они услышали, что к дому приближается экипаж.

– Ох, папа, – сказала Молли, беря его за руку, – теперь, когда время пришло, мне так не хочется уезжать!

– Вздор! Не будем поддаваться сентиментальным порывам. Ты не забыла взять с собой ключи? Это куда важнее всяких глупостей.

Да, она взяла с собой ключи и сумочку, кучер поставил ее маленький сундучок на сиденье, а отец подал ей руку, помогая сесть в экипаж. Дверца закрылась, и Молли покатила прочь в уединенной роскоши, оглядываясь назад и посылая воздушные поцелуи отцу, который стоял у ворот и смотрел ей вслед, несмотря на всю свою нелюбовь к сантиментам, до тех пор, пока карета не скрылась из виду. Затем он вернулся к себе в кабинет и тут только заметил, что и мистер Кокс наблюдал за отъездом, да так и остался стоять у окна, словно зачарованный, глядя на опустевшую дорогу, по которой укатила юная леди. Мистер Гибсон вывел его из мечтательной задумчивости резким, почти язвительным замечанием относительно какого-то промаха, совершенного молодым человеком день или два тому. Ту ночь мистер Гибсон провел, по собственному настоянию, у постели больной девочки, чьи родители были окончательно измучены многочисленными тревожными бессонными ночами, за которыми следовали трудные рабочие дни.

Молли немножко всплакнула, но вскоре взяла себя в руки, вспомнив о том, что слезы всегда вызывали у отца раздражение. Да и быстрая езда в роскошном экипаже оказалась очень приятной. За окном мелькали зеленые лужайки и живые изгороди, оплетенные диким шиповником и жимолостью; зрелище было настолько красивым, что пару раз Молли едва не попросила кучера остановиться, чтобы собрать букетик. Она даже начала с неудовольствием предвкушать окончание своего семимильного путешествия; единственным, что отравляло ей удовольствие от поездки, была мысль о том, что ее атлас не является настоящей клетчатой шотландкой, да некоторая неуверенность в том, что мисс Роуз пунктуально выполнит свое обещание. Наконец вдали показалась деревня, вдоль дороги потянулись в беспорядке разбросанные домики. На некоем подобии площади высилась старинная церковь, рядом с которой приткнулась таверна, а на полпути между вратами церкви и небольшой гостиницей росло огромное дерево, вокруг ствола которого была сооружена круглая деревянная скамейка. Рядом с воротами виднелись штабеля дров. Молли еще никогда не отъезжала от дома так далеко, но она догадалась, что это и есть деревушка Хэмли и что до имения осталось совсем недалеко.

Через несколько минут они свернули в ворота парка и поехали прямо через луг, трава на котором явно предназначалась для сенокоса, – это был вовсе не аристократический олений парк – и подъехали к особняку, выстроенному из старого красного кирпича и отстоявшему от дороги ярдов на триста. Навстречу экипажу не выбежали лакеи, зато у дверей, еще до того, как они подъехали к ним, застыл респектабельный слуга в ливрее, готовый встретить долгожданную гостью и препроводить ее в гостиную, где ее, лежа на софе, уже поджидала хозяйка.

При виде Молли миссис Хэмли поднялась, чтобы ласково приветствовать ее. Покончив с банальностями, она не выпустила ее ладошку из своих рук, вглядываясь в лицо девушки так пристально, словно изучая его, и слабый румянец заиграл на дотоле бесцветных щеках хозяйки.

– Думаю, мы станем большими друзьями, – сказала она наконец. – Мне нравится твое личико, а я всегда прислушиваюсь к первым впечатлениям. А теперь поцелуй меня, дорогая.

Во время обмена «клятвами в вечной дружбе» гораздо легче было действовать, нежели оставаться пассивной, и Молли охотно запечатлела поцелуй на красивом бледном лице миссис Хэмли.

– Я намеревалась съездить за тобой сама, – сказала хозяйка дома. – Но эта жара угнетает меня, и я поняла, что усилие окажется для меня чрезмерным. Надеюсь, поездка получилась приятной?

– Очень, – застенчиво отозвалась Молли.

– А теперь позволь отвести тебя в твою комнату. Она расположена рядом с моей, и я решила, что там тебе будет лучше, пусть даже она меньше той, что предназначалась для тебя изначально.

Она неспешно выпрямилась во весь рост и, накинув на плечи легкую шаль – фигура у нее все еще оставалась стройной, – стала первой подниматься по лестнице. В спальню Молли можно было попасть из приватной гостиной миссис Хэмли, по другую сторону которой располагалась ее собственная спальня. Она показала девушке несложные средства сообщения, после чего, обронив, что будет ждать ее в гостиной, закрыла за собой дверь, и Молли наконец-то осталась одна, чтобы не спеша познакомиться со своим новым окружением.

Первым делом она подошла к окну, чтобы посмотреть, что же из него видно. Цветочный сад внизу, сразу же за ним – луг с сочной травой, стелющейся под легким ветерком и меняющей цвет, чуть в стороне – небольшой лес с вековыми деревьями, а еще дальше, примерно в четверти мили, виднелся, если встать сбоку от подоконника или высунуться наружу из распахнутого окна, серебряный диск озера. По другую сторону от леса и озера можно было различить старые стены и остроконечные крыши многочисленных хозяйственных построек. Восхитительную тишину раннего лета нарушало лишь пение птиц да жужжание пчел. Вслушиваясь в эти волшебные звуки, которые лишь подчеркивали изысканное и совершенное ощущение покоя, Молли забыла обо всем на свете, и лишь неожиданно зазвучавшие в соседней комнате голоса привели ее в чувство – кто-то из слуг, очевидно, заговорил с миссис Хэмли. Молли поспешно принялась распаковывать сундучок, раскладывая свои немногочисленные наряды в старинном комоде, который заодно был призван исполнять роль ее туалетного столика. Вся мебель в комнате была старомодной, но ухоженной и настолько хорошо сохранившейся, насколько это вообще возможно. Занавески были пошиты из индийского набивного коленкора прошлого века – после многочисленных стирок цвета поблекли, но сама ткань поражала чистотой. Рядом с кроватью на полу лежал узкий коврик, не мешая любоваться дубовыми досками, настолько тщательно и плотно пригнанными, что в щели между ними не пробивалось ни одной пылинки. Здесь не было и следа современной роскоши: ни письменного стола, ни софы, ни большого высокого зеркала в полный рост. В одном углу на стене висела полочка, на которой покоился индийский кувшин с высохшими цветочными лепестками, что вкупе с жимолостью, карабкающейся по стенам за открытым окном, наполняло комнату чудесным ароматом, недоступным любым парфюмерным изделиям. Молли выложила на кровать свое белое платье (прошлогоднее и по дате изготовления, и по размеру), приготовившись к первому в своей жизни процессу переодевания к обеду. Затем, поправив платье и волосы, а заодно прихватив с собой корзинку для вышивания, она осторожно приоткрыла дверь и увидела, что миссис Хэмли лежит на софе.

– Останемся здесь, дорогая? Думаю, здесь нам будет лучше, чем внизу. К тому же мне не придется подниматься наверх, чтобы переодеться.

– С удовольствием, – согласилась Молли.

– Ага! Ты взяла с собой вышивку, умничка, – сказала миссис Хэмли. – Сама я в последнее время вышиваю мало. По большей части я провожу время в одиночестве. Видишь ли, оба моих сына учатся в Кембридже, а сквайр целыми днями пропадает на улице, так что я почти забыла, что это такое – вышивка. Зато я много читаю. А ты любишь читать?

– Это зависит от книги, – отозвалась Молли. – Боюсь, что я не очень люблю «регулярное чтение», как выражается папа.

– Но поэзию ты любишь наверняка! – воскликнула миссис Хэмли, перебивая Молли. – Я поняла это, едва увидела твое лицо. Ты читала последнюю поэму миссис Хеманс[18]? Хочешь, я прочту ее тебе вслух?

И она принялась читать. Молли слушала ее вполуха, украдкой рассматривая комнату. Мебель была такой же, как и в ее спальне. Старомодная, из прекрасного дерева, приятного глазу, безукоризненно чистая и опрятная; возраст и заграничный вид делали гостиную уютной и живописной. На стенах висели карандашные наброски – портреты. Молли решила, что на одном из них изображена сама миссис Хэмли, ослепительно красивая и совсем еще молодая. Но затем она вдруг переключилась на поэму, отложила в сторону вышивку и стала слушать с таким вниманием, что окончательно покорила миссис Хэмли. Закончив чтение, миссис Хэмли ответила на восхищение Молли:

– Ах! Думаю, тебе стоит как-нибудь почитать стихи Осборна. Но только ни слова об этом, договорились? Я лично считаю, что они почти так же хороши, как и миссис Хеманс.

Комплимент «почти так же хороши, как и миссис Хеманс» о многом говорил молоденьким девушкам того времени, поскольку это было почти то же самое, как если бы сейчас сказали, что «стихи Теннисона почти так же хороши». Молли с любопытством посмотрела на нее.

– Мистер Осборн Хэмли? Ваш сын пишет стихи?

– Да. Полагаю, что с полным правом могу сказать, что он – поэт. Он очень талантливый, способный и умный молодой человек и надеется получить стипендию в Тринити. По его словам, он рассчитывает опередить всех остальных соискателей, да еще и получить медаль ректора университета. Вон его портрет – он висит на стене за твоей спиной.

Обернувшись, Молли увидела один из карандашных рисунков. На нем были изображены двое мальчиков в детских пиджачках, брючках и рубашках с отложным воротничком. Старший сидел и что-то читал. Младший же стоял рядом, явно пытаясь привлечь его внимание к чему-то невидимому, – за окном в той же самой комнате, в которой они сейчас сидели, поскольку Молли узнала на рисунке очертания знакомых предметов мебели.

– Мне нравятся их лица! – сообщила она. – Полагаю, рисунок сделан настолько давно, что я могу говорить об их сходстве с вами так, словно они похожи на кого-то другого, – если вы позволите.

– Разумеется, – согласилась миссис Хэмли, сообразив, что имеет в виду девушка. – Расскажи мне, что ты думаешь о них, дорогая. Будет забавно сопоставить твои впечатления с тем, какие они на самом деле.

– Но я вовсе не собиралась высказывать догадки об их характерах. Я не могу этого сделать, а если бы даже и могла, то с моей стороны это было бы неуместно и непозволительно. Я могу говорить лишь об их лицах, о том, какими я вижу их на рисунке.

– Отлично! Итак, скажи мне, что ты о них думаешь?

– Старший – тот, который читает, – очень красив. Но разглядеть его лицо во всех подробностях я не могу, потому что он опустил голову и я не вижу его глаз. Это и есть тот самый мистер Осборн Хэмли, который пишет стихи?

– Да. Сейчас он уже не так красив, но в детстве был прелестен. Роджера никогда даже сравнить с ним нельзя было.

– Да, он не столь привлекателен, как брат. Но его лицо мне нравится. Я вижу его глаза. Они серьезные и строгие, но в остальном лицо у него скорее веселое, чем грустное. Он выглядит слишком уверенным и спокойным, слишком добрым, чтобы соблазнить брата и заставить его отвлечься от уроков.

– Но это были вовсе не уроки. Я помню, как художник, мистер Грин, однажды увидел Осборна читающим поэзию, в то время как Роджер пытался уговорить его пойти прокатиться на возу с сеном, – это и была «основная тема» рисунка, если говорить художественным языком. Роджер не слишком любит читать, по крайней мере ему нет дела до поэзии, рыцарских или любовных романов. Он увлечен естествознанием, которое заставляет его, подобно сквайру, бо́льшую часть своего времени проводить на свежем воздухе. А когда он дома, то читает только научные книги, которые имеют отношение к его интересам. При этом он славный и послушный мальчик, который внушает нам чувство удовлетворения, но такой блестящей карьеры, как та, что ожидает Осборна, ему не сделать.

Молли попыталась разглядеть на рисунке характерные черты мальчишек, о которых ей только что рассказала их мать, и за вопросами и ответами по поводу остальных картин, развешанных по стенам, они и не заметили, как пролетело время, пока не зазвонил колокольчик, призывая их переодеться к шестичасовому обеду.

Молли пришла в смятение, выслушав предложения горничной, которую прислала ей в помощь миссис Хэмли. «Боюсь, они ждут от меня чего-то необыкновенного, – подумала она про себя. – Если так, то они будут разочарованы, только и всего. Но мне бы очень хотелось, чтобы мое платье клетчатого атласа было бы уже готово».

Впервые в жизни она смотрела на себя в зеркало с некоторым волнением и тревогой. Ее глазам предстала стройная фигурка, которая обещала стать высокой; цвет лица скорее смуглый, нежели кремовый, хотя через год-другой оно, пожалуй, все-таки обретет желаемый оттенок; роскошные черные кудри, собранные в узел на затылке и перехваченные розовой лентой; большие миндалевидные глаза, затененные сверху и снизу длинными, загибающимися кверху черными ресницами.

«Не думаю, что меня можно назвать красивой, – решила Молли, отворачиваясь от зеркала, – тем не менее я ни в чем не уверена». Она убедилась бы в этом, если бы вместо того, чтобы с такой строгостью изучать себя, улыбнулась своей беззаботной веселой улыбкой, демонстрируя блестящие зубки и очаровательные ямочки на щеках.

Девушка спустилась в гостиную заранее, когда там еще никого не было, и потому успела осмотреться и попыталась освоиться в новом для нее окружении. Обстановку комнаты, имевшей в длину футов сорок или около того и когда-то давно отделанной желтым атласом, составляли стулья с высокой спинкой и резными ножками и раскладные столики с откидными досками по обеим сторонам столешницы. Ковер на полу был ровесником занавесок и местами протерся до дыр, которые были закрыты драгетом[19]. Растения в горшках, огромные вазы с цветами, индийский фарфор и застекленные шкафчики придавали ей уютный и обжитой вид. Довершали общее приятное впечатление пять высоких окон вдоль одной из стен комнаты, выходящих на прелестный цветочный сад в парке внизу – или в том, что считалось таковым, – разноцветные, яркие клумбы правильной формы, в самой середине образующие солнечные часы. И тут в комнату внезапно вошел сквайр в утреннем платье; он застыл в дверях, словно удивляясь незнакомке в белом, невесть как оказавшейся под его крышей. Спохватившись, правда с опозданием, когда Молли уже успела жарко зардеться, он заявил:

– Господи помилуй, я совсем забыл о вас. Вы ведь мисс Гибсон, дочь Гибсона, не правда ли? Приехали нанести нам визит? Очень рад вас видеть, моя дорогая.

К этому моменту они уже сошлись на середине комнаты, и он с неистовым дружелюбием принялся трясти руку Молли, намереваясь хоть таким образом извиниться за то, что не узнал ее поначалу.

– Но мне надо переодеться, – сообщил он, опуская взгляд на свои промокшие гетры. – Мадам это нравится. Один из утонченных лондонских обычаев, которые она привезла с собой и в конце концов навязала мне. Хотя я, собственно, ничего не имею против того, чтобы достойно выглядеть в обществе дам. Ваш отец переодевается к ужину, мисс Гибсон? – Не дожидаясь ответа, он поспешил прочь, чтобы заняться своим туалетом.

Обедали они за маленьким столом в роскошной просторной комнате. В ней было настолько мало мебели, а сама она казалась такой огромной, что Молли в душе отчаянно затосковала по уютной столовой своего дома. Нет, пожалуй, к тому времени, как торжественный обед в Хэмли-холле подошел к концу, она даже горевала о стульях и столах, за которыми теснились домашние, поспешно поглощающие пищу, о непринужденной манере, в которой они торопились поскорее покончить с едой и вернуться к оставленным на время делам и занятиям. Она попыталась представить, что в шесть часов вечера рабочий день заканчивается и что люди могут задержаться за столом, если у них возникнет такое желание. Она прикинула на глазок расстояние, отделявшее буфет от стола, подсчитав, сколько прислуге пришлось сновать с блюдами туда и обратно. В результате обед этот показался ей ужасно скучным и утомительным, да еще и затянувшимся, оттого что сквайр явно получал от него удовольствие, хотя миссис Хэмли выглядела уставшей. Она ела еще хуже Молли, а потом послала за веером и нюхательными солями, дабы занять себя, прежде чем слуги унесут скатерть и на роскошный стол красного дерева, отполированный до зеркального блеска, будет водружен десерт.

По своему обыкновению сквайр был слишком занят во время совместных трапез и ограничивался короткими просьбами подать ему то или это, лишь иногда упоминая о каких-либо событиях, нарушивших монотонное течение прошедшего дня. Подобное однообразие приводило его в восторг, но временами ужасно угнетало его супругу. Но вот сейчас, очищая апельсин, он развернулся к Молли и сообщил:

– Завтра вам придется делать это для меня, мисс Гибсон.

– Правда? Я могу сделать это прямо сейчас, сэр, если хотите.

– Нет, сегодня я буду обращаться с вами как с гостьей, со всей подобающей церемонностью. А вот завтра я буду давать вам мелкие поручения и называть вас по имени.

– Ничуть не возражаю, – заявила в ответ Молли.

– Мне тоже хочется называть вас как-нибудь по-домашнему, а не «мисс Гибсон», – подхватила миссис Хэмли.

– Меня зовут Молли. Старомодное имя, хотя при крещении меня нарекли Мэри. Но папе больше нравится Молли.

– Совершенно справедливо. Следует во всем придерживаться старых добрых традиций, дорогая.

– Знаете, должна заметить, что, как мне представляется, «Мэри» звучит лучше «Молли», да и имя это тоже старинное.

– Так и есть, – понижая голос и опуская глаза, пролепетала Молли, – потому что маму тоже звали Мэри, а меня называли Молли, пока она была жива.

– Ах ты, бедняжка, – заметил сквайр, не обращая внимания на знаки, что подавала ему супруга, призывая сменить тему, – я помню, как мы все сожалели о том, что она умерла. Никто и представить себе не мог, что она окажется настолько слаба здоровьем. У нее всегда был такой цветущий вид, пока однажды она не угасла, если можно так сказать.

– Должно быть, для твоего отца это стало сильным ударом, – заметила миссис Хэмли, видя, что Молли не знает, что ответить.

– Да-да. Это случилось так внезапно… Прошло совсем немного времени после того, как они поженились.

– А мне казалось, что прошло уже почти четыре года, – сказала Молли.

– Разве четыре года – долгий срок? – сказал сквайр. – Это всего лишь миг для людей, которые собираются прожить вместе целую жизнь. Тогда все думали, что Гибсон женится повторно.

– Довольно, – вмешалась миссис Хэмли, заметив страх в глаза Молли и видя, как она переменилась в лице. Очевидно, раньше мысль об этом даже не приходила девушке в голову.

Но сквайр и не думал униматься.

– Что ж, пожалуй, мне и впрямь не стоило говорить об этом, но против правды не попрешь, все действительно так думали. Сейчас-то он уже вряд ли женится, и теперь в этом нет никакого секрета. Вашему отцу ведь уже больше сорока, я не ошибаюсь?

– Сорок три. Мне кажется, он никогда не думал о новой женитьбе, – отозвалась Молли, возвращаясь к мысли об этом и не отдавая себе отчета, какая опасность миновала ее только что.

– Да, дорогая моя, здесь я с тобой согласна целиком и полностью. Он кажется мне человеком, который будет верен памяти своей супруги. Не обращай внимания на то, что говорит сквайр.

– Ага! В таком случае вам лучше уйти, если ты намерена настроить мисс Гибсон против хозяина дома.

Молли проследовала в гостиную вместе с миссис Хэмли, но от смены комнаты мысли ее отнюдь не приняли иное направление. Она не могла не думать об опасности, которой, на первый взгляд, уже избежала, и при этом поражалась собственной глупости, поскольку никогда даже и представить себе не могла, что отец может жениться вновь. Она чувствовала, что крайне рассеянно и невнимательно поддерживает разговор с миссис Хэмли.

– А вот и папа со сквайром! – внезапно воскликнула она.

Мужчины шли по саду со стороны конного двора, и отец постукивал себя хлыстом по сапогам, дабы те обрели пристойный вид, подобающий гостиной миссис Хэмли. Он выглядел так, как выглядел всегда, совершенно по-домашнему, и одним своим обликом рассеял все воображаемые страхи, вызванные его возможным повторным браком, мысли о котором уже начали одолевать его дочь. И в сердце у нее поселилась теплая и приятная уверенность в том, что он не находил себе места до тех пор, пока не приехал сюда, чтобы лично убедиться, как ее приняли в новом доме. Правда, говорил он с нею мало, да и то преимущественно шутливым тоном.

После того как мистер Гибсон уехал, сквайр взялся обучать ее игре в криббедж[20], и она пребывала в достаточно приподнятом расположении духа, чтобы отнестись к новой забаве со всем вниманием и усердием. Пока они играли, сэр Хэмли болтал без умолку, то объясняя ей комбинации карт, то порой отвлекаясь на всякие пустяки, которые, как он полагал, могли заинтересовать ее.

– Значит, вы не знаете моих мальчиков, даже в лицо? А я было подумал, что вы наверняка встречались, потому что они частенько наезжают в Холлингфорд, а Роджер еще имеет привычку брать книги напрокат у вашего батюшки. Осборн очень умен, совсем как его мать. Не удивлюсь, если он когда-нибудь опубликует свою собственную книгу. А вы неправильно считаете, мисс Гибсон. Иначе я обману вас за милую душу.

Так продолжалось до тех пор, пока в комнату с торжественным видом не вошел дворецкий, который положил перед хозяином большую молельную книгу, а тот поспешно смешал и убрал карты, как если бы его застали за непристойным занятием. После этого на молитву потянулись слуги. Окна по-прежнему стояли распахнутыми настежь, и скрежет одинокого коростеля да уханье филина в лесу смешивались с монотонным речитативом. По окончании молитвы все разошлись по своим комнатам, на том и закончился этот полный событий день.

Молли выглянула из окна своей спальни. Она легла грудью на подоконник и стала жадно вдыхать ночные ароматы жимолости. Мягкая бархатная темнота скрадывала очертания сада и леса, однако девушка ощущала их присутствие столь же отчетливо, как если бы видела их.

«Пожалуй, я буду здесь счастлива», – подумала Молли, отойдя наконец от окна и начав готовиться ко сну. Но вскоре ей на память пришли слова, сказанные сквайром о возможном повторном браке отца, и нарушили ее душевный покой. «На ком же он мог жениться? – спрашивала себя Молли. – На мисс Эйре? Мисс Браунинг? Мисс Фебе? Мисс Гуденоу?» Но все кандидатки по той или иной причине были отвергнуты ею одна за другой. Тем не менее вопрос этот не давал ей покоя, то и дело появляясь из засады и тревожа ее даже во сне.

Миссис Хэмли не сошла вниз к завтраку, и Молли с некоторым разочарованием обнаружила, что компанию ей составит один лишь сквайр. В это первое утро он даже отложил в сторону журнал, уже много лет издаваемый тори и содержащий местные новости, которые интересовали его более всего, а также газету «Морнинг Кроникл», называемую им «дозой горького лекарства», чтение которой сопровождалось крепкими выражениями и даже язвительными ругательствами. Но сегодня, как он позже признался Молли, «у него был день хороших манер», и сквайр перескакивал с одного на другое, пытаясь найти достойную тему для разговора. Он рассказывал о своей жене и сыновьях, о своем поместье и том методе земледелия, которого придерживался, а также о своих арендаторах и неумелом руководстве прошлыми выборами в графстве.

Молли же интересовали ее отец, мисс Эйре, ее собственный садик и пони и – разумеется, в меньшей степени – обе мисс Браунинг, Благотворительная школа Камнор и новое платье, которое должна была прислать ей мисс Роуз. При этом в голове у нее то и дело, словно надоедливый чертик из коробочки, всплывал один и тот же вопрос: «Кого же считали подходящей женой для папы, когда он стал вдовцом?» Но пока ей удавалось захлопнуть крышку в тот самый момент, как только чертик высовывал голову наружу.

За завтраком хозяин и гостья вели себя исключительно вежливо по отношению друг к другу, при этом обоим было смертельно скучно. По окончании трапезы сквайр удалился к себе в кабинет, чтобы прочесть нетронутые газеты. По давно установившейся привычке комната, в которой он держал свои пальто, сапоги и гетры, хлысты, стеки, любимую лопату, ружье и удочки, называлась «кабинетом». В ней стояла конторка и треугольное кресло, но совершенно не было книг. Бо́льшая их часть хранилась в просторном, пропахшем плесенью помещении в той части дома, куда нечасто заглядывали его обитатели; собственно говоря, это случалось настолько редко, что служанка зачастую не утруждала себя открыванием ставней, которые выходили на территорию поместья, заросшую пышными кустами. И действительно, у слуг уже стало доброй традицией во времена покойного сквайра – того самого, который провалился на экзаменах в колледже, – не открывать наглухо заколоченные досками окна библиотеки, дабы избежать уплаты оконного налога[21]. Но когда дома были «молодые джентльмены», служанка безо всяких напоминаний регулярно наведывалась в эту комнату. Каждый день она открывала окна и разжигала огонь в камине, стирала пыль с многочисленных томов в кожаных переплетах, являвших собой весьма недурную коллекцию традиционной литературы в середине прошлого века. Что же до книг, приобретенных после того времени, то они стояли в небольших книжных шкафах в простенках между каждой парой окон в большой зале или хранились в приватной гостиной миссис Хэмли наверху. Но тех, что находились в зале, оказалось вполне достаточно, чтобы занять Молли, и она настолько увлеклась одним из романов Вальтера Скотта, что буквально подпрыгнула от неожиданности, когда снаружи по гравийной дорожке к одному из окон подошел сквайр и окликнул ее, приглашая прогуляться с ним по саду и полям вокруг.

– Должно быть, тебе скучно, девочка моя, сидеть в одиночестве, имея в качестве собеседника лишь немую книгу, да еще в такое утро, как сегодня. Но, видишь ли, мадам предпочитает, чтобы по утрам ее не беспокоили: она предупреждала об этом твоего отца, как и я тоже. Но мне все равно стало жаль тебя, когда я увидел отсюда, как ты сидишь в зале одна-одинешенька.

Молли дошла уже до середины «Ламмермурской невесты»[22] и с радостью осталась бы дома, дабы дочитать ее до конца, но тем не менее она была благодарна сквайру за приглашение. Они заглядывали в старомодные теплицы, прогуливались по аккуратно подстриженным лужайкам; сквайр даже отпер большой огород, обнесенный стенами, и отдал необходимые указания садовникам. Все это время Молли следовала за ним по пятам, как преданная собачонка, но голова ее была занята Равенсвудом и Люси Эштон[23]. Вскоре они обошли и проверили каждый уголок вокруг особняка и двинулись через лес, отделявший сады от соседних полей. Сквайр наконец-то получил возможность уделить больше внимания своей спутнице. Молли тоже смогла отвлечься от мыслей о семнадцатом веке, и каким-то образом вопрос, не дававший ей покоя все последние часы, помимо воли сорвался с ее губ, прежде чем она успела сообразить, что, собственно, происходит:

– А на ком, по мнению окружающих, должен был жениться папа? Ну, тогда… много лет назад… после смерти мамы?

Последние слова она произнесла едва слышно, почти шепотом. Сквайр резко обернулся и взглянул ей в лицо, сам не зная почему. Оно было очень серьезным и очень бледным, но ее решительный взгляд буквально требовал от него ответа.

– Однако, – выразительно присвистнул он, чтобы потянуть время. Хотя сказать ему, собственно, было нечего – никто и никогда не связывал имя мистера Гибсона с какой-либо определенной леди; это было всего лишь вероятное предположение, не более того, ведь молодой мужчина остался вдовцом с маленькой девочкой на руках. – Я никогда не слышал… чтобы его имя связывали с какой-нибудь леди… Просто то, что он должен жениться во второй раз, считалось в порядке вещей. Насколько я знаю, он все еще вполне может отважиться на такой шаг, в чем, кстати, не вижу ничего плохого. Я так и сказал ему, когда он в последний раз был здесь.

– И что он ответил? – затаив дыхание, спросила Молли.

– Он лишь улыбнулся и ничего не сказал. Не следует так серьезно относиться к словам, дорогая моя. Очень может быть, что он более не задумывается о женитьбе, а если и женится все-таки, то это будет очень хорошо для вас обоих!

Молли пробормотала что-то себе под нос, совсем тихо, хотя сквайр мог и расслышать, если бы захотел. Но он мудро предпочел сменить тему.

– Взгляни-ка вон туда! – сказал он, когда они совершенно неожиданно вышли то ли к озеру, то ли к большому пруду.

В самой середине неподвижной, словно зеркало, воды виднелся маленький остров, на котором росли высокие деревья: темные шотландские пихты – в центре, серебристые переливчатые ивы – ближе к краю воды.

– Надо будет на днях свозить тебя туда. Об эту пору я не люблю пользоваться лодкой, потому что в камышах еще гнездятся крошечные птенцы, но мы с тобой все-таки съездим туда. Там водятся лысухи и поганки.

– Ой, смотрите, это же лебедь!

– Да, их здесь две пары. А вон в тех деревьях гнездятся грачи и цапли. Кстати, цапли уже должны расхаживать повсюду, потому что в августе они улетают в теплые края, но пока что я ни одной еще не видел. Ну-ка, постой! Это не она вон там стоит на камне, изогнув длинную шею и вглядываясь в воду?

– Да! Думаю, что это самая настоящая цапля. Хотя живыми я их никогда не видела, а только в книжке на картинках.

– Они вечно враждуют с грачами, что довольно-таки странно для таких близких соседей. Если обе цапли покидают гнездо, которое они строили, туда тут же прилетают грачи и разносят его на кусочки. А однажды Роджер показал мне отставшую цаплю, за которой гналась целая стая грачей, и, готов поклясться, цели у них были совсем не дружественные. Роджер хорошо разбирается в естественной истории и иногда натыкается на забавные вещи. Будь он сейчас с нами, он бы уже дюжину раз отлучился во время этой прогулки. Он все время смотрит по сторонам и видит то, чего я в упор не замечаю. Вот, кстати, однажды я видел, как он ринулся в подлесок, потому что разглядел что-то необычное ярдах в пятнадцати от нас. То было какое-то растение, очень редкое, по его словам, хотя мне кажется, что такие попадаются на каждом шагу. А если бы мы наткнулись на нечто подобное, – с этими словами сквайр осторожно коснулся тростью кружевной паутины, свисающей с листа, – он бы тут же объяснил тебе, какой паучок ее сплел. А затем рассказал бы, где он живет – в гнилой пихте, или где-нибудь в укромном уголке здорового дерева, или в норке в земле, или в небе, или еще где-нибудь. Очень жаль, что в Кембридже не предусмотрены отличия за успехи в изучении естествознания. Тогда я был бы спокоен за Роджера.

– Мистер Осборн очень умен, не так ли? – робко поинтересовалась Молли.

– О да. Осборн – настоящий гений. Мать ждет от него великих дел и свершений. Я и сам им горжусь. Если в Тринити поступят по справедливости, то он обязательно получит стипендию. Как я говорил только вчера на заседании членов городского магистрата: «У меня есть сын, который наделает много шума в Кембридже, или я очень сильно ошибаюсь». Нет, правда, разве это не остроумная выходка природы, – продолжал сквайр, обращая свое открытое, честное лицо к Молли, словно собираясь поделиться с ней неким откровением свыше, – что я, Хэмли из Хэмли, прямой потомок уж не знаю скольких поколений своих предков – кое-кто уверяет, что еще со времен союза семи королевств англов и саксов – кстати, когда он образовался?..

– Не знаю, – пробормотала Молли, несколько опешив от столь неожиданного поворота.

– Ага! Словом, это было еще до короля Альфреда, поскольку уж он-то был королем всей Англии. Но, как я уже говорил, взять меня, своим происхождением не уступающему любому другому мужчине в Англии, хотя сомневаюсь, что если я попадусь на глаза какому-нибудь чужаку, то он примет меня за джентльмена, с моим-то красным лицом, крупными руками и ступнями, мощной фигурой в четырнадцать стоунов весом, ведь даже в молодости я весил не меньше двенадцати… И взять Осборна, который во всем пошел в свою мать, которая даже не знает, кем был ее прадед, да благословит Господь ее душу… Так вот, у Осборна нежные черты лица, как у девчонки, и стройная хрупкая фигура, а руки и ноги у него маленькие, как у леди. Осборн – точная копия своей матери, которая, как я уже говорил, не знает, кем был ее дед. А вот Роджер похож на меня, Хэмли из Хэмли, и никто, кто встретит его на улице, никогда не подумает, что в жилах этого огненно-рыжего, неуклюжего и ширококостного малого течет благородная кровь. Тем не менее все эти Камноры, из-за которых вы в Холлингфорде поднимаете такой шум, еще вчера были никем! Да, именно так! Вот только давеча я говорил мадам о том, что Осборн может жениться на дочери лорда Холлингфорда, разумеется, в том случае, если бы у того была дочь, а пока что у них сплошь мальчишки… И я вовсе не уверен, что дал бы свое согласие на их брак. Нет, правда. Осборн получит первоклассное образование, его семья ведет свой род от союза семи королевств англов и саксов, и мне очень хотелось бы знать, кем были Камноры хотя бы во времена королевы Анны.

Он двинулся дальше, ломая голову над гипотетическим вопросом собственного согласия на этот брак, который попросту не мог состояться. Спустя некоторое время, когда Молли уже забыла, о чем они только что говорили, сквайр вдруг изрек:

– Нет! Я совершенно уверен в том, что искал бы невесту в кругах повыше. Так что, пожалуй, оно и к лучшему, что у лорда Холлингфорда одни только мальчишки.

Затем он со старомодной галантностью поблагодарил Молли за то, что она согласилась составить ему компанию, и сообщил ей, что мадам, пожалуй, уже встала и оделась, так что она будет рада видеть свою юную гостью. Он показал ей на темно-пурпурный домик, облицованный камнем, который виднелся вдали за деревьями, а потом еще долго ласковым взором смотрел ей вслед, когда она быстро шла по полевой тропинке.

«Славная выросла девчушка у Гибсона, – сказал он себе. – Но ты посмотри, как она вцепилась в мои слова о том, что он еще может жениться повторно! Пожалуй, следует быть поосторожнее с тем, что можно ей говорить, а что – нет. Подумать только, а ведь ей самой за столько лет и в голову не пришла мысль о том, что у нее может появиться мачеха. Да уж, мачеха для девушки – совсем не то, что вторая жена для мужчины!»

Глава 7. Предвестники несчастья

Если сквайр Хэмли оказался не в состоянии сказать Молли, кого считали наиболее подходящей кандидатурой на роль второй жены ее отца, то судьба все это время готовилась сполна удовлетворить ее любопытство. Но фортуна коварна и непредсказуема, она строит свои планы столь же неприметно, как птичка строит свое гнездышко, да еще и из таких же оставленных без внимания «пустячков». Первым таким «пустячком» стало негодование, которое Дженни (повариха мистера Гибсона) позволила себе выказать по поводу увольнения Бетии. Девушка приходилась дальней родственницей Дженни и считалась ее протеже, посему она осмелилась высказаться в том духе, что «за порог» следовало выставить как раз мистера Кокса, искусителя, а вовсе не Бетию, которая не устояла перед искушением и пала его жертвой. Подобная точка зрения оказалась достаточно правдоподобной, дабы мистер Гибсон почувствовал, что поступает несправедливо. Однако же он взял на себя труд подыскать для Бетии место не хуже прежнего, которое она занимала в его семье. Дженни тем не менее сочла возможным предостеречь его, и хотя из прошлого опыта мистер Гибсон прекрасно знал, что повариха, скорее всего, ограничится сотрясением воздуха, так и не претворив свои угрозы в жизнь, ему пришлось не по душе ощущение дискомфорта и неуверенности, которое появилось в связи с крайне неприятной ситуацией, когда он то и дело натыкался в собственном доме на особу, на чьей физиономии было столь отчетливо написано неодобрение и оскорбленное достоинство.

В самый разгар этих мелких домашних неурядиц случилась еще одна неприятность, уже куда более значимая. Воспользовавшись отсутствием Молли, мисс Эйре вместе со своей престарелой матушкой и своими осиротевшими племянниками и племянницами отправилась на воды, что поначалу должно было продлиться не дольше пары недель. Но спустя десять дней мистер Гибсон получил от нее написанное прелестным почерком, безукоризненно изысканное по стилю, безупречно сложенное и аккуратно запечатанное письмо. Ее старший племянник свалился со скарлатиной, и существовала немаленькая вероятность того, что та же участь постигнет и остальных детей. Бедная мисс Эйре пришла в отчаяние, оттого что из-за болезни ее возвращение домой откладывалось на неопределенный срок, а тут еще ей предстояли дополнительные расходы и нешуточные треволнения. Но мисс Эйре ни словом не обмолвилась о неудобствах, которые свалились на нее лично, и со смиренной кротостью просила извинить ее за то, что она не сможет вернуться к оговоренному сроку к своей подопечной в семье мистера Гибсона, почтительно добавив, что, пожалуй, так будет даже лучше, поскольку мисс Молли еще не болела скарлатиной. И даже если бы мисс Эйре бросила своих родственников на произвол судьбы, чтобы вернуться к исполнению своих обязанностей, это было небезопасно и безответственно с ее стороны.

– Ну, разумеется, – проворчал мистер Гибсон, разорвал письмо пополам и швырнул в камин, где оно быстро обратилось в пепел. – Хотел бы я жить в доме стоимостью в пять фунтов, так чтобы в радиусе десяти миль от меня не имелось ни единой женщины.

Очевидно, он совершенно упустил из виду способность мистера Кокса сеять раздоры. Впрочем, с таким же успехом он мог винить в случившемся ни о чем не подозревавшую Молли. Появление поварихи, которая с мученическим видом оскорбленного достоинства вошла в комнату, чтобы унести остатки завтрака, о чем она и объявила с тяжким вздохом, заставило мистера Гибсона перейти от бесплодных размышлений к делу.

«Молли придется задержаться в Хэмли, – решил он. – Они часто просили меня позволить ей приехать, но теперь, боюсь, она им уже надоела. Но и я еще не готов принять ее обратно, поэтому лучшее, что я могу для нее сделать, это оставить ее там, где она пребывает сейчас. Похоже, миссис Хэмли весьма привязалась к ней, да и ребенок выглядит вполне счастливым, довольным и окрепшим. В любом случае мне нужно сегодня заехать в Хэмли, заодно я собственными глазами увижу, как у них обстоят дела».

Он застал миссис Хэмли лежащей на софе на лужайке в тени огромного кедра. Вокруг нее бесшумно порхала Молли, занимаясь садоводством и выполняя ее указания. Девушка подвязывала длинные, цвета морской волны, стебли распустившихся ярких гвоздик и срезала высохшие бутоны роз.

– А вот и папа приехал! – радостно вскричала она, когда он подъехал вплотную к белому палисаду, отделявшему аккуратно подстриженную лужайку и еще более аккуратный садик от неухоженного парка перед домом.

– Добро пожаловать! – приветствовала его миссис Хэмли, приподнявшись на локте. – Присоединяйтесь к нам! У нас здесь есть целый куст штамбовой розы, который Молли сама привила глазком. Мы с нею очень им гордимся.

Мистер Гибсон развернул лошадь и поехал на конюшню, где и оставил ее, а сам прошел через дом на открытую летнюю гостиную под раскидистым кедром, где стояли несколько стульев и стол, на котором лежали книги и несколько перевитых стеблей. Отчего-то ему было неприятно просить хозяйку о продлении визита Молли, и поэтому он решил покончить с этим делом с самого начала, чтобы потом сполна и невозбранно насладиться восхитительным деньком и заслуженным отдыхом, полной грудью вдыхая сладкий, насыщенный великолепными ароматами воздух. Молли встала рядом с отцом, положив руку ему на плечо. Он же уселся напротив миссис Хэмли.

– Я приехал к вам, чтобы попросить об одолжении, – начал мистер Гибсон.

– Можете считать, что уже получили искомое. Ну, разве я не храбрая женщина?

Он улыбнулся и поклонился, но тем не менее продолжил:

– Мисс Эйре, которая долгие годы была для Молли… гувернанткой – да, пожалуй, я должен назвать ее именно так, – сегодня прислала мне письмо. И в нем она сообщает, что один из ее маленьких племянников, которого она взяла с собой на воды в Ньюпорт, пока Молли оставалась здесь, у вас, заболел скарлатиной.

– Я догадалась, в чем заключается ваша просьба, и сразу же отвечаю согласием. Умоляю вас позволить Молли еще немного побыть у нас. Разумеется, не может быть и речи, чтобы при таких обстоятельствах мисс Эйре вернулась к вам. И столь же естественно, что Молли должна остаться здесь!

– Благодарю вас. Я чрезвычайно вам признателен. В этом и заключалась моя просьба.

Ладошка Молли скользнула в его ладонь, и он ответил ей крепким, ласковым пожатием.

– Папа! Миссис Хэмли! Я знаю, что вы оба поймете меня… но нельзя ли мне вернуться домой? Я здесь очень-очень счастлива, но… Ах, папа! Было бы намного лучше, если бы я осталась с тобой дома.

В душу ему закралось неприятное смутное подозрение. Он развернул дочь к себе и пристальным взглядом впился в ее невинное личико. Под его изучающим взглядом Молли жарко зарделась, но в ее чудесных глазах читалось одно лишь удивление, а не какое-либо иное чувство, которое он страшился там увидеть. На мгновение мистер Гибсон заподозрил, что влюбленность юного рыжеволосого мистера Кокса зажгло ответный огонь в груди дочери, но спустя мгновение он понял, что ошибался.

– Молли, во-первых, ты ведешь себя невежливо. Сейчас я даже не представляю, как тебе удастся вымолить прощение и помириться с миссис Хэмли. А во-вторых, неужели ты полагаешь себя умнее меня? Или, возможно, ты думаешь, что я не хочу, чтобы ты была дома, рядом со мной, если бы все было в порядке? Так что оставайся там, где ты есть, и будь благодарна за это.

Молли знала отца достаточно хорошо, чтобы понимать – вопрос с продлением ее пребывания в Хэмли решен окончательно и бесповоротно. А потом ее вдруг захлестнуло ощущение того, что она ведет себя крайне эгоистично и неблагодарно. Оставив отца, она подошла к миссис Хэмли, наклонилась к ней и поцеловала, не сказав, правда, при этом ни слова. Миссис Хэмли взяла ее за руку и подвинулась, освобождая ей место на софе.

– Я сама намеревалась просить вас продлить визит Молли во время вашего следующего посещения, мистер Гибсон. Мы с нею стали добрыми друзьями, не так ли, Молли? А теперь, когда этот славный племянник мисс Эйре…

– Лучше бы его выпороли, – заявил в ответ мистер Гибсон.

– …дал нам такой замечательный повод, я оставлю Молли у нас надолго. Но вы должны почаще заглядывать к нам. Вы же знаете, что вас здесь всегда ждет свободная комната… И я не понимаю, почему вы не можете отправляться в свои утренние обходы из Хэмли, а не из Холлингфорда.

– Благодарю вас. Не будь вы так добры к моей маленькой девочке, я бы, не исключено, ответил бы какой-нибудь грубостью на ваши последние слова.

– Прошу вас, не стесняйтесь. Вам самому станет легче, когда вы выскажете то, что у вас на душе.

– Миссис Хэмли уже поняла, от кого я унаследовала свою грубость, – с торжеством заявила Молли. – Это у нас наследственное.

– Я собирался сказать, что приглашение переселиться в Хэмли – типично женская идея – сплошная доброта и ни капли здравого смысла. Как, скажите на милость, меня смогут разыскать мои пациенты, если я окажусь в семи милях от того места, где мне полагалось бы быть? Они наверняка пошлют за другим врачом, и уже через месяц я буду разорен.

– А разве они не смогут послать за вами сюда? Посыльный ведь стоит очень недорого.

– Представьте себе старого Гуди Хенбери, который с трудом доковылял до моей приемной, стеная на каждом шагу, а в ответ ему говорят, что надо проделать еще семь миль! Или возьмем другую противоположность: не думаю, что нарядный грум леди Камнор будет мне благодарен за то, что ему придется скакать в Хэмли всякий раз, когда его хозяйка пожелает увидеть меня.

– Что ж, сдаюсь и признаю вашу правоту. Я – всего лишь женщина. Молли, и ты тоже! Ступай и закажи клубнику со сливками для своего отца. Такое скромное поручение как раз и подобает женщине. Клубника со сливками – сплошная доброта и ни капли здравого смысла, поскольку от них у него случится несварение желудка.

– Прошу вас говорить исключительно за себя, миссис Хэмли, – жизнерадостно заявила в ответ Молли. – Вчера я съела целую корзинку клубники, а сквайр лично сходил на маслобойню и принес большущую миску сливок, когда застал меня за этим занятием. А сегодня я чувствую себя, как всегда, то есть прекрасно, и несварение со мной и рядом не стояло.

– Она – славная девочка, – сказал мистер Гибсон, когда Молли, упорхнув прочь, оказалась вне пределов слышимости. Это был не вопрос, а утверждение, поскольку он не сомневался в том, что услышит. В глазах его светились нежность и доверие, пока он умолк в ожидании ответа, который не заставил себя долго ждать.

– Она – само очарование! У меня нет слов, чтобы передать вам, как мы со сквайром привязались к ней. А сейчас я буквально в восторге от того, что она останется у нас еще на время. Первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я проснулась нынче утром, была о том, что совсем скоро Молли вернется к вам, если только я не сумею уговорить вас разрешить ей пожить у нас еще немного. А теперь она должна остаться – о, по крайней мере еще на пару месяцев.

А сквайр и впрямь очень привязался к Молли. Юная девушка, порхающая по дому и саду с неизменной улыбкой и веселой песенкой на устах, принесла с собой неизъяснимое очарование, которое было для него совершенно внове. Кроме того, Молли оказалась старательна, послушна и очень умна; она готова была и слушать, и говорить – в зависимости от того, что от нее требовалось. Миссис Хэмли нисколько не кривила душой, когда говорила, что ее супруг полюбил Молли. Но сама она или выбрала неправильный момент, чтобы сообщить супругу о том, что девушка задержится у них еще на некоторое время, или же с ним приключилась вспышка гнева, одна из тех, что были ему свойственны, но которые он обычно умел подавлять в присутствии своей супруги. Как бы там ни было, сэр Хэмли воспринял это известие безо всякой благосклонности.

– Задержится! Гибсон сам попросил об этом?

– Да! И я не вижу, что еще ей остается, учитывая, что мисс Эйре вернется не скоро, и все прочее. Молли попала в очень затруднительное и неловкое положение, ибо, лишившись матери, она оказалась во главе домашнего хозяйства, в котором имеются два молодых человека.

– Это лишний повод для Гибсона оставаться настороже. Ему следовало подумать об этом до того, как он взял себе учеников, или подмастерьев, или как он там еще их называет.

– Мой дорогой сквайр! А я-то думала, что вы обрадуетесь возможности оставить Молли у нас! Я попросила ее пожить у нас еще некоторое время, пару месяцев по меньшей мере.

– Но ведь тогда она встретится с Осборном! Да и Роджер тоже будет дома.

Видя, что глаза сквайра затуманились, миссис Хэмли без труда прочла его мысли.

– О, она совсем не из тех девушек, которые нравятся молодым людям в их возрасте. Мы любим ее, потому что видим, какая она на самом деле. Однако молодым людям двадцати одного года и двадцати трех лет требуются все аксессуары молодой женщины.

– Требуются что? – проворчал сквайр.

– Такие вещи, как модное платье или манеры. В их возрасте они даже не заметят, что она красива. В их представлении красота должна быть яркой.

– Полагаю, все это очень умно, вот только я ничего этого не понимаю. Зато я знаю, как опасно оставлять молодых людей двадцати одного года и двадцати трех лет в деревенском доме в обществе семнадцатилетней девушки. В этом случае не имеет значения, какие платья она носит и какого цвета у нее глаза или волосы. И я особо подчеркиваю, что не желаю, чтобы Осборн или они оба влюбились в нее. Я очень недоволен.

У миссис Хэмли упало сердце, лицо ее осунулось и побледнело.

– Быть может, мы устроим так, что они не приедут домой, пока она здесь? Останутся в Кембридже или погостят у кого-либо из друзей? Отправятся за границу на месяц-другой?

– Нет. Я ведь знаю, что ты ждешь не дождешься, чтобы они вернулись домой. Кроме того, я видел твои отметки в календаре. Уж лучше я поговорю с Гибсоном и попрошу его забрать свою дочь, поскольку это причиняет нам определенные неудобства…

– Мой дорогой Роджер! Прошу тебя не делать ничего подобного. Это было бы крайне невежливо с нашей стороны. Получится, что все, что я сказала ему вчера, – ложь от первого до последнего слова. Пожалуйста, не надо. Ради меня не ставь нас в неудобное положение перед мистером Гибсоном!

– Ну, ну, успокойся. Не стоит волноваться из-за таких пустяков. – Сэр Хэмли испугался, что с нею случится нервический припадок. – Я поговорю с Осборном, когда он приедет домой, и скажу ему, что буду очень недоволен, если случится что-нибудь подобное.

– А Роджер слишком увлечен своей естественной историей, сравнительной анатомией и тому подобным, чтобы влюбиться хотя бы в саму Венеру. К тому же он не обладает ни глубиной чувств, ни воображением Осборна.

– Как знать, как знать… С нынешними молодыми людьми ни в чем нельзя быть уверенным! Хотя с Роджером все как раз довольно просто. Он должен понимать, что еще много лет не сможет жениться.

Весь остаток этого дня сквайр старался держаться подальше от Молли, чувствуя себя негостеприимным предателем. Но девушка решительно отказывалась замечать его отчуждение и была очень весела и убедительна в своем поведении желанной гостьи. Казалось, она ни на мгновение не усомнилась в благорасположении сэра Хэмли, несмотря на всю его угрюмую неприветливость, и уже к следующему дню совершенно покорила сердце сквайра, так что они вновь вернулись к прежним беззаботным отношениям. За завтраком в то утро сквайр передал жене письмо, та прочла его и вернула супругу, не сказав ни слова относительно его содержимого, но…

– Какая удача!

– Да! Как кстати!

Молли и в голову не пришло соотнести эти восклицания с новостью, которую немного погодя сообщила ей миссис Хэмли, а именно, что ее сын Осборн получил приглашение погостить у своего друга в окрестностях Кембриджа, после чего оба намеревались совершить поездку на континент. В результате он не сможет присоединиться к своему брату Роджеру, когда тот приедет домой.

Молли преисполнилась сочувствия.

– О, какая незадача! Мне очень жаль!

Миссис Хэмли про себя порадовалась тому, что ее супруга не оказалось рядом, поскольку Молли говорила совершенно искренне, от всей души.

– Вы так долго ждали его приезда. Боюсь, это станет для вас большим разочарованием.

Миссис Хэмли улыбнулась… с облегчением.

– Да! Разумеется, мы разочарованы, но при этом должны думать о том, чтобы Осборн получил удовольствие. Кроме того, учитывая его поэтический склад ума, он будет писать нам очаровательные дорожные письма. Бедный мальчик! У него ведь сегодня экзамен! Но мы с его отцом уверены, что он получит отличный балл по математике. Вот только… я очень скучаю по нему, своему дорогому мальчику. Но, пожалуй, так будет лучше.

Подобный спич поверг Молли в некоторое недоумение, но вскоре она и думать о нем забыла. Правда, она тоже испытывала легкое разочарование, оттого что ей не доведется увидеть этого красивого и талантливого молодого человека, героя своей матери. Время от времени в своих девичьих мечтах она пыталась представить себе, какой он на самом деле и как изменился прелестный мальчишка с рисунка в гостиной миссис Хэмли за те десять лет, что минули с момента его написания, читает ли он вслух стихи, в том числе собственного сочинения. Однако же в бесконечных женских хлопотах Молли скоро позабыла о своем разочаровании, и лишь на следующее утро оно вновь напомнило о себе как нечто не столь приятное, как она себе представляла, после чего окончательно растаяло, хотя и не без ее сожаления. Пребывание Молли в Хэмли подразумевало выполнение мелких и необременительных обязанностей, которые легли бы на хозяйскую дочь, если бы таковая существовала в действительности. Она готовила завтрак для сквайра и с радостью относила бы некое его подобие мадам, если бы эта ежедневная рутина не принадлежала сквайру, который ревностно оберегал ее от чужих посягательств. Она читала ему вслух заметки, напечатанные в газете мелким шрифтом, и статьи по финансовым и коммерческим вопросам, включая новости хлебной биржи и денежного рынка. Она неспешно гуляла с ним по саду, попутно собирая свежие цветы, дабы украсить ими гостиную на тот случай, если миссис Хэмли соблаговолит сойти вниз. Она составляла мадам компанию, когда та решала прокатиться в закрытом экипаже, и они вместе читали поэмы и легкую литературу в приватной гостиной миссис Хэмли наверху. Она весьма недурно освоила криббедж и, при некотором желании, запросто могла обыграть сквайра. Помимо всего этого, Молли еще и придумывала для себя собственные развлечения. Уединяясь в гостиной, она ежедневно по часу практиковалась в игре на огромном старом фортепьяно, поскольку обещала это миссис Эйре. А еще она полюбила бывать в библиотеке, где отодвигала тяжелые запоры на ставнях, если служанка забывала об этом, и забиралась на лестницу, чтобы, сидя на ступеньке, на долгое время с головой уйти в какую-нибудь книгу из старинной английской классики. Для счастливой девушки семнадцати лет летние деньки казались слишком короткими.

Глава 8. Опасность надвигается

В четверг тихое деревенское поместье было взбудоражено известием о том, что домой едет Роджер. За два или три дня до столь знаменательного события миссис Хэмли занедужила, а сквайр, казалось, пребывал в раздражительном состоянии духа безо всякой видимой причины. Они предпочли не говорить Молли о том, что на экзамене для получения степени бакалавра с отличием Осборн оказался в самом низу списка претендентов. Так что их гостья лишь догадывалась о том, что случилось нечто неприятное, и надеялась, что приезд Роджера все исправит, поскольку это было не в ее силах.

В четверг горничная извинилась перед нею за некоторую небрежность в уборке ее спальни, объяснив, что была занята, приводя в надлежащий вид комнаты мистера Роджера.

– Не то чтобы они не были прибраны заранее, но хозяйка всегда требует, чтобы в них наводили порядок еще раз, перед самым приездом молодых джентльменов. Будь это мистер Осборн, пришлось бы прибираться во всем доме, в конце концов, он – старший сын, и в этом не было бы ничего удивительного.

Молли изрядно позабавило подобное свидетельство прав наследования, но она вдруг обнаружила, что и сама поддалась всеобщему убеждению, что старший сын ни в чем не должен знать отказа. В глазах своего отца Осборн был представителем старинного дома Хэмли из Хэмли, будущим владельцем земли, которая принадлежала его предкам на протяжении вот уже тысячи лет. Мать же боготворила его, поскольку они были похожи друг на друга как две капли воды, физически и душевно, а еще потому, что он носил ее девичье имя. Она заразила Молли своей верой, и, несмотря на веселое изумление, в которое ее повергла речь горничной, гостья так же, как и все остальные, готова была продемонстрировать вассальную преданность наследнику, если бы только он действительно приехал.

После легкого ленча миссис Хэмли отправилась отдохнуть, чтобы подготовиться к возвращению Роджера. Молли удалилась к себе, сочтя, что до обеда ей лучше оставаться в своей комнате, дабы не мешать встрече отца и матери с младшим сыном. Она прихватила с собой рукопись со стихами, принадлежащих перу Осборна; многие из них миссис Хэмли неоднократно читала своей юной гостье вслух. Молли даже попросила разрешения переписать одно или два стихотворения, которые стали ее любимыми. В этот теплый и тихий летний полдень она принялась за дело, сидя у открытого окна и мечтательно поглядывая на сад и лес, колышущиеся в жарком полуденном мареве. В особняке царила такая звенящая тишина, что можно было вообразить, будто он вдруг перенесся на край света, и лишь громкое жужжание синих мух, бьющихся о стекло на лестничной клетке, нарушало домашний покой. А снаружи, на цветочных клумбах под окном, едва слышно гудели пчелы. Далекие голоса, доносившиеся с лугов, на которых косили траву – аромат ее, столь разительно отличавшийся от запаха роз и жимолости по соседству, приносили порывы легкого ветерка, – веселые и неразборчивые, лишь подчеркивали глубину царящего вокруг умиротворения. Молли отложила в сторону перо – рука у нее устала, поскольку ей еще никогда не доводилось писать так много и долго, – и лениво разучивала наизусть полюбившиеся ей строки.

– «Я спросил у ветра, и лишь привычный одинокий стон его был мне ответом», – шептала она про себя, не замечая, что слова утратили свой первоначальный смысл от механического повторения.

И вдруг раздался стук закрывающихся ворот, по гравию заскрежетали колеса, а на подъездной дорожке послышался стук копыт. По дому раскатился чей-то громкий радостный голос, неожиданно сильный и звонкий, и в раскрытые окна ворвалось гулкое эхо, разлетаясь по холлу, коридорам и лестнице. Холл внизу был выложен ромбовидной черно-белой мраморной плиткой; низкая широкая лестница, короткими пролетами огибавшая его до самого верха, так что оттуда был хорошо виден весь мраморный пол, оставалась непокрытой и не имела ковра. Сквайр слишком гордился плотно подогнанными дубовыми досками, чтобы безо всякой на то необходимости покрывать их ковровой дорожкой, не говоря уже о том, что наличных денег, требующихся для украшения внутреннего убранства дома, постоянно не хватало. И потому любой звук снизу разносился по огромному холлу и лестнице совершенно отчетливо. Молли услышала приветственный возглас сквайра «Кого я вижу! А вот и он!» и негромкий и печальный голос мадам, перемежаемый решительным и незнакомым тоном, который, как она догадалась, принадлежал Роджеру. Затем захлопали двери, и гул отдалился и стих вдали. Молли вновь принялась бездумно повторять:

– «Я спросил у ветра, и лишь привычный одинокий стон его был мне ответом…»

На этот раз она уже почти выучила стихотворение наизусть, как вдруг услышала, что в свою гостиную, располагавшуюся по соседству со спальней Молли, быстрым шагом вошла миссис Хэмли и безудержно разрыдалась. Молли была еще слишком юна, чтобы руководствоваться соображениями, которые помешали бы ей немедленно предложить то утешение, на какое она была способна. В мгновение ока девушка оказалась на коленях у ног миссис Хэмли и, взяв ладошки бедной леди в свои, стала покрывать их поцелуями, невнятно лепеча что-то ласковое и успокоительное. Сколь бы бессмысленными ни казались эти слова, в них звучало искреннее сочувствие и неизбывная печаль, и они благотворно подействовали на миссис Хэмли. Она взяла себя в руки и грустно улыбнулась Молли сквозь слезы.

– Это все Осборн, – проговорила она наконец. – Роджер рассказал нам о нем.

– Что рассказал? – в волнении вскричала Молли.

– Я узнала обо всем еще в понедельник… мы получили письмо… Он сообщил нам, что не добился того успеха, на который мы рассчитывали и на который надеялся он сам… Бедный мальчик! Он написал нам, что с трудом сдал экзамен, оказавшись в числе junior optimes[24], а вовсе не там, где надеялся, и на что внушил надежду и нам. Но сэр Хэмли никогда не учился в колледже, посему подобные выражения ему непонятны, и он стал расспрашивать Роджера. Когда же тот рассказал ему все, сквайр очень рассердился. Он ведь ненавидит студенческий жаргон, ты же знаешь… И он решил, что бедный Осборн отнесся к своей неудаче слишком уж легкомысленно, и засыпал Роджера вопросами, а Роджер…

Мадам вновь залилась слезами. Молли же выпалила:

– Не думаю, что мистер Роджер должен был рассказывать обо всем. Не было решительно никакой нужды так сразу начинать с неудачи своего брата. В конце концов, он не пробыл дома еще и часа!

– Тише, тише, дорогая моя! – всполошилась миссис Хэмли. – Роджер очень славный. Ты просто ничего не понимаешь. Сквайр все равно начал бы расспрашивать его до того, как мы сели бы обедать – до того, как вошли бы в столовую. Да он и рассказал только то – мне, во всяком случае, – что Осборн очень нервничал и что если бы он боролся только за золотую медаль ректора[25], то оставил бы всех конкурентов далеко позади. Но Роджер говорит, что после такого провала он теперь вряд ли получит стипендию, на что так рассчитывал сквайр. Осборн был настолько уверен в успехе, что сквайр ничего не может понять и оттого злится… И чем больше он об этом говорит, тем в большее негодование приходит. Он носил это в себе два или три дня, а такое никогда до добра не доводит. А вот если он вспылит сразу, то потом быстро успокаивается и больше не растравляет себе душу. Бедный, бедный Осборн! Поначалу мне хотелось, чтобы он приехал прямо домой, а не заезжал к своим друзьям. Я думала, что смогла бы утешить его. Но теперь я рада, что этого не случилось, и будет лучше, если отцовский гнев немного остынет.

Высказав все, что накопилось у нее на душе, миссис Хэмли почувствовала себя лучше и немного успокоилась, а вскоре и вообще отослала Молли переодеваться к ужину. Поцеловав девушку на прощание, она сказала:

– Для любой матери ты стала бы сущим благословением, дитя мое! Ты умеешь утешить и посочувствовать и в горе, и в радости, и в моменты торжества – как на минувшей неделе, когда меня переполняло чувство собственного достоинства и уверенности в том, что все будет хорошо, – и в минуты разочарования. А теперь, когда ты окажешься вместе с нами за столом, это позволит избежать разговоров на больную тему. Бывают моменты, когда чужой человек в доме оказывает неоценимую помощь.

Молли раздумывала над словами миссис Хэмли, надевая в честь вновь прибывшего свое чересчур яркое и модное клетчатое платье. Ее подсознательная присяга на верность Осборну ничуть не поколебалась после того, как он провалился на экзамене в Оксфорде. Зато она буквально пылала негодованием, имея на то веские резоны или в отсутствие таковых, на Роджера, который привез домой дурные вести и выложил их, едва успев переступить порог.

Словом, в гостиную она спустилась, не испытывая к нему никаких теплых чувств. Он стоял рядом с матерью, сквайр еще не появился. Молли показалось, что мать и сын держались за руки, когда она отворила дверь, но она не была до конца уверена в этом. Миссис Хэмли шагнула ей навстречу и настолько тепло и ласково представила ее своему сыну, что Молли, неискушенная и простая душа, не знающая другого обхождения, кроме формальностей, принятых в Холлингфорде, едва не протянула руку тому, о ком столько слышала, – сыну своих добрых друзей. Ей оставалось только надеяться, что он не заметил ее порывистого движения, поскольку не сделал попытки ответить на него, а лишь молча поклонился в ответ.

Роджер оказался высоким и крепко сбитым молодым человеком, излучающим скорее физическую силу, нежели изящество или элегантность. Лицо у него было квадратным, со здоровым румянцем во всю щеку (как и говорил его отец), вьющиеся волосы – каштановыми, а карие глаза – глубоко посаженными под кустистыми бровями. У него была привычка прищуриваться, когда он всматривался во что-либо, отчего они становились еще меньше. Рот у него оказался большой, с чрезвычайно подвижными губами. Имелась у него и еще одна манера – когда его что-нибудь забавляло, то, вместо того что рассмеяться, он поджимал губы, пока наконец веселье не брало свое, и тогда черты его расслаблялись и он улыбался открытой солнечной улыбкой. В эти мгновения на румяном его лице белой полоской сверкали ослепительные зубы – единственная привлекательная черта в его краснощекой внешности. Эти два его излюбленных фокуса – привычка прищуриваться, словно сосредоточивая на чем-либо всю силу зрения, что придавало ему вид суровый и задумчивый, и странное подергивание губ, что служило предвестником улыбки, которая буквально озаряла его лицо, – разительным образом отличали его от остальных мужчин, которые умели быть или оживленными, или хмурыми. Но Молли, которая не отличалась особой проницательностью в своем отношении к чужаку в тот, самый первый, вечер их знакомства, он всего-навсего показался «мрачным и неуклюжим», да к тому же «человеком, с которым она никогда не найдет общего языка». Да и ему, судя по всему, не было решительно никакого дела до того, какое впечатление он производит на гостью своей матери. Он пребывал в том возрасте, когда молодые люди восхищаются сформировавшейся красотой больше, нежели лицом, которому лишь предстоит расцвести в будущем, и когда они ужасно смущаются, будучи не в состоянии найти подходящий предмет для разговора с девушками-подростками. Кроме того, голова у него была занята другими вещами, о которых он вовсе не собирался распространяться, изо всех сил при этом стараясь избежать тяжелого молчания, какое могло повиснуть за столом в обществе разгневанного и недовольного отца и робкой, вконец расстроенной матери. В его глазах Молли выглядела дурно одетой и неуклюжей девчонкой, с черными кудрями и интеллигентным личиком, которая могла помочь ему в решении задачи, поставленной им перед собой, – поддерживать жизнерадостную и пустую болтовню на протяжении всего вечера. Могла помочь – если пожелает, но она не пожелала. Его разговорчивость она сочла проявлением бесчувственности; его бесконечные разглагольствования о самых разных вещах вызывали у нее изумление и отвращение. Как он мог столь беззаботно болтать, когда его мать сидела рядом, словно на похоронах, почти ничего не ела и лишь безуспешно старалась проглотить слезы, то и дело наворачивающиеся ей на глаза. Или когда его отец грозно хмурился, не обращая ни малейшего внимания – поначалу, по крайней мере – на неумолчную трескотню сына? Неужели мистер Роджер Хэмли начисто лишен сострадания? Что ж, она покажет ему, что у нее-то оно имеется. Посему Молли отвергла ту роль, которую, как он надеялся, она возьмет на себя – роль респондента – и, возможно, засыплет его вопросами, и оттого он все больше и больше походил на человека, угодившего в непролазную топь. Один раз сквайр встрепенулся и обратился к дворецкому: ему понадобился внешний стимул – вино лучшего качества, чем обычно.

– Принесите бутылку бургундского с желтой этикеткой.

Голос его прозвучал негромко, у него не было сил изъясняться в привычной громогласной манере. Дворецкий ответил ему тем же тоном. Молли, сидевшая рядом с ними и хранившая молчание, расслышала все до последнего словечка.

– Прошу прощения, сэр, но у нас осталось всего шесть бутылок с такой этикеткой. Это любимое вино мистера Осборна.

Сквайр развернулся к нему всем телом и прорычал:

– Принесите вино с желтой этикеткой, как я уже сказал.

Дворецкий с поклоном удалился, явно недоумевающий и растерянный. До сих пор желания мистера Осборна в этом доме были законом. Если ему нравилось какое-либо определенное блюдо или напиток, место или комната, особое тепло или прохлада, его пожелания незамедлительно выполнялись, потому что он был наследником, утонченной натурой и самым умным изо всей семьи. Все те, кто работал на свежем воздухе, могли подтвердить вышесказанное. Если мистер Осборн желал, чтобы вон то дерево спилили, а вот это оставили, или у него имелся каприз на охоте, или он хотел, чтобы выполнили какую-то причуду относительно лошадей, – все это следовало удовлетворять немедленно, как если бы его слова и просьбы были законом. Но сегодня поступило распоряжение принести бутылку бургундского вина с желтой наклейкой – и его принесли. Молли, которая не пила вина и поэтому могла не бояться, что мужчины нальют ей бокал, отреагировала единственным возможным образом: чтобы выразить свою преданность отсутствующему Осборну – как бы при этом не был понят ее поступок, – она накрыла свой бокал ладонью, пока вино разливали по кругу и Роджер с отцом наслаждались его вкусом.

После ужина джентльмены задержались за десертом, и до ушей Молли донесся их смех, а потом она увидела, как они в сумерках вышли прогуляться. Роджер был без шляпы; сунув руки в карманы, он вышагивал рядом с отцом, который сейчас уже разговаривал своим обычным громким и жизнерадостным тоном, позабыв об Осборне. Voe, victis![26]

В результате молчаливой оппозиции со стороны Молли и вежливого равнодушия, граничащего с грубостью, со стороны Роджера они старательно избегали друг друга. У молодого человека нашлось великое множество занятий, для которых ее общество ему вовсе не требовалось, даже если бы она и обладала нужной квалификацией, чтобы предложить его. Но самое плохое заключалось в том, что, как она обнаружила, у него имелась привычка по утрам занимать библиотеку, ее любимое прибежище до того момента, когда туда приходила миссис Хэмли. Через день или два после его возвращения домой Молли отворила неплотно прикрытую дверь и обнаружила, что он перебирает книги и какие-то бумаги, которыми была буквально завалена обтянутая кожей столешница большого стола, стоявшего в библиотеке. Ей ничего не оставалось, как неслышно удалиться, дабы он не успел повернуть голову и заметить ее, сообразив, что это вовсе не одна из служанок. Каждый день Роджер выезжал верхом, иногда – вместе с отцом, чтобы осмотреть соседние поля, иногда – в одиночестве, чтобы промчаться галопом. Молли с радостью составила бы ему компанию в таких поездках, поскольку очень любила конные прогулки; после того, как она только прибыла в Хэмли, как-то сама собой возникла идея послать за ее платьем для верховой езды и серым пони. Но сквайр, поразмыслив, заявил, что он по большей части лишь неторопливо объезжает свои поля, на которых трудятся его арендаторы, и опасается, что такая медленная езда – десять минут неспешной скачки по пересеченной местности и двадцать минут последующего неподвижного ожидания, пока он даст указания своим людям, – покажется ей довольно скучной. И вот теперь, когда Молли могла бы выезжать с Роджером, не доставляя ему никаких неудобств, о чем она, разумеется, позаботилась бы, никто и не думал возобновлять предложение. Словом, жизнь в поместье Хэмли протекала куда приятнее до того, как он вернулся домой.

Отец заезжал проведать ее довольно часто; иногда, впрочем, случались и долгие перерывы, когда Молли начинала нервничать и спрашивала себя, уж не произошло ли с ним чего дурного. Но, появляясь вновь, мистер Гибсон неизменно называл веские причины своего отсутствия, и его привычная ласковая нежность, правом на которую, как чувствовала Молли, она обладает, и способность понимать смысл его слов и молчания придавали этим коротким встречам неизъяснимое очарование. В последнее время она все чаще спрашивала его:

– Когда я смогу вернуться домой, папа?

Не то чтобы она была несчастлива или чувствовала себя неловко и неуютно; Молли искренне привязалась к миссис Хэмли, стала любимицей сквайра и до сих пор не могла взять в толк, отчего это некоторые люди так боятся его. Что же касается Роджера, то он, хотя и не доставлял ей своим присутствием никакого удовольствия, однако же и не причинял особых неприятностей. Но, несмотря ни на что, ей хотелось поскорее оказаться дома. Причину своего стремления она затруднилась бы объяснить даже самой себе, но вместе с тем девушка понимала, что именно в этом и заключается ее самое сокровенное желание. Мистер Гибсон убеждал дочь и взывал к ее разуму до тех пор, пока Молли не надоело выслушивать его доводы о том, что она должна оставаться там, где находится, для ее же собственной пользы. Сделав над собой усилие, она постепенно перестала взывать к нему, заметив, что бесконечные мольбы лишь вызывают у отца раздражение.

А мистер Гибсон в отсутствие Молли дрейфовал к брачному союзу. Отчасти он отдавал себе отчет в том, что происходит, но при этом медленно плыл по течению и не проявлял особой активности. Впрочем, если бы умом он не одобрял того шага, к которому склонялся, и не верил в то, что второй брак станет наилучшим способом разрубить гордиев узел домашних неурядиц, то мог бы, не слишком утруждая себя, приложить необходимые усилия и легко избегнуть тех ловушек, что расставили ему обстоятельства. А между тем события развивались следующим порядком…

Леди Камнор, выдав замуж двух своих старших дочерей, взяла на себя роль дуэньи леди Гарриет, своей младшенькой, и вскоре обнаружила, что этот ее труд значительно облегчают родственники, а потому решила, что пора бы ей вспомнить о своем слабом здоровье. Впрочем, миледи была слишком энергичной особой, чтобы позволять себе такую роскошь постоянно, но тем не менее иногда она разрешала себе сделать перерыв в бесконечной череде ужинов, балов, приемов и прочих лондонских увеселений. Препоручив леди Гарриет заботам леди Куксхейвен или леди Агнессы Мэннерс, она удалялась в относительное уединение и покой своего поместья Тауэрз, где с головой уходила в благотворительность, которой вынуждена была пренебречь в суете и сумятице Лондона. Этим летом выдержка изменила ей раньше обыкновенного и она страстно возжелала деревенской тишины и умиротворения. Кроме того, она была уверена, что состояние ее здоровья требует к себе внимания более серьезного, нежели раньше. Впрочем, о своих тревогах она не обмолвилась и словом ни супругу, ни дочерям, приберегая свои откровения для мистера Гибсона. Леди Камнор вовсе не хотела отрывать младшую дочь от увеселений большого города, коими та наслаждалась от души, тем более что ее опасения насчет здоровья вполне могли оказаться надуманными. Но при этом ей не улыбалось оставаться одной на протяжении трех недель, или даже месяца, перед тем, как семья присоединится к ней в Тауэрз, особенно учитывая приближающееся ежегодное празднество для школьных попечительниц. К тому же и сама школа, и грядущий визит местных дам давно утратили для нее первоначальное очарование новизны.

– Четверг, 19-е число, Гарриет, – задумчиво протянула леди Камнор. – Как ты отнесешься к тому, чтобы прибыть в Тауэрз 18-го и помочь мне пережить этот долгий и утомительный день? Ты могла пробыть в деревне до понедельника и отдохнуть несколько дней на свежем воздухе, чтобы к остальным своим забавам и развлечениям вернуться посвежевшей и окрепшей. Я не сомневаюсь, что твой отец привез бы тебя. Собственно говоря, он и сам приедет непременно.

– Ах, мама! – сказала леди Гарриет, младшая хозяйская дочь, самая красивая из них, по мнению многих. – Я не могу приехать. Меня пригласили принять участие в катании на лодках в Мейденхеде[27] 20-го числа, и мне ужасно не хотелось бы пропустить это приключение. А ведь есть еще бал у миссис Дункан и концерт Гризи. Прошу тебя, постарайся обойтись без меня. Кроме того, от меня тебе не будет никакого проку. Я не умею вести пустые провинциальные разговоры и совершенно не разбираюсь в местных нравах и политике Холлингфорда. Боюсь, что я лишь все испорчу и посею ненужные раздоры.

– Очень хорошо, моя дорогая, – со вздохом согласилась леди Камнор, – я совсем забыла о речной прогулке в Мейденхеде, иначе просто не стала бы просить тебя.

– Какая жалость, что каникулы в Итоне еще не начались, потому что тогда тебе помогли бы организовать празднества мальчики из Холлингфорда. Они такие обходительные и вежливые, эти маленькие зануды. Было так забавно наблюдать за ними в минувшем году у сэра Эдвардса, когда они принимали в доме своего деда такое же сборище обожателей, как и то, что ты собираешь у себя в Тауэрз. Я никогда не забуду, с каким серьезным видом Эдгар ухаживал за дамой в зловещей черной шляпке, просвещая ее на безукоризненном английском языке.

– А мне мальчишки нравятся, – заявила леди Куксхейвен. – С возрастом они станут настоящими джентльменами. Но, мама, почему бы тебе не пригласить к себе Клэр? Она тебе нравится, к тому же кто, как не она, может избавить тебя от необходимости изображать гостеприимство перед обитателями Холлингфорда, да и нам всем было бы неизмеримо спокойнее, знай мы о том, что она составляет тебе компанию.

– Да, Клэр подойдет как нельзя лучше, – согласилась леди Камнор, – но разве занятия в ее школе уже закончились? Мы не должны нарушать заведенный ею школьный распорядок, поскольку, боюсь, дела у нее идут не слишком хорошо. С тех пор как она покинула нас, ей просто ужасно не везет. Сначала скончался ее муж, потом она лишилась места у леди Дейвис, затем – у леди Мод, а теперь уже и мистер Престон сообщил вашему отцу, что она едва-едва сводит концы с концами в Эшкомбе, хотя лорд Камнор и позволил ей жить в доме бесплатно.

– Не представляю, как такое возможно, – заявила леди Гарриет. – Да, конечно, она не очень умна, но зато мила и полезна, да и манеры у нее очень приятные. Я бы сказала, что тот, кто не слишком требователен к образованию, был бы счастлив иметь ее гувернанткой.

– Что ты имеешь в виду, говоря о требовательности к образованию? Большинство из тех, кто держит гувернанток для своих детей, как раз весьма требовательны, – возразила леди Куксхейвен.

– Видишь ли, они и впрямь полагают себя таковыми, в чем я не сомневаюсь. Но вот тебя я называю требовательной, Мэри, а маму – нет, хотя сама она наверняка думает по-другому.

– Я решительно отказываюсь понимать, что ты имеешь в виду, Гарриет, – сказала леди Камнор, весьма раздосадованная заявлением свой беззаботной умницы дочери.

– Видишь ли, дорогая мамочка, ты делала для нас все, что могла, но при этом у тебя имелось множество других интересов, тогда как Мэри не позволяет своей любви к супругу вставать на пути всепоглощающей любви к детям. Ты нанимала для нас лучших преподавателей по всем предметам, а Клэр как раз и должна была держать нас в ежовых рукавицах, заставляя готовиться к ним и делать уроки, насколько это было в ее силах. Но, как тебе известно, или, точнее, неизвестно, некоторые из этих преподавателей восхищались нашей смазливой гувернанткой и вполне, впрочем, пристойно флиртовали с ней, что, разумеется, ни к чему не привело. К тому же обязанности знатной дамы – благородной, аристократичной, щедрой и все такое – настолько поглощали тебя, что ты частенько забирала у нас Клэр в то самое время, когда мы делали уроки. Она писала для тебя письма и сводила баланс твоих счетов, а в результате я превратилась в самую дурно образованную девушку в Лондоне. И лишь наша добрая, неуклюжая мисс Бенсон так хорошо вымуштровала Мэри, что ту буквально переполняют самые точные сведения по любому вопросу, и отраженный свет ее славы падает и на меня.

– Как ты полагаешь, Мэри, Гарриет говорит правду? – с некоторой тревогой осведомилась леди Камнор.

– Когда Клэр стала нашей классной дамой, я была совсем еще маленькой. Я занималась с нею французским и помню, что у нее был очаровательный акцент. И Агнесса, и Гарриет очень любили ее. А я ревновала ее к мисс Бенсон и, быть может, – леди Куксхейвен ненадолго умолкла, выдержав паузу, – поэтому заподозрила, что она специально баловала их и льстила им, что было с ее стороны не очень-то честно, как мне тогда представлялось. Впрочем, девочки – суровые судьи, да и жизнь у Клэр с тех пор была нелегкой, и я всегда радуюсь тому, что мы можем пригласить ее к себе и доставить ей хотя бы маленькое удовольствие. Единственное, что меня смущает, так это то, что она неизменно отсылает прочь свою дочурку. Нам до сих пор не удавалось уговорить ее взять Синтию с собой, когда она гостит у нас.

– Вот что я называю брюзжанием, – заметила леди Гарриет. – Бедной женщине, которая старается заработать себе на жизнь в качестве гувернантки, не остается ничего другого, как отправить собственную дочь в школу. А потом, когда Клэр приглашают в гости, а она слишком скромна, чтобы взять девочку с собой, не говоря уже о дорожных расходах и тратах на наряды, Мэри обвиняет ее в умеренности и экономности.

– Видишь ли, в конце концов, мы обсуждаем не Клэр и ее дела, а то, как нам обеспечить мамин комфорт и удобства. На мой взгляд, она поступит очень разумно, пригласив миссис Киркпатрик к себе в Тауэрз, как только у той начнутся каникулы.

– Вот ее последнее письмо, – сообщила леди Камнор, рывшаяся в его поисках в своем секретере, пока ее дочери препирались между собой. Поднеся к глазам очки, она стала читать: – «…у меня складывается впечатление, что мои привычные несчастья последовали за мною в Эшкомб…» Гм, это не то. «Мистер Престон оказался настолько мил, что посылает мне фрукты и цветы из манора, следуя предписаниям дорогого лорда Камнора…» А, вот, нашла! «Каникулы начинаются 11-го числа, как это принято в школах Эшкомба. После этого мне нужна смена обстановки и отдых, чтобы набраться сил перед тем, как вернуться к исполнению своих обязанностей 10 августа». Видите, девочки, Клэр будет совершенно свободна, если только она уже не сделала приготовления к тому, чтобы провести свой отпуск в другом месте. А сегодня у нас уже 15-е.

– Я немедленно напишу ей, мама, – пообещала леди Гарриет. – Мы с Клэр всегда были большими друзьями. Она доверилась мне, рассказав свою историю любви с бедным мистером Киркпатриком, и с тех пор мы остаемся близки. Мне известно, например, что помимо него она получила еще три предложения руки и сердца.

– Я искренне надеюсь, что мисс Бойз не поверяет свои любовные похождения Грейс или Лили. Но, Гарриет, ты ведь была ничуть не старше Грейс, когда Клэр вышла замуж! – с материнской озабоченностью в голосе заметила леди Куксхейвен.

– Да, но благодаря рыцарским романам я уже хорошо разбиралась в нежных чувствах. А тебе, Мэри, я могу лишь посоветовать, чтобы ты не допускала их появления в классной комнате, и тогда твои дочери не смогут выказать сдержанную симпатию своей гувернантке, если она вдруг окажется героиней любовной интриги.

– Моя дорогая Гарриет, я не желаю слушать, как ты рассуждаешь о любви в таком духе, это недостойно. Любовь – серьезное дело.

– Моя дорогая мамочка, со своими проповедями ты опоздала по меньшей мере на восемнадцать лет. Да, подобными речами я лишила любовь всякой свежести и яркости, и потому разговор на эту тему мне прискучил.

Последнее замечание леди Гарриет относилось к ее недавнему отказу принять предложение руки и сердца, что вызвало сдержанное неудовольствие у леди Камнор и куда более сильное раздражение у милорда. Будучи родителями, они не имели ничего против джентльмена, о котором шла речь. Леди Куксхейвен не хотела вновь поднимать этот болезненный вопрос и потому поспешно сказала:

– Пожалуйста, пригласи бедную девочку приехать вместе с ее матерью в Тауэрз. Ей уже должно сравняться семнадцать или около того, и она с успехом заменит свою мать, став твоей компаньонкой, мама, если та не сможет приехать, – предложила леди Куксхейвен.

– Когда Клэр вышла замуж, мне не было еще и десяти, а сейчас мне уже почти двадцать девять, – добавила леди Гарриет.

– Не нужно говорить об этом, Гарриет. К тому же тебе пока еще двадцать восемь, да и выглядишь ты намного моложе. Посему нет решительно никакой необходимости вспоминать о своем возрасте по любому поводу или без оного.

– Вот сейчас необходимость как раз и была. Я хотела сосчитать, сколько уже исполнилось Синтии Киркпатрик. Не думаю, что намного больше восемнадцати.

– Она учится в школе в Булони, насколько мне известно, и потому не думаю, что ей действительно так много. Кстати, вот что пишет о ней Клэр в своем письме: «При таких обстоятельствах… (очевидно, она имеет отнюдь не блестящие успехи в школе) не думаю, что могу позволить себе удовольствие пригласить Синтию провести каникулы дома, особенно если учесть, что их начало во Франции не совпадает с таковым в Англии. Кроме того, если дорогая Синтия приедет в Эшкомб, это может спутать мои собственные планы, заняв все мое время и мысли непосредственно перед началом моих академических обязанностей, к исполнению которых я должна буду приступить 8 августа, когда начинаются ее каникулы, то есть всего за два дня до окончания моего отпуска». Вот, вы сами видите, что Клэр вполне может составить мне компанию. И, смею надеяться, подобная перемена обстановки скажется на ней самым благоприятным образом.

– А Холлингфорд как раз занят обустройством своей новой лаборатории в Тауэрз, так что постоянно ездит туда-сюда. Да и Агнесса подумывает о том, чтобы приехать в поместье и подышать свежим воздухом, как только достаточно окрепнет после родов. И даже моей неугомонной натуре через две-три недели прискучит всякое веселье, если такая жара продержится хоть сколько-нибудь долго.

– Пожалуй, я тоже смогу приехать на несколько дней, если ты позволишь, мама. Я привезу с собой Грейс, в последнее время она такая бледная и худенькая, бедняжка. Боюсь, она растет слишком быстро. Так что я вполне уверена в том, что тебе не будет скучно.

– Моя дорогая, – заявила леди Камнор, выпрямляясь, – стыдно скучать, располагая такими возможностями. А ведь у меня еще есть обязательства перед другими и перед собой!

Итак, план в его нынешнем виде был представлен лорду Камнору, который отозвался о нем в высшей степени одобрительно. Впрочем, так обстояли дела и со всеми прожектами его супруги. Быть может, характер леди Камнор и представлялся ему временами несколько нудным, зато он неизменно восхищался всеми ее словами и поступками и даже хвастался умом, добросердечием и чувством собственного достоинства супруги в ее отсутствие, словно пытаясь хоть таким способом укрепить свою куда более слабую натуру.

– Очень хорошо! Нет, поистине великолепно, право слово! Клэр составит вам компанию в Тауэрз! Я и сам не смог бы придумать ничего лучшего! Я присоединюсь к вам в среду, чтобы успеть к началу праздника в четверг. Этот день мне всегда нравился, а дамы из Холлингфорда такие милые и дружелюбные… А потом я проведу один день с Шипшенксом и, быть может, съезжу в Эшкомб повидать Престона – моя Браун Джесс вполне управится с этим, восемнадцать миль в одну сторону… Решено! Ах да, мне же предстоит еще вернуться обратно в Тауэрз! Дважды по восемнадцать, сколько это будет – тридцать?

– Тридцать шесть, – резко бросила леди Камнор.

– Точно. Как всегда, вы правы, дорогая. И Престон тоже умный и сообразительный малый.

– Он мне не нравится, – заявила миледи.

– Да, за ним нужен глаз да глаз, но он ловкий малый. Кроме того, он такой симпатичный, что я не понимаю, как вы можете его не любить.

– Мне нет дела до того, как выглядят управляющие. Они не принадлежат к тому классу людей, на чью внешность я обращаю внимание.

– Разумеется, не обращаете. Тем не менее он – симпатяга, а заставить вас проникнуться к нему дружелюбием должен тот интерес, который он проявляет к Клэр и ее перспективам. Он постоянно предлагает отремонтировать что-нибудь в ее доме, а еще я знаю, что он посылает ей фрукты, цветы и дичь столь же регулярно, как делали бы мы сами, если бы жили в Эшкомбе.

– Сколько ему лет? – осведомилась леди Камнор, у которой возникли смутные подозрения насчет мотивов, которые двигали этим замечательным человеком.

– Что-то около двадцати семи, как мне представляется. Ага! Понимаю, о чем вы подумали, ваша милость. Нет! Нет! Он слишком молод для этого. Если вы хотите выдать бедную Клэр замуж, то искать надо кого-нибудь постарше, мужчину средних лет, Престон для этого не годится.

– Я – не сводня, как вам прекрасно известно. И никогда не занималась ничем подобным даже ради собственных дочерей. И вряд ли стану делать это для Клэр, – сообщила миледи, небрежно откидываясь на спинку кресла.

– Что ж! Вы запросто можете сделать что-нибудь и похуже. Я начинаю думать, что она никогда не добьется успеха в качестве учительницы, хотя почему так происходит, не представляю. Она ведь необычайно красивая женщина для своего возраста, и то, что она долго жила в нашей семье, а вы так часто держали ее подле себя, должно было пойти ей на пользу. В общем, миледи, что вы скажете насчет Гибсона? Он как раз в том возрасте, что нужно… вдовец… да и живет недалеко от Тауэрз.

– Я только что сказала вам, что не занимаюсь сводничеством, милорд. Полагаю, нам лучше ехать по старой дороге, люди в тамошних гостиницах знают, кто мы такие.

И они заговорили о делах насущных, не имеющих отношения к миссис Киркпатрик и ее перспективам, академическим или матримониальным.

Глава 9. Вдовец и вдова

Миссис Киркпатрик была счастлива принять приглашение леди Камнор. Оно было именно тем, на что она надеялась, но чего не смела ожидать, поскольку полагала, что благородное семейство на некоторое время прочно обосновалось в Лондоне. А для нее Тауэрз оставался самым приятным и роскошным домом, в котором она мечтала провести отпуск. И хотя миссис Киркпатрик была не из тех, кто строит далеко идущие планы или заглядывает вперед, она вполне отдавала себе отчет в том, как поднимется ее авторитет в глазах очень многих достойных людей, если у нее будет возможность заявить, что она останавливалась у «дорогой леди Камнор» в Тауэрз. И она с волнительной радостью стала готовиться к тому, чтобы присоединиться к миледи 17-го числа. Гардероб ее не требовал, впрочем, особых забот, а даже если бы и так, то у бедной леди не нашлось бы на это денег. Она была очень красива и изящна, что позволяло ей выглядеть весьма недурно даже в поношенных платьях. К тому же, скорее следуя своему врожденному вкусу, а не испытывая какие-либо глубокие чувства, Клэр выбирала нежные тона – лиловые и серые, – зная, что при добавлении некоторого количества черного она вполне обеспечит себе пристойный вид во время второго периода траура. Предполагалось, что платье в этом стиле, которое очень ей шло, она носит в память о мистере Киркпатрике, однако на самом деле она предпочитала его потому, что оно имело аристократичный вид и не требовало особых затрат. Ее роскошные волосы имели тот золотистый оттенок, который почти никогда не сменяется сединой, а потому, осознавая их красоту (и отчасти оттого, что стирка капоров – удовольствие не из дешевых), она предпочитала ходить с непокрытой головой. Цвет ее лица был того яркого тона, какой часто бывает у рыжеволосых, и единственный урон, который понесла ее кожа, состоял в том, что из матово-нежной она превратилась в блестящую, почти не меняясь с эмоциями, отражавшимися на ее лице. Она больше не краснела, хотя в возрасте восемнадцати лет очень гордилась своим внезапным румянцем. Глаза у нее были мягкими, большими и небесно-голубыми; в них не таилось какого-либо особенного выражения или тени, что, пожалуй, объяснялось льняным цветом ее ресниц. Фигурка ее несколько округлилась и стала полнее, чем в молодости, но движения оставались такими же мягкими и волнообразными, как и прежде. В целом она выглядела намного моложе своего возраста, который уже почти вплотную приблизился к сорока. Голос у нее был очень приятного тембра, а вслух она читала правильно и отчетливо, что очень нравилось леди Камнор. Собственно говоря, по какой-то необъяснимой причине Клэр пользовалась необыкновенным успехом, оставаясь куда большей фавориткой леди Камнор, чем кто-либо другой из членов семьи. Хотя все Камноры до некоторой степени любили ее, полагая, что будет совсем не лишним иметь в доме кого-либо, кому были хорошо известны их вкусы и привычки, кто всегда готов был поддержать разговор, если в том возникала надобность, или же внимательно слушал, причем с подкупающе умным видом, если предметом беседы не являлись серьезная литература, наука, политика или социальная экономика. Что же касается романов и поэзии, путешествий и сплетен, личных впечатлений и анекдотов, то Клэр всегда высказывала именно те замечания, которых ожидали от внимательного слушателя. При этом у нее хватало здравого смысла ограничиваться короткими восклицаниями, выражающими удивление, восхищение и восторг, которые могли означать что угодно, когда речь заходила о малопонятных вещах.

Так что бедную учительницу-неудачницу ожидала весьма приятная перемена – возможность уехать из собственного дома с его поистершейся и убогой мебелью (репутация и мебель достались ей от ее предшественницы два или три года тому), унылым видом из окон и нищенским окружением, как это часто бывает на задворках маленьких провинциальных городков. Она уже предвкушала, как будет восседать, мягко покачиваясь, в роскошном экипаже, катящем по Тауэрз-парку, специально отправленном за нею; как выйдет из него, с удовлетворением осознавая, что вышколенные слуги позаботятся о ее баулах, зонтиках от дождя и солнца и накидке и что ей не придется тащить их на себе, как это случилось, когда она направлялась вслед за тележкой со своим багажом к остановке дилижансов в Эшкомбе нынче утром. А затем, ступая по мягким, пышным коврам, лежащим на широких ступенях пологой лестницы, войдет в личную комнату миледи, прохладную и восхитительно свежую даже в столь жаркий день, и вдохнет аромат, исходящий от больших ваз, наполненных розами всех цветов и оттенков. На столе вместе с ежедневными газетами и журналами всегда лежали несколько неразрезанных романов. Вместо стульев здесь были только мягкие кресла, обитые мебельным ситцем или индийским коленкором с рисунком из цветов, растущих в саду.

Когда она наконец приехала в Тауэрз и горничная леди Камнор препроводила гостью в отведенную ей комнату, Клэр подумала, что здесь она гораздо больше чувствует себя дома, чем в своей грязной норе, которую покинула сегодня утром. Она была хорошо знакома с этой комнатой, где утонченные драпировки и гармонично подобранные цвета, тонкое постельное белье и мягкие одежды привычно радовали глаз. Опустившись в кресло подле кровати, она принялась размышлять о собственном будущем примерно в такой вот манере:

«Кто-то может подумать, что украсить зеркало муслином и розовыми лентами очень легко, но как же трудно поддерживать эту красоту! Люди не узнают, насколько это тяжело, пока сами не попробуют, как я. Я сделала свое зеркало таким же красивым, как и тогда, когда в первый раз приехала в Эшкомб. Вот только муслин запачкался, а ленты выцвели, а заработать денег, чтобы обновить их, очень нелегко. А когда вы все-таки получаете деньги, то расстаться с ними сразу у вас не хватает духу. Приходится ломать голову, чтобы решить, на что употребить их с наибольшей пользой. А потом на первое место выходит покупка нового платья, или увеселительная поездка за город, или же какие-нибудь фрукты из теплицы, или изящная безделушка, на которую обратят внимание и заметят в вашей гостиной, – и все, прощайте красиво оформленные зеркала. А здесь получается, что деньги подобны воздуху, каким они дышат. Никто не спрашивает и попросту не знает, сколько стоит стирка или какова цена ярда розовой ленты. Ах! Все было бы совсем по-другому, если бы им пришлось зарабатывать каждый пенни, как мне! И тогда им пришлось бы рассчитывать, как извлечь из них максимальное удовольствие. Неужели мне придется всю жизнь вкалывать в поте лица, чтобы получить их? Но ведь это ненормально. Замужество – самая обычная и естественная вещь, и тогда уже мужу придется заниматься всей той грязной работой, а жена будет сидеть в гостиной, как и подобает леди. Так было и со мной, пока бедный Киркпатрик был еще жив. О-хо-хо! Как тяжело быть вдовой».

А ведь нельзя было не обратить внимание на разницу между теми ужинами, что ей приходилось вкушать в Эшкомбе со своими учениками (кусок говядины, баранья нога, огромные блюда картофеля и большого пудинга), и крошечными порциями деликатесов, подаваемых на старинном китайском фарфоре, которыми каждый день наслаждались в Тауэрз графиня, граф и она сама. Окончания каникул она страшилась ничуть не меньше, чем самый домашний из ее учеников. Но пока что подобная перспектива отстояла от нее еще на несколько недель, и посему Клэр перестала терзаться мыслями о собственном будущем и попыталась получить максимум удовольствия от настоящего. Небольшой помехой ровному и спокойному течению летних деньков стало недомогание леди Камнор. Ее супруг укатил обратно в Лондон, и они с миссис Киркпатрик наслаждались размеренным укладом, что как нельзя более устраивало миледи. Несмотря на свою апатию и усталость, она все-таки нашла в себе силы с достоинством принять в Тауэрз школьных попечительниц, отдавая недвусмысленные распоряжения о том, что необходимо сделать, какие прогулки организовать, какие теплицы посмотреть и когда все собравшиеся должны вернуться к легкому ужину. Сама она, правда, предпочла остаться дома в обществе двух или трех дам, которые сочли, что не вынесут дневной жары, и отказались отправляться на экскурсию под предводительством миссис Киркпатрик, и тех немногих счастливиц, коим лорд Камнор растолковывал назначение новых построек на скотном дворе. «С невероятной снисходительностью», как выражались впоследствии ее слушательницы, леди Камнор рассказала им, как устроены ее замужние дочери и дети, об образовании, которое они намерены им дать, и о том, как они проводят свои дни. Но подобная нагрузка изрядно утомила ее, и после того, как гости разъехались, она наверняка отправилась бы прилечь и отдохнуть, если бы ее супруг по доброте душевной не сделал одно неловкое замечание. Подойдя к жене, он положил ей руку на плечо и заботливо произнес:

– Боюсь, вы ужасно устали, миледи.

Собрав остатки сил, она выпрямилась во весь рост и холодно заявила:

– Когда я устану, лорд Камнор, то в первую очередь сообщу об этом вам. – И невероятная усталость, которую испытывала леди Камнор, была заметна лишь потому, что она сидела выпрямившись, словно проглотила аршин, и отклоняла все предложения пересесть в мягкое кресло и подставить под ноги скамейку, а позже с видом оскорбленного достоинства отвергла предложение пораньше лечь спать. И все то время, что лорд Камнор оставался в Тауэрз, она вела себя в подобной манере. Миссис Киркпатрик оказалась обманута этой видимостью благополучия и уверяла милорда, что никогда еще не видела миледи такой бодрой, оживленной и веселой. Но у графа, несмотря на бестолковую голову, было любящее и нежное сердце, и хотя он не мог привести никаких доказательств, что его супруга нездорова, в глубине души он был уверен в этом. Тем не менее лорд Камнор слишком боялся гнева супруги, чтобы послать за мистером Гибсоном без ее ведома. Последнее, что он сказал, обращаясь к Клэр, были слова:

– Какое это утешение – сознавать, что я оставляю миледи на вас. Вот только не позволяйте ей ввести вас в заблуждение. Своим поведением она не покажет, что больна, до самого последнего момента, когда терпеть далее будет уже невозможно. Посоветуйтесь с Брэдли (личная служанка леди Камнор ненавидела новомодное словечко «камеристка»), и на вашем месте я бы послал за Гибсоном и попросил его заехать. Предлог можете придумать какой угодно. – Но тут ему в голову вновь пришла мысль, которая уже посещала его в Лондоне насчет брака между этими двумя людьми, и он не удержался, чтобы не добавить: – Пригласите его нанести вам визит, он очень славный и обходительный человек. Лорд Холлингфорд уверяет, что другого такого не сыскать в округе. И пока вы будете беседовать, он заодно может осмотреть миледи, а потом сказать вам, больна она или нет. Да, и немедленно отпишите мне о том, что он скажет вам о состоянии ее здоровья.

Но Клэр была такой же трусихой, как и лорд Камнор, в том, чтобы совершить для леди Камнор что-либо такое, о чем ей не было сказано недвусмысленно. Она понимала, что может впасть в немилость, если пошлет за мистером Гибсоном без разрешения, и что после этого ей больше никогда не представится возможность отдохнуть в Тауэрз, монотонность жизни которого, несмотря на всю его роскошь, могла прискучить кому угодно, но только не ей. И тогда она попыталась переложить на Брэдли ту обязанность, которую, в свою очередь, возложил на нее лорд Камнор.

– Миссис Брэдли, – осведомилась она однажды, – вас не пугает здоровье миледи? Лорд Камнор даже полагал, что она выглядит усталой и больной.

– И впрямь, миссис Киркпатрик, я тоже думаю, что миледи сама не своя. Не понимаю, почему я так решила, но если вы спросите меня об этом, то я отвечу, что не знаю.

– Как вы полагаете, вы могли бы съездить в Холлингфорд, повидаться там с мистером Гибсоном и попросить его заехать к нам как-нибудь на днях и осмотреть леди Камнор?

– Думаю, что после такой выходки мне придется распрощаться со своим местом, миссис Киркпатрик. До самого своего смертного часа, если только Провидение сохранит леди Камнор рассудок, она все будет делать по-своему или вообще ничего не делать. Переубедить ее способна лишь леди Гарриет, да и то не всегда.

– Что ж, в таком случае нам остается надеяться, что с нею не случилось ничего серьезного. И я надеюсь, что это действительно так. Во всяком случае, так уверяет она сама, а уж ей-то виднее.

Но уже через день или два после этой беседы леди Камнор поразила миссис Киркпатрик до глубины души, внезапно обратившись к ней с просьбой:

– Клэр, я хотела бы, чтобы вы написали записку мистеру Гибсону и сообщили ему, что я желаю его видеть сегодня после полудня. Я рассчитывала, что он сам заглянет к нам до этого времени. Ему следовало бы сделать это, дабы засвидетельствовать нам свое почтение.

Между тем мистер Гибсон был слишком занят, чтобы тратить время на пустой церемониальный визит, хотя и понимал, что пренебрегает тем, чего от него ожидали. Но в местности, которая находилась под его опекой, разразилась опасная лихорадка, и это занимало все его мысли и время. Он часто благодарил судьбу за то, что Молли пребывает в благословенной тишине и покое поместья Хэмли.

Его домашние неприятности отнюдь не исчезли сами собой, а теперь еще он на время вынужден был оставить их без внимания. Последней каплей стал незапланированный визит лорда Холлингфорда, которого он встретил однажды утром в городке. Им многое нужно было сказать друг другу относительно нового научного открытия, со всеми подробностями которого лорд Холлингфорд был хорошо знаком, в то время как мистер Гибсон оставался в полном неведении, что пробудило в нем жгучий интерес. В конце концов лорд Холлингфорд вдруг заявил без обиняков:

– Гибсон, быть может, вы угостите меня обедом? Я позавтракал в семь часов утра и со всей этой беготней ужасно проголодался.

Мистер Гибсон был чрезвычайно рад оказать теплый прием такому человеку, как лорд Холлингфорд, которого он любил и уважал, а потому безо всяких возражений привел его к себе домой, чтобы угостить ранним обедом. К несчастью, кухарка, продолжая дуться на него за увольнение Бетии, позволила себе непунктуальность и небрежность. Преемница Бетии еще не была найдена, чтобы прислуживать им за столом. И хотя мистер Гибсон прекрасно понимал, что голодный лорд будет рад даже хлебу с сыром, холодной говядине и любому самому простому угощению, он не смог получить их ни к ленчу, ни к семейному обеду, ни вообще к какому-либо часу приема пищи, несмотря на все свои звонки и гнев, который он не осмелился выказать, дабы не смущать лорда Холлингфорда. Наконец обед был подан, но бедный хозяин увидел, что стол накрыт недостаточно аккуратно и чисто – жирные тарелки, мутные бокалы и скатерть, которая если и не выглядела откровенно грязной, то и назвать ее свежей язык бы не повернулся, поскольку она оказалась заляпанной и измятой. Мистера Гибсона это покоробило, ибо он мысленно сравнил этот стол с той изысканностью, с какой в доме его гостя подавали на фарфоре даже ломоть черного хлеба. Он не стал приносить извинения сразу же, но после обеда, уже на прощание, сказал:

– Сами видите, что такой человек, как я… вдовец, да еще и с дочерью, которая не всегда может быть дома, не имеет устоявшегося и надежно налаженного хозяйства, что позволило бы мне с пользой распоряжаться теми редкими минутами, какие я в нем провожу.

Он и словом не обмолвился о невкусной еде, которой угостились оба, хотя мысль об этом не давала ему покоя. О том же самом, очевидно, думал и лорд Холлингфорд, когда ответил:

– Вы совершенно правы. Но ведь такой человек, как вы, не должен забивать себе голову еще и домашними делами. Кто-то должен заниматься этим вместо вас. Сколько лет исполнилось мисс Гибсон?

– Семнадцать. Очень нелегкий возраст для девушки, выросшей без матери.

– Да, очень. У меня самого только мальчишки, но с девушкой вам приходится куда труднее. Прошу прощения, Гибсон, но мы с вами разговариваем как друзья. Вы никогда не думали о том, чтобы жениться вновь? Разумеется, это будет совсем не то, что первый брак, но если вы найдете приятную здравомыслящую женщину лет тридцати или около того, я действительно думаю, что вы поступите очень разумно, поручив ей ведение своего домашнего хозяйства, что позволит вам избежать дискомфорта или же простого беспокойства. Более того, она сможет ненавязчиво присматривать за вашей дочерью, помогая ей в щепетильных женских вопросах, в чем, по моему мнению, нуждаются все девушки в этом возрасте. Это деликатное дело, и вы должны извинить меня за то, что я заговорил с вами столь откровенно.

Мистер Гибсон не раз мысленно возвращался к этой теме, вспоминая совет от лорда Холлингфорда, но это был тот самый случай, когда на ум приходила поговорка: «Не стоит делить шкуру неубитого медведя». Где, скажите на милость, было взять «приятную, здравомыслящую женщину лет тридцати или около того»? Во всяком случае, на эту роль совершенно не годились ни мисс Браунинг, ни мисс Феба, ни мисс Гуденоу. Среди его сельских пациентов были представлены два отчетливо обозначенных класса: фермеры, чьи дети были необразованными и неутонченными; и сквайры, дочери которых вполне могли подумать, что весь мир катится в тартарары, если им предстоит выйти замуж за деревенского хирурга.

Но уже в тот самый день, когда мистер Гибсон нанес визит леди Камнор, он начал подумывать о том, что миссис Киркпатрик и есть его «медведь». Он уехал прочь, отпустив поводья, и думал больше о том, что ему известно о ней, а не о своих рецептах, какие должен был выписать, или о том, куда, собственно, держит путь. Он помнил ее как очень симпатичную мисс Клэр, гувернантку, заболевшую скарлатиной. Это случилось еще в те времена, когда была жива его жена, то есть очень давно, и он, подсчитывая, когда именно увидел ее впервые, не мог понять, как миссис Киркпатрик удается так молодо выглядеть. Затем он слышал, что она вышла замуж за младшего приходского священника, а буквально на следующий же день (по крайней мере так ему показалось, потому что продолжительности этого периода он не помнил) ему стало известно о его смерти. Мистер Гибсон знал, что, по слухам, с тех пор она подвизалась гувернанткой в различных семьях, но при этом оставалась любимицей семейства из Тауэрз, к которым, вне зависимости от их титулов, он испытывал глубочайшее уважение. Примерно год или два тому он также слышал, что она взялась опекать школу в Эшкомбе, небольшом городке неподалеку от еще одного поместья лорда Камнора, в том же самом графстве. Имение в Эшкомбе было больше, нежели то, что располагалось под Холлингфордом, но старый Манор-хаус и вполовину не был так хорош для проживания, как особняк в Тауэрз. Посему его передали мистеру Престону, земельному агенту участка в Эшкомбе, точно так же, как мистер Шипшенкс был поверенным милорда в Холлингфорде. В Манор-хаусе держали несколько комнат на случай непредвиденного визита кого-либо из членов семьи, но в остальном мистер Престон, привлекательный молодой человек, распоряжался им по своему усмотрению. Мистеру Гибсону было известно и о том, что у миссис Киркпатрик имеется один ребенок, дочь, примерно одного возраста с Молли. Разумеется, имущества у нее не было, а если и было, то совсем крошечное. Но зато сам он жил очень бережливо и имел надежные вложения на несколько тысяч фунтов; кроме того, его профессиональный доход был хорош и каждый год только увеличивался, а не уменьшался. Дойдя до этого момента в своих размышлениях, мистер Гибсон вдруг обнаружил, что уже подъехал к дому своего следующего пациента, и на время отбросил все мысли о матримониальных планах и миссис Киркпатрик. Днем он еще раз вспомнил с несомненным удовольствием те маленькие подробности, которые Молли рассказала ему о своем невольном заточении в Тауэрз пять или шесть лет тому, и тогда он еще подумал, что миссис Киркпатрик повела себя очень ласково и любезно с его маленькой девочкой. Итак, на этом вопрос завис в неопределенности, по крайней мере для него.

Леди Камнор действительно приболела, но не настолько серьезно, как полагала все эти дни сама, когда люди, ее окружавшие, не осмеливались послать за доктором. С большим облегчением она предоставила мистеру Гибсону право решать за нее, что она должна делать, что ей можно есть и пить, а чего избегать. Подобные решения ab extra[28] иногда приносят неизмеримое облегчение тем, кто имел привычку решать все вопросы самостоятельно, причем не только те, которые касаются их самих. Порой ослабление напряжения, которое несет с собой характер, претендующий на непогрешимость, способно творить поистине чудеса, возвращая таким людям здоровье. Миссис Киркпатрик в глубине души признавалась себе, что никогда еще ей не было так легко с леди Камнор, как после визита доктора. Они вдвоем с Брэдли возносили дифирамбы мистеру Гибсону, «который всегда так замечательно управляется с миледи».

Отчеты регулярно отправлялись милорду, но ему и дочерям было строго-настрого запрещено даже думать о приезде. Леди Камнор желала побыть слабой и беспомощной, выказывая неуверенность ума и тела, и не хотела, чтобы семья видела ее в такие минуты. Это состояние оказалось настолько непохожим на все предыдущие, что она подсознательно боялась уронить свой престиж, если ее увидят в таком положении. Иногда она сама писала ежедневные бюллетени, иногда поручала делать это Клэр, однако письма неизменно прочитывала сама. Послания, приходившие ей от дочерей, она тоже читала сама, время от времени передавая какую-либо часть их содержимого «нашей славной Клэр». Зато письма милорда мог читать кто угодно. Из его путаных выражений привязанности едва ли кто-нибудь мог узнать какие-либо семейные тайны. Но как-то раз миссис Киркпатрик наткнулась на одно предложение в письме милорда Камнора, которое она читала вслух его супруге. Слова эти бросились ей в глаза прежде, чем она дошла до самого предложения, и если бы она могла пропустить его, чтобы потом поразмыслить над ним на досуге, то непременно так и сделала бы. Впрочем, миледи была слишком умна, чтобы попасться на столь детскую уловку. По ее мнению, Клэр была «хорошим созданием, пусть и не слишком умным», но правда заключалась в том, что она не всегда могла быстро применить свои возможности, хотя пользовалась ими практически беспринципно.

– Читайте далее. Почему вы остановились? Там ведь нет никаких дурных вестей об Агнессе? Дайте мне письмо.

И леди Камнор стала негромко читать вслух:

– «Как идут дела у Клэр и Гибсона? Вы с презрением отнеслись к моему предложению помочь им соединиться, но я действительно полагаю, что толика сводничества развлечет вас теперь, когда вы оказались заперты в доме. И я по-прежнему уверен, что оба будут счастливы в браке».

– Вот оно что! – воскликнула, смеясь, леди Камнор. – Тебе действительно было неудобно читать эти строки, Клэр. И я не удивляюсь тому, что ты остановилась. Но все-таки ты меня ужасно напугала.

– Лорд Камнор любит шутить, – отозвалась миссис Киркпатрик, придя в некоторое смятение, потому что распознала правду в его последних словах о том, «что оба будут счастливы в браке». Ей вдруг стало интересно, что думает об этом леди Камнор. Лорд Камнор же писал так, словно у нее и впрямь был такой шанс. Мысль эта не была ей неприятна; на губах женщины заиграла слабая улыбка, пока она сидела подле леди Камнор, которая забылась легким сном.

Глава 10. Кризис

Миссис Киркпатрик читала вслух до тех пор, пока леди Камнор не уснула, а потом просто положила книгу на колени, придерживая ее одной рукой, чтобы та не упала на пол. Она смотрела в окно, не видя ни деревьев в парке, ни смутных очертаний гор вдали, и думала лишь о том, как славно было бы вновь обзавестись мужем, кем-нибудь, кто работал бы, пока она будет сидеть в красиво обставленной гостиной. А еще она быстро рисовала себе этого воображаемого поильца и кормильца, придавая ему черты деревенского врача, как вдруг раздался стук в дверь и, прежде чем она успела встать, в комнату вошел объект ее вожделения. Она почувствовала, что краснеет, и подобная реакция отнюдь не показалась ей неприятной. Миссис Киркпатрик шагнула ему навстречу и одновременно повела рукой в сторону спящей ее милости.

– Очень хорошо, – сказал он, окидывая фигуру леди Камнор профессиональным взглядом. – Я могу поговорить с вами минуту или две в библиотеке?

«Неужели он готов сделать мне предложение?» – подумала Клэр, вдруг ощутив, как учащенно забилось у нее в груди сердце, и почувствовав уверенность в том, что хочет выйти замуж за человека, которого всего лишь час тому рассматривала как одного из целой когорты неженатых мужчин и насчет которого можно было строить матримониальные планы.

Но он собирался задать всего лишь один или два медицинских вопроса; она убедилась в этом очень быстро, сочтя разговор скучным и неинтересным, хотя для него он был полезным и наглядным. Клэр не знала, что он окончательно решился сделать предложение за то время, пока она отвечала на вопросы, возможно, с излишними подробностями, но он привык отделять зерна от плевел. Голос ее был настолько мягок, а акцент настолько приятен, что поразил его как исключительно красивый после грубого деревенского говора, который он слышал постоянно. А потом и гармоничные цвета ее платья, и медленные, грациозные движения произвели такой же успокаивающий эффект, какое кошачье мурлыканье производит на некоторых людей. Он начал думать, что ему повезет, если он сумеет завоевать ее уже и ради себя. Еще вчера он смотрел на нее скорее как на приемную мать для Молли; сегодня же он думал о ней как о жене для себя.

Воспоминание о письме лорда Камнора придавало ей прелестную застенчивость; она хотела увлечь его и надеялась, что у нее это получается. Тем не менее некоторое время они говорили исключительно о здоровье графини, а потом вдруг хлынул летний дождь. Мистеру Гибсону не было до него никакого дела, но это был удачный предлог задержаться еще немного.

– Какая ненастная погода, – сказал он.

– Да, очень. Моя дочь написала мне, что на протяжении двух последних дней минувшей недели пакетбот так и не смог выйти в море из Булони.

– Мисс Киркпатрик сейчас находится в Булони, не правда ли?

– Да, бедная девочка… Она учится там в школе, стараясь довести до совершенства свой французский. Но, мистер Гибсон, вы не должны называть ее «мисс Киркпатрик». Синтия вспоминает вас с большой… теплотой, да, так будет правильно. Она была вашей маленькой пациенткой, когда четыре года тому заболела здесь краснухой, если помните. Прошу вас, называйте ее Синтией. Она обидится до глубины души, если вы станете называть ее мисс Киркпатрик.

– Мне кажется, Синтия – настолько необычное имя, что годится только для поэзии, а не для ежедневного пользования.

– Это моя вина, – с грустным упреком произнесла миссис Киркпатрик. – При крещении меня нарекли Гиацинтой, а ее бедный отец очень хотел назвать девочку в мою честь. Мне очень жаль, что оно вам не нравится.

Мистер Гибсон не знал, что и сказать. Он оказался не готов с головой окунуться в разговор, переходящий на личности. А пока он колебался, она продолжала:

– Гиацинта Клэр! Одно время я гордилась своим красивым именем, да и другие тоже полагали его весьма благозвучным.

– Я нисколько не сомневаюсь… – начал мистер Гибсон и умолк.

– Быть может, я поступила дурно, пойдя навстречу его желанию и согласившись назвать девочку столь красивым именем. Но в некоторых людях оно способно пробудить предрассудки, направленные, увы, против нее. Бедное дитя! Ей и так предстоит достаточно борьбы. Молодая дочь – большая обуза, мистер Гибсон, особенно когда ее воспитывает только один родитель.

– Вы совершенно правы, – сказал он, вспоминая, в свою очередь, о Молли. – Хотя я бы сказал, что девочка, которой посчастливилось иметь мать, не так остро ощущает потерю отца, как та, у которой матери нет и которая страдает от этой утраты.

– Вы думаете о своей собственной дочери. С моей стороны было дурно так говорить. Дорогое дитя! Я хорошо помню ее прелестное личико, когда она заснула на моей кровати. Пожалуй, она уже совсем взрослая сейчас. И почти ровесница Синтии. Как бы мне хотелось увидеться с нею!

– Надеюсь, это ваше желание исполнится. Я бы хотел, чтобы вы увиделись с нею. Я бы хотел, чтобы вы полюбили мою бедную маленькую Молли… полюбили как собственную… – Он проглотил комок в горле, от которого у него перехватило дыхание.

«Он что же, делает мне предложение? Нет, правда?» – спросила она себя и задрожала в тайном предвкушении того, что должно было сейчас последовать.

– Вы сможете полюбить ее как собственную дочь? Вы постараетесь? Вы дадите мне право представить вас ей как будущую мать, как мою жену?

Ну вот, он сделал это! Умный это был поступок или глупый, но он сделал этот шаг. Мистер Гибсон помнил, что вопрос о мудрости этого поступка возник в тот самый миг, когда слова уже слетели с его губ, так что вернуть их назад было уже невозможно.

Клэр закрыла лицо ладонями.

– Ох, мистер Гибсон, – пролепетала она, после чего, к некоторому его удивлению – и в куда большей степени к своему собственному, – разрыдалась. Какое невероятное облегчение – осознавать, что отныне ей уже не нужно зарабатывать себе на жизнь.

– Моя дорогая… моя милая, – пробормотал мистер Гибсон, пытаясь успокоить ее словами и лаской, но не зная в эту минуту, каким именем ее назвать. После того как рыдания ее немного поутихли, она пришла ему на помощь сама, словно понимая, в каком затруднительном положении он оказался:

– Зовите меня Гиацинтой – вашей собственной Гиацинтой. Мне невыносимо имя «Клэр», оно напоминает мне о том времени, когда я была гувернанткой, но теперь эти дни остались в прошлом.

– Да… но, по крайней мере, никто сильнее этой семьи не мог ценить вас и любить.

– О да! Они были очень добры. Но ведь кое-кому приходится неизменно помнить об этом и знать свое место.

– Мы должны рассказать обо всем леди Камнор, – сказал он, думая, пожалуй, в первую очередь о тех обязанностях, которые взвалил на себя в качестве последствий этого шага, чем о том, что говорит его невеста.

– Вы сами скажете ей об этом, хорошо? – взмолилась она, глядя на него жалобным взором. – Я предпочитаю, чтобы другие сообщали ей новости, тогда я могу видеть, как она их воспринимает.

– Разумеется! Я сделаю все, что вы хотите. Быть может, нам стоит пройти к ней и посмотреть, не проснулась ли она уже.

– Нет! Думаю, не стоит спешить. Будет лучше, если я подготовлю ее. Вы ведь приедете завтра, правда? Тогда и скажете ей.

– Да, пожалуй, так будет лучше. Сначала я должен обо всем рассказать Молли. Она имеет право знать. И я очень надеюсь, что вы полюбите друг друга.

– О да! Я в этом не сомневаюсь. Значит, вы приедете завтра и расскажете о нас леди Камнор? А я подготовлю ее.

– Я, собственно, не совсем понимаю, какая подготовка здесь требуется. Но вам виднее, дорогая. Когда мы сможем устроить вашу встречу с Молли?

В эту самую минуту в комнату вошел слуга, и они отпрянули друг от друга, словно застигнутые врасплох.

– Ее милость уже проснулась и желает видеть мистера Гибсона.

Они вдвоем двинулись за слугой наверх. Миссис Киркпатрик изо всех сил старалась сделать вид, будто ничего не случилось, потому что по-прежнему рассчитывала «подготовить» леди Камнор, то есть, проще говоря, изложить ей версию ужасного нетерпения мистера Гибсона и своего собственного застенчивого нежелания спешить.

Но леди Камнор обладала зорким взглядом как в добром здравии, так и в болезни. Она заснула с отчетливым воспоминанием о пассаже в письме своего супруга, и, пожалуй, это придало нужное направление ее проницательности.

– Я рада, что вы еще не уехали, мистер Гибсон. Я хотела сказать вам… Да что это с вами обоими? Чего вы наговорили Клэр? Я уверена, что между вами что-то произошло.

По мнению мистера Гибсона, им ничего не оставалось, как признаться во всем ее милости. Обернувшись, он взял миссис Киркпатрик за руку и без обиняков заявил:

– Я просил миссис Киркпатрик стать моей женой и матерью моему ребенку, и она ответила мне согласием. У меня просто нет слов, чтобы выразить ей свою благодарность.

– Вот оно что! Что же, у меня нет возражений. Смею надеяться, вы будете счастливы. Я очень рада! А ну-ка, вы оба, идите сюда и пожмите мне руку. – И, негромко рассмеявшись, она добавила: – Мне почему-то кажется, что никаких особых усилий с моей стороны не потребовалось.

Слова эти явно привели мистера Гибсона в замешательство. Миссис Киркпатрик покраснела.

– Так она ничего вам не говорила? В таком случае это сделаю я. Шутка слишком хороша, чтобы о ней никто не узнал, особенно теперь, когда все закончилось благополучно. Когда сегодня утром пришло письмо от лорда Камнора – подчеркиваю, сегодня утром, – я отдала его Клэр, чтобы она прочла мне его вслух. И вдруг, читая, она остановилась там, где никакой остановки не предвиделось. Я решила, что в том месте речь идет об Агнессе, и потому взяла письмо и прочла… Постойте! Я сейчас прочту это предложение вам. Где же это письмо, Клэр? О, не беспокойтесь, вот оно. «Как идут дела у Клэр и Гибсона? Вы с презрением отнеслись к моему предложению помочь им соединиться, но я действительно полагаю, что толика сватовства развлечет вас теперь, когда вы оказались заперты в доме. И я по-прежнему уверен, что оба будут счастливы в браке…». Видите, вы заручились полным одобрением милорда. Но я должна написать ему и рассказать о том, что вы прекрасно справились со своими делами и без моего вмешательства. А теперь нам с вами нужно немножко поговорить на медицинские темы, мистер Гибсон, после чего вы с Клэр закончите свой tête-à-tête.

После прочтения пассажа из письма лорда Камнора оба они отнюдь не горели желанием продолжить прерванный разговор. Мистер Гибсон пытался выбросить мысли об этом из головы, поскольку осознавал, что в противном случае он может выдумать невесть что, в том числе и насчет беседы, которая закончилась его предложением руки и сердца. Но леди Камнор проявила властность и здесь, как привыкла поступать всегда.

– Ступайте, ступайте. Я всегда заставляю своих девочек поговорить tête-à-tête с мужчинами, которые должны стать их мужьями, хотят они того или нет: имеется великое множество вещей, которые нужно обговорить перед любым браком, а вы двое достаточно взрослые, чтобы обойтись без ненужной аффектации. А теперь отправляйтесь.

Итак, им ничего не оставалось, кроме как вернуться обратно в библиотеку. Миссис Киркпатрик обиженно надула губки, зато мистер Гибсон чувствовал себя в своей привычной, холодновато-саркастической манере, причем куда сильнее, чем когда был в этой комнате в последний раз.

Она начала первой, давясь слезами:

– Не представляю себе, что сказал бы бедный Киркпатрик, если бы узнал о том, что я наделала. Бедняга, сама идея второго брака была ему отвратительна.

– В таком случае будем надеяться, что он ничего и не узнает, а если все-таки узнал, то стал умнее – я имею в виду, что теперь он видит, как в некоторых случаях второй брак может быть самым желанным и целесообразным событием.

В общем и целом, следует признать, что этот второй tête-à-tête, совершенный по приказу, оказался не столь удовлетворительным, как первый. К тому же мистер Гибсон помнил о необходимости продолжить обход и осмотреть своих пациентов, чтобы не опоздать совсем уж неприличным образом.

«Пройдет совсем немного времени, и мы освоимся и притремся друг к другу, в чем я не сомневаюсь, – сказал он себе, отъезжая прочь. – Едва ли можно ожидать, что наши мысли сразу же двинутся в одном и том же направлении. Да мне бы это и не понравилось, – добавил он. – Должно быть, это ужасно скучно и косно – слышать от своей жены лишь эхо собственных мыслей. Ладно! Я должен рассказать обо всем Молли. Моя дорогая маленькая женщина, хотел бы я знать, как она примет эти новости! Но ведь в значительной степени я поступаю так ради ее же блага». И он принялся самозабвенно перечислять добродетели миссис Киркпатрик и все те преимущества, которые должна была обрести его дочь после шага, только что совершенного им.

В тот день было уже слишком поздно заезжать в Хэмли. Тауэрз и его окрестности располагались в противоположной стороне от Хэмли. Так что в поместье мистер Гибсон прибыл только на следующее утро, подгадав время своего визита таким образом, чтобы он мог поговорить полчаса наедине с Молли, прежде чем миссис Хэмли сойдет в гостиную. Мистер Гибсон полагал, что дочери потребуется участие и сочувствие после того, как она узнает новости, которые он желал ей сообщить. А еще он знал, что никто не сможет дать оные лучше миссис Хэмли.

Утро выдалось жарким и ясным; мужчины, закатав рукава рубашек, косили первый урожай овса. Проезжая мимо, мистер Гибсон видел их через высокие живые изгороди и слышал ровный успокаивающий шорох падения длинных валков травы и звуки косы. Похоже, работникам было слишком жарко, чтобы переговариваться. Собака, охраняющая их пиджаки и жестянки, лежала, высунув язык и шумно дыша, по другую сторону вяза, подле которого и остановился на мгновение мистер Гибсон, дабы полюбоваться представшей его глазам сценой и еще немного потянуть время перед разговором, который он желал бы видеть уже законченным. Но уже через минуту он отругал себя за такую слабость и дал шенкелей своей лошади. К особняку он подъехал легкой быстрой рысью. Он прибыл раньше обыкновенного, и потому его никто не ждал, все конюхи ушли в поле, но это не обеспокоило мистера Гибсона. Он несколько минут поводил свою лошадь по двору, прежде чем завести ее в стойло. Затем он ослабил подпругу и осмотрел ее с ненужной, пожалуй, тщательностью.

В особняк он вошел через вход для слуг и направился в гостиную, ожидая, впрочем, застать Молли в саду. Там она и была, но на солнце стало уже слишком жарко, чтобы оставаться снаружи, и девушка вошла обратно в гостиную. Угнетенная жарой, она задремала в мягком кресле перед распахнутым окном; ее шляпка и раскрытая книга покоились на колене, а одна рука безжизненно свисала вниз. Она выглядела очень юной, очень нежной и как-то по-детски беззащитной, и сердце отца захлестнула жаркая волна любви, пока он смотрел на нее.

– Молли! – негромко проговорил мистер Гибсон, коснувшись тоненькой загорелой ручки, свисавшей вниз, и взяв ее в свои ладони. – Молли!

Она открыла глаза, и целое мгновение в них не было узнавания. Но потом они заискрились радостью и она вскочила на ноги, обхватила его руками за шею и воскликнула:

– Ой, папа, мой дорогой, мой любимый папочка! Что заставило тебя приехать, пока я спала? Мне так нравится высматривать тебя.

Мистер Гибсон чуточку побледнел. По-прежнему держа дочь за руку, он увлек ее к софе и усадил рядом с собой, не говоря ни слова. Но в том и не было необходимости, она болтала за обоих.

– Я отчего-то встала очень рано. Как славно гулять на свежем утреннем воздухе! Думаю, что именно от этого меня и потянуло в сон. Но денек-то выдался жаркий, правда? Хотелось бы мне знать, неужели итальянские небеса, о которых столько говорят, голубее здешних. Видишь кусочек неба между дубов, вон там?

Отняв у него свою ладошку, она обеими руками повернула голову отца в ту сторону, чтобы он увидел то, о чем она говорила. Но вот наконец Молли заметила и его необычное молчание.

– У тебя появились новости от мисс Эйре, папа? Как они поживают? И что там с лихорадкой, из-за которой все и началось? Знаешь, папа, мне кажется, ты выглядишь не очень хорошо. Я нужна тебе дома, чтобы позаботиться о тебе. Когда я уже смогу вернуться?

– Разве я плохо выгляжу? Это все твои фантазии, гусенок. Напротив, я чувствую себя необычайно хорошо и выглядеть должен соответственно, потому что… Словом, у меня есть для тебя новости, маленькая женщина. (Он понял, что ведет дело крайне неловко, но решил продолжать, несмотря ни на что.) – Угадай, о чем идет речь?

– Разве я могу? – вопросом на вопрос ответила Молли, но тон ее голоса изменился, и ей явно стало не по себе, как если бы она интуитивно почувствовала неладное.

– Видишь ли, любовь моя, – сказал он, снова беря ее руку в свои, – ты находишься в очень неудобном положении… Девушка, растущая в такой семье, как моя… А тут еще молодые люди… что было непростительной глупостью с моей стороны. Да и я часто отсутствую.

– Но ведь есть же мисс Эйре, – возразила Молли, и дурные предчувствия охватили ее с новой силой. – Дорогая мисс Эйре, мне нужны только она и ты.

– Тем не менее случаются времена, когда мисс Эйре не может быть с тобой, ее дом не с нами, у нее есть другие обязательства. Вот уже некоторое время я пребываю в весьма затруднительном положении… Но теперь наконец я отважился на шаг, который, надеюсь, сделает нас обоих счастливее.

– Ты собрался жениться во второй раз, – прошелестела она сухим и безжизненным голоском, приходя отцу на помощь, и мягко отняла у него руку.

– Да. На миссис Киркпатрик… Ты помнишь ее? В Тауэрз они зовут ее Клэр. Помнишь, как добра она была к тебе в тот день, когда тебя забыли в поместье?

Молли не ответила. Она не могла найти слов. Она боялась сказать что-либо, чтобы гнев, обида, негодование – какими бы ни были те чувства, что сейчас вскипали у нее в груди, – не вырвались наружу слезами и криком или, что еще хуже, злыми словами, которые нельзя будет забыть. Ей казалось, будто кусок суши, на котором она стояла, оторвался от берега и теперь ее совершенно одну несло в открытое море.

Мистер Гибсон понял, что молчание дочери никак нельзя назвать естественным, и почти угадал его причину. Но он знал, что ей нужно время, чтобы смириться с идеей его второго брака, и по-прежнему верил в то, что поступает так ради ее счастья. Кроме того, он испытал облегчение, когда его тайна выплыла наружу, и чувствовал себя лучше, оттого что открыл ее, ибо втайне страшился этого момента на протяжении последних двадцати четырех часов. Он вновь принялся перечислять все преимущества женитьбы, которые сейчас уже выучил наизусть.

– Она пребывает в очень подходящем для меня возрасте. Правда, я не знаю, сколько именно ей лет, но подозреваю, что около сорока. Я бы не хотел жениться на ком-нибудь моложе. Лорд и леди Камнор, равно как и члены их семьи, относятся к ней с высочайшим уважением, что само по себе уже весьма знаменательно. У нее очень приятные и изысканные манеры, и это вполне естественно, учитывая, в каких кругах она вращается. А мы с тобой, гусенок, бываем грубоваты и бесцеремонны, так что теперь нам придется следить за собой.

Молли никак не отреагировала на его шутливое замечание. А мистер Гибсон продолжал:

– Она привыкла вести домашнее хозяйство, к тому же весьма экономно, поскольку в последние годы возглавляла школу в Эшкомбе, так что ей, вполне естественно, приходилось улаживать все проблемы большой семьи. И последнее, по крайней мере, по порядку, но отнюдь не по значимости – у нее есть дочь, девушка твоих лет, Молли, которая, разумеется, переедет к нам жить и станет тебе надежной спутницей, даже сестрой.

Но Молли по-прежнему молчала. Наконец она сказала:

– Значит, ты отправил меня из дому только для того, чтобы потихоньку устроить все это в мое отсутствие?

Сердце ее переполняла горечь, которая и вылилась в эти слова, но произведенный ими эффект вывел ее из состояния кажущегося безразличия. Ее отец резко поднялся и быстро вышел из комнаты, что-то пробормотав себе под нос; что именно, она не расслышала, хотя и бросилась за ним следом по темным каменным коридорам, на яркий свет конного двора, в конюшню…

– Ох, папа, папочка… я сама не своя… я не знаю, что сказать об этой ненавистной и презренной…

Он вывел лошадь наружу. Она не знала, слышал ли он ее слова. И, только поднявшись в седло, он обернулся к ней и мрачно произнес:

– Думаю, для нас обоих будет лучше, если я сейчас уеду. Мы можем наговорить друг другу такого, что потом будет трудно забыть. Мы оба взволнованы. К завтрашнему дню мы немного успокоимся и соберемся с мыслями. Ты все обдумаешь и поймешь, что главный принцип – единственный значимый мотив, я имею в виду, – состоял в том, что я делаю это для твоего же блага. Ты можешь рассказать обо всем миссис Хэмли, хотя я собирался сказать ей об этом сам. До свидания, Молли.

Еще долго после того, как он уехал, – после того, как давно стих вдали стук копыт его лошади по круглым камням, которыми была вымощена дорога, бегущая меж домашних лугов, – Молли стояла на месте, приложив ладонь ко лбу козырьком и щурясь на солнце, и смотрела туда, где растаяла фигура ее отца. Дыхание, казалось, замерло у нее в груди, и лишь два или три раза с долгими перерывами она сделала судорожный вздох, перешедший в жалкий всхлип. Наконец она отвернулась, но не могла войти в дом, не могла рассказать обо всем миссис Хэмли, не могла забыть, как отец смотрел на нее и говорил с нею, – а потом оставил одну.

Она вышла наружу через боковую дверь – ею пользовались садовники, когда выносили навоз в сад, – и пошла по тропинке, которая была скрыта от посторонних глаз разросшимися кустами, вечнозелеными растениями и смыкающимися над головой ветвями деревьев. Никто не узнает, что с нею сталось, и никому нет до этого дела, добавила она, упиваясь собственным несчастьем. У миссис Хэмли, милой и доброй, есть муж, собственные дети и близкие домашние интересы, а в сердце Молли поселились горечь и тоска, справиться с которыми посторонний человек не поможет. Девушка быстро направилась к месту, которое выбрала для себя, – скамье, полускрытой листьями плакучего ясеня. Она располагалась на пешеходной дорожке по другую сторону леса, выходившего на живописный склон. Тропинку эту проложили, вероятно, для того, чтобы с этого места можно было любоваться мирным солнечным пейзажем с деревьями, шпилем церкви, двумя или тремя деревенскими домиками с красными черепичными крышами и дальним холмом, кажущимся отсюда синим. И, наверное, давным-давно, в прежние времена, когда здесь обитало большое семейство Хэмли, леди в платьях из китового уса и джентльмены в париках с косой в сетке и со шпагами на боку неспешно фланировали по широкой террасе, обмениваясь улыбками и поклонами. Но теперь здесь более никто не прогуливался. Дорожка казалась заброшенной. Сам сквайр или его сыновья изредка проходили здесь, направляясь к калитке, что вела на луг внизу, но никто из них тут не задерживался. Молли однажды даже подумала, что о скамье под ясенем никто не знает, кроме нее, ведь садовников на территории усадьбы было ровно столько, сколько требовалось, чтобы ухаживать лишь за огородами и декоративной частью парка, в которой часто бывала семья и которая была видна из дома.

Дойдя наконец до скамьи, Молли больше не могла сдерживаться и дала волю своему горю. Ей не хотелось докапываться до источника своих слез и рыданий, но одно она знала наверняка: ее отец собирался жениться вновь. Он рассердился на нее… она поступила очень дурно… он уехал от нее недовольным… она лишилась его любви… он хочет ввести в дом чужую женщину – вдали от нее, вдали от своего собственного ребенка, своей маленькой дочурки, забыв ее дорогую, любимую мамочку. Эти мысли, лихорадочно бродившие у нее в голове, терзали ее, и она плакала до тех пор, пока не обессилела окончательно. Чтобы хоть немножко набраться сил, она умолкла на какое-то время, но уже вскоре вновь расплакалась. Девушка бросилась на землю, к груди которой припадают в подобных случаях, и обхватила обеими руками старую, поросшую мхом скамью. Иногда она закрывала лицо ладонями, иногда с силой сплетала пальцы, словно надеялась унять душевную боль.

Она не видела Роджера Хэмли, возвращающегося с лугов, как не слышала и стука белой калитки. Он прочесывал пруды и канавы, а на плече у него висела рыбацкая сеть с запутавшимися в ней грязными сокровищами его трудов. Он возвращался домой на ленч, как всегда нагуляв изрядный аппетит, хотя в теории делал вид, будто презирает чревоугодие. Но он знал, что матери приятно его общество за столом; второй завтрак был для нее событием, поскольку она редко спускалась вниз ранее назначенного часа. И юноша с легкостью разрушил свою же теорию ради матери, обретя щедрое вознаграждение в удовольствии, с которым он составлял ей компанию за едой.

Роджер не видел Молли, пересекая террасу и направляясь домой. Он прошел уже ярдов двадцать по лесной тропинке, выходящей к террасе с правой стороны, когда, вглядываясь в траву и дикие растения под деревьями, вдруг заметил одно особенно редкое, которое уже давно мечтал отыскать, причем в цвету. Сетка его немедленно полетела на землю, ловко свернутая так, чтобы ее пленники не разбежались, пока она будет валяться в траве, а сам он легким и уверенным шагом направился к своему сокровищу. Он настолько любил природу, что исключительно в силу привычки старался не наступать ни на одно растение: кто знает, какое чудо может впоследствии развиться из того, что сейчас выглядело жалко и убого?

Взятый им курс вел в направлении скамьи под ясенем, которую с этой стороны было видно гораздо лучше, чем с террасы. Юноша остановился, заметив на земле светлое платье, – кто-то полулежал на скамье, причем настолько неподвижно, что Роджер даже задался вопросом, уж не болен ли тот человек и не лишился ли он чувств. Юноша не двигался, решив понаблюдать, что будет дальше. Через минуту-другую рыдания возобновились и он расслышал слова. Это была мисс Гибсон, которая надломленным голосом воскликнула:

– Ох, папа, папочка! Вернись, прошу тебя!

На мгновение ему показалось, что будет лучше, если он оставит ее в неведении относительно того, что за нею наблюдают, и даже попятился на цыпочках назад. Но тут вновь раздались душераздирающие рыдания. Его мать вряд ли смогла бы прийти сюда, дабы утешить эту девушку, свою гостью. Поэтому, когда Роджер вновь услышал этот жалобный голос, исполненный столь безутешной тоски и горя, он, не раздумывая, правильно ли поступает, деликатно или назойливо, развернулся и пошел к зеленому шатру под ясенем. Молли вздрогнула, когда заметила его так близко от себя, и попыталась унять слезы, а потом машинально провела обеими руками по влажным спутавшимся волосам.

Он смотрел на нее сверху с серьезным и в то же время ласковым сочувствием, но при этом решительно не знал, что тут можно сказать.

– Уже наступило время ленча? – спросила она, пытаясь заставить себя поверить в то, что он не заметил ни следов слез у нее на щеках, ни покрасневших глаз, как не заметил и того, что она лежала на земле и плакала навзрыд.

– Не знаю. Во всяком случае лично я иду на ленч. Но… вы должны позволить мне сказать это… Я просто не мог пройти мимо, увидев вас в таком отчаянии. Что-нибудь случилось? Что-нибудь такое, в чем я могу вам помочь, я имею в виду… поскольку, разумеется, у меня нет никакого права вмешиваться, если речь идет о приватном горе, в котором от меня не будет никакого толку.

Молли настолько изнемогла от рыданий, что понимала: сейчас она не в состоянии даже стоять, не говоря уже о том, чтобы куда-нибудь идти. Девушка опустилась на скамью, вздохнула и побледнела так сильно, что он подумал, что вот сейчас она точно лишится чувств.

– Подождите минуточку, – сказал Роджер, в чем не было ни малейшей необходимости, поскольку у нее не было сил даже на то, чтобы пошевелиться.

Он стремглав бросился к роднику, который бил неподалеку в лесу, и через несколько минут, осторожно ступая, вернулся, принеся ей немного воды в широком зеленом листе, свернутом в импровизированный кубок. Несмотря на то что воды было совсем немного, она произвела на Молли живительное действие.

– Благодарю вас! – сказала она и добавила: – Теперь я сама могу вернуться обратно, только немного погодя, пожалуй. А вы идите, вам не стоит задерживаться.

– Вы должны позволить мне остаться, – твердо произнес Роджер. – Моей матери не понравится, если она узнает, что я оставил вас здесь совсем одну, в то время как вы были настолько слабы.

Они помолчали еще немного; он был занят тем, что пытливо изучал несколько сорванных с ясеня листьев, – отчасти потому, что этого требовала его натура, а отчасти потому, чтобы дать девушке время прийти в себя.

– Папа вновь собирается жениться, – проговорила она после довольно продолжительной паузы.

Молли и сама не знала, зачем сказала ему об этом; за мгновение перед тем, как слова эти сорвались у нее с губ, она не собиралась делать ничего подобного. Он выронил листок, который рассматривал, повернулся и в упор взглянул на нее. Ее бедные печальные глаза наполнились слезами, встретив его взгляд, и в них читался немой призыв о помощи и сочувствии. Взгляд ее оказался куда красноречивее слов. Юноша ответил после недолгого молчания, которое объяснялось тем, что он понимал, что должен сказать что-либо, а не тем, что сомневался в ответе на свой вопрос.

– И вы горюете из-за этого?

Она не отвела взгляда, когда ее дрожащие губы сложились в одно-единственное слово «Да», хотя вслух оно так и не прозвучало. Он вновь умолк, глядя себе под ноги и ковыряя носком сапога мелкие камешки. Мысли Роджера нелегко облекались в словесную форму, и он не был склонен утешать, не видя перед собой пути, который вел к истинному источнику, откуда должно исходить утешение. Наконец он заговорил, но так, как будто рассуждал с самим собой:

– Очевидно, бывают случаи – если оставить в стороне вопрос о любви, – когда необходимость найти кого-либо, кто мог бы в том или ином виде заменить мать, становится чрезвычайно настоятельной. Я могу поверить, – продолжал он уже совсем другим тоном, глядя на Молли так, словно впервые увидел ее, – что этот шаг мог быть направлен, главным образом, на то, чтобы сделать вашего отца счастливым и избавить его от многих забот. В том числе найти ему приятную спутницу.

– У него есть я. Вы не представляете, кем мы были друг для друга… по крайней мере кем он был для меня, – смиренно добавила она.

– Тем не менее он мог полагать, что так будет лучше для всех, иначе не совершил бы подобного шага. Скорее всего, он поступил так ради вашего блага даже больше, нежели для своего собственного.

– Именно в этом он и пытался меня убедить.

Роджер вновь принялся пинать камешки носком сапога. Он еще не добрался до разгадки. И вдруг юноша поднял голову.

– Я хочу рассказать вам об одной девушке, которую знаю. Ее мать умерла, когда ей было около шестнадцати. Она была старшей в большой семье. Все это время, весь расцвет своей юности, она отдавала себя отцу сначала в качестве утешительницы, а потом и компаньонки, друга, секретаря – словом, кого угодно. А у него были большие деловые интересы, и нередко он возвращался домой только для того, чтобы составить план и сделать приготовления для работы на следующий день. И Гарриет всегда была рядом, готовая помочь, поговорить или помолчать. Так продолжалось восемь или десять лет, а потом ее отец женился во второй раз, причем на женщине, которая была немногим старше Гарриет. В общем, теперь они – самые счастливые люди изо всех, кого я знаю. Признайтесь, а ведь в это трудно поверить, не так ли?

Она внимательно выслушала его, но у нее недостало духу сказать что-либо. Тем не менее эта маленькая история о Гарриет заинтересовала ее – история о девушке, которая была для своего отца чем-то много бо́льшим, чем могла бы стать Молли в годы своей юности для мистера Гибсона.

– Как такое могло случиться? – выдохнула она наконец.

– Потому что Гарриет думала сначала о счастье своего отца, а уже потом о своем собственном, – коротко ответил Роджер с некоторой суровостью в голосе.

Молли нуждалась в поддержке. Она должна была взять себя в руки и приободриться, но вновь заплакала.

– Если бы речь шла о счастье папы…

– Очевидно, он сам в это верит. Что бы вы ни думали по этому поводу, дайте ему шанс. Как мне представляется, ваш отец не будет знать покоя, видя, как вы убиваетесь и не находите себе места, – вы, которая так много для него значила. Да и сама леди тоже… Окажись приемная мать Гарриет эгоистичной женщиной, она стремилась бы к удовлетворению собственных желаний, но нет, она точно так же хотела сделать Гарриет счастливой, как и сама Гарриет – своего отца. А будущая супруга вашего батюшки, возможно, женщина подобного склада, хотя такие люди встречаются редко.

– Я так не думаю, – пролепетала Молли, и перед ее внутренним взором всплыли подробности того дня в Тауэрз много лет тому.

У Роджера не было желания выслушивать полную сомнений и резонов речь Молли. Он полагал, что не имеет права знать какие-либо подробности семейной жизни мистера Гибсона – прошлой, настоящей или будущей, – поскольку не видел в этом ни малейшей необходимости для того, чтобы утешить и помочь плачущей девушке, на которую он столь неожиданно наткнулся. Кроме того, ему хотелось побыстрее оказаться дома, за ленчем, со своей матерью. Тем не менее он не мог оставить Молли одну.

– Правильнее будет надеяться на лучшее для всех, а не ожидать худшего. Это похоже на избитую фразу, банальность, но я уже черпал в ней утешение раньше, и когда-нибудь она пригодится вам самой. Всегда нужно стараться больше думать о других, нежели о себе, и уж тем более не судить о людях плохо заранее. Мои проповеди вас еще не утомили, надеюсь? И аппетит у вас от них не появился? Мне же самому после проповедей ужасно хочется есть.

Похоже, он ждал, что она встанет и пойдет с ним; так оно и было в действительности. Но при этом он хотел и дать ей понять, что не оставит ее одну. Она медленно и с трудом поднялась, слишком вялая и безжизненная, чтобы сказать, что предпочитает, чтобы ее оставили одну, если только он согласится сейчас уйти. Она ослабела настолько, что споткнулась о корень дерева, торчавший из земли поперек тропинки. Роджер, внимательно наблюдавший за нею, увидел это и успел подхватить ее, чтобы она не упала. Но, когда опасность миновала, он так и не выпустил ее руки. Это маленькое происшествие вдруг со всей остротой показало ему, насколько она молода и беззащитна, и он проникся к ней сочувствием, вспоминая, какой безутешной нашел ее, и стремясь предложить ей хоть капельку нежности и успокоения, прежде чем они расстанутся, прежде чем их прогулка tête-à-tête растворится в знакомой домашней суете поместья. Тем не менее он просто не знал, что сказать.

– Вы можете счесть меня бесчувственным, – выпалил он наконец, когда они уже подходили к садовой двери и окнам гостиной. – Мне никогда не удавалось выразить то, что я чувствую. Каким-то образом меня вечно тянет философствовать, но сейчас мне жаль вас. Да, это так. Поймите, не в моих силах помочь вам, изменив обстоятельства, но я сочувствую вам, причем так, что об этом лучше не говорить, поскольку ничего хорошего из этого не выйдет. Помните о том, что мне очень жаль вас! Я буду часто думать о вас, хотя, как мне представляется, и об этом тоже лучше не распространяться.

Она негромко проговорила:

– Я знаю, что вы мне сочувствуете. – После чего отняла у него свою руку, вбежала внутрь и, поднявшись наверх, оказалась в уединении своей комнаты.

Он же прямиком направился к матери, которая сидела перед нетронутым ленчем, раздосадованная непунктуальностью своей гостьи настолько, насколько это вообще было для нее возможно. Ей доложили, что мистер Гибсон приезжал и уже уехал, но она не смогла узнать, не оставил ли он какой-либо записки для нее. К тому же тревога о собственном здоровье, которую многие полагали ипохондрией, заставляла ее особенно остро желать слов мудрости, которые мог предложить ей доктор.

– Где ты был, Роджер? И где Молли? Мисс Гибсон, я имею в виду, – уточнила она, старательно соблюдая официальность в отношениях между молодой женщиной и молодым мужчиной, оказавшимися в одном доме.

– Я бродил по окрестностям с рыболовной сеткой. Кстати, я оставил ее на террасе. Там же я нашел сидящую на скамье мисс Гибсон, которая плакала так, словно сердце у нее разрывалось от горя. Ее отец собрался жениться во второй раз.

– Собрался жениться! Этого не может быть.

– Да, так оно и есть. И она очень тяжело приняла это известие, бедная девочка. Мама, думаю, ты должна отправить к ней кого-нибудь с бокалом вина, чашкой чая или чем-нибудь еще в этом роде. Признаться, я все время боялся, что она лишится чувств…

– Бедное дитя! Я сама поднимусь к ней, – заявила миссис Хэмли и встала из-за стола.

– Нет, ты не должна этого делать, – возразил Роджер, накрывая ее руку своей. – Мы и так заставили тебя ждать слишком долго. Кроме того, ты выглядишь бледной. Пусть этим займется Хаммонд. – И он позвонил в колокольчик.

Миссис Хэмли вновь опустилась на свое место, онемев от удивления.

– И на ком же он собирается жениться?

– Не знаю. Я не спрашивал ее об этом, а она мне не сказала.

– Как это похоже на мужчин. Добрая половина успеха всего дела зависит от того, на ком он намерен жениться.

– Что ж, согласен, мне следовало бы спросить ее об этом. Но как-то так получается, что в подобных ситуациях я становлюсь совершенно беспомощен. Мне было очень жаль ее, и тем не менее я просто не знал, что сказать.

– Но что же ты все-таки сказал?

– Я дал ей наилучший совет, какой только смог придумать.

– Совет! Тебе следовало бы утешить ее. Бедная маленькая Молли!

– Полагаю, если совет хорош, то это лучшее утешение.

– Все зависит от того, что ты понимаешь под словом «совет». Тише! Вот и она.

К их удивлению, Молли вошла, изо всех сил стараясь выглядеть, как обычно. Она умылась, уложила волосы и, отчаянно сдерживая слезы, пыталась вернуть себе власть над собственным голосом. Ей очень не хотелось расстраивать миссис Хэмли своим видом, полным боли и страданий. Она не знала, что в точности следует наставлениям Роджера – в первую очередь думать о других, а потом уже о себе, – но так оно и было. Миссис Хэмли не была уверена в том, что ей стоит начать разговор с тех новостей, которые она только что узнала от сына, но они настолько переполняли ее саму, что она не могла говорить ни о чем ином.

– Итак, я слышала, что твой отец намерен жениться, моя дорогая? Могу я поинтересоваться, на ком?

– На миссис Киркпатрик. По-моему, много лет назад она была гувернанткой у дочерей леди Камнор. Она часто и подолгу останавливается у них, они называют ее «Клэр» и, по-моему, очень привязаны к ней. – Молли старалась отзываться о будущей мачехе в самой благоприятной манере, в какой только могла.

– Кажется, я слышала о ней. Но, в таком случае, она не очень молода? Впрочем, это и к лучшему. К тому же она вдова. У нее есть семья?

– По-моему, одна дочка. Но я почти ничего о ней не знаю!

Молли опять готова была разрыдаться.

– Ничего страшного, моя дорогая. Всему свое время. Роджер, ты почти ничего не ешь. Куда ты собрался?

– Пойду принесу свою рыболовную сетку, в ней полно всяких штук, которые я не хотел бы потерять. Кроме того, как правило, я никогда много не ем.

Это была правда, но только отчасти. Он подумал, что будет лучше, если он оставит их одних. Его мать умела сопереживать и сочувствовать, как никто другой, и она непременно сумеет вытащить занозу из сердца девушки, когда останется с нею наедине. Едва он ушел, как Молли подняла заплаканные глаза на миссис Хэмли и сказала:

– Ваш сын был очень добр ко мне. Я намерена запомнить все, что он мне сказал.

– Рада это слышать, дорогая, очень рада. Судя по тому, что Роджер рассказал мне, я начала опасаться, что он прочел тебе нотацию. У него доброе сердце, но его манерам далеко до мягкости Осборна. Временами Роджер бывает грубоват.

– В таком случае мне нравится грубость. Она пошла мне на пользу. Она заставила меня понять, как дурно… ох, миссис Хэмли, я очень дурно повела себя с папой нынче утром.

Поднявшись с места, она подбежала к миссис Хэмли, бросилась ей на грудь и залилась слезами. Теперь она горевала не о том, что ее отец собрался жениться во второй раз, а о собственном непростительном поведении.

А Роджер оказался мягок и нежен если не в словах, то в поступках. Какой бы неразумной и преувеличенной ни представлялась ему скорбь Молли, она причиняла ей нешуточные реальные страдания, и юноша взял на себя труд облегчить их по-своему, что было весьма характерно для него. Тем же вечером он настроил свой микроскоп, а на маленький столик выложил все сокровища, собранные им во время утренней прогулки, после чего пригласил мать взглянуть на них. Разумеется, с нею пришла и Молли, на что он и рассчитывал. Он попытался заинтересовать девушку своими исследованиями, бережно раздувая первую слабенькую искорку любопытства, пока она не превратилась в желание расширить свои познания. Затем он принес книги по соответствующей тематике, переводя высокопарный и отчасти технический язык, коим они были написаны, на нормальную человеческую речь. Спускаясь к ужину, Молли думала о том, как вынесет все те долгие часы, что оставались до отхода ко сну, в течение которых она вольна говорить обо всем, кроме того, что занимало ее мысли. К тому же она опасалась, что уже успела утомить миссис Хэмли и прискучить ей их долгим послеобеденным tête-à-tête. Но вечерняя молитва и отход ко сну наступили гораздо быстрее ожидаемого; новое направление, которое приняли ее мысли, освежило ее, за что она была искренне благодарна Роджеру. Теперь оставалось дождаться завтрашнего дня, чтобы покаяться и принести извинения отцу.

Но мистеру Гибсону вовсе не требовались прочувствованные речи или слова. Он всегда-то избегал любого проявления чувств, а теперь, пожалуй, тоже понимал, что чем меньше будет сказано по вопросу, относительно которого они с дочерью не пришли к единому и безоговорочному согласию, тем лучше. Он прочел раскаяние в ее глазах, увидел, как сильно она страдает, и ощутил острый укол в сердце. Но он не дал ей выразить сожаление по поводу своего поведения минувшим днем, заявив:

– Ну, будет, будет. Довольно. Я знаю все, что ты хочешь сказать. Я знаю свою маленькую Молли, моего глупого маленького гусенка, лучше, чем она знает самое себя. Я привез тебе приглашение. Леди Камнор желает, чтобы ты провела следующий четверг у нее в Тауэрз!

– Ты хочешь, чтобы я поехала? – спросила она, чувствуя, как сжалось у нее сердце.

– Я хочу, чтобы вы с Гиацинтой поближе познакомились и научились любить друг друга.

– Гиацинта! – в полном недоумении повторила Молли.

– Да, Гиацинта! Глупее имени я еще не встречал. Но ее так зовут, и я должен называть ее этим именем. Я терпеть не могу имени Клэр, хотя так зовет ее миледи и все семейство в Тауэрз, а «миссис Киркпатрик» звучит чересчур официально и довольно глупо, учитывая, что она в скором времени поменяет фамилию.

– Когда, папа? – спросила Молли, чувствуя себя так, словно вдруг оказалась в чужом и враждебном мире.

– Не раньше Михайлова дня[29]. – А затем, прислушиваясь к собственным мыслям, он продолжил: – Но самое плохое заключается в том, что она увековечила собственное донельзя аффектированное имя, назвав дочь в свою честь. Синтия! Честное слово, глупость человеческая границ не имеет. Я рад, что ты у меня просто Молли, дитя мое.

– А сколько ей лет… Синтии, я имею в виду?

– Да-да, привыкай к ее имечку потихоньку. Полагаю, вы с Синтией Киркпатрик – ровесницы. Сейчас она пребывает во Франции, в какой-то школе, обучается манерности и жеманству. Но она приедет домой на свадьбу, и тогда ты сможешь с нею познакомиться, хотя, по-моему, после этого ей предстоит вернуться обратно еще на полгода или что-то около этого.

Глава 11. Попытка подружиться

Мистер Гибсон полагал, что Синтия Киркпатрик должна вернуться в Англию, дабы присутствовать на свадьбе своей матери, однако у самой миссис Киркпатрик подобных устремлений не было и в помине. Ее нельзя было назвать решительной женщиной в полном смысле этого слова, но каким-то образом ей удавалось не делать того, что ей не нравилось, а вот то, что было ей по нраву, она делала всегда и неизменно, во всяком случае пыталась. Итак, когда мистер Гибсон завел речь о предстоящей свадьбе, она молча выслушала его предложение о том, что Молли и Синтия должны стать подружками невесты, но в душе яростно воспротивилась тому, чтобы иметь рядом с собой дочь, которая своей юной красотой будет лишь подчеркивать увядшие прелести матери. Поэтому, по мере того как дальнейшие приготовления к свадьбе начали обретать реальные очертания, она лишь укрепилась в своем мнении, что Синтия должна безвестной оставаться в Булони.

В ту первую ночь после помолвки с мистером Гибсоном миссис Киркпатрик отправилась в постель, предвкушая скорое замужество. Она смотрела на него как на освобождение от рабства, коим стало для нее содержание школы, причем школы убыточной, в которой учениц едва насчитывалось для того, чтобы оплачивать аренду, налоги, еду, стирку и приглашение учителей. Она не видела причины, по которой должна возвращаться в Эшкомб, разве что только затем, дабы завершить свои дела и уложить одежду. Она надеялась, что пыл и страсть мистера Гибсона заставят его настаивать на немедленной женитьбе и на том, чтобы она не возвращалась к своей каторжной работе директрисы, а оставила ее раз и навсегда. Миссис Киркпатрик даже мысленно составила прочувствованную и страстную речь, обращенную к нему, достаточно убедительную, чтобы поверить в нее самой и заглушить угрызения совести, которые непременно начнут терзать ее после того, как ей придется сообщить родителям своих учениц о том, что она не намерена возобновлять обучение и что им предстоит искать новое место учебы для своих дочерей всего лишь за неделю до окончания летних каникул.

Холодным душем для миссис Киркпатрик стал разговор за завтраком на следующий день, когда леди Камнор начала строить планы относительно дальнейших намерений и обязательств двух влюбленных не первой молодости.

– Разумеется, вы не сможете вот так просто взять и бросить школу, Клэр. Свадьба не может состояться ранее Рождества, но это и к лучшему. Мы все как раз соберемся здесь, в Тауэрз, да и дети получат удовольствие, когда съездят в Эшкомб и посмотрят, как вы выходите замуж.

– Думаю… боюсь… полагаю, мистер Гибсон не согласится ждать так долго. В подобных обстоятельствах мужчины склонны проявлять нетерпение.

– Какой вздор! Лорд Камнор рекомендовал вас своим арендаторам, и, я уверена, ему не понравится, если им придется столкнуться с какими-либо неудобствами из-за этого. Мистер Гибсон непременно согласится со мной. Он – человек крайне здравомыслящий, иначе не был бы нашим семейным доктором. Но оставим это. Скажите, как вы намерены поступить со своей маленькой девочкой? Вы уже все устроили?

– Нет. Вчера для этого совершенно не было времени, а когда человек пребывает в волнении, ему трудно думать обо всем сразу. Синтии уже почти восемнадцать, то есть она достаточно взрослая, чтобы стать гувернанткой, если он этого захочет. Но я так не думаю, он производит впечатление человека ужасно доброго и щедрого.

– Что ж, я обязана выделить вам время сегодня на обустройство кое-каких ваших дел. Не тратьте его на всякие сентиментальные глупости, вы для этого слишком взрослая. Вам нужно найти друг с другом общий язык, ведь, в конце концов, речь идет о вашем собственном счастье.

Итак, они действительно прояснили для себя несколько вещей. К вящему разочарованию миссис Киркпатрик, мистер Гибсон полностью поддержал леди Камнор в том, что она ни в коем случае не должна обманывать доверия родителей своих учениц. Несмотря на то что он явно пребывал в полной растерянности относительно того, что будет с Молли до тех пор, пока она не окажется под опекой его новой жены в их собственном доме, а домашние неурядицы доставляли ему с каждым днем все больше неудобств, мистер Гибсон был слишком благороден и даже не заикнулся о том, чтобы миссис Киркпатрик оставила школу ради него хотя бы неделей ранее. Он не представлял, насколько легко ему удалось бы решить эту проблему. Прибегнув к помощи своих женских штучек и ухищрений, миссис Киркпатрик вполне могла внушить ему, что он просто жаждет, чтобы свадьба состоялась не позднее Михайлова дня.

– Я не могу передать словами, Гиацинта, какое утешение и облегчение испытаю, когда вы наконец станете моей женой – хозяйкой в моем доме, защитницей и матерью для бедной Молли. Но ни за что на свете я не позволю себе нарушить ваши предыдущие планы. Это было бы неправильно.

– Благодарю вас, любовь моя. Как вы бесконечно добры! На вашем месте многие мужчины думали бы только о своих желаниях и интересах! Я уверена, что родители моих дорогих учениц будут восхищаться вами и изрядно удивятся тому, как близко к сердцу вы принимаете их интересы.

– В таком случае ничего им не говорите. Я ненавижу, когда мною восторгаются. Почему бы вам не сказать, что таково ваше собственное желание – руководить школой до тех пор, пока они не сумеют найти себе новую директрису?

– Потому что у меня нет такого желания, – осмелилась признаться она. – Я хочу сделать вас счастливым. Я хочу превратить ваш дом в такое место, где вы сможете чувствовать себя покойно и отдыхать душой и телом. А еще я очень хочу лелеять и растить вашу славную Молли, в чем, надеюсь, вы убедитесь, когда я стану ее матерью. Я не желаю приписывать себе достоинства, коих у меня нет. Имей я возможность говорить прямо и открыто, я бы заявила: «Добрые, славные люди, вы должны найти новую школу для своих дочерей к Михайлову дню, потому что после этого срока я должна буду уехать и осчастливить других». Мне невыносима мысль о том, как после долгих объездов промозглыми ноябрьскими вечерами вы возвращаетесь домой, а там некому встретить и обогреть вас. Ах! Будь на то моя воля, я бы посоветовала родителям поскорее забрать своих дочерей у той, сердце которой уже занято, а потому она не вкладывает его в свою работу. Хотя на любую дату до Михайлова дня я тоже не согласна – это было бы нечестно и неправильно, и я уверена, что вы не стали бы заставлять меня – вы слишком добры для этого.

– Что ж, если вы полагаете, что мы поступаем с ними по справедливости, то пусть будет Михайлов день, я только «за». Но что скажет на это леди Камнор?

– О! Я сказала ей, будто опасаюсь, что вы не захотите ждать дольше из-за ваших сложностей со слугами, а еще из-за Молли, с которой мне нужно как можно скорее найти общий язык.

– Это уж точно. Бедное дитя! Боюсь, известие о моей женитьбе несколько выбило ее из колеи.

– Синтия тоже будет очень взволнована, – заявила миссис Киркпатрик, не желая, чтобы ее собственная дочь отставала от Молли в глубине чувств и привязанностей.

– Мы обязательно пригласим ее на свадьбу! Они с Молли будут подружками невесты, – с неосмотрительной горячностью заявил мистер Гибсон.

У миссис Киркпатрик были свои планы на этот счет, но она сочла за лучшее не противодействовать ему в открытую, пока у нее не появится вполне веский предлог, равно как и иная причина, самым естественным образом проистекающая из будущих обстоятельств. Поэтому в тот раз она лишь улыбнулась и ласково пожала ему руку, которую держала в своих ладонях.

Остается только гадать, кто сильнее – миссис Киркпатрик или Молли – желал, чтобы тот день, который им предстояло вместе провести в Тауэрз, закончился как можно скорее. Миссис Киркпатрик и так уже устала от девочек в классе. Все трудности и неприятности в ее жизни так или иначе были связаны с девочками. Она была еще очень молода, когда стала гувернанткой, и потерпела поражение в борьбе со своими ученицами в первом же месте, в которое попала. Ее элегантная внешность и манеры, равно как и внешний лоск, а вовсе не характер и приобретенные знания и навыки, позволяли ей устраиваться куда лучше других; в некоторых семьях ее откровенно обожали и баловали; тем не менее ей постоянно попадались непослушные, упрямые, чересчур добросовестные, предвзятые, любопытные или попросту чрезмерно наблюдательные девочки. А она, еще до рождения Синтии, мечтала о сыне, наивно полагая, что, если трое или четверо лишних родственников, стоящих на его пути, умрут, он может стать баронетом. Но вместо сына, увы и ах, у нее родилась дочь! Тем не менее, несмотря на всю свою абстрактную неприязнь к девочкам и отношение к ним как к «стихийному бедствию всей ее жизни» (причем ее предубеждение и антипатия отнюдь не уменьшились оттого, что она держала школу для «юных леди» в Эшкомбе), миссис Киркпатрик действительно намеревалась окружить любовью и заботой свою падчерицу, которую смутно помнила как черноволосого заспанного ребенка, в чьих глазах светилось неприкрытое восхищение ею. Миссис Киркпатрик приняла предложение мистера Гибсона главным образом потому, что устала самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Впрочем, как мужчина он ей нравился – нет, пожалуй, она даже любила его в своей вялой и апатичной манере и намеревалась быть любезной и ласковой с его дочерью, хотя и склонялась к мысли, что ей было бы куда легче, окажись на ее месте сын.

Молли тоже собиралась с духом. «Я буду похожа на Гарриет. Я буду думать о других. Я не стану думать о себе», – повторяла она про себя всю дорогу до Тауэрз. Но в ее желании, чтобы день закончился поскорее, не было эгоизма, хотя она и жаждала этого всем сердцем. Миссис Хэмли отправила ее в поместье в собственном экипаже, который должен был дожидаться девушку там и привезти обратно. Миссис Хэмли хотела, чтобы Молли произвела благоприятное впечатление, и послала за ней, чтобы взглянуть на девушку перед тем, как та отправится в гости.

– Не надевай свое атласное платье – белый муслин подойдет тебе лучше всего, моя дорогая.

– Не надевать атласное платье? Но оно же совершенно новое! И мне его доставили сюда.

– Тем не менее я уверена, что муслин будет тебе больше к лицу.

Мысль о том, что девочка может надеть «что угодно, только не этот ужасный клетчатый атлас», неотступно преследовала миссис Хэмли. И вот благодаря ей Молли выехала в Тауэрз в несколько старомодном, следует признать, но исключительно изысканном и женственном наряде. Там ее должен был встретить отец, но его задержали дела, и ей пришлось свести повторное знакомство с миссис Киркпатрик в гордом одиночестве (причем воспоминания о страданиях, перенесенных некогда ею в Тауэрз, были столь свежи в ее памяти, словно это случилось только вчера). Что до миссис Киркпатрик, то она постаралась проявить себя с самой лучшей стороны. Она ласково взяла Молли за руку, когда обе уселись на софу в библиотеке после того, как с приветствиями было покончено. Время от времени она поглаживала ладошку девушки, мурлыча при этом всякие банальности и пристально вглядываясь в ее зардевшееся жарким румянцем личико.

– Ах, какие у тебя глаза! Совсем как у твоего дорогого папочки! Мы с тобой обязательно полюбим друг друга, не правда ли, дорогая? Ради него!

– Я постараюсь, – храбро ответствовала Молли, но закончить предложение почему-то так и не смогла.

– И волосы у тебя такие же, как у отца, – прелестные, черные и вьющиеся! – провозгласила миссис Киркпатрик, бережно приподняв один из локонов, упавших Молли на висок.

– У папы волосы уже поседели, – сказала Молли.

– Правда? Я не заметила. И не замечу никогда. Для меня он навсегда останется самым привлекательным мужчиной на свете.

Мистер Гибсон и впрямь был привлекательным мужчиной, и комплимент доставил Молли удовольствие, но она не смогла удержаться, чтобы не сказать:

– Тем не менее он неизбежно постареет и волосы его станут седыми. Думаю, он по-прежнему останется привлекательным, но это будет уже зрелая красота немолодого человека.

– Ах, в этом все и дело, милая! Он всегда будет красив. Некоторые люди с годами не меняются. И он так любит тебя, дорогая.

Краска бросилась в лицо Молли. Она не нуждалась в уверениях в отцовской любви от этой незнакомой ей женщины. Девушка вдруг почувствовала, что в душе у нее поднимается гнев, а ее самообладания хватило лишь на то, чтобы промолчать.

– Ты просто не знаешь, как он отзывается о тебе. «Мое маленькое сокровище» – вот как он называет тебя. Временами во мне уже почти готова проснуться ревность.

Чувствуя, как в ее сердце пробуждается ожесточение, Молли отняла у нее свою руку. Подобные речи вызывали у нее внутренний протест, но она стиснула зубы и постаралась «быть хорошей».

– Мы должны сделать его счастливым. Боюсь, что дома его многое раздражает, но теперь со всем этим будет покончено. Ты должна рассказать мне, – мягко произнесла миссис Киркпатрик, заметив, что глаза Молли затуманились, – о том, что он любит или не любит, потому что кому, как не тебе, знать об этом.

Лицо Молли чуточку просветлело. Разумеется, она знала об этом. Не зря же она наблюдала за отцом и любила его так долго и беззаветно, не сомневаясь ни мгновения, что понимает его лучше, чем кто бы то ни было другой. Хотя вопрос о том, как миссис Киркпатрик сумела понравиться ему настолько, что он захотел жениться на ней, оставался открытым, Молли предпочла отнести его к категории необъяснимых. А миссис Киркпатрик тем временем продолжала:

– У всех мужчин имеются свои причуды и антипатии, даже у самых благоразумных. Я знавала некоторых джентльменов, которых выводили из себя совершеннейшие пустяки, такие как, например, оставленная открытой дверь, или пролитый на блюдце чай, или небрежно наброшенная на плечи шаль. Вот, кстати, – она заговорщически понизила голос, – я знаю один дом, в который больше никогда не пригласят лорда Холлингфорда только потому, что он не вытер ноги об оба коврика в холле! А теперь ты должна рассказать мне о том, что больше всего не любит твой отец, и я, зная его прихоти и капризы, постараюсь не совершать подобных ошибок. Ты должна стать моей маленькой подругой и помощницей в том, чтобы делать ему приятное. Для меня станет настоящим удовольствием угождать ему во всем. Включая и мои платья… какие цвета ему нравятся более всего? Я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы заслужить его одобрение.

Ее слова польстили Молли, а в голову закралась крамольная мысль о том, что отец, быть может, не так уж и ошибся в своем выборе, поэтому если она может помочь ему обрести новое счастье, то должна сделать это. И девушка крайне добросовестно принялась думать о желаниях и капризах мистера Гибсона, ломая голову над тем, что же более всего раздражает его в домашней обстановке.

– Думаю, – сказала она наконец, – что папа не слишком привередлив, но, полагаю, более всего раздражает его то, что ужин подается не вовремя, то есть ужин не готов к тому времени, когда он возвращается домой. Понимаете, ему часто приходится совершать долгие объезды, после чего предстоит новый обход, так что иногда выдается лишь полчаса свободного времени, а иногда – и того меньше, чтобы пообедать.

– Благодарю тебя, любовь моя. Пунктуальность! Да, в домашнем хозяйстве это очень важно. Именно это качество я пытаюсь привить своим юным леди в Эшкомбе. Неудивительно, что бедный мистер Гибсон недоволен тем, что ему не подают вовремя ужин, особенно если учесть, что работать ему приходится так много!

– Папе все равно, что он ест, лишь бы ему подали еду вовремя. Он готов довольствоваться хлебом и сыром, если повариха пришлет его вместо обеда.

– Хлеб и сыр! Мистер Гибсон ест сыр?

– Да, он очень любит его, – ответила ничего не подозревающая Молли. – Я видела, как он ел сыр с гренками, когда слишком устал, чтобы требовать чего-либо еще.

– О! Но, моя дорогая, мы должны покончить с этим. Мне не нравится мысль о том, что твой отец ест сыр, это же такая грубая пища с сильным запахом. Мы должны найти для него повариху, которая сможет приготовить ему омлет или что-либо столь же элегантное. Сыр годится лишь для кухни.

– Но папа его очень любит, – стояла на своем Молли.

– Ничего! Мы вылечим его от этого. Я терпеть не могу запах сыра и уверена, что он не захочет меня огорчать.

Молли промолчала. Девушка уже успела понять, что не следует чересчур откровенничать относительно вкусов своего отца. Пусть уж лучше миссис Киркпатрик разбирается с ними сама. В разговоре возникла неловкая пауза, обе не знали, что сказать, и старались найти нейтральную тему. Наконец первой заговорила Молли:

– Прошу вас, расскажите мне о Синтии, вашей дочери.

– Да, называй ее Синтией. Красивое имя, не правда ли? Синтия Киркпатрик. Не такое, правда, изящное, как мое прежнее – Гиацинта Клэр. Люди говорили, что оно очень мне идет. Я как-нибудь покажу тебе акростих, который сочинил на него один джентльмен, лейтенант 53-го полка. Ах, предвижу, что нам многое нужно будет сказать друг другу!

– Так что там с Синтией?

– Ах да! Насчет дорогой Синтии… Что бы ты хотела узнать, дорогая моя?

– Папа сказал, что она будет жить с нами. И когда же она приедет?

– О, как это мило со стороны твоего отца! Я могла рассчитывать только на то, что по окончании учебы Синтия получит где-нибудь место гувернантки. Ее к этому готовили, и в этом занятии есть свои преимущества. Но добрый дорогой мистер Гибсон и слышать об этом не желает. Только вчера он заявил, что после школы она должна приехать сюда и жить с нами.

– А когда она заканчивает школу?

– Она поступила в нее на два года. Не думаю, что я должна разрешить ей бросить учебу, которая заканчивается будущим летом. Она преподает английский и обучается французскому. Следующим летом она приедет сюда, и у нас образуется славный маленький квартет, не правда ли?

– Очень на это надеюсь, – отозвалась Молли. – Но ведь она же приедет на свадьбу? – застенчиво поинтересовалась она, не зная, насколько миссис Киркпатрик понравится упоминание о предстоящем бракосочетании.

– Твой отец очень просил меня, чтобы она приехала, но мы должны хорошенько обдумать этот вопрос, прежде чем принимать окончательное решение. Поездка обойдется весьма недешево!

– Она похожа на вас? Я очень хочу познакомиться с нею.

– Как говорят, она действительно очень мила. У нее яркая и броская внешность, совсем как у меня в ее возрасте. Но сейчас мне больше по душе темноволосая чужеземная красота, – заявила миссис Киркпатрик, вновь коснувшись локонов Молли и глядя на нее с мечтательной задумчивостью.

– Синтия… она, наверное, очень умная и образованная? – осведомилась Молли, опасаясь, как бы ответ миссис Киркпатрик не проложил между ними непреодолимую пропасть.

– Я очень на это рассчитываю, поскольку заплатила большие деньги за то, чтобы она обучалась у лучших преподавателей. Но вскоре ты сама с нею познакомишься, а теперь, боюсь, нам пора идти к леди Камнор. Мы с тобой очень мило поболтали, но я не сомневаюсь, что леди Камнор уже ждет нас, поскольку ей не терпится увидеться с тобой, моей будущей дочерью, как она тебя называет.

Молли последовала за миссис Киркпатрик в утреннюю гостиную, где и впрямь сидела леди Камнор, пребывавшая в некотором раздражении, оттого что завершила свой туалет чуть раньше обыкновенного, о чем Клэр не догадалась – хотя и должна была, – и не привела к ней Молли Гибсон для аудиенции четвертью часом ранее. Любая мелочь становится событием дня для выздоравливающего больного, и если бы немногим раньше Молли встретила с ее стороны покровительственное одобрение, то сейчас столкнулась с неприкрытой критикой. О характере леди Камнор девушка ровным счетом ничего не знала, ей лишь было известно, что она предстанет перед настоящей живой графиней, нет, куда больше – «той самой графиней» из Холлингфорда.

Миссис Киркпатрик ввела ее в комнату леди Камнор за руку и, представляя девушку, сказала:

– Моя дорогая маленькая дочурка, леди Камнор!

– Клэр, не говорите ерунды. Она еще не ваша дочь и может вообще не стать ею. Примерно треть помолвок, о которых я знаю, была расторгнута, так и не перейдя в брак. Мисс Гибсон, очень рада видеть вас ради вашего отца. Когда я узнаю вас получше, надеюсь, что смогу повторить то же самое и в отношении вас самой.

Молли от всего сердца надеялась, что эта суровая на вид дама, сидевшая, словно аршин проглотив, в мягком кресле для отдыха и производившая впечатление строгой отчужденности, не узнает ее получше. К счастью, леди Камнор приняла молчание Молли за покорное смирение и, после недолгой паузы, вызванной очередной инспекцией, продолжала:

– Да, да, мне нравится, как она выглядит, Клэр. Вы еще можете сделать из нее нечто. У вас есть большое преимущество, моя дорогая, – снова обратилась она к Молли, – иметь рядом с собой леди, которая уже подготовила несколько юных особ из благородных семей, как раз в тот момент, когда вы взрослеете и, соответственно, более всего в ней нуждаетесь. Вот что я вам скажу, Клэр! – В голову миледи пришла внезапная мысль. – Вы с нею должны познакомиться поближе, потому что ничего не знаете друг о друге. И поскольку свадьба ваша состоится не ранее Рождества, то что может быть лучше, если она вернется вместе с вами в Эшкомб! Она все время будет при вас и сможет воспользоваться теми преимуществами, которое дает общество других молодых особ, что особенно важно для единственного ребенка! Нет, положительно, это гениальный план! Как славно, что я его придумала!

Было бы затруднительно определить, которая из двух слушательниц леди Камнор оказалась сильнее раздосадована этой идеей, так некстати пришедшей миледи в голову. Мысль о том, что падчерица окажется на ее попечении раньше времени, ничуть не прельщала миссис Киркпатрик. Если Молли поселится у нее, то ей придется не только сказать «прощай» мелким хозяйственным мерам экономии, но и проститься с многочисленными маленькими радостями, совершенно невинными, но полагаемыми предосудительными и оттого тщательно скрываемыми, чему ее научила прошедшая жизнь: чудными романами из публичной библиотеки Эшкомба с загнутыми уголками, засаленные страницы которых она переворачивала ножницами, креслом для отдыха, в котором она предпочитала проводить свободное время, хотя сейчас, в присутствии леди Камнор, сидела строгая и напряженная; всякими вкусностями, восхитительными и крошечными, коими она баловала себя во время ужина в гордом одиночестве. Ото всех этих и множества других приятных излишеств придется отказаться, если Молли станет ее ученицей, причем ученицей-пансионеркой, живущей в доме директрисы школы, да хотя бы просто гостьей, как предлагала леди Камнор. Клэр была решительно настроена совершить две вещи: выйти замуж не позднее Михайлова дня и не допустить появления Молли у себя в Эшкомбе. Но она улыбнулась так сладко, словно прожект сей представлялся ей самым удачным на свете, и одновременно напрягла свои бедные мозги в поисках любых предлогов или резонов, которыми она сможет воспользоваться для отказа в будущем. Однако же Молли избавила ее от непосильного умственного перенапряжения. Остается только гадать, кто же из них троих был более всего удивлен словами, сорвавшимися с губ девушки. Она даже не собиралась открывать рот, но сердце ее переполняли чувства, и, не успев сообразить, что, собственно, делает, Молли выпалила:

– Этот план вовсе не кажется мне замечательным. Я имею в виду, миледи, что он мне решительно не по душе. Он означает, что последние несколько месяцев мне придется провести вдали от папы. Я постараюсь полюбить вас, – продолжала она, и глаза ее наполнились слезами. Обернувшись к миссис Киркпатрик, она доверчивым и одновременно исполненным благородства жестом вложила свою ладошку в ее руки. – Я очень сильно постараюсь и сделаю все, чтобы вы были счастливы, но вы не должны забирать меня от папы в те самые последние дни, что я могу провести с ним.

Миссис Киркпатрик ласково погладила ее руку, испытывая благодарность к девушке за ее явно выраженную оппозицию предложенному леди Камнор плану. Однако же при этом Клэр отчаянно не хотелось выступать в поддержку Молли до тех пор, пока леди Камнор словом или делом не выразит своего отношения к этому заявлению. Но то ли в словах Молли, то ли в ее искреннем и прямолинейном поведении оказалось нечто такое, что скорее позабавило леди Камнор в ее нынешнем расположении духа, вместо того чтобы привести в раздражение. Не исключено, что ей попросту прискучила всеобщая раболепная угодливость, которой ее окружали на протяжении вот уже многих дней.

Надев очки, она внимательным взглядом окинула обеих женщин, прежде чем заговорить:

– Клянусь честью, юная леди! Клэр, вам предстоит много работы. Хотя в том, что она говорит, есть изрядная доля правды. Девушка в ее возрасте должна крайне отрицательно отнестись к тому, что мачеха встает между нею и отцом, какие бы выгоды подобное положение вещей ни сулило ей в будущем.

Молли даже на миг показалось, будто она все-таки сможет подружиться с чопорной старой графиней, поскольку та с привычной для нее прозорливостью увидела, что предложенный ею план принесет девушке тяжелые испытания. Но в своем вновь обретенном желании больше думать о других она отчаянно страшилась причинить боль миссис Киркпатрик. В том, правда, что касается внешних признаков, ее страхи оказались совершенно безосновательными, поскольку улыбка по-прежнему играла на красивых розовых губах вышеозначенной дамы, и она ни на минуту не выпускала ее ладошки из своих рук, ласково поглаживая ее. Чем дольше леди Камнор смотрела на Молли, тем больший интерес вызывала у нее девушка, и за стеклами очков в золоченой оправе взгляд ее казался испытующим и проницательным. Она приступила к чему-то вроде допроса, задав несколько весьма откровенных вопросов, которые иная леди, не имеющая титула графини, пожалуй, постеснялась бы задать, но в которых тем не менее не было и следа желания оскорбить или унизить.

– Вам исполнилось шестнадцать, милочка, не так ли?

– Нет, мне уже семнадцать. День рождения у меня был три недели тому.

– Ну, это почти одно и то же, я бы сказала. Вы когда-нибудь учились в школе?

– Нет, никогда! Всему, что я знаю, меня научила мисс Эйре.

– Ага! Полагаю, эта самая мисс Эйре была вашей гувернанткой? Никогда бы не подумала, что ваш отец может позволить себе гувернантку. Но, разумеется, он должен лучше всех знать состояние собственных дел.

– Разумеется, миледи, – с едва уловимой язвительностью ответствовала Молли, которую задела даже тень сомнения в мудрости своего отца.

– Вы говорите «разумеется» таким тоном, словно это в порядке вещей, когда каждый досконально разбирается в собственных делах. Вы очень молоды, мисс Гибсон, очень. Вот доживете до моих лет, тогда и поймете, что к чему. Полагаю, вас обучали музыке, умению пользоваться глобусом, французскому и прочим подобным вещам, раз уж у вас была гувернантка? Никогда не слышала ни о чем подобном! – продолжала она, внезапно переходя к негодованию. – Единственная дочь! Будь у него полдюжины, тогда в этом был бы смысл.

Молли хранила молчание, но давалось ей это с большим трудом. Миссис Киркпатрик принялась ласкать ее руку еще настойчивее, надеясь таким образом выразить ей свое сочувствие и не дать выпалить что-либо предосудительное. Но ее ласка уже изрядно утомила Молли и лишь раздражающе действовала ей на нервы. Она с некоторым нетерпением отняла свою руку у миссис Киркпатрик.

К счастью, сохранить общий мир помогло то, что именно в этот самый момент было объявлено о приезде мистера Гибсона. Забавно наблюдать, как появление представителя противоположного пола в мужском или женском обществе способно мгновенно погасить тлеющие угольки разногласий и рассеять грозовые тучи. Именно так все и случилось сейчас: стоило только мистеру Гибсону войти в комнату, как миледи сняла очки и чело ее разгладилось; миссис Киркпатрик сумела весьма очаровательно зардеться румянцем; а что касается Молли, то личико ее осветилось восторгом и в улыбке засияли очаровательные белые зубки и ямочки на щеках.

После обмена первыми приветствиями у миледи состоялся приватный разговор с ее врачом, а Молли и ее будущая мачеха отправились бродить по саду, обнимая друг друга за талию или держась за руки, словно дети, заблудившиеся в лесу. В проявлении подобных нежностей миссис Киркпатрик выказала большое умение и сноровку, тогда как Молли явно тяготилась подобными знаками внимания, чувствуя себя не в своей тарелке. Она принадлежала к тому типу застенчивых людей, которым претит проявление нежности со стороны особ, не вызывающих у них мгновенной и инстинктивной симпатии.

Но вот подошло время раннего ужина; леди Камнор давала его в уединении собственной комнаты, пленницей которой она вынуждена была оставаться. Раз или два во время еды Молли показалось, что отцу неприятна роль немолодого влюбленного, какую его буквально напоказ заставляла играть перед слугами миссис Киркпатрик, прибегая к помощи нежных речей и недомолвок. Он постарался исключить из разговора все намеки на сентиментальность, ограничившись сугубо деловыми вопросами. А когда миссис Киркпатрик попробовала углубиться в тему будущих взаимоотношений всех присутствующих за столом, он настоял на том, чтобы отнестись к этому делу самым обыденным образом. Так продолжалось даже после того, как мужчины покинули комнату. У Молли в голове постоянно вертелась старинная поговорка, которую она слышала от Бетти: «Там, где двое, третий – лишний».

Но куда еще она могла пойти в этом чужом и незнакомом доме? И чем заняться? Из задумчивости ее вывели слова отца:

– Но что вы скажете о плане леди Камнор? Она говорит, что предлагала вам пригласить Молли пожить у себя в Эшкомбе до тех пор, пока мы не поженимся.

У миссис Киркпатрик вытянулось лицо. Ах, если бы Молли вновь высказалась против, как сделала это давеча в присутствии миледи! Но к предложению, высказанному ее отцом, следовало отнестись совсем по-другому, чем к словам незнакомой леди, пусть даже занимающей высокое положение. И потому Молли промолчала, она лишь побледнела, а на лице ее отразились тревога и печаль. И потому миссис Киркпатрик пришлось говорить самой за себя.

– План представляется мне совершенно очаровательным, вот только… Что ж! Мы ведь сами знаем, почему он неосуществим, не правда ли, любовь моя? И не скажем о нем папе, чтобы он не слишком возгордился. Нет! Думаю, что должна оставить ее с вами, дорогой мистер Гибсон, чтобы вы могли сполна насладиться обществом друг друга в эти последние несколько недель. С моей стороны было бы жестоко забирать ее у вас.

– Но, дорогая, я уже называл вам причину, по которой присутствие Молли в данный момент нежелательно! – нетерпеливо вскричал мистер Гибсон.

Чем больше он узнавал свою будущую жену, тем сильнее испытывал необходимость помнить о том, что, несмотря на свои недостатки и причуды, именно она сможет встать между Молли и авантюрами наподобие той, что совсем недавно приключилась с мистером Коксом. Он никогда не забывал, по крайней мере, об одной веской причине, заставившей его предпринять уже известные шаги, пусть даже она испарилась с гладкой поверхности памяти миссис Киркпатрик, не оставив там и намека на след. Но теперь, глядя на встревоженное лицо мистера Гибсона, она вспомнила о ней.

А вот какие чувства последние слова отца вызвали у Молли? Ее отправили подальше из дому по какой-то неведомой причине, о которой ей самой оставалось только гадать, но которая тем не менее стала известна этой совершенно чужой женщине. Неужели теперь между отцом и будущей мачехой будет полное доверие, а она окажется третьей лишней? Неужели теперь она сама и все, что касается ее – хотя каким именно образом, она не понимала, – отныне будет обсуждаться ими двоими, а ей придется пребывать в полном неведении? В сердце ее вонзилась горькая заноза ревности. Теперь она могла с равным успехом отправиться как в Эшкомб, так и куда-либо еще. Думать в первую очередь о счастье других – это, конечно, очень хорошо и мило, но разве это не означает полностью отказаться от собственной индивидуальности и задушить в себе ростки любви и желания, которые только и делают ее той, кем она является на самом деле? Тем не менее, похоже, в полном отказе от собственного «я» отныне и заключалось ее единственное утешение. Во всяком случае, так сейчас казалось Молли. Витая в столь высоких или, точнее, приземленных эмпиреях, она почти не обращала никакого внимания на разговор вокруг. Третий и впрямь оказался лишним, когда между остальными двумя членами компании возникло полное доверие, в котором ей было отказано. Она была положительно несчастлива, а ее отец ничего не замечал, потому что был полностью поглощен планами на будущее и своей новой женой. Но в действительности от его внимания ничего не ускользнуло, и ему было очень жаль свою маленькую дочурку. Вот только мистер Гибсон полагал, что их семью ждет большое семейное счастье в будущем, если он не станет навязывать Молли свои чувства, облекая их в слова. В общем и целом его план был таков: подавить чувства и эмоции, ничем не проявляя тех симпатий и сочувствия, которые он испытывал. Тем не менее, уходя, он надолго задержал ладошку Молли в своих руках, причем совсем не так, как только что простился с миссис Киркпатрик, и голос его смягчился, когда он пожелал своей маленькой девочке покойной ночи, добавив (чего с ним никогда не случалось ранее):

– Да благословит тебя Господь, дитя мое!

Молли держалась молодцом весь этот долгий день. Она ни разу не выказала гнева, отвращения, раздражения или сожаления, но, оставшись одна в экипаже Хэмли, девушка буквально разрыдалась и проплакала всю обратную дорогу до деревушки. Здесь она тщетно попыталась скрыть следы слез и прочих признаков своего горя. Она надеялась, что сумеет незамеченной проскользнуть наверх к себе в комнату и умыться холодной водой, прежде чем предстать перед хозяевами дома. Но у дверей в холл она нос к носу столкнулась с Роджером и сквайром, возвращавшимися после полуденной прогулки в саду и радушно предложившими ей свою помощь. Роджер моментально заметил, в каком расположении духа она пребывает, и сказал:

– Моя мать вот уже целый час ожидает вашего возвращения. – И первым направился в гостиную.

Но миссис Хэмли там не оказалось. Сквайр приотстал, чтобы поговорить с кучером об одной из лошадей, и молодые люди остались одни. Роджер продолжал:

– Боюсь, у вас был очень долгий и утомительный день. Я несколько раз вспоминал о вас, потому что знаю, как нелегко найти общий язык с новыми родственниками.

– Благодарю вас, – сказала Молли, и губы ее задрожали, она была готова вновь расплакаться. – Я очень старалась помнить о том, что вы мне говорили, и больше думать о других, но иногда это бывает так трудно… Да вы и сами это знаете, не так ли?

– Да, знаю, – сумрачно подтвердил он.

Роджер был вознагражден тем простым признанием, что она приняла близко к сердцу его слова и даже попыталась руководствоваться ими. В сущности, он ведь был очень молодым еще человеком и потому почувствовал себя польщенным. Пожалуй, именно это обстоятельство и подвигло его дать ей новый совет, на этот раз щедро разбавленный сочувствием. Роджер не хотел лишиться ее доверия, что, как он подозревал, со столь наивной и безыскусной натурой было бы чрезвычайно легко. Нет, он хотел помочь ей, предложив еще несколько принципов, на которые привык полагаться сам.

– Это и впрямь трудно, – признал он, – но со временем вы сами убедитесь, что они сделали вашу жизнь счастливее.

– Это невозможно, – печально проговорила Молли, качая головой. – Пытаться быть такой, какой меня хотят видеть другие, – дело утомительное и скучное, и я бы лишь погубила себя. Я не вижу здесь никакого выхода. Уж лучше тогда совсем не рождаться на свет. Что же до счастья, о котором вы говорите, то я более никогда не буду счастлива.

В том, что она говорила, чувствовалась какая-то подсознательная глубинная убежденность, и Роджер поначалу даже не нашелся что ответить. Куда легче оказалось опровергнуть уверения семнадцатилетней девушки в том, что она никогда больше не будет счастлива.

– Ерунда! Не исключено, что через десять лет, оглядываясь на нынешние испытания, вы сочтете их сущими пустяками.

– Пожалуй, они действительно выглядят глупыми. Допускаю, что спустя некоторое время все наши земные тяготы и впрямь покажутся нам пустяками, как сейчас они кажутся таковыми ангелам. Но мы – то, что мы есть, и есть сейчас, а не когда-нибудь потом, спустя долгое время. И еще мы – не ангелы, которые могут утешаться тем, что знают, чем все закончится.

До сих пор ей еще никогда не приходилось держать перед ним столь долгую речь. Они стояли рядом, она не сводила с него глаз и в конце слегка зарделась, сама не зная почему. Впрочем, и Роджер не отдавал себе отчета в том, отчего испытывает такое несказанное удовольствие, глядя в ее простое выразительное личико, и на мгновение забылся настолько, что перестал понимать, о чем она говорит, испытывая лишь жалость к ее печальной искренности. Но уже через мгновение он вновь пришел в себя. Но какое же это невероятное удовольствие даже для умудренного жизнью и опытом молодого человека двадцати одного года, когда на него снизу вверх, словно на Ментора с большой буквы, смотрит семнадцатилетняя девушка!

– Да, я все понимаю, вы правы: мы живем именно сейчас. Так что давайте не будем углубляться в метафизику, – сказал он, и Молли от удивления широко распахнула глаза. Получается, она, сама того не зная, заговорила о метафизике? – Каждого из нас в жизни ждет множество испытаний, преодолевать которые придется одно за другим, потихоньку и полегоньку. А, вот и моя мать! Она объяснит вам все куда лучше меня.

Таким образом, tête-à-tête превратился в трио. Миссис Хэмли прилегла, ей нездоровилось весь день. По ее словам, она очень скучала о Молли, и теперь ей хотелось во всех подробностях услышать рассказ о приключениях, поджидавших девушку в Тауэрз. Молли опустилась на табуретку в изголовье софы, а Роджер, хотя поначалу и взялся за книгу, углубившись в нее, чтобы не мешать, вскоре понял, что не понимает ни слова из прочитанного. Рассказ Молли оказался чрезвычайно интересным и занимательным, да и, кроме того, раз уж он вызвался помогать ей в трудную минуту, разве не было его обязанностью ознакомиться со всеми обстоятельствами ее дела?

Такое положение вещей сохранялось вплоть до самого отъезда Молли из Хэмли. Миссис Хэмли искренне сочувствовала ей даже в мелочах; как говорят французы, ее сочувствие распространялось en détail[30], а сквайра – en gros[31]. Последний воспринял ее невзгоды близко к сердцу и даже отчасти винил себя в этом, словно навлек на девушку все неприятности тем, что упомянул о возможной повторной женитьбе мистера Гибсона, едва только Молли появилась у них. Он не единожды говорил супруге:

– Клянусь честью, мне вообще не следовало упоминать об этом тогда, за нашим первым ужином. Вы помните, как она приняла мои слова? Как пророчество того, что должно было произойти. С того самого дня она выглядит бледной, и я готов биться об заклад, что она больше ни разу не получала удовольствия от еды. В будущем мне следует быть осторожнее с тем, что я говорю. При этом я вовсе не хочу сказать, будто Гибсон поступает неправильно, нет. Он поступает именно так, как будет лучше и для него, и для нее. Давеча я и сам сказал ему об этом. Тем не менее мне жаль девчонку. И я сожалею, что вообще заговорил об этом, клянусь! Мои слова и впрямь оказались пророческими, верно?

Роджер тоже старался отыскать благоразумный и подходящий способ утешить Молли, потому что он, хотя и по-своему, от всей души жалел девушку, которая прилагала все силы к тому, чтобы, несмотря на собственные горести, выглядеть веселой и жизнерадостной ради его матери. Ему казалось, будто высокие принципы и благородные наставления могут помочь делу. Но он ошибался, поскольку у каждого из нас имеются свои чувства и опыт, нередко вступающие в противоречие с чужими советами, пусть даже данными из самых лучших побуждений. Но связь между Ментором и его Телемахом становилась прочнее день ото дня. Он старался отвлечь девушку от черных мыслей, направив их в область, отличную от ее личных интересов. Вполне естественно, что его собственные увлечения оказались здесь как нельзя более кстати. Молли чувствовала, что Роджер заботится о ней и помогает, хотя и не понимала, как и почему, но после разговоров с ним она неизменно полагала, что знает, как творить добро, пусть даже весь мир ополчится на нее.

Глава 12. Подготовка к свадьбе

Тем временем любовная интрига парочки средних лет развивалась вполне успешно, хотя и по своим собственным канонам, которые устраивали их как нельзя лучше, несмотря на то, что могли показаться скучными и прозаичными людям более молодого возраста. Получив известия от своей супруги, в Тауэрз в радостном и приподнятом расположении духа прибыл лорд Камнор. Он, похоже, тоже был склонен полагать, что принял самое активное участие в сватовстве хотя бы уже тем, что просто заикнулся о нем. И по этому поводу он счел возможным обратиться к леди Камнор со следующими словами:

– Ну вот, все так, как я вам и говорил. Разве я не сказал вам, что роман Гибсона и Клэр – как раз то, что им нужно? Уже и не припомню, когда я в последний раз бывал так доволен чем-либо. Вы, разумеется, можете презирать сводничество и сватовство, миледи, но я лично горжусь ими. Теперь, после такого успеха, я уж точно продолжу искать подходящие пары среди своих знакомых средних лет. Правда, с молодыми людьми я связываться не намерен: у них слишком богатое воображение. Но раз уж я добился желаемого в этом деле, то буду продолжать и дальше.

– Продолжать что? – сухо осведомилась леди Камнор.

– О, планирование, конечно! Вы же не станете отрицать, что это я задумал этот союз.

– Не думаю, что своим планированием вы принесете какую-либо пользу, впрочем, как и вред, – отозвалась она, демонстрируя несомненный здравый смысл.

– Это наводит людей на нужные мысли, дорогая.

– Да, если вы расскажете им о своих планах, то это, разумеется, наведет их на нужные мысли. Но ведь в данном случае вы не разговаривали ни с мистером Гибсоном, ни с Клэр, не так ли?

Перед внутренним взором миледи всплыл тот забавный момент, когда Клэр наткнулась на приснопамятный пассаж в письме лорда Камнора, но она не стала ничего говорить о нем супругу, предоставив ему возможность самостоятельно выпутываться из затруднительного положения.

– Нет! Я не разговаривал ни с кем из них, разумеется, не разговаривал.

– В таком случае вы, без сомнений, обладаете даром месмерического[32] внушения, поскольку сумели навязать им свою волю, если уж намерены присвоить себе все лавры за участие в организации этого союза, – безжалостно продолжала его супруга.

– Право слово, затрудняюсь ответить. Нет смысла оглядываться назад и вспоминать, что я говорил, а что – нет. Я удовлетворен достигнутым, и мне этого вполне довольно, а потому я намерен продемонстрировать им, какое получил удовольствие. Я подарю Клэр какую-нибудь безделушку и устрою им завтрак в Манор-хаусе в Эшкомбе. Я лично напишу Престону и отдам необходимые распоряжения. Когда, вы говорите, они должны пожениться?

– Думаю, им лучше подождать до Рождества, о чем я и поставила их в известность. Дети получат удовольствие, побывав на свадьбе в Эшкомбе. Я всегда волнуюсь, что, если погода на каникулах окажется плохой, им будет скучно в Тауэрз. Когда стоит мороз, это совсем другое дело, ведь тогда они могут кататься в парке на коньках и санках. Но в последние два года случалась такая слякоть, что их нельзя не пожалеть, бедняжек!

– А остальные бедняжки согласятся ждать, чтобы устроить праздник для ваших внуков? «Устроить римские каникулы». Кажется, у Поупа[33] или кого-то еще есть такие строчки. «Устроить римские каникулы…» – повторил милорд, весьма довольный тем, что способен цитировать фразы классиков по памяти.

– Эти слова принадлежат Байрону, и они не имеют ни малейшего касательства к тому, о чем мы с вами говорим. Я удивлена, что ваша милость цитирует Байрона, который был крайне аморальным стихоплетом.

– Я видел, как он принимал присягу в палате лордов, – извиняющимся тоном пояснил лорд Камнор.

– Довольно! Чем меньше о нем вспоминать, тем лучше, – отрезала леди Камнор. – Я уже заявила Клэр, что ей лучше не думать о том, чтобы выйти замуж до Рождества, и что бросать школу в такой спешке не годится.

Но Клэр вовсе не собиралась дожидаться Рождества; в кои-то веки она осмелилась пойти против воли графини, не прибегая, впрочем, ни к открытой оппозиции, ни к бурным выражениям протеста. Гораздо труднее оказалось разубедить мистера Гибсона приглашать Синтию на свадьбу, пусть даже после нее девушка должна была немедленно вернуться в свою школу в Булони. Поначалу Клэр заявила, что этот план представляется ей восхитительным и очаровательным, а потом добавила, что она опасается, что ради того, чтобы иметь своего дорогого ребенка подле себя, ей придется отказаться от собственных желаний, потому что поездка, дескать, обойдется непомерно дорого.

Но у мистера Гибсона, крайне экономного в повседневных расходах, оказалась по-настоящему щедрая душа. Он уже продемонстрировал это, отказавшись от права на пожизненное владение очень небольшой земельной собственностью своей будущей супруги, оставленной ей покойным мистером Киркпатриком, в пользу Синтии; при этом он предпринял меры, необходимые для того, чтобы по окончании школы она бы приехала к нему домой в качестве его дочери. Доход от этой собственности составлял тридцать фунтов в год. И теперь, решая вопрос относительно присутствия дочери Клэр на их свадьбе, он вручил миссис Киркпатрик три пятифунтовые банкноты, заявив, что эти деньги должны помочь преодолеть препятствия для приезда Синтии. В тот момент миссис Киркпатрик была склонна согласиться с ним и, поддавшись влиянию его личности, внушила себе, будто таково и ее желание. Если бы письмо и деньги были бы отправлены в тот же самый день, пока длилось это очарование, то Синтия, пожалуй, и впрямь стала бы подружкой невесты для своей матери. Но написать письмо помешала сотня мелких недоразумений и прочих хлопот, и к следующему дню материнская любовь несколько поубавилась; ценность же денег, напротив, возросла: они были очень нужны самой миссис Киркпатрик, ведь они всегда доставались ей тяжким трудом. При этом представляющаяся необходимой разлука матери с дочерью уменьшала количество выражений привязанности, коими она должна была осыпать свое дитя. Итак, миссис Киркпатрик вновь сумела убедить себя в том, что было бы неразумно отрывать Синтию от учебы и препятствовать исполнению дочерью ее обязанностей сразу же после начала семестра. И она написала письмо мадам Лефевр, в котором настолько убедительно изложила вышеозначенные доводы, что полученный ею ответ буквально повторял их слово в слово. Суть этого послания была передана мистеру Гибсону, чье владение французским языком оставляло желать лучшего, и досадное недоразумение было улажено к его негромкому, но искреннему сожалению. А вот пятнадцать фунтов обратно к нему так и не вернулись. Собственно говоря, не только эта сумма, но и большая часть из той сотни фунтов, что лорд Камнор пожаловал ей в качестве приданого, ушли на то, чтобы покрыть ее долги в Эшкомбе; поскольку с тех пор, как миссис Киркпатрик возглавила школу, ее можно было назвать какой угодно, только не процветающей. К ее чести следует заметить, что она предпочла рассчитаться с долгами, а не тратить деньги на пышный свадебный наряд и украшения. Это было одно из тех достоинств, за которые миссис Киркпатрик следовало уважать, – она всегда аккуратно оплачивала счета магазинов, с которыми имела дело; пожалуй, можно сказать, что в таких случаях в ней просыпалось чувство долга. Какими бы недостатками ни грешила ее легкомысленная и поверхностная натура, она всегда испытывала неловкость до тех пор, пока полностью не рассчитывалась с долгами. Тем не менее угрызения совести не помешали ей присвоить деньги будущего супруга и пустить их на собственные нужды, как только было решено, что они не будут использованы по первоначальному предназначению. Все те предметы и безделушки, что она на них приобрела, должны были произвести неизгладимое впечатление на женскую половину Холлингфорда. Она с легкостью убедила себя в том, что постельное, столовое, равно как и нижнее белье, никто не увидит, а вот каждое надетое ею платье непременно даст обильную пищу для пересудов в маленьком городке.

Как результат, запас ее нижнего белья отличался крайней ограниченностью, а нового у нее не было вовсе. Зато оно было очень изящным, и она аккуратно штопала его своими ловкими пальчиками в те долгие вечера, когда просиживала за этой работой, уложив своих воспитанниц спать и говоря себе, что уж в следующий раз шитьем вместо нее будет заниматься кто-либо иной. И впрямь, в такие часы в памяти у нее всплывали многочисленные оказии и обстоятельства, когда она вынуждена была повиноваться чужой воле, и Клэр давала себе слово, что они никогда более не повторятся. Люди вообще склонны преувеличивать ценность нового образа жизни, отличного от того, к которому они привыкли, надеясь, что уж он-то будет свободен от забот и треволнений! Она вдруг вспомнила, как однажды нынешним летом в Тауэрз, уже будучи помолвлена с мистером Гибсоном, провела битый час перед зеркалом, укладывая волосы в новую прическу, тщательно скопированную из модного журнала миссис Брэдли, после чего сошла вниз во всем великолепии, ожидая своего возлюбленного. Но леди Камнор безжалостно отправила ее обратно, словно она была несмышленой девочкой, и велела уложить волосы по-старому, дабы не строить из себя посмешище! В другой раз ее заставили переодеться в платье, которое, по ее мнению, шло ей куда меньше, зато вполне соответствовало вкусам леди Камнор. По большому счету, все это были пустяки, но пустяки, служившие недавними и живыми примерами того, что ей приходилось терпеть и сносить на протяжении долгих лет. И ее привязанность к мистеру Гибсону возрастала пропорционально тому сонму мелких и крупных несчастий, средством избавления от которых он должен был стать. В конце концов, это время надежд и кропотливого шитья, изредка разбавляемое обучением, нельзя было назвать таким уж неприятным. Вопрос со свадебным платьем был решен. Его должны были презентовать ей ее бывшие воспитанницы из поместья Тауэрз, как и вообще одеть с головы до пят в этот достопамятный день. Лорд Камнор, как мы уже упоминали выше, подарил ей сотню фунтов в качестве приданого и дал мистеру Престону carte-blanche[34] в отношении свадебного завтрака, который должен был состояться в старой зале Манор-хауса в Эшкомбе. Леди Камнор, несколько раздосадованная тем, что свадебная церемония не была отложена до рождественских каникул ее внуков, тем не менее подарила миссис Киркпатрик превосходные часы с цепочкой английской работы, куда более увесистые и неудобные, зато намного более надежные, чем та иностранная безделица, что так долго провисела у нее на талии, часто вводя ее в заблуждение.

Таким образом, приготовления Клэр продвигались вперед весьма успешно, тогда как мистер Гибсон пока что не предпринял ровным счетом ничего, дабы привести собственное жилище в приличествующий его новому статусу вид. Он знал, что должен сделать что-нибудь. Но что именно? С чего начать, когда вокруг столько работы, а у него так мало времени для надзора? В конце концов, после долгих размышлений он принял весьма мудрое решение попросить одну из мисс Браунинг по старой дружбе взять на себя заботы о необходимых приготовлениях в его доме, которые нужно было сделать в первую очередь, а все прочие украшательства и отделку отдать на откуп своей будущей супруге. Но, прежде чем обратиться к обеим мисс Браунинг с подобной просьбой, он должен был рассказать им о своей помолвке, которую до сих пор держали в тайне от городских обывателей, объяснявших его частые визиты в Тауэрз состоянием здоровья графини. Мистер Гибсон представил, с каким злорадством хихикал бы за спиной вдовца зрелого возраста, который явился бы к нему с признанием, подобным тому, что он сам собирался сделать обеим мисс Браунинг. Мысль о предстоящем визите вызвала у него нескрываемое отвращение, но делать было нечего, и однажды вечером он нанес им «случайный», как они выразились, визит и поведал свою историю. В конце первой главы – то есть в конце повествования о «телячьих нежностях» мистера Кокса – мисс Браунинг удивленно всплеснула руками.

– Подумать только! Молли, которую я помню совсем еще крохой, обзавелась возлюбленным! Однако! Сестрица Феба, – позвала она сестру, которая как раз входила в комнату, – у нас для тебя невероятные новости! У Молли Гибсон появился возлюбленный! Можно даже сказать, что ей едва не сделали предложение руки и сердца! Не правда ли, мистер Гибсон? А ведь ей всего шестнадцать!

– Семнадцать, сестрица, – поправила ее мисс Феба, гордившаяся тем, что знала все о домашних делах дорогого мистера Гибсона. – Ей исполнилось семнадцать 22 июня.

– Что ж, будь по-твоему. Семнадцать, если тебе так больше нравится! – нетерпеливо бросила мисс Браунинг. – Но факт остается фактом – у нее есть возлюбленный. А мне казалось, что еще вчера она бегала в коротких штанишках.

– Уверена, что ее история настоящей любви будет развиваться красиво и гладко, – заявила мисс Феба.

Мистер Гибсон понял, что настал его черед, ведь эта история не была рассказана еще и наполовину, а он не хотел, чтобы они слишком уж углубились в дебри рассуждений о любовной интрижке Молли.

– Молли об этом ничего не знает. Я даже не заикался о ней никому, кроме вас двоих и еще одного старого друга. Я хорошенько выбранил Кокса и сделал все, чтобы удержать его привязанность, как он сам выразился, в рамках приличий. Но при этом я решительно не представлял, что делать с Молли. Мисс Эйре уехала, а оставить их двоих в доме без присутствия достойной доверия женщины я, сами понимаете, просто не мог.

– Ах, мистер Гибсон! Почему же вы не отправили ее к нам? – прервала его мисс Браунинг. – Мы бы сделали для вас все, что в наших силах. Ради вас и ради ее бедной покойной матери…

– Благодарю вас. Я не сомневался в вас, но нельзя же было оставить ее в Холлингфорде как раз тогда, когда Кокса охватил праведный пыл влюбленности. Правда, сейчас ему уже лучше. После показательного голодания, которое он счел нужным продемонстрировать, аппетит вернулся к нему с удвоенной силой. Только вчера он съел три порции пудинга из черной смородины.

– Вы, пожалуй, слишком уж великодушны, мистер Гибсон. Три порции! И ровно столько же мяса, смею предположить?

– А! Я упомянул об этом только потому, что у молодых людей обычно наблюдаются качели между любовью и аппетитом, и посему третью порцию я счел хорошим знаком. Но, как вы понимаете, то, что случилось один раз, может повториться и в другой.

– Не знаю, право. Фебе однажды предлагали руку и сердце, – протянула мисс Браунинг.

– Ш-ш, тише, сестрица! Если мы станем говорить об этом, это может оскорбить его чувства.

– Какой вздор, дитя мое! Это было двадцать пять лет тому, а теперь уже и его старшая дочь сама вышла замуж.

– Признаю, он не отличался постоянством, – умоляюще проговорила мисс Феба своим тонким и нежным голосом. – Отнюдь не все мужчины – в отличие от вас, мистер Гибсон, – готовы хранить верность своей первой любви.

Мистер Гибсон поморщился. Его первой любовью была Джинни, но ее имя никогда не упоминалось в Холлингфорде. Его супруга – добропорядочная, славная, красивая и любимая, пока была жива, – не была его второй и даже третьей любовью. Вдобавок сейчас ему предстояло сделать признание в намерении жениться во второй раз.

– Так-то оно так, – сказал он. – Во всяком случае, я решил, что должен сделать что-либо, дабы уберечь Молли от подобных авантюр, пока она еще слишком юна и пока я сам не санкционирую нечто в этом роде. Маленький племянник мисс Эйре заболел скарлатиной…

– Ах! Какое невнимание с моей стороны – не справиться о его здоровье. Как себя чувствует маленький бедняжка?

– Хуже… лучше. Это не имеет никакого отношения к тому, что я собираюсь сказать. В общем, дело обстояло таким образом, что мисс Эйре не сможет вернуться в мой дом еще некоторое время, а я больше не мог оставить Молли и дальше жить в Хэмли.

– Ага! Теперь понимаю, чем был вызван столь внезапный визит в Хэмли. Право слово, это так романтично.

– Мне так нравится слушать об историях любви, – промолвила мисс Феба.

– В таком случае, если вы дадите мне возможность продолжить, то услышите о моей, – заявил мистер Гибсон, начиная терять терпение, оттого что его без конца прерывают.

– Вашей! – пролепетала мисс Феба.

– Господи, спаси и сохрани! – с куда меньшим чувством проговорила мисс Браунинг. – Что же будет дальше?

– Моя женитьба, надеюсь, – ответил мистер Гибсон, принимая ее удивление за чистую монету. – Именно об этом я и пришел поговорить с вами.

Слабый лучик надежды вспыхнул в груди мисс Фебы. Она часто говорила сестре, завивая волосы (дамы носили локоны в те времена), что «единственным мужчиной, который может заставить ее задуматься об узах брака», был мистер Гибсон. И что если он когда-либо сделает ей предложение, то «в память о бедной Мэри она сочтет себя обязанной принять его». Впрочем, при этом она не объясняла, в чем должно заключаться удовлетворение, которое она даст покойной подруге, выйдя замуж за ее последнего супруга. Феба принялась нервно перебирать концы своего черного атласного передника. Подобно халифу из восточных сказок, в одно мгновение перед нею пронеслась череда возможностей длиною в жизнь. Но самым главным вопросом оставался следующий: сможет ли она оставить сестру? Живи настоящим, Феба, и послушай, о чем идет речь, прежде чем тревожиться из-за дилеммы, которая никогда не случится.

– Разумеется, я не мог не беспокоиться о том, кто должен стать хозяйкой в моей семье и матерью моей девочки. Но, полагаю, наконец-то я принял решение. Леди, на которой я остановил свой выбор…

– Скажите же нам немедленно, кто она такая, не томите! – воскликнула прямая и непосредственная мисс Браунинг.

– Миссис Киркпатрик, – сообщил новоявленный жених.

– Как! Гувернантка из Тауэрз, с которой так носится графиня?

– Да, они ее очень ценят, и весьма заслуженно. Сейчас она держит школу в Эшкомбе и привычна к ведению домашнего хозяйства. Она воспитывала юных леди в Тауэрз, и у нее имеется собственная дочь, так что она, скорее всего, выкажет теплые материнские чувства по отношению к Молли.

– Она всегда выглядит очень элегантно, – заявила мисс Феба, посчитавшая своим долгом сказать что-либо хвалебное, дабы скрыть мысли, только что промелькнувшие у нее в голове. – Я видела, как она возвращалась в экипаже вместе с графиней. Очень красивая женщина, должна признать.

– Какой вздор, сестрица, – возразила мисс Браунинг. – Какое отношение к этому делу имеет ее красота или элегантность? Или тебе знаком хоть один вдовец, решивший сочетаться повторным браком из-за таких пустяков? В таких случаях всегда следует руководствоваться чувством долга, не правда ли, мистер Гибсон? Одному нужна экономка, другому требуется мать для его детей, третий полагает, что это понравилось бы его покойной супруге.

Пожалуй, старшей сестре тоже пришла в голову мысль о том, что мистеру Гибсону следовало бы остановить свой выбор на Фебе, поскольку в голосе ее прозвучала нескрываемая язвительность. Мистер Гибсон, впрочем, был вполне привычен к этому и потому решил не обращать на нее внимания.

– Будь по-вашему, мисс Браунинг. Вы так безошибочно разгадали мои мотивы, хотя сам я с ними еще не определился. Зато я совершенно точно знаю, что не желаю терять своих старых друзей, и потому прошу их любить мою будущую жену хотя бы ради меня. На всем белом свете я не знаю других таких женщин, за исключением Молли и миссис Киркпатрик, к кому я относился бы с таким же уважением, как к вам. Кроме того, я хотел спросить, не могла бы Молли погостить у вас до моего бракосочетания?

– Вы могли бы попросить нас об этом, прежде чем обращаться с подобной просьбой к миссис Хэмли, – ответствовала мисс Браунинг, делая над собой усилие, дабы сменить гнев на милость. – Мы – ваши старые друзья. И мы были подругами ее покойной матери, хотя и не принадлежим к сливкам местного общества.

– Это несправедливо, – заявил мистер Гибсон. – И вы сами знаете об этом.

– Нет, не знаю. Вы неизменно предпочитаете общество лорда Холлингфорда, когда вам удается заполучить его, и едва ли не намеренно избегаете мистера Гуденоу или мистера Смита. А еще вы постоянно бываете в Хэмли.

Мисс Браунинг была не из тех, кто сдается легко.

– Я ищу общества лорда Холлингфорда, как искал бы общества любого человека его знаний, вне зависимости от титула или занимаемой должности, будь то младший учитель, плотник или сапожник. Главное, чтобы они обладали свойствами ума, которые понятны и близки мне. Мистер Гуденоу – превосходный стряпчий, прекрасно разбирающийся в хитросплетениях местной политики, но больше его, увы, ничто не интересует.

– Хорошо-хорошо, не будем спорить. От этого у меня всегда начинает болеть голова, что может подтвердить Феба. Я не имела в виду ничего такого. Этого довольно, не правда ли? Я согласна взять обратно любые свои слова, лишь бы избежать ненужных препирательств. Так о чем мы говорили до того, как вы пустились в рассуждения?

– О том, что дорогая маленькая Молли нанесет нам визит, – подсказала мисс Феба.

– Я должен был обратиться к вам с самого начала, вот только Кокс буквально впал в неистовство со своей любовью. Я не знал, чего еще от него можно ожидать и какие неприятности он способен доставить и Молли, и вам. Но сейчас он изрядно поостыл, как мне представляется. Отсутствие объекта воздыханий оказывает успокаивающее действие, и теперь я полагаю, что Молли может без опаски находиться с ним в одном городе, если не считать нескольких вздохов, кои способна вырвать у него случайная встреча с нею. Но я хочу попросить вас еще об одном одолжении, так что сами видите, мне совсем не с руки препираться с вами, мисс Браунинг. Напротив, я хочу предстать перед вами в роли смиренного просителя. Что-то нужно сделать с домом, дабы подготовить его для будущей миссис Гибсон. Он отчаянно нуждается в покраске и смене обоев, да и в новой мебели, пожалуй, но я положительно не представляю, с чего начать. Не будете ли вы так добры взглянуть на него и решить, на что можно употребить сотню фунтов? Стены в столовой необходимо покрасить, обои для гостиной мы оставим ее выбору, и у меня есть немного свободных денег, чтобы она сама занялась этой комнатой. Но вот весь остальной дом я бы поручил вашему вниманию, если только вы согласитесь помочь старому другу.

Подобная задача пришлась по вкусу мисс Браунинг, учитывая ее властолюбивую натуру. Распоряжение деньгами подразумевало патронаж над местным торговым людом, чем она с удовольствием занималась при жизни отца, но чего была напрочь лишена после его кончины. Уверенность мистера Гибсона в наличии у нее хорошего вкуса и бережливости моментально вернула ей добродушное расположение духа, тогда как мисс Феба уже предвкушала все удовольствия, связанные с визитом Молли.

Глава 13. Новые друзья Молли Гибсон

Время летело быстро; наступила уже середина августа, так что если с домом и можно было что-либо сделать, то делать это следовало немедленно. И впрямь, уже через несколько дней предварительная договоренность мистера Гибсона с обеими мисс Браунинг отнюдь не казалась поспешной или преждевременной. Сквайр получил известия, что Осборн все-таки намерен заглянуть домой на несколько дней перед тем, как отправиться за границу, и хотя растущая близость между Роджером и Молли ничуть его не тревожила, он едва не ударился в панику при мысли о том, что его наследник может увлечься дочкой местного эскулапа. Он настолько спешил избавиться от нее до того момента, как Осборн вернется домой, что его супруга пребывала в постоянном страхе, как бы их гостья не заметила очевидного и не оскорбилась.

Каждая девушка лет семнадцати или около того, способная к размышлениям, склонна творить себе кумира из первого же встречного, который представит ей новую или расширенную систему моральных ценностей, отличную от той, какой она подсознательно руководствовалась до этого. Таким кумиром и стал для Молли Роджер. Она хотела знать его мнение и полагалась на его авторитет практически по любому поводу, хотя он ограничился лишь парой слов, отчего они обрели силу непреложной заповеди – надежных принципов, коими она должна была руководствоваться в своем поведении, тем самым признав естественное превосходство молодого высокообразованного человека выдающегося ума перед невежественной девушкой семнадцати лет, способной тем не менее к должному восприятию и не чуждой благодарности. Но, несмотря на то, что они чрезвычайно сблизились в таких вот приятных взаимоотношениях, оба представляли себе в совершенно ином свете того, кто в будущем должен был завладеть их сердцами, – свою единственную и настоящую любовь. Роджер рассчитывал найти возвышенную и серьезную даму, равную ему по уму, которой он мог бы поклоняться; прекрасной наружности, безмятежного нрава и мудрости, всегда готовую дать совет – словом, такую, как Эгерия[35]. Робкие же девичьи мечты Молли целиком и полностью занимал неведомый Осборн, являвшийся ей то в образе трубадура, то рыцаря на белом коне, о которых он писал в одном из своих стихотворений; скорее, впрочем, кто-нибудь, похожий на Осборна, нежели Осборн собственной персоной, поскольку она страшилась облечь своего будущего героя в кровь и плоть. Так что сквайр действовал вполне разумно, желая отослать ее из своего дома до возвращения Осборна, особенно если хотел сохранить ее душевное спокойствие. Но когда она действительно уехала из поместья, он принялся ужасно скучать по ней. Так приятно было иметь рядом эту девушку, выполняющую необременительные обязанности дочери, оживляющую семейные трапезы, когда весь разговор за столом зачастую велся исключительно между ним и Роджером, своим присутствием, наивными вопросами, неподдельным интересом к предмету их беседы и веселыми репликами в ответ на его добродушное подтрунивание.

Да и Роджер скучал по ней. Иногда ее замечания оказывались необычайно здравомыслящими и заставляли его углубляться в очередной предмет его интересов, чему он предавался с превеликой радостью. В другой раз он чувствовал, что действительно приходит ей на помощь в трудную минуту или пробуждает интерес к книгам, представлявшим более серьезные материи, нежели рыцарские романы или поэзия, коими она увлекалась до сих пор. Он ощущал себя внимательным наставником, которого вдруг лишили самого многообещающего из его учеников. Молодой человек спрашивал себя, как же она будет обходиться без него, не повергнут ли ее в растерянность и недоумение те книги, что он дал ей почитать, и как она сумеет найти общий язык со своей мачехой? Первые несколько дней после отъезда из поместья она изрядно занимала его мысли. Но дольше и сильнее всех сожалела о разлуке с девушкой миссис Хэмли. Молли заняла в ее сердце место дочери, и теперь ей недоставало чисто женского общения, игривой заботы, нежности, искреннего внимания, откровенной потребности в симпатии и сочувствии, которые Молли так часто демонстрировала в последнее время. Словом, отзывчивая и сердобольная миссис Хэмли полюбила девушку всей душой.

Молли тоже не осталась равнодушной к смене окружения. Она винила себя за то, что столь остро чувствует произошедшие с нею перемены. Но она не могла не замечать того, что вследствие пребывания в Хэмли-холле обрела некий лоск и утонченность. Ее старые добрые друзья, обе мисс Браунинг, настолько потакали ей и баловали ее, что она стыдилась того, что замечает грубость и резкость их голосов, провинциальное произношение, полное отсутствие интереса к тому, как устроен мир, и жадное любопытство в отношении мельчайших подробностей чьей-либо личной жизни. Они задавали ей такие вопросы о ее будущей мачехе, на которые она попросту не знала, что ответить, ибо верность и любовь к отцу не позволяли ей высказаться прямо и откровенно.

Молли неизменно радовалась, когда они начинали расспрашивать ее о событиях в Холле; девушка настолько полюбила там всех, включая собак, что отвечать ей было совсем нетрудно, и она ничуть не возражала против того, чтобы посвятить их во все подробности, вплоть до покроя больничных платьев, которые носила миссис Хэмли, или того, какое вино предпочитает за обедом сквайр. По сути, эти разговоры позволяли ей лишний раз вспомнить счастливейшее время своей жизни. Но однажды вечером, когда они собрались вместе после чаепития в маленькой гостиной наверху, выходящей на Хай-стрит, и Молли в который уже раз принялась перечислять многочисленные радости и забавы Хэмли-холла, повествуя об обширных знаниях Роджера в области естественных наук и продемонстрированных им диковинках, ее вдруг повергла в смятение следующая реплика:

– Похоже, ты проводила много времени в обществе мистера Роджера, Молли! – обронила мисс Браунинг таким тоном, который должен был многое сказать ее сестре, и ровным счетом ничего – самой Молли. – Но: «…куснувши, околела тварь, а праведник – живой»[36].

Молли сразу же отметила многозначительный тон мисс Браунинг, которым были сказаны эти слова, хотя причина и ускользнула от нее. Что до мисс Фебы, то она как раз довязывала пятку носка и настолько увлеклась своим делом, что не обратила должного внимания на кивания и подмигивания сестры.

– Да, он был очень добр ко мне, – медленно проговорила Молли, удивляясь странным манерам мисс Браунинг и не желая рассказывать дальше, пока не уяснит для себя, что скрывается за этим вопросом.

– Смею надеяться, вскоре ты вновь отправишься в Хэмли? Чтобы ты знала, Феба, он не старший сын! Не забивай мне голову своими «восемнадцать» или «девятнадцать», а лучше послушай. Молли рассказала нам о том, что часто виделась с мистером Роджером и что он был добр с нею. Мне всегда говорили, что он – очень милый молодой человек, дорогая. Расскажи нам о нем еще что-нибудь! Слушай внимательно, Феба! Как он был добр к тебе, Молли?

– Ну, он говорил мне, какие книги стоит читать, а однажды обратил мое внимание на то, сколько пчел…

– Пчел, дитя мое! Что ты имеешь в виду? Вы оба, должно быть, сошли с ума!

– Вовсе нет. Просто в Англии встречается около двухсот видов пчел, и он хотел обратить мое внимание на их отличие от мух. Мисс Браунинг, – продолжала Молли, покраснев, как маков цвет, – я прекрасно понимаю, на что вы намекаете, но вы ошибаетесь, причем очень сильно. Я не скажу более ни слова о Хэмли или мистере Роджере, если это наводит вас на столь глупые мысли.

– Скажите, пожалуйста! Вы только взгляните на эту юную леди, которая вздумала читать нотации старшим! Глупые мысли, надо же! Это у тебя в голове роятся глупые мысли, что твои пчелы. И позволь заметить тебе, Молли, что ты еще слишком молода, чтобы думать о возлюбленных.

Молли уже пару раз называли дерзкой и нахальной, и сейчас она вполне заслуженно позволила себе дерзость.

– Я ведь не говорила, что вкладываю в понятие «глупые мысли», мисс Браунинг. Вы согласны со мной, мисс Феба? Разве вы не видите, дорогая мисс Феба, что она все интерпретирует по-своему, как подсказывает ей воображение, особенно эти глупые разговоры насчет возлюбленных?

Молли буквально кипела от негодования, но, взывая к справедливости, она явно обратилась не к тому человеку. Мисс Феба попыталась восстановить мир в манере всех слабовольных персонажей, которые готовы закрыть глаза на непривлекательный вид язвы, вместо того чтобы попытаться излечить ее.

– Я в этом совершенно не разбираюсь, дорогая. Как мне представляется, Салли говорила правду, сущую правду. А еще мне кажется, милочка, что ты неправильно поняла ее или, быть может, это она неправильно поняла тебя, или же я неправильно понимаю вас обеих. Давайте более не будем говорить об этом. Сколько ты собиралась заплатить за драгет для столовой мистера Гибсона, сестрица?

Молли и мисс Браунинг остались весьма недовольны друг другом, и так продолжалось до самого вечера. Они пожелали друг другу спокойной ночи, проделав весь ритуал с самым ледяным и неприступным видом. Молли поднялась в свою маленькую спаленку, чистую и опрятную, какой только может быть комнатка, где все – полог у кровати, занавески на окнах, стеганое покрывало – украшено лоскутным шитьем. Туалетный столик в японском стиле, покрытый натуральным лаком, имел множество маленьких выдвижных ящичков и прикрепленное к нему небольшое зеркало, искажавшее любое лицо, которому некстати вздумалось бы взглянуть в него. Комната эта казалась ей одной из самых изящных и роскошных, особенно по сравнению с ее собственной голой спальней, единственным украшением которой служила белая хлопчатобумажная ткань портьер и покрывала. И вот теперь, когда она спала в ней в качестве гостьи, все эти причудливые безделушки, завернутые в оберточную бумагу, на которые раньше она поглядывала с благоговейным восхищением, были выставлены для ее личного пользования. Но как же мало она заслуживала столь щедрого гостеприимства! Какую дерзость и неповиновение выказала! И как разозлилась и даже оскорбилась с тех пор! Она расплакалась от стыда и жалости к самой себе, когда вдруг раздался негромкий стук в дверь. Молли отворила ее. На пороге стояла мисс Браунинг в чудесном, затейливо пошитом ночном чепце и халате из набивного ситца, наброшенном поверх короткой белой ночной сорочки.

– Я боялась, что ты уже спишь, дитя мое, – мягко произнесла она, входя в комнату и закрывая за собой дверь. – Но я хотела сказать, что мы обе вели себя сегодня дурно. Думаю, что во всем виновата я. Хорошо, что Феба ничего не знает, потому как она считает меня идеалом, ведь мы давно живем вдвоем и нам легче находить общий язык друг с другом, когда одна из нас уверена, что другая не может ошибаться. И все-таки я полагаю, что позволила себе рассердиться. Мы больше не станем говорить об этом, Молли, но только расстанемся и отойдем ко сну друзьями – и всегда будем ими, не так ли, дитя мое? А теперь поцелуй меня, не плачь и вытри глаза. И не забудь погасить свечу.

– Это я во всем виновата, я повела себя недостойно, – заявила Молли, целуя ее.

– Глупости! Не смей мне противоречить! Раз я говорю, что это моя вина, значит, так оно и есть. И я не желаю более слышать об этом.

На следующий день Молли отправилась с мисс Браунинг взглянуть на ремонт, который та затеяла в их доме. На ее взгляд, лучше бы она вообще ничего не меняла. Светло-серые стены столовой, прекрасно гармонировавшие с темно-малиновыми полушерстяными портьерами, казавшимися тонкими, когда они были вычищены от пыли, вдруг обрели сверкающий оранжево-розовый оттенок; а новые занавески были того бледного цвета морской волны, что только-только входил в моду.

– Очень ярко и мило, – выразилась по этому поводу мисс Браунинг.

И Молли, памятуя о клятве в вечной любви и дружбе, не нашла в себе сил возразить ей. Оставалось лишь надеяться, что зеленый и коричневый драгет приглушит и яркость, и «миловидность». Повсюду стояли подмости, и Бетти ругалась на чем свет стоит.

– Давай поднимемся наверх, и ты взглянешь на спальню папы. Сейчас он спит в твоей комнате, чтобы не мешать ремонту.

Молли смутно помнила, как ее привели в эту самую комнату сказать последнее «прости» умирающей матери. Перед ее внутренним взором встало белое постельное белье, белый муслин, обрамляющий бледное и исхудалое лицо с огромными ввалившимися глазами, в которых застыла печаль и страстное желание еще раз прикоснуться к своей маленькой крохе, которую мать уже не могла удержать на ослабевших руках, начавших неметь в предчувствии смерти. Много раз, когда Молли после того печального дня бывала в этой комнате, перед ее глазами вставало то же самое исхудалое печальное лицо на подушке и смутные очертания фигуры матери под простынями. Девочка не страшилась этих видений – напротив, она старалась сохранить их как последнюю память о матери. Глаза ее наполнились слезами, когда она вслед за мисс Браунинг вошла в комнату, чтобы взглянуть на нее в новом свете. Здесь переменилось почти все – местоположение кровати и цвет мебели; теперь тут стоял роскошный туалетный столик со всеми необходимыми аксессуарами, а примитивный комод с зеркалом в раме над ним, который верно служил ее матери на протяжении всей ее недолгой замужней жизни, исчез.

– Видишь, мы стараемся подготовить все, что можно, к приезду дамы, которая много времени проводит в особняке графини, – пояснила мисс Браунинг, уже вполне примирившаяся с женитьбой мистера Гибсона благодаря приятной возможности проявить свои таланты в руководстве ремонтом и заменой мебели, которую она обрела взамен. – Кроумер, обойщик, пытался убедить меня втиснуть сюда софу и письменный стол. Эти люди готовы сослаться на какой угодно писк моды, лишь бы продать что-либо. Но я ответила: «Нет-нет, Кроумер, спальни предназначены для того, чтобы в них спать, а гостиные – чтобы сидеть. Все должно быть по правилам, и не пытайтесь переубедить меня насчет этой ерунды». Моя мать устроила бы нам хорошенькую головомойку, если бы застала днем в спальне. Уличную одежду и прочие штуки мы держали в специальном шкафчике внизу, а для мытья рук было выделено специальное местечко. А что еще требуется днем? Подумать только, засунуть в спальню софу и письменный стол! Никогда не слышала ни о чем подобном. Кроме того, сотни фунтов надолго не хватит. Для твоей комнаты я ничего не смогу сделать, Молли!

– Она мне нравится такой, какая она есть сейчас, – поспешно отозвалась Молли. – В ней почти все осталось в точности так, как было, когда мама жила с моим двоюродным дедушкой. Я бы ни за что на свете не согласилась поменять в ней хоть самую малость. Я люблю ей такой, какая она есть.

– Ну, такая опасность тебе не грозит, поскольку деньги все равно закончились. Кстати, Молли, кто должен будет купить тебе платье подружки невесты?

– Не знаю, – ответила Молли. – Полагаю, что и впрямь буду выступать в роли подружки невесты, но вот насчет платья мне никто ничего не говорил.

– В таком случае я спрошу твоего отца.

– Пожалуйста, не нужно этого делать. Он уже и так наверняка потратил целую кучу денег. Кроме того, я предпочла бы и вовсе не появляться на свадьбе, если бы мне позволили.

– Глупости, дитя мое. О таком событии будет говорить весь город. Ты обязательно должна присутствовать на нем, причем хорошо одетой, хотя бы ради своего отца.

Но мистер Гибсон, как выяснилось, позаботился о платье для Молли, хотя ей самой и не сказал об этом ни слова. Он попросил свою будущую супругу сделать все необходимое, и вскоре из главного города графства прикатила модная портниха с платьем для примерки, которое оказалось настолько простым и элегантным, что сразу же очаровало Молли. Когда оно было уже готово и доставлено домой, Молли устроила приватный показ для обеих мисс Браунинг. Девушка была поражена до глубины души, когда, взглянув на себя в зеркало, заметила перемены, произошедшие в ее внешности. «Пожалуй, меня можно назвать хорошенькой, – сказала она себе, – в этом платье, я имею в виду. Бетти сказала бы: “Одежда красит человека”».

Когда она сошла вниз в своем новом наряде и, слегка зардевшись, представила себя на общее обозрение, ее встретили с неприкрытым восхищением.

– Право слово, я бы не узнала тебя, если бы встретила на улице, – сказала мисс Браунинг, а Молли подумала: «Вот что делает с человеком красивая одежда».

– Она – настоящая красавица, не правда ли, сестрица? – с восторгом произнесла мисс Феба. – Если ты всегда будешь одеваться подобающим образом, то красотой затмишь свою дорогую мамочку, которую мы всегда полагали очень презентабельной.

– Но ты ничуть на нее не похожа. Ты пошла в своего отца, а белый всегда оттеняет смуглый цвет кожи.

– Но разве она не красавица? – стояла на своем мисс Феба.

– И что с того? Такой ее сделало Провидение, а ее заслуги в этом нет. Кроме того, следует отдать должное и портнихе. Какой замечательный индийский муслин! Он наверняка обошелся весьма недешево!

За день до свадьбы мистер Гибсон и Молли отправились в Эшкомб в единственном желтом дилижансе, который имелся в наличии в Холлингфорде. Они должны были стать гостями мистера Престона или, точнее, милорда в Манор-хаус. Особняк вполне соответствовал своему названию, и Молли влюбилась в него с первого взгляда. Выстроенный из камня, с многочисленными фронтонами и сводчатыми окнами, он весь зарос девичьим виноградом и поздними розами. Молли не была знакома с мистером Престоном, который вышел на ступени, чтобы встретить ее отца. С нею же он обращался, как с молодой леди, что она приняла без возражений, хотя и впервые столкнулась с таким поведением – льстивым и кокетливым, – к которому мужчины определенного склада почитают своей обязанностью прибегать, если имеют дело с любой женщиной, коей не исполнилось еще двадцати пяти. Мистер Престон был привлекателен и осознавал это. У него были светлые каштановые волосы и бакенбарды; серые бегающие глаза, опушенные темными ресницами; стройная, мускулистая фигура, за которой он следил, занимаясь спортивными упражнениями, успехи и превосходство в которых прославили его и открыли доступ в высшее общество, куда в противном случае вход ему был бы заказан. Он превосходно играл в крикет и так метко стрелял, что любой дом, желавший похвастать своей охотничьей добычей 12-го[37] или 1-го числа, всегда с радостью распахивал перед ним свои двери. В ненастные дни он обучал молодых дам игре на бильярде, но, если требовалось, всегда готов был и сам взять в руки кий для серьезной партии. Он знал наизусть добрую половину приватных театральных постановок и был незаменим в организации импровизированных шарад и прочих настольных игр. В тот момент у него имелись веские собственные резоны, чтобы затеять легкий флирт с Молли. Он настолько преуспел в этой забаве с вдовой, когда она впервые приехала в Эшкомб, что решил, будто контраст между ним и ее супругом средних лет, куда менее презентабельным, холеным и симпатичным, окажется настолько разительным, что самолюбие ее будет уязвлено. Кроме того, он воспылал нешуточной страстью к кое-кому еще, тому, кто, увы, будет отсутствовать, и ему необходимо было скрыть эту страсть. Все это вместе подвигло его всецело посвятить себя Молли – «крошке Гибсон», как он называл ее про себя, – даже если бы она оказалась решительно непривлекательной, на протяжении следующих шестнадцати часов.

Хозяин пригласил их в гостиную, обшитую деревянными панелями, где в камине потрескивал и жарко пылал огонь, а малиновые занавеси надежно отгораживали комнату от угасающего дня и холода за окнами. Стол был накрыт к обеду; наличествовали белоснежная скатерть, ярко начищенное серебро, сверкающие бокалы, вино и осенний десерт на буфете. Тем не менее мистер Престон рассыпался перед Молли в извинениях за свой холостяцкий быт и тесную комнату, поскольку большая столовая уже была ангажирована его экономкой для приготовлений к завтрашнему торжественному ленчу. Затем он позвонил в колокольчик, вызывая служанку, которая должна была препроводить Молли в ее спальню. Комната оказалась уютной и комфортабельной: в камине жарко пылал огонь, на туалетном столике горели свечи, белоснежную кровать окружал темный шерстяной полог, и повсюду были расставлены огромные китайские вазы.

– Это комната миледи Гарриет, когда ее милость приезжает в Манор-хаус вместе с милордом, – пояснила горничная, вздымая тысячи сверкающих искр хорошо поставленным ударом по тлеющему полену. – Помочь вам раздеться, мисс? Я всегда помогаю ее милости.

Молли, сознавая, что кроме того, что сейчас надето на ней, у нее имеется лишь платье белого муслина на свадьбу, отпустила славную женщину, испытывая огромное облегчение, оттого что наконец-то осталась одна.

Значит, это называется «обедом»? Да ведь уже почти восемь часов вечера, и об эту пору приготовления ко сну казались куда естественнее, нежели переодевание к приему пищи. Впрочем, вся процедура свелась у нее к тому, что она попыталась прикрепить алую дамасскую розу к лифу своего жесткого серого платья, выбрав ее из букета осенних цветов, стоявших на туалетном столике. Затем она попробовала воткнуть еще одну розу в свои черные волосы, как раз над самым ухом; получилось весьма недурно, но слишком уж кокетливо, решила Молли и вернула цветок обратно в букет. Казалось, панели темного дуба, которыми были обшиты стены дома, светятся в теплом мерцании, исходящем от камина; огонь был зажжен во многих комнатах, в холле и даже на лестничной площадке. Мистер Престон, должно быть, услышал ее шаги, поскольку встретил ее в холле и провел в небольшую гостиную, где с одной стороны виднелась закрытая двустворчатая раздвижная дверь, ведущая в большую гостиную, как объяснил он ей. Комната, в которую она вошла, немножко напомнила ей Хэмли – желтая атласная обивка, бывшая в моде лет семьдесят или даже сто тому назад, тщательно ухоженная и безукоризненно чистая; большие шкафы красного дерева с резными вставками-инкрустациями и китайские кувшины, источающие пряные ароматы; огромный камин, в котором жарко пылал огонь. Перед ним в утреннем платье стоял отец, серьезный и задумчивый; в этом расположении духа он пребывал весь день.

– Леди Гарриет использует эту комнату, когда приезжает сюда погостить с отцом на денек-другой, – пояснил мистер Престон.

Молли поспешила на помощь отцу, избавляя его от необходимости поддерживать разговор.

– Она часто бывает здесь?

– Нет, нечасто. Но я полагаю, что, когда она приезжает сюда, ей здесь нравится. Быть может, так она отдыхает от более чопорного и официального образа жизни, который ей приходится вести в Тауэрз.

– По-моему, здесь очень приятно останавливаться, – заметила Молли, вспоминая ощущение мягкого и теплого уюта, который буквально излучал особняк. Но, к некоторому ее разочарованию, мистер Престон принял комплимент на свой счет.

– Я боялся, что такая молодая леди, как вы, непременно обратит внимание на все несообразности холостяцкого быта. Я чрезвычайно вам признателен, мисс Гибсон. По большей части я живу в той комнате, в которой мы будем обедать. А еще у меня есть нечто вроде агентской конторы, где я храню книги и бумаги и принимаю деловых посетителей.

Они перешли к обеду. Молли сочла, что все подаваемые блюда просто восхитительны и приготовлены безупречно; но они, похоже, отнюдь не удовлетворили мистера Престона, который несколько раз извинился перед своими гостями за плохое приготовление одного блюда и отсутствие нужного соуса в другом. При этом он постоянно ссылался на свой холостяцкий быт, холостяцкое то и холостяцкое это, пока Молли более не могла без раздражения слышать это слово. Угнетенное расположение духа, в котором пребывал отец, храня угрюмое молчание, внушало девушке серьезное беспокойство, тем не менее она старалась скрыть это от мистера Престона, продолжая болтать напропалую на протяжении всего вечера и старательно избегая перехода на личности, к чему упорно стремился мистер Престон. Она не знала, когда ей следует оставить джентльменов, но отец подал ей знак, и мистер Престон сопроводил ее обратно в желтую гостиную, попутно многословно извиняясь за то, что оставляет ее одну. А она, против его ожиданий, прекрасно провела время, получив наконец возможность невозбранно обойти всю комнату и во всех подробностях рассмотреть диковинки, которыми та изобиловала. Среди прочего ее внимание привлек застекленный шкафчик в стиле Людовика XV с эмалевыми миниатюрами, которыми была инкрустирована ценная древесина. Она поднесла к нему свечу и принялась внимательно изучать их лица, когда в комнату вернулись отец и мистер Престон. Отец по-прежнему выглядел озабоченным и уставшим; подойдя к дочери, он похлопал ее по спине, взглянул на то, что привлекло внимание Молли, и молча отошел к камину. Мистер же Престон взял свечу у нее из рук и с самым галантным видом предоставил себя в полное ее распоряжение.

– Говорят, что вот это – мадемуазель де Сент-Квентин, первая красавица при французском дворе. А вот это – мадам дю Барри. Вы не замечаете сходства между мадемуазель де Сент-Квентин и кем-либо из своих знакомых? – Он заговорщически понизил голос, задавая свой вопрос.

– Нет! – ответила Молли, внимательно глядя на миниатюру. – Я еще никогда не видела женщины, и вполовину настолько красивой.

– Но неужели же вы не видите сходства, особенно в том, что касается глаз? – с некоторым нетерпением повторил он.

Молли изо всех сил попыталась разглядеть хоть какие-нибудь общие черты, но вновь потерпела неудачу.

– Она неизменно напоминает мне о… мисс Киркпатрик.

– В самом деле? – с любопытством воскликнула Молли. – О! Какая приятная неожиданность, ведь я никогда не видела мисс Синтию Киркпатрик, поэтому и не могла заметить их сходства. А вы, получается, знакомы с ней, не так ли? Расскажите мне о ней, если вам нетрудно.

Он замялся на мгновение, а потом улыбнулся, прежде чем заговорить.

– Она очень красива. Вот что я имею в виду, когда говорю, что эта миниатюра не может сравниться с ней красотой.

– А кроме того? Прошу вас, продолжайте.

– Что вы имеете в виду под «кроме того»?

– Полагаю, она очень умная и образованная?

Молли, честно говоря, хотела спросить совсем не об этом, но выразить словами всеобъемлющий интерес было чрезвычайно сложно.

– Естественно, она умна и добилась впечатляющих успехов в учебе. Но при этом она обладает таким очарованием, в свете которого вы просто забываете о том, кто она такая. Вы спрашиваете меня, мисс Гибсон, и я даю вам честный ответ, в противном случае я бы никогда не осмелился развлекать одну молодую леди, расточая похвалы другой.

– Не вижу причины, почему бы и нет, – возразила Молли. – Кроме того, если вы обычно не делаете этого, то в моем случае просто обязаны. Вы, быть может, этого не знаете, но по окончании школы она переезжает жить к нам, а ведь мы с нею – практически ровесницы, так что у меня появится сводная сестра.

– Она будет жить с вами, говорите? – переспросил мистер Престон, для которого подобное известие явно было в новинку. – А когда она должна закончить школу? Я полагал, что уж на свадьбе-то она будет присутствовать наверняка, но мне сказали, что она не приедет. Когда она заканчивает учебу?

– По-моему, на Пасху. Вы же знаете, что она учится в Булони, но расстояние слишком велико, чтобы она поехала одна. В противном случае папа очень хотел бы, чтобы она присутствовала на свадьбе.

– А ее мать воспротивилась этому, насколько я понимаю?

– Нет, дело не в ее матери. Французская директриса сочла это нецелесообразным.

– Это почти одно и то же. Значит, после Пасхи она вернется и поселится у вас?

– Полагаю, что так. Какая она, серьезная или веселая?

– Насколько я мог судить, она никогда не бывает серьезной. Я бы назвал ее искрящейся. Вы не переписываетесь с нею? Если да, то напомните ей обо мне, прошу вас, и скажите, что мы разговаривали о ней, – вы и я.

– Нет, я с нею не переписываюсь, – коротко и сухо ответила Молли.

Подали чай; вскоре после этого все разошлись по своим комнатам готовиться ко сну, и Молли услышала, как отец удивленно воскликнул при виде разожженного камина в своей спальне. А затем до нее донесся голос мистера Престона:

– Я льщу себя мыслью, что умею получать удовольствие от всех земных благ или же обходиться без таковых при необходимости. Леса милорда изобильны, и я наслаждаюсь теплом очага в своей спальне девять месяцев в году. При этом я могу путешествовать по Исландии, не трясясь от холода.

Глава 14. Молли берут под покровительство

Свадьба прошла именно так, как и проходят подобные мероприятия. Из Тауэрз приехали лорд Камнор и леди Гарриет, и ради такого случая церемония была отложена, елико возможно. Лорд Камнор исполнял обязанности отца невесты и пребывал в куда более приподнятом и откровенно радостном настроении, чем жених и невеста, вместе взятые. Леди Гарриет выступила в роли самозваной подружки невесты, «чтобы помочь Молли справиться со своими обязанностями», как выразилась она сама. Из Манор-хауса в церковь в парке они отправились на двух экипажах, мистер Престон и мистер Гибсон – в одном, а Молли, к вящему своему разочарованию, оказалась вместе с лордом Камнором и леди Гарриет в другом. Платье белого муслина леди Гарриет уже пережило один или два пикника в саду и пребывало отнюдь не в лучшем виде; то, что молодая леди в самый последний момент остановила на нем свой выбор, можно было назвать только капризом и никак иначе. Она была весела и без конца порывалась разговорить Молли, дабы уяснить для себя, кто же достался Клэр в качестве будущей падчерицы. Она начала с того, что заявила:

– Надо постараться не помять твое замечательное муслиновое платье. Расправь его так, чтобы подол ложился папе на колени, он не станет возражать.

– Что, моя дорогая, белое платье?.. Нет, конечно, не стану. Оно мне нравится. Кроме того, какие могут быть возражения, когда мы едем на свадьбу? Вот если бы мы собрались на похороны, тогда другое дело.

Молли честно попыталась понять, что же он имеет в виду, но прежде чем ей это удалось, леди Гарриет заговорила вновь, перейдя прямо к сути дела, как делала всегда, неизменно ставя это себе в заслугу.

– Как мне представляется, этот второй брак твоего отца стал для тебя нелегким испытанием, но ты сама убедишься, что Клэр – самая дружелюбная и приятная женщина на свете. Она всегда позволяла мне поступать по-своему, и я не сомневаюсь, что и с тобой будет то же самое.

– Я намерена очень постараться полюбить ее, – негромко ответила Молли, глотая слезы, которые сегодня утром то и дело наворачивались у нее на глаза. – Но пока что я ее почти не видела.

– Ну, пожалуй, это самое лучшее, что могло с тобой случиться, дорогуша, – встрял в разговор лорд Камнор. – Ты взрослеешь и становишься молодой леди, и очень красивой молодой леди, если старику будет позволено высказать свое мнение. И кто лучше супруги твоего отца подходит для того, чтобы вывести тебя в свет, представить обществу, возить на балы и все такое прочее? Я всегда говорил, что нет ничего лучше брака, который должен состояться сегодня. Причем для тебя он куда выгоднее, чем для жениха с невестой.

– Бедное дитя! – промолвила леди Гарриет, заметив выражение смятения и страха, появившееся на лице Молли. – Сейчас ей не до балов. Но ведь ты бы хотела подружиться с Синтией Киркпатрик, не так ли?

– О да, очень, – просветлев, призналась Молли. – А вы знакомы с нею?

– Я часто видела ее, пока она была маленькой, и пару раз после того, как она выросла. Она – настоящая красавица, а в глазах у нее пляшут бесенята, если я не ошибаюсь. Но когда она гостила у нас, Клэр держала ее в ежовых рукавицах. Полагаю, она опасалась, что девочка причинит нам беспокойство.

Прежде чем девушка успела задать свой следующий вопрос, они подъехали к церкви. Молли и леди Гарриет прошли к скамье у самой двери, дабы подождать невесту, вслед за которой они и должны были подойти к алтарю. Граф отбыл за невестой в одиночестве, дабы привезти ее из собственного дома, до которого было не более четверти мили. Невеста была чрезвычайно довольна тем, что к брачному алтарю ее ведет не кто-нибудь, а сам граф, а его дочь выступает в роли добровольной подружки невесты. Осыпаемая такими знаками внимания, которые доставляли ей истинное удовольствие, и готовясь выйти замуж за мужчину, который ей нравился по-настоящему и который должен был содержать ее, не требуя никаких усилий с ее стороны, миссис Киркпатрик выглядела сияющей, счастливой и очень красивой. И лишь при виде мистера Престона на лицо ее набежала тучка, а неизменная очаровательная улыбка вдруг показалась вымученной, когда управляющий двинулся за мистером Гибсоном. Но на лице мистера Престона не дрогнул ни один мускул; он отвесил ей чопорный поклон, после чего обратился в слух, сосредоточившись на торжественном богослужении. Десять минут спустя все было кончено. Жених и невеста вдвоем укатили в экипаже в Манор-хаус, мистер Престон отправился туда пешком, выбрав наиболее короткий путь, а Молли вновь оказалась в карете с милордом, довольно потирающим руки и ухмыляющимся, и леди Гарриет, которая пыталась проявить доброту и утешить девушку, хотя наилучшим поведением с ее стороны стало бы молчание.

К своему огорчению, Молли выяснила, что вечером ей предстоит вернуться в Тауэрз опять-таки в обществе лорда Камнора и леди Гарриет. Тем временем у лорда Камнора обнаружились какие-то дела с мистером Престоном, и после того, как счастливая пара укатила в свадебное путешествие, которое должно было продлиться неделю, Молли поняла, что ей предстоит остаться наедине с внушительной и грозной леди Гарриет. Итак, избавившись от остальных, они остались одни, и леди Гарриет в неподвижности уселась у камина, отгородившись от него ширмой и пристально глядя на Молли. Девушка сознавала, что ее разглядывают, и уже набралась мужества, чтобы ответить своей компаньонке тем же, когда леди Гарриет неожиданно заговорила:

– Ты мне нравишься, ты похожа на необъезженную лошадку, и мне хотелось бы приручить тебя. Иди сюда и присядь вот на этот табурет. Как тебя зовут? Или, точнее, как тебя называют, как выражаются северяне?

– Молли Гибсон. Хотя мое настоящее имя – Мэри.

– Молли – славное и спокойное имя. Люди в прошлом не боялись давать домашние имена, это теперь мы стали такими умными и утонченными: больше никаких «леди Бетти». Иногда я просто диву даюсь, отчего до сих пор не переименовали всю камвольную ткань и хлопчатобумажную пряжу, которая названа в ее честь. Нет, только представь себе: ситец «леди Анна-Мария» или гребенная шерсть «леди Констанция».

– А я и не знала, что были такие бумажные нитки «леди Бетти», – сказала Молли.

– Это лишний раз доказывает, что ты не увлекаешься вышивкой! Хотя Клэр непременно приучит тебя к этому занятию. Меня она заставляла вышивать одну сценку за другой: рыцари преклоняют колена перед дамами, невероятные цветы, которых не бывает в действительности. Впрочем, надо отдать ей должное: когда мне надоедало, она заканчивала их сама. Хотела бы я знать, сумеете ли вы поладить друг с другом?

– Я тоже! – тихонько вздохнула Молли.

– Долгое время я полагала, будто манипулирую ею, пока в один прекрасный день в голову мне не закралось ужасное подозрение, что все это время она манипулировала мной. Собственно, позволить управлять собой достаточно легко, во всяком случае, до тех пор, пока не осознаешь этого, после чего этот процесс становится забавным, если принять в нем участие.

– Я бы не хотела, чтобы мной манипулировали, – с негодованием заявила Молли. – Я постараюсь не огорчать ее ради папы, если только она скажет мне прямо и откровенно, чего от меня хочет. Но мне ужасно не понравилось бы, если бы меня попытались втянуть во что-либо обманом.

– А вот я, – заявила в ответ леди Гарриет, – слишком ленива, чтобы избегать ловушек. К тому же меня привлекают хитроумие и изящество, с которыми они бывают расставлены. Но при этом я, разумеется, отдаю себе отчет в том, что, приложив некоторые усилия, легко могу разорвать путы, коими меня стараются связать. Хотя тебе, скорее всего, это не удастся.

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, – сказала Молли.

– Пустяки, не обращай внимания. Пожалуй, это и к лучшему, что ты ничего не понимаешь. Мораль всего того, что я тебе наговорила, можно выразить следующей фразой: «Будь хорошей девочкой, не упрямься, и тогда твоя мачеха окажется милейшим созданием». Не сомневаюсь, что ты прекрасно с нею поладишь. А вот сумеешь ли ты подружиться с ее дочерью – другой вопрос. Впрочем, я надеюсь, что все у вас будет в порядке. А сейчас мы позвоним, чтобы нам подали чай. Полагаю, сегодняшний обильный завтрак призван заменить и ленч.

В эту самую минуту в комнату вошел мистер Престон, и Молли про себя подивилась тому, с какой холодностью леди Гарриет отпустила его, вспомнив при этом, как он намекал на близкую дружбу с ее милостью давеча за обедом.

– Терпеть не могу подобных типов, – обронила леди Гарриет, когда мистер Престон не успел еще даже выйти из комнаты, – корчит из себя галантного кавалера, когда от него требуется лишь просто уважение. Я с удовольствием готова поговорить с любым из работников моего отца, а вот в общении с такими невоспитанными хлыщами превращаюсь в настоящую мегеру. Как же ирландцы называют подобных субъектов? По-моему, у них есть для них какое-то замечательное слово. Ты, случайно, не помнишь?

– Не знаю, никогда не слышала ни о чем подобном, – призналась Молли, чуточку стесняясь своего невежества.

– Ага! Это значит, что ты никогда не читала истории мисс Эджуорт[38], правда? Иначе ты бы непременно вспомнила, что такое слово есть, пусть даже и не смогла бы назвать его. Если ты не читала ее рассказов, то они именно то, что нужно, дабы скрасить одиночество, – высокоморальные и оптимистические, но при этом достаточно интересные. Я дам их тебе почитать, чтобы не было скучно одной.

– Но я вовсе не одна. Сейчас я живу не дома, а в гостях у обеих мисс Браунинг.

– В таком случае я сама привезу их тебе. Я знакома с обеими мисс Браунинг, они постоянно бывают у нас в Тауэрз на дне школы. Я называла их Несушка и Хлопушка. Кстати, они мне нравятся, по крайней мере обе достойны уважения. Кроме того, мне всегда хотелось увидеть их menage[39]. Словом, я обязательно привезу тебе рассказы мисс Эджуорт, дорогая.

Несколько минут Молли хранила молчание, а потом набралась мужества, чтобы заговорить о том, что занимало все ее мысли.

– Ваша милость… – произнесла она (титул стал первым плодом урока об оказании уважения, как его усвоила Молли). – Ваша милость отзывается о людях, к которым принадлежу и я, как о странных и непонятных животных. Тем не менее со мной вы говорите столь открыто, что…

– Да-да, продолжай, я с удовольствием тебя выслушаю.

Ответом ей было молчание.

– В глубине души ты полагаешь меня наглой и высокомерной, не так ли? – мягко осведомилась леди Гарриет.

Молли затаила дыхание, а потом подняла свои прекрасные, честные и чистые глаза на леди Гарриет и сказала:

– Да! Немножко. Но не только.

– Пока мы оставим в покое это твое «не только». Понимаешь, малышка, я разговариваю так, как привыкла, точно так же, как и ты. Но ведь это только то, что лежит в нас обеих на поверхности. Полагаю, что некоторые из твоих славных знакомых в Холлингфорде отзываются о бедняках в такой манере, которую сочли бы оскорбительной, если бы кто-либо обратился подобным образом к ним самим. Но мне, пожалуй, следует проявить больше такта, если вспомнить, как часто у меня вскипала кровь, когда я видела, как ведет себя и разговаривает одна из моих теток, сестра мамы, леди… Нет! Обойдемся без имен. Всех, кто зарабатывает себе на жизнь головой или руками, начиная от ремесленников и богатых торговцев и заканчивая простыми работниками, она называет «субъектами». В своей пустопорожней болтовне она ни разу не снизошла до того, чтобы назвать их «джентльменами». А свое владение ими она обозначает словами «моя служанка», «мои люди». Впрочем, все это лишь фигура речи. Мне не следовало обращаться к тебе в такой манере, но, признаться, я выделяю тебя среди всех остальных обитателей Холлингфорда.

– Но почему? – пожелала узнать Молли. – Ведь я – одна из них.

– Да, это так. Но только, пожалуйста, не нужно вновь упрекать меня в нахальстве и высокомерии – большинство из них столь неестественны в своем преувеличенном уважении и восхищении, когда приезжают в Тауэрз, и столь претенциозны в изображении утонченных манер, что выглядят попросту смешно и нелепо. Ты же, по крайней мере, ведешь себя просто и искренне, и потому я мысленно отделяю тебя от них и подсознательно разговариваю с тобой так, как если бы… В общем, вот тебе еще один пример неуместной дерзости – я разговариваю с тобой на равных… я имею в виду титул, потому что в остальном я ничем не лучше своих соседей. Однако же вот и чай. Его подали нам как раз вовремя, чтобы я не ударилась в чрезмерное смирение и даже уничижение.

Чаепитие в сгущающихся сентябрьских сумерках получилось очень приятным. Едва они покончили с чаем, как вновь объявился мистер Престон.

– Леди Гарриет, не доставите ли вы мне удовольствие, позволив продемонстрировать вам некоторые усовершенствования, произведенные мною в саду, пока еще не стемнело окончательно? В их устройстве я старался потрафить вашим вкусам.

– Благодарю вас, мистер Престон. Мы как-нибудь наведаемся сюда вместе с папой и взглянем, понравятся ли они нам.

Лицо мистера Престона залил жаркий румянец. Но он сделал вид, будто не замечает высокомерия леди Гарриет, и, повернувшись к Молли, сказал:

– Не хотите ли прогуляться, мисс Гибсон, и взглянуть на сады? Полагаю, что сегодня вы еще не были на свежем воздухе, если не считать поездки в церковь.

Мысль о прогулке tête-à-tête с мистером Престоном ничуть не привлекала Молли, но ей и впрямь хотелось подышать свежим воздухом, полюбоваться садами и взглянуть на Манор-хаус с разных сторон. Кроме того, хотя мистер Престон и вызывал у нее подспудное отвращение, ей было жаль его за только что перенесенное им унижение. Но пока она колебалась и раздумывала, медленно склоняясь к согласию, заговорила леди Гарриет:

– Я не могу уступить вам мисс Гибсон. Если она пожелает осмотреть окрестности, я как-нибудь привезу ее сюда сама.

Когда мистер Престон вышел из комнаты, леди Гарриет сказала:

– Пожалуй, только мой ленивый эгоизм удерживает тебя весь день взаперти против твоей воли. Но в любом случае и думать забудь о том, чтобы гулять с этим человеком. Он вызывает у меня инстинктивное отвращение. Хотя, если честно, то не такое уж инстинктивное, и тому есть веские причины. Я хочу, чтобы ты оставила все попытки познакомиться с ним поближе. Да, он – очень ловкий поверенный, землей распоряжается умело, обязанности свои перед папой выполняет сполна, и я не собираюсь клеветать на него. Тем не менее запомни мои слова!

Вскоре приехал экипаж, и после бесчисленных наставлений графа, который, похоже, откладывал все свои ценные указания до самого последнего момента, балансируя, словно Меркурий, на подножке кареты, они наконец отбыли обратно в Тауэрз.

– Что ты предпочитаешь – отужинать с нами, после чего мы, естественно, отправим тебя домой, или же сразу поехать к себе? – поинтересовалась у Молли леди Гарриет.

Как и ее отец, она крепко спала вплоть до того момента, пока экипаж не остановился у ступеней особняка.

– Говори правду, сейчас и всегда. По меньшей мере правда забавна, как ничто другое.

– В таком случае я бы предпочла сразу же вернуться к обеим мисс Браунинг, если можно, – ответила Молли, в памяти у которой еще свежи были кошмарные воспоминания о своем последнем и пока что единственном вечере, проведенном ею в Тауэрз.

Лорд Камнор уже стоял на ступеньках, ожидая возможности подать дочери руку и помочь ей выйти из кареты. Леди Гарриет на мгновение задержалась и, целуя Молли в лоб, сказала:

– В ближайшие дни я заеду к тебе в гости и привезу с собой несколько книжек мисс Эджуорт, а заодно возобновлю близкое знакомство с Несушкой и Хлопушкой.

– Прошу вас, не надо, – взмолилась Молли и взяла ее за руку, чтобы задержать еще ненадолго. – Вы не должны приезжать, честное слово.

– Почему же нет?

– Потому что мне не хотелось бы… Потому что я думаю, что не должна принимать в гости того, кто смеется над моими друзьями, у которых я остановилась, и называет их всякими обидными прозвищами. – Сердечко гулко колотилось у Молли в груди, но она готова была подписаться под каждым своим словом.

– Моя дорогая маленькая женщина! – серьезным тоном заговорила леди Гарриет, наклоняясь к ней. – Прошу прощения за то, что я придумала им прозвища. Мне очень, очень жаль, что я обидела тебя. Если я пообещаю тебе выказывать им всяческое уважение словом и делом – и даже в мыслях, если получится, – тогда ты позволишь мне приехать, не правда ли?

Молли колебалась.

– Мне лучше немедленно отправиться домой, иначе я наговорю лишнего. Да и лорд Камнор уже заждался вас.

– Подождет, ничего страшного. Он до сих пор переваривает все новости, которые целый день рассказывал ему Браун. Так я приеду, договорились?

Итак, Молли отправилась в Холлингфорд в роскоши и уединении. Лакей лорда Камнора возвестил о ее прибытии набатным стуком освященного веками дверного молоточка у жилища обеих мисс Браунинг.

Они были чрезвычайно рады видеть ее, обеих переполняло любопытство. Весь этот долгий день им ужасно недоставало их юной гостьи, и они ежечасно, несколько раз кряду, обсуждали и прикидывали, кто и чем занят в эту самую минуту. А что делала Молли после полудня, вообще представлялось им неразрешимой загадкой. Тот факт, что леди Гарриет оказала девушке высокую честь, проведя с нею столько часов tête-à-tête, буквально угнетал их. Собственно говоря, одно это обстоятельство привело их в куда большее возбуждение, чем все остальные подробности бракосочетания, и они вспоминали о нем целый день. В конце концов, Молли начало казаться, что у леди Гарриет и впрямь есть некоторые основания высмеивать добрых жителей Холлингфорда за то обожание, которое они выказывали своим сеньорам. Девушка спрашивала себя, с каким же священным трепетом они примут леди Гарриет, если та действительно нанесет ей обещанный визит. Вплоть до сегодняшнего вечера ей и в голову не приходило скрывать возможность такого посещения, но теперь она решила, что не станет предупреждать о нем заранее, поскольку визит может и не состояться.

Но до того, как ее навестила леди Гарриет, к ней пожаловал еще один визитер. В один прекрасный день к ней заехал Роджер Хэмли с запиской от своей матери и осиным гнездом в качестве презента от себя лично. Его сильный голос долетел до Молли по маленькой лестнице, когда он спрашивал у служанки, отворившей ему дверь, дома ли мисс Гибсон. Девушка испытала одновременно прилив радости и раздражения при мысли о том, каких красок придаст этот визит фантазиям мисс Браунинг. «Лучше уж я вовсе не выйду замуж, – подумала она, – чем стану женой некрасивого мужчины, а дорогой мистер Роджер – настоящий урод. Не думаю, что его внешность можно назвать хотя бы заурядной». Тем не менее обе мисс Браунинг, которые вовсе не считали, что природная привлекательность молодых людей должна подчеркиваться исключительно доспехами и шлемом, сочли мистера Роджера Хэмли очень представительным молодым человеком, когда он вошел в комнату с раскрасневшимся лицом и, блеснув ослепительно-белыми зубами, одарил всех присутствующих улыбкой и вежливым поклоном. Он был шапочно знаком с обеими мисс Браунинг и вежливо болтал с ними, пока Молли читала коротенькое послание миссис Хэмли, в котором та выражала ей участие и передавала наилучшие пожелания молодым. Затем Роджер повернулся к ней, и, хотя обе мисс Браунинг обратились в слух, они не смогли подметить ничего примечательного ни в его словах, ни в тоне, которым они были сказаны.

– Как и обещал, я привез вам осиное гнездо, мисс Гибсон. В этом году в них нет недостатка, только на землях моего отца мы обнаружили семьдесят четыре штуки. А одному работнику, который зарабатывает себе на жизнь пчеловодством, ужасно не повезло – осы прогнали пчел из семи ульев, заняли их место и съели весь мед.

– Надо же, какие хищные животные! – воскликнула мисс Браунинг.

Молли заметила, как глаза Роджера лукаво блеснули – термин был употреблен совершенно неверно. Однако, несмотря на то что молодой человек обладал отменным чувством юмора, это не уменьшало его уважения к людям, которые забавляли его.

– Уверена, что они заслуживают адских мук куда больше бедных невинных пчелок, – заявила мисс Феба. – А со стороны человечества, которое кормится их медом, это вообще черная неблагодарность! – И она испустила тяжелый вздох, словно пораженная этой вселенской несправедливостью.

Пока Молли заканчивала читать записку, он объяснил ее содержимое мисс Браунинг:

– В четверг мы с братом и отцом собираемся на сельскохозяйственную выставку в Кэнонбери, и моя мать просила меня передать, что будет вам чрезвычайно признательна, если вы уступите ей мисс Гибсон на этот день. Она бы с радостью пригласила и вас, но состояние ее здоровья оставляет желать лучшего. Мы с трудом убедили ее удовлетвориться обществом одной мисс Гибсон, поскольку она без стеснения сможет предоставить молодую леди самой себе, на что бы никогда не согласилась в присутствии вас и вашей сестры.

– Как это любезно с ее стороны! Нет, право же, это очень мило. Ничто не смогло бы доставить нам большего удовольствия, – заявила в ответ мисс Браунинг, принимая позу, исполненную благодарности и величия. – О да, мы все понимаем, мистер Роджер, и чрезвычайно признательны миссис Хэмли за ее любезное внимание. Мы благодарны ей уже за одно только обещание, как говорят в народе. Если память мне не изменяет, то поколение или два назад между представителями Браунингов и Хэмли был заключен брак.

– Да, что-то такое было, – согласился Роджер. – Моя мать слаба здоровьем, которому она вынуждена уделять повышенное внимание, и потому нечасто бывает в обществе.

– Так я могу поехать? – спросила Молли, едва сдерживая восторг при мысли о том, что вновь увидит свою дорогую миссис Хэмли, но опасаясь оскорбить своих старых друзей чересчур явным стремлением покинуть их.

– Разумеется, моя дорогая. Напиши записку со словами благодарности и сообщи миссис Хэмли о том, что мы чрезвычайно признательны ей за то, что она помнит о нас.

– Боюсь, что я не могу ждать письменного подтверждения, – сообщил Роджер, – и передам ваше согласие на словах, поскольку в час пополудни я должен встретиться с отцом и времени осталось очень мало.

После его отъезда Молли охватило столь радостное и приподнятое настроение в предвкушении четверга, что она с трудом заставила себя прислушаться к разговору обеих мисс Браунинг. Одна из них сокрушалась по поводу красивого платья, которое Молли отдала в стирку только нынче утром, и пыталась придумать, как бы поскорее заполучить его обратно, чтобы девушка смогла вновь надеть его для визита. А другая, мисс Феба, решительно не обращала внимания на стенания сестры в надежде на чудо и, в свою очередь, распевала дифирамбы Роджеру Хэмли.

– Какой славный молодой человек, такой вежливый и обходительный. Совсем как молодые люди нашей юности, не правда ли, сестрица? А еще говорят, что мистер Осборн – самый симпатичный из них двоих. А ты что скажешь, дитя мое?

– Я никогда не видела мистера Осборна, – отозвалась Молли, чувствуя, как предательский румянец заливает ее лицо, и отчаянно презирая себя за это. К чему бы это? Она ведь действительно никогда его не видела, разве что он и впрямь занимал ее девичьи мечты.

Он уехал; уехали и все джентльмены, причем еще до того, как экипаж, который послали за Молли в четверг, успел вернуться в Хэмли-холл. Но Молли была почти рада этому, потому что боялась разочароваться. Кроме того, теперь дорогая миссис Хэмли находилась в полном ее распоряжении: для тихих посиделок в утренней гостиной и разговоров о поэзии и рыцарских романах; для полуденной прогулки по саду, искрящемуся осенними цветами и сверкающему капельками росы на невесомой паутине, протянувшейся между алыми, синими, пурпурными и желтыми лепестками. Но когда им подали ленч, в холле вдруг раздался незнакомый мужской голос и послышались чьи-то шаги; дверь отворилась, и в комнату вошел молодой человек, который не мог быть никем иным, кроме Осборна. Он был красив, медлительно-апатичен и обладал почти таким же хрупким сложением, как и его мать, точной копией которой являлся. Из-за этой кажущейся изнеженности он выглядел старше своих лет. Одет он был безупречно, но с легкой небрежностью. Подойдя к матери, Осборн остановился подле нее и, держа ее за руку, посмотрел на Молли, но не смело или вызывающе, а скорее критически оценивающим взором.

– Да! Я вернулся. Как оказалось, молодые бычки меня решительно не интересуют. Я лишь расстроил отца тем, что не смог воздать должное их достоинствам, до которых, боюсь, мне нет никакого дела. Да и тамошний запах в жаркий день попросту невыносим.

– Мой дорогой мальчик, передо мной твои извинения излишни, прибереги их для своего отца. Я просто рада тому, что ты вернулся. Мисс Гибсон, этот высокий молодой человек – мой сын Осборн, как, смею надеяться, вы уже догадались и сама. Осборн, это мисс Гибсон. А теперь что тебе предложить?

Он окинул взглядом стол и опустился на стул.

– Ничего из того, что здесь есть, – ответил он. – Не найдется ли у нас холодного пирога с дичью? Я позвоню и распоряжусь, чтобы мне его принесли.

Тем временем Молли пыталась примирить свой идеал с реальностью. Идеал был подвижным и быстрым, но сильным, с греческим профилем и орлиным взором, способным переносить долгое воздержание и равнодушным к еде. Реальный же человек оказался женственным в движениях, хотя о фигуре его сказать этого было нельзя; он действительно обладал греческим профилем, но в голубых глазах застыло холодное и утомленное выражение. Ел он немного, и аппетит его никак нельзя было назвать эпическим. Однако же в представлении Молли ее герой должен был есть ничуть не больше Айвенго, когда тот пребывал в гостях у брата Тука, и вскоре, после некоторых размышлений, она пришла к выводу, что мистер Осборн Хэмли вполне может оказаться если уж не рыцарем на белом коне, то героем-поэтом точно. Он был крайне внимателен к матери, что пришлось по душе Молли, и, в свою очередь, миссис Хэмли была настолько очарована им, что Молли даже пришла в голову мысль о том, что мать с сыном предпочли бы остаться наедине. Тем не менее бесхитростной, но проницательной девушке показалось, что, разговаривая с матерью, Осборн мысленно не упускает из виду и ее. В его речи проскальзывали необычные обороты, которые Молли сочла чересчур книжными и архаичными, чтобы они могли встречаться в повседневных разговорах матери и сына. Но она вдруг поняла, что ей скорее льстит то соображение, что утонченный молодой человек, поэт до мозга костей, счел возможным прибегнуть к подобным ухищрениям ради нее. И еще до того, как день начал клониться к закату, в отсутствие прямого общения Осборна с Молли, она вновь возвела его на пьедестал в своем воображении; вдобавок она чуть ли не устыдилась того, что в первый час знакомства подвергла сомнению его претензии на материнское обожание. Его красота становилась все заметнее по мере того, как он оживлялся в разговоре с нею, и все его манеры, пусть даже отчасти нарочитые и преднамеренные, выглядели изысканными до мелочей. Но еще до отъезда Молли из Кэнонбери вернулись сквайр и Роджер.

– Осборн здесь! – воскликнул сквайр, раскрасневшийся и запыхавшийся. – Какого дьявола ты не сказал нам, что едешь домой? Я высматривал тебя повсюду перед тем, как пойти в таверну. Я хотел познакомить тебя с Грантли, и Фоксом, и людьми лорда Форреста с другого конца графства, коих ты должен знать. Роджер едва не остался без обеда, разыскивая тебя. А ты, оказывается, удрал потихоньку и все это время преспокойно просидел здесь, с женщинами. Будь любезен, в следующий раз дай мне знать, когда соберешься улизнуть. Ты испортил мне все удовольствие, когда я осматривал таких отличных коров и овец, каких не видел никогда, думая при этом, что с тобой мог приключиться приступ головокружения или слабости.

– Полагаю, он непременно случился бы со мной, если бы я еще хоть ненадолго задержался в той атмосфере. Но я прошу прощения, если доставил тебе беспокойство.

– Ну ладно! Ладно! – смягчившись, заявил сквайр. – Хотя Роджеру досталось – я весь день гонял его туда-сюда.

– Ничего страшного, сэр. Мне очень жаль, что вы разволновались. Я так и думал, что Осборн уехал домой, потому что эта ярмарка совершенно не в его духе, – отозвался Роджер.

Молли перехватила взгляд, которым обменялись братья, – полный взаимного доверия и любви, отчего она вдруг прониклась симпатией к обоим, что было для нее внове.

Роджер подошел к ней и присел рядом.

– Ну, позвольте поинтересоваться, как у вас получается с Хубером? Надеюсь, он показался вам интересным?

– Боюсь, – покаянно ответила Молли, – что в последнее время я мало читаю. Обе мисс Браунинг очень любят поговорить со мной. Кроме того, до возвращения папы дома нужно еще очень много сделать, а мисс Браунинг не нравится, когда я езжу туда без нее. Я понимаю, что все это звучит несерьезно, но на самом деле отнимает очень много времени.

– А когда возвращается ваш отец?

– В следующий вторник, по-моему. Он не может отлучаться надолго.

– Я обязательно заеду засвидетельствовать свое почтение миссис Гибсон, – сказал Роджер. – Причем постараюсь сделать это при первой же возможности. Ваш отец был моим добрым другом еще с самого моего детства. А когда я приеду, то захочу убедиться в том, что моя ученица была очень усердной, – заключил он и ласково улыбнулся Молли.

Вскоре приехал экипаж, и она в одиночестве отправилась в долгий путь обратно к обеим мисс Браунинг. В доме не было видно ни огонька, но на ступеньках со свечой в руках стояла мисс Феба, вглядываясь в темноту, чтобы поприветствовать Молли.

– Ох, Молли! Я уж думала, что ты никогда не вернешься. У меня столько новостей для тебя! Сестра отправилась спать, у нее разболелась голова – полагаю, от волнения. Но она говорит, что всему виной новый хлеб. Поднимайся наверх, только тихонько, моя дорогая, и я расскажу тебе обо всем! Как, по-твоему, кто был здесь и пил с нами чай, причем самым снисходительным образом?

– Леди Гарриет? – предположила Молли, которую осенило при слове «снисходительный».

– Да. Но как ты догадалась? Впрочем, в конце концов, она приезжала повидать тебя. Ах, моя дорогая Молли! Если ты не торопишься лечь в постель, давай я посижу рядышком и расскажу тебе все по порядку, потому что при мысли о том, как нас застали врасплох, у меня до сих пор душа уходит в пятки. Она, то есть ее милость, оставила экипаж у «Георга» и пешком отправилась по магазинам – совсем так, как это много раз проделывали мы с тобой. А сестрица прилегла вздремнуть, и я сидела, водрузив ноги на каминную решетку, так что платье задралось у меня выше колен, и растягивала бабушкины кружева, которые выстирала. Но самое худшее еще впереди. Я сняла свой чепец, поскольку уже стемнело и у меня даже мысли не было, что кто-либо заглянет к нам. И вот, представляешь, сижу я в своей черной атласной скуфейке, а тут в дверь просовывает голову Нэнси и шепчет: «Внизу дожидается какая-то леди – важная особа, судя по тому, как она разговаривает». И вдруг в комнату входит леди Гарриет, такая милая и обходительная, что я не сразу вспомнила, что на голове у меня нет чепца. Сестрица так и не проснулась или не сочла нужным пробудиться, так сказать. Позже она объяснила, что решила, будто это Нэнси принесла чай, когда услышала, как кто-то ходит по комнате. Ее милость, когда увидела, как тут обстоят дела, подошла ко мне и опустилась рядом на коврик, после чего мило извинилась за то, что поднялась наверх вслед за Нэнси, не дожидаясь разрешения. А потом она заинтересовалась моим старым кружевом и пожелала узнать, как я его стирала. После этого спросила, куда подевалась ты, когда вернешься и когда приедут обратно счастливые новобрачные. Мы разговаривали с нею, пока не проснулась сестрица. А она всегда пребывает в дурном расположении духа, когда просыпается после дневного сна, и потому, не поворачивая головы, чтобы взглянуть, кто это, резким тоном заявила:

«Жу-жу-жу! Когда ты только запомнишь, что шепот нервирует меня сильнее, чем громкий разговор? Из-за того, что ты с Нэнси болтаешь тут невесть сколько времени, я глаз не могла сомкнуть». Ты же помнишь, Молли, это одна из причуд сестрицы, потому что она храпит во сне.

Тут я подошла к ней, наклонилась и говорю ей этак негромко: «Сестрица, я разговариваю с ее милостью». – «Какой еще ее милостью? Феба, ты, наверное, окончательно рехнулась, если несешь такую ерунду… да еще в своей скуфейке!» К этому времени она уже села на кровати и, оглядевшись по сторонам, увидела леди Гарриет в шелках и бархате, сидящую на нашем коврике и улыбающуюся, без шляпки, с волосами, сверкающими в отблесках пламени в камине. Бог ты мой! В мгновение ока сестрица вскочила, присела в реверансе и быстренько принесла извинения за то, что проспала. Я же тем временем отправилась надеть свой лучший капор, поскольку сестрица может говорить что хочет, но я еще не окончательно выжила из ума, чтобы разговаривать с дочерью графа в старой черной атласной скуфейке. Черный атлас, подумать только! Да если бы я знала, что она придет, то надела бы свою новенькую, коричневого атласа, что без дела лежит у меня в верхнем ящике комода. Когда я вернулась, сестрица уже распорядилась подать ее милости чаю – подать нам всем, я имею в виду. В общем, в разговор вступила я, а сестрица выскользнула вон, чтобы надеть свое лучшее воскресное атласное платье. Но не думаю, что мы болтали с ее милостью так же легко и беззаботно, как тогда, когда я отпарывала кружева в своей старой скуфейке. А потом наш чай буквально сразил ее, и она поинтересовалась, где мы его берем, потому что до сих пор не пробовала ничего подобного. А я ответила ей, что мы покупаем его по три шиллинга четыре пенса за фунт у Джонсона. Сестрица полагает, что я должна была сказать ей, что чай для гостей мы покупаем по пять шиллингов за фунт. Леди Гарриет пообещала прислать нам немного своего, который ей привозят из России, Пруссии или еще откуда-то, чтобы мы сравнили и решили, какой нам нравится больше. И если мы сочтем, что ее чай лучше, она сможет купить его для нас по три шиллинга за фунт. Тебе же она просила передать свои наилучшие пожелания, а также чтобы ты не забывала ее. Сестрица решила, что ты начнешь задирать нос, получив такое послание, и заявила, что не станет передавать его тебе. «Но, – возразила я, – послание есть послание, и только Молли будет виновата, если безосновательно возгордится. Давай покажем ей пример смирения, сестрица, хотя мы с тобой запросто болтали с высокородной леди». Сестрица фыркнула, заявила, что у нее мигрень, и отправилась спать. А теперь ты можешь рассказать мне свои новости, дорогая.

Молли поведала ей о своих приключениях, которые, сколь бы интересными они ни показались любящей посплетничать и преисполненной сочувствия мисс Фебе в любой другой день, померкли и выглядели бледными в свете визита дочери графа.

Глава 15. Новая мама

Во вторник около полудня Молли вернулась домой, который показался ей чужим и, как выражаются жители Уорикшира, «незнакомым». Новые краски, новые обои, новые цвета; угрюмые слуги, обряженные в свои лучшие платья и возражающие против всех перемен – начиная с женитьбы своего хозяина и заканчивая новым линолеумом в холле, на котором они «спотыкались и холодили себе пятки», а уж пах он так и «вовсе омерзительно». Молли приходилось выслушивать все эти жалобы, и в результате подготовка к приему, который обещал стать роскошным, оказалась для нее вовсе не радостной.

Наконец за окнами раздался стук колес экипажа, и Молли вышла на порог, чтобы встретить молодоженов. Первым вышел отец. Взяв ее за руку, он задержал ее в своей ладони, одновременно помогая новобрачной сойти на землю. Затем он горячо расцеловал дочь и передал своей супруге; но вуаль у нее на лице была застегнута столь надежно (и с таким вкусом, что, несомненно, шло ей), что прошло некоторое время, прежде чем миссис Гибсон удалось высвободить губы, дабы приветствовать свою новую дочь. Затем настала очередь багажа, за которым непременно требовалось присмотреть, чем и занялись оба путешественника, пока Молли стояла рядом, дрожа от волнения и возбуждения и будучи не в силах помочь. При этом она заметила недовольные взгляды Бетти, которые та бросала, наблюдая за тем, как тяжеленные сундуки один за другим загромождают проход.

– Молли, дорогая моя, покажи… своей маме ее комнату!

Мистер Гибсон слегка запнулся, поскольку вопрос о том, как отныне должна называть свою новую родственницу Молли, по всей вероятности, еще не приходил ему в голову. Краска бросилась Молли в лицо. Неужели она действительно должна называть ее «мамой»? До сих пор это слово накрепко ассоциировалось у нее с совсем другим человеком – своей родной матерью, ныне покойной. В душе у нее поднялась волна возмущения, но вслух она ничего не сказала. Девушка стала первой подниматься по лестнице, а миссис Гибсон последовала за ней, время от времени оборачиваясь, чтобы дать новые указания относительно того, какой саквояж или сундук ей надобен в первую очередь. Она едва успела обменяться с девушкой парой слов, как они оказались во вновь обставленной спальне, где по приказу Молли в камине был разожжен небольшой огонь.

– Ну вот, любовь моя, теперь мы с тобой можем без помехи обнять друг друга. – И миссис Гибсон протянула руки к Молли. – Ох, дорогая, ты себе не представляешь, как я устала! – произнесла она после того, как они разомкнули объятия. – Усталость всегда пагубно сказывается на моем расположении духа. Но твой дорогой папа был сама доброта. О боже! Какая старомодная кровать! А это что за… Впрочем, это не имеет никакого значения. Постепенно мы обновим и отреставрируем весь дом, не правда ли, дорогая? Сегодня же вечером ты побудешь моей маленькой горничной и поможешь мне разложить вещи, потому что после дневного путешествия я буквально валюсь с ног.

– Я велела приготовить для вас легкий обед и чай, – сказала Молли. – Распорядиться, чтобы вам его подали?

– Я не уверена, что у меня достанет сил сегодня сойти вниз. Было бы очень кстати, если бы сюда принесли маленький столик и мы смогли бы уютно устроиться у огня. Но как же быть в таком случае с твоим дорогим папочкой? Не думаю, что он согласится отобедать в одиночестве, без меня. Нельзя думать только о себе, знаешь ли. Итак, я сойду вниз через четверть часа.

Но мистер Гибсон обнаружил, что его ожидает записка с просьбой срочно навестить старого пациента, который серьезно заболел, и, перекусив на ходу, пока седлали его лошадь, он вернулся к своему старому обычаю – заниматься профессиональными делами прежде всего прочего.

Едва только миссис Гибсон обнаружила, что он не будет скучать без нее – мистер Гибсон пообедал внушительной порцией хлеба с холодным мясом, так что ее страхи относительно его аппетита в ее отсутствие не оправдались, – она пожелала, чтобы ей подали угощение наверх, в ее комнату. Бедной Молли, не осмелившейся оповестить слуг об этой прихоти, пришлось самой сначала затащить наверх столик, который, каким бы маленьким он ни был, оказался слишком тяжел для нее, а вслед за ним отнести и набор блюд, которые она долго и старательно расставляла сама, как это делали в Хэмли, щедро разбавив их цветами и фруктами, присланными нынешним утром из знатных домов, в которых ценили и уважали мистера Гибсона. Всего час или два тому накрытый собственными руками стол казался Молли настоящим произведением искусства! И каким унылым выглядел теперь, когда, освободившись в конце концов от бесконечной болтовни миссис Гибсон, она в одиночестве решила угоститься холодным чаем и ножкой цыпленка! Никто не оценил ее стараний и не воздал должное ее умению и вкусу! Она думала, что хотя бы отец будет ей благодарен, но он даже не видел его. Она хотела выказать приемной матери свою заботу в качестве жеста доброй воли, но та сейчас трезвонила в колокольчик, чтобы из ее комнаты убрали поднос, призывая к себе в спальню мисс Гибсон.

Молли поспешно покончила с едой и вновь поднялась наверх.

– Мне так одиноко, дорогая, в этом чужом и незнакомом доме. Побудь же со мной и помоги мне распаковать мои вещи. Думаю, что твой дорогой папочка мог бы и отложить визит к мистеру Крейвену Смиту хотя бы на один вечер.

– Но мистер Крейвен Смит не может отложить свою смерть, – без обиняков заявила Молли.

– Ах ты, негодница этакая! – со слабым смешком сказала миссис Гибсон. – Но если этот мистер Смит умирает, как ты говоришь, то какой резон твоему папе мчаться к нему в такой спешке? Разве он ожидает наследства или еще чего-нибудь в этом роде?

Молли прикусила язык, чтобы не сказать чего-нибудь и вовсе уж непотребного, и ограничилась тем, что ответила:

– Я не могу знать наверняка, что он умирает. Так сказал его слуга, а папа иногда может облегчить последние минуты. Во всяком случае семья чувствует себя спокойнее, когда он рядом.

– Какие ужасные вещи ты узнала о смерти в своем возрасте! Честное слово, знай я заранее о таких подробностях профессии твоего отца, то совсем не уверена, что согласилась бы выйти за него замуж!

– Он не виноват в болезнях или смерти. Наоборот, он борется с ними так, как умеет. И мне представляется очень правильным хорошо думать о том, что он делает или пытается сделать. И вы тоже начнете так думать, когда увидите, как люди ждут его в надежде на помощь!

– Хорошо, но давай больше не будем говорить о таких жутких вещах сегодня! Пожалуй, мне лучше сразу лечь в постель, настолько я устала. Вот только ты посиди со мной, милочка, пока я не засну. Поговори со мной, и звук твоего голоса убаюкает меня.

Молли взяла книгу и принялась читать ее вслух, пока мачеха не заснула, предпочтя такой способ тягостной необходимости поддерживать бесконечную беседу.

Затем она потихоньку выскользнула из спальни и отправилась в столовую, где в камине уже погас огонь; очевидно, слуги специально пренебрегли им, дабы выразить свое неудовольствие тем, что новая хозяйка предпочла пить чай в собственной комнате. Но Молли сумела вновь развести его к тому времени, когда отец вернулся домой, и собрала для него вполне приличный ужин. Затем она опустилась на колени перед камином, в мечтательной задумчивости глядя на огонь, которая, впрочем, оказалась достаточно печальной, чтобы по щекам у нее потекли слезы. Но, заслышав шаги отца, она вскочила на ноги и постаралась вернуть себе бодрое расположение духа.

– Как поживает мистер Крейвен Смит? – спросила она.

– Умер. Он едва узнал меня. Он стал одним из первых моих пациентов, когда я только приехал в Холлингфорд.

Мистер Гибсон опустился в приготовленное для него мягкое кресло и протянул к огню руки; он настолько погрузился в свои мысли, что забыл о еде, да и потребности в разговоре, похоже, не испытывал. Но потом он стряхнул с себя грустные воспоминания и, оглядев комнату, поспешно поинтересовался:

– А где же новая мама?

– Она устала и пораньше легла спать. Ох, папа! Я действительно должна называть ее мамой?

– Я бы очень этого хотел, – отозвался мистер Гибсон, слегка нахмурив брови.

Молли промолчала и поставила рядом с ним чашку чая. Он рассеянно помешал напиток ложечкой, сделал маленький глоток и вернулся к предмету разговора.

– Что плохого в том, если ты будешь называть ее мамой? Я уверен, что она собирается честно исполнять свои материнские обязанности перед тобой. Мы все допускаем ошибки, и поначалу, возможно, она будет вести себя не так, как привыкли мы с тобой. Но, по крайней мере, давай начнем с того, что постараемся стать одной семьей.

«Интересно, что сказал бы на это Роджер?» – спросила себя Молли. Она всегда думала о новой жене отца как о миссис Гибсон, а однажды даже набросилась на обеих мисс Браунинг, уверяя их, что никогда не станет называть ее мамой. И их сегодняшняя встреча отнюдь не заставила ее проникнуться к новой родственнице теплыми чувствами. Девушка упорно хранила молчание, хотя и знала, что отец ожидает от нее ответа. В конце концов он понял, что не услышит от нее ничего, и перевел разговор на другую тему. Он рассказал ей о свадебном путешествии, расспросил ее о пребывании в Хэмли, об обеих мисс Браунинг, о леди Гарриет и о дне, что они вместе провели в Манор-хаус. Но в его манерах ощущалась некоторая сдержанность и сухость, а в ее ответах звучала рассеянность и напряженность. Но вдруг Молли выпалила:

– Папа, я буду называть ее мамой!

Мистер Гибсон взял дочь за руку и крепко пожал, но заговорил не сразу, а спустя несколько мгновений. Он сказал:

– Ты не пожалеешь об этом, Молли, когда доживешь до того, что случилось сегодня с бедным Крейвеном Смитом.

Некоторое время ворчание двух старых слуг оставалось достоянием одной лишь Молли, но вскоре оно достигло ушей и ее отца, который, к вящему разочарованию девушки, поговорил с ними коротко и безо всяких сантиментов.

– Вам не нравится, что миссис Гибсон часто звонит в колокольчик, не так ли? Боюсь, вы разбаловались и слишком много себе позволяете. Но если вы не будете исполнять пожелания моей супруги, то вольны сами исправить положение.

И какой же слуга устоит перед искушением сделать последнее предупреждение и набить себе цену после таких вот речей? Бетти заявила Молли, что собирается уйти, с видом настолько равнодушным и безразличным, какой только смогла напустить на себя, разговаривая с девушкой, которую растила и опекала последние шестнадцать лет. До сих пор Молли полагала свою бывшую няньку настоящим столпом и опорой дома; с таким же успехом она могла предположить, что отец предложит ей самой разорвать все узы, которые их связывали. И вот теперь Бетти спокойно рассуждает о том, где ей лучше искать себе новое место – в городе или деревне. Но все это было, по большей части, показной решимостью и игрой на публику. Уже через неделю или две Бетти буквально заливалась слезами при мысли о том, что ей придется покинуть свою воспитанницу, и с радостью готова была отвечать на все звонки каждые четверть часа, только бы остаться в доме. Даже суровое мужское сердце мистера Гибсона тронула неподдельная скорбь старой служанки, которую он замечал всякий раз, когда слышал ее прерывистый голос или видел опухшие от слез глаза.

Однажды он даже сказал Молли:

– Почему бы тебе не спросить у твоей мамы, не может ли Бетти остаться, если извинится должным образом и все такое прочее.

– Не думаю, что из этого выйдет какой-либо толк, – убитым голосом отозвалась Молли. – Я знаю, что она собирается написать письмо или даже уже написала в Тауэрз насчет какой-то младшей служанки.

– Вот как! Что ж, мне нужно лишь, чтобы в доме царили мир, покой и малая толика жизнерадостности, когда я возвращаюсь в него. Мне приходится видеть достаточно слез в других домах. В конце концов, Бетти прожила с нами шестнадцать лет – такая верность встречается лишь в античном мире. Однако же не исключено, что в другом месте ей действительно будет лучше. А насчет того, просить твою маму или нет, поступай как знаешь. Но если она согласится, я возражать не буду.

Итак, Молли рискнула обратиться с соответствующей просьбой к миссис Гибсон. Шестое чувство подсказывало девушке, что ее постигнет неудача, но никогда прежде ей не отказывали столь мягким и увещевающим тоном.

– Моя дорогая девочка, мне бы никогда и в голову не пришло отказать старой служанке от места, особенно той, которая опекала тебя с самого рождения, ну, или почти с самого. У меня бы попросту не хватило на это духу. Как по мне, то она могла бы остаться тут навсегда, если бы только выполняла мои пожелания. Я ведь не требую ничего невозможного, не правда ли? Но, видишь ли, она вздумала жаловаться, а когда твой дорогой папа поговорил с нею, то и вовсе принялась грозить ему. А у меня принцип – не принимать извинений от слуги, который вздумал угрожать мне.

– Она очень сожалеет об этом, – взмолилась Молли. – Она говорит, что будет делать все, что вы скажете, и выполнять все ваши распоряжения, если только вы разрешите ей остаться.

– Но, сладкая моя, ты, похоже, забываешь, что я не могу пойти против своих правил, как бы мне ни было жаль Бетти. Ей не следовало давать волю своему дурному нраву. Как я уже говорила, я готова была мириться с ее присутствием, хотя она мне никогда не нравилась и я полагала ее совершенно бестолковой служанкой, испорченной долгим отсутствием хозяйки. Тем не менее, по крайней мере, я постаралась бы терпеть ее так долго, как только смогла бы. Но теперь я уже почти наняла Марию, которая работала младшей служанкой в Тауэрз, так что избавь меня от стенаний по поводу сожалений Бетти или кого-либо еще, поскольку, учитывая печальные истории твоего папы и все прочее, я и так пребываю в подавленном расположении духа.

Молли помолчала несколько мгновений.

– Вы уже окончательно наняли Марию? – после паузы спросила она.

– Нет. Я же сказала «почти наняла». Иногда можно подумать, что ты меня совсем не слушаешь, дорогая Молли! – с обидой заявила миссис Гибсон. – Мария живет в таком месте, где ей платят намного меньше, чем она того заслуживает. Быть может, эти бедняги просто не могут позволить себе платить ей достойное жалованье! Я всегда жалею бедняков и никогда не позволю себе отзываться дурно о тех, кто не богат. Я предложила ей на два фунта больше, чем она получает сейчас, так что, на мой взгляд, она непременно согласится. В любом случае, даже если ей повысят жалованье, я, соответственно, ровно на столько же предложу ей больше. И потому я уверена, что заполучу ее. Такая воспитанная девушка! Всегда приносит письма на подносе!

– Бедная Бетти! – прошептала Молли.

– Бедная старушка! Надеюсь, урок пойдет ей впрок, – с напускной грустью вздохнула миссис Гибсон, – но остается сожалеть о том, что мы не заполучили Марию до того, как нам начали наносить визиты представители местного общества.

Самолюбию миссис Гибсон чрезвычайно льстило то обстоятельство, что визиты «представителей местного общества» оказались весьма частыми. Ее супруг пользовался всеобщим уважением, и многие дамы из особняков, поместий и домов, извлекшие пользу из его визитов для себя и своих семей, сочли своим долгом побывать у нее в гостях, когда наезжали в Холлингфорд за покупками. Состояние постоянного ожидания, в которое эти визиты ввергли миссис Гибсон, резко понизило уровень домашнего уюта, к коему привык мистер Гибсон. Было весьма неудобно носить горячие, источающие соблазнительные ароматы блюда из кухни в столовую в тот самый момент, когда к ним в гости наведывались высокородные, аристократически рафинированные дамы. Еще более неловким оказался эпизод, когда Бетти в спешке неуклюже отворила дверь на стук какого-то высокомерного слуги и вынуждена была поставить корзину с грязными тарелками прямо на пути своей госпожи, которая осторожно пробиралась по полутемному холлу. А тут еще молодые люди, старающиеся незаметно покинуть столовую, обзавелись привычкой разражаться долго сдерживаемым смехом и принимались за розыгрыши или грубые шутки, не обращая внимания на то, кто мог находиться в коридоре в этот самый момент. В качестве панацеи ото всех этих огорчительных неудобств миссис Гибсон предложила перенести обед на более позднее время. Второй завтрак, как заявила она супругу, вполне можно отправлять им прямо в хирургический кабинет. Несколько элегантных холодных блюд для нее самой и Молли не осквернят неподобающими запахами весь дом, а для него она неизменно будет держать наготове что-нибудь вкусненькое. Он согласился, хотя и с большой неохотой, поскольку это было прямое покушение на устоявшие обычаи и привычки. К тому же у него возникло ощущение, что он не сможет должным образом проводить свои объезды с этим новомодным обедом, отложенным до шести часов вечера.

– Не стоит готовить для меня всякие вкусности, моя дорогая. Меня вполне устроит хлеб с сыром, как это было в прежние времена.

– Мне ничего не известно об этих прежних временах, – заявила в ответ супруга, – но я не могу допустить, чтобы сыр вышел за пределы кухни.

– В таком случае я буду есть его там, – сказал он. – Оттуда недалеко до конного двора, и если я буду спешить, то смогу запросто перекусить на ходу.

– Право слово, мистер Гибсон, сравнение вашей внешности и манер с вашими вкусами просто поражает. Вы выглядите таким джентльменом, как говаривала дорогая леди Камнор.

Вскоре после этого ушла кухарка, тоже старая служанка, хотя и не такая доверенная, как Бетти. Ей пришлись не по нутру поздние обеды; будучи прихожанкой методистской церкви[40], она из религиозных соображений отказалась пробовать новые рецепты французских блюд, навязанные ей миссис Гибсон. Это противоречит библейским заповедям, заявила женщина. В Библии много говорилось о пище, но в основном речь шла о приготовленных овцах, то есть о баранине, а также о вине, хлебе, молоке, финиках, изюме, об упитанных тельцах и зажаренном телячьем филе, но она поступала наперекор своей совести, когда готовила свиную плоть или дрожжевые пироги со свининой. Но теперь ее заставляют готовить языческие кушанья по рецептам папистов[41], поэтому она предпочтет поискать себе новое место. Итак, повариха пошла по стопам Бетти, и мистеру Гибсону пришлось удовлетворять свой здоровый английский аппетит дурно приготовленными омлетами, рублеными котлетами, vol-au-vents[42], croquets[43] и прочими блюдами из тонко нарезанного мяса или рыбы, запеченными в сдобном тесте, так что он никогда не знал в точности, что именно ест.

Еще до женитьбы он принял решение, что будет готов уступить в мелочах и проявить твердость во всех остальных, более важных вещах. Но расхождения во мнениях относительно мелочей возникали каждый день и раздражали его сильнее, чем если бы имели отношение к вопросам более существенным. Выражение лица своего отца Молли знала лучше английского алфавита. В отличие от нее супруга мистера Гибсона подобным знанием не обладала и, будучи особой совершенно невосприимчивой и недогадливой, за исключением тех случаев, когда ее собственные интересы зависели от расположения духа другого человека, она даже не подозревала, как он обеспокоен своими ежедневными уступками ее воле или прихотям. Он не позволял своему сожалению оформиться даже в мыслях и неустанно напоминал себе о добродетелях своей супруги, утешаясь тем, что со временем они станут понимать друг друга лучше. Но он очень рассердился на неженатого двоюродного дедушку мистера Кокса, который, долгие годы пренебрегая своим рыжеволосым племянником, вдруг послал за ним после того, как частично оправился от приступа весьма серьезной болезни, и назначил его своим наследником при условии, что внучатый племянник останется с ним до самого его смертного часа. Это случилось почти сразу же после того, как мистер и миссис Гибсон вернулись из своего свадебного путешествия, и с тех пор мистер Гибсон пару раз ловил себя на мысли о том, что старый Бенсон мог додуматься до этого раньше и тем самым избавил бы его дом от нежелательного присутствия юного влюбленного. Следует, впрочем, отдать должное мистеру Коксу: в своем последнем разговоре с мистером Гибсоном в качестве ученика он, поколебавшись, смущенно заявил, что, быть может, вновь открывшиеся обстоятельства, в коих он оказался, изменят мнение мистера Гибсона о…

– Ничуть, – быстро прервал его мистер Гибсон. – Вы оба слишком молоды, чтобы разобраться в своих сердцах и желаниях. А если моя дочь окажется настолько глупа, что влюбится, то никогда не станет ставить собственное счастье в зависимость от смерти несчастного старика. Откуда мне знать, вдруг он возьмет да и лишит вас наследства? Он ведь запросто может сделать это, а вы окажетесь в куда худшем положении, чем прежде. Нет! Уходите и забудьте обо всех этих глупостях, а когда излечитесь, приезжайте навестить нас.

Итак, мистер Кокс уехал, дав себе клятву хранить в сердце неколебимую верность, а мистеру Гибсону, хотя и против своего желания, пришлось сдержать обещание, данное благородному соседскому фермеру год или два тому, и взять второго сына мистера Брауна на место молодого Кокса. Тот должен был стать последним в долгой череде учеников, и, поскольку он был на целый год младше Молли, мистер Гибсон надеялся, что повторения романа мистера Кокса на сей раз не случится.

Глава 16. Новобрачная у себя дома

Среди «представителей местного общества», как отзывалась о них миссис Гибсон, оказались и два молодых мистера Хэмли, которые нанесли визиты новобрачной. Сквайр, их отец, счел нужным лично поздравить мистера Гибсона, когда тот наведался к нему в поместье. А вот миссис Хэмли, будучи не в состоянии наносить визиты самостоятельно, но стремясь выказать уважение новоиспеченной жене доброго доктора, равно как и снедаемая любопытством относительно того, поладила ли Молли со своей мачехой, отправила сыновей в Холлингфорд с визитными карточками и извинениями. Они вошли в заново отделанную гостиную, свежие и ничуть не уставшие после верховой прогулки: Осборн впереди, одетый, по своему обыкновению, безупречно и демонстрирующий благовоспитанность, которая столь органично шла ему; Роджер, похожий на крепкого, жизнерадостного и умного деревенского фермера, следовал за братом. Миссис Гибсон, принарядившаяся для приема посетителей, производила впечатление, коего неизменно добивалась, очень красивой женщины, пусть и не первой молодости, но обладающей такими мягкими манерами и ласковым голосом, что люди забывали об ее подлинном возрасте. Молли тоже была одета куда лучше прежнего, о чем побеспокоилась ее мачеха. Она терпеть не могла ничего поношенного, старого или немодного вокруг себя, поскольку это оскорбляло ее взор, и уже взялась приучать Молли уделять больше внимания тому, как та одевается, укладывает волосы и какие перчатки и обувь выбирает. Миссис Гибсон также попыталась навязать ей примочки и кремы из розмарина, дабы смягчить ее загорелый цвет лица, но тут Молли проявила забывчивость или непослушание, а миссис Гибсон не могла каждый вечер заходить в спальню девушки, дабы убедиться, что она действительно пользуется косметикой для лица и шеи, столь тщательно подобранной для нее. Тем не менее выглядела Молли куда лучше, даже на критический взгляд Осборна. Роджер же всматривался в нее, пытаясь понять, счастлива она или нет; мать поручила ему обратить особое внимание на подобные нюансы.

Осборн и миссис Гибсон быстро нашли общий язык в соответствии с общепринятым кодексом поведения, когда молодой человек наносит визит новобрачной средних лет. Они завели разговор о «Шекспире и стеклянных гармониках»[44], соревнуясь в знании последних лондонских новостей. Во время пауз, возникавших в разговоре с Роджером, до Молли доносились обрывки их беседы. Ее герой предстал перед нею в новом облике; оставив в стороне литературу и поэзию, романтизм и критику, он с жаром рассуждал о последнем спектакле и певицах в опере. В этом у него было несомненное преимущество перед миссис Гибсон, которая, в сущности, знала обо всем этом лишь с чужих слов, слушая разговоры в Тауэрз, в то время как Осборн два или три раза сбега́л из Оксфорда, чтобы послушать или взглянуть на очередное открытие сезона. Зато миссис Гибсон обладала куда большей изобретательностью, дабы восполнить недостающие факты; да и опыта в выборе слов и построении предложений ей было не занимать, так что со стороны казалось, будто мнение, которое в действительности было чужим и которое она лишь повторяла, сложилось у нее на основе собственных наблюдений и выводов. Например, отзываясь о манерности знаменитой оперной певицы, она сказала:

– Вы обратили внимание, как она сутулится и молитвенно складывает руки перед тем, как взять высокую ноту?

Из этого замечания следовало, что миссис Гибсон собственными глазами наблюдала упомянутый ею момент. Молли, которая к этому времени уже прекрасно знала, где и как провела последний год ее мачеха, прислушивалась к разговору с немалым удивлением, но в конце концов решила, что попросту не поняла, о чем идет речь, поскольку из их разговора выпадали целые куски, что было вызвано необходимостью поддерживать беседу с Роджером. Осборн предстал перед нею совсем другим, чем тогда, когда она видела его с матерью в поместье. Роджер заметил, что она то и дело поглядывает на его брата.

– Вы полагаете, что мой брат выглядит больным? – вдруг поинтересовался он, понизив голос.

– Нет… не совсем.

– Ему явно нездоровится. Мы с отцом очень беспокоимся о нем. Поездка на континент, вместо того чтобы пойти ему на пользу, принесла один лишь вред. Кроме того, боюсь, на нем сказалось и разочарование, постигшее его на экзамене.

– Мне вовсе не показалось, будто он выглядит больным. Просто он изменился, стал другим, что ли.

– Он говорит, что должен скоро вернуться в Кембридж. Быть может, там ему станет лучше. Я уезжаю на следующей неделе. Так что сегодня мы наносим вам прощальный визит, а заодно передаем поздравления миссис Гибсон.

– Ваша мама будет скучать по вас обоим, не так ли? Но, разумеется, молодые люди должны жить вдали от дома.

– Да, – ответил он. – Тем не менее она грустит, да и состояние ее здоровья не внушает мне оптимизма. Вы ведь будете иногда навещать ее, не правда ли? Мама очень привязана к вам.

– Если только смогу, – пообещала Молли, невольно покосившись на свою мачеху. У нее вдруг возникло неприятное ощущение, будто миссис Гибсон, несмотря на видимую увлеченность беседой с Осборном, слышит каждое слово, которое срывается с ее губ.

– Хотите почитать еще что-нибудь? – спросил Роджер. – Если да, то составьте список и отправьте его моей матери до того, как в следующий вторник я уеду. Потому что после моего отъезда зайти в библиотеку и выбрать их для вас будет некому.

После того как они ушли, миссис Гибсон, по своему обыкновению, принялась обсуждать откланявшихся визитеров.

– Этот Осборн Хэмли мне понравился! Какой славный молодой человек! Как-то так получается, что старшие сыновья мне всегда нравятся. Он ведь унаследует поместье, верно? Я попрошу твоего дорогого папу, чтобы он пригласил его почаще бывать у нас. Осборн Хэмли станет очень хорошим и приятным знакомым для тебя с Синтией. А второй, на мой взгляд, неотесанный и грубоватый молодой человек, в нем нет ничего аристократического. Полагаю, он пошел в свою мать, которая являет собой самую обычную парвеню, как о ней отзывались в Тауэрз.

На что Молли с превеликим удовольствием злорадно ответила:

– Кажется, я слышала, будто ее отцом был русский купец, который торговал свечным жиром и пенькой. Мистер Осборн Хэмли очень похож на нее.

– Вот как! Да, в таких вещах никогда не угадаешь. Как бы там ни было, у него внешность и манеры настоящего джентльмена. У них ведь родовое имение[45], не так ли?

– Понятия не имею, – отозвалась Молли.

Последовало недолгое молчание. А потом миссис Гибсон сообщила:

– Знаешь, пожалуй, я попрошу твоего дорогого папу устроить небольшой торжественный обед и пригласить на него мистера Осборна Хэмли. Мне бы хотелось, чтобы здесь он чувствовал себя как дома. У нас ему будет намного веселее после скуки и одиночества Хэмли-холла. Насколько мне известно, его престарелые родители нечасто бывают в обществе?

– На следующей неделе он возвращается в Кембридж, – заметила Молли.

– В самом деле? Что ж, в таком случае мы отложим наш маленький обед до тех пор, пока Синтия не вернется домой. Мне бы хотелось собрать для нее, бедняжки моей дорогой, небольшое общество молодых людей, когда она приедет сюда.

– А когда она приезжает? – осведомилась Молли, которая с неизменным любопытством ожидала возвращения Синтии.

– Ах! Не могу сказать в точности, быть может, на новый год, хотя не исключено, что не ранее Пасхи. Но сначала я должна заново обставить эту гостиную, а потом привести в порядок ее и твою комнаты. Они ведь совершенно одинаковы, только расположены друг напротив друга по коридору.

– Вы собираетесь заново обставить и отделать эту комнату? – переспросила Молли, изумленная бесконечными переделками.

– Да, и твою тоже, дорогая. Поэтому не стоит завидовать.

– Ох, пожалуйста, мама, не надо трогать мою комнату, – сказала Молли, только теперь сообразив, что это означает.

– Да, дорогая! И твоя комната тоже будет непременно обновлена. Небольшая французская кровать, новые обои, красивый коврик, нарядный туалетный столик с зеркалом – и она будет выглядеть совершенно по-другому.

– Но я не хочу, чтобы она выглядела по-другому. Она нравится мне такой, какая есть. Прошу вас, не надо с ней ничего делать.

– Какой вздор ты говоришь, дитя мое! Никогда не слышала ничего глупее! Любая девушка была бы только рада избавиться от мебели, которая годится лишь для чулана.

– Эта мебель принадлежала моей маме до того, как она вышла замуж, – тихо проговорила Молли; ей очень не хотелось прибегать к этому последнему доводу, но она не сомневалась, что он возымеет свое действие.

Миссис Гибсон помолчала немного, прежде чем ответить:

– То, что ты испытываешь подобные чувства, делает тебе честь. Но не кажется ли тебе, что сантименты могут завести слишком далеко? Получается, что мы должны вообще отказаться от новой мебели и довольствоваться изъеденной червями рухлядью. Кроме того, дорогая моя, Холлингфорд наверняка покажется Синтии скучным после яркой и веселой Франции, а я хочу, чтобы первые впечатления, которые сложатся у нее здесь, были самыми благоприятными. Я рассчитываю, что она осядет где-нибудь поблизости, а еще мне хочется, чтобы она приехала в хорошем расположении духа, потому что, между нами говоря, дорогая моя, она отличается некоторым упрямством и своеволием. Только, прошу тебя, не стоит говорить об этом твоему папе.

– Но разве нельзя переделать только комнату Синтии? Пожалуйста, не надо трогать мою спальню.

– Нет конечно! Об этом и речи быть не может. Ты только представь, что станут говорить обо мне люди! Что я балую своего собственного ребенка и пренебрегаю дочерью супруга! Нет, этого я не могу допустить.

– Но ведь об этом необязательно знать кому-либо другому.

– В таком городе, как Холлингфорд, где так любят перемывать косточки соседям? Право же, Молли, ты или очень глупа, или упряма, или же тебе попросту все равно, какие гадости будут говорить обо мне. И все ради твоей эгоистичной фантазии! Нет! В этом вопросе я поступлю так, как считаю нужным. Все должны знать, что я – не обычная приемная мать. Каждый пенни, что я потрачу на Синтию, будет потрачен и на тебя, так что более говорить на эту тему не имеет смысла.

Итак, маленькая кровать Молли, застеленная белым канифасом, ее старомодный комод и прочие дорогие реликвии, оставшиеся со времен девичества ее матери, были приговорены к забвению в чулане. И спустя некоторое время, когда Синтия прибыла домой вместе со своими огромными сундуками, старая мебель, дотоле занимавшая место, которое теперь потребовалось для новых вещей, исчезла с глаз долой.

Все это время досточтимые обитатели поместья Тауэрз отсутствовали; начало зимы по настоянию врачей леди Камнор проводила в Бате[46], и все члены семейства отправились туда же вместе с нею. В тоскливые дождливые дни миссис Гибсон вспоминала о том, что скучает о «Камнорах», как она стала величать их после того, как обрела более независимое положение в жизни. Это было напоминанием о ее близости к членам семьи, что разительно отличалось от того благоговейного почитания, с коим горожане отзывались о «графе и графине». Время от времени и леди Камнор, и леди Гарриет писали своей дорогой Клэр. Первая обычно давала ей кое-какие поручения, которые было необходимо выполнить в Тауэрз или в городе; никто не мог справиться с ними лучше Клэр, которая так хорошо знала все привычки и вкусы графини. Эти поручения стали причиной появления различных счетов за наем одноконных экипажей и карет в гостинице «Георг». Когда мистер Гибсон указал на это своей супруге, она заверила его, что в случае успешного выполнения пожеланий леди Камнор они получат полагающийся презент – мясо дичи. Впрочем, сие обстоятельство тоже пришлось не по вкусу мистеру Гибсону, однако же он не стал озвучивать свои мысли вслух. А вот письма леди Гарриет были короткими и забавными. Она питала некоторую привязанность к своей прежней гувернантке, что заставляло ее время от времени браться за перо, а после испытывать удовлетворение от выполнения этой отчасти добровольной обязанности. Словом, о доверительном общении речь не шла, но письма эти содержали достаточное количество новостей о семье и городе, к которым примешивалась толика искренней заботы и уважения, что давало Клэр ощущение того, что бывшие ученицы ее не забывают. И любо-дорого было послушать, как миссис Гибсон цитировала пассажи из этих писем и ссылалась на них в разговорах с дамами Холлингфорда! Она уже имела возможность убедиться, какой эффект они производили в Эшкомбе, и в Холлингфорде наблюдалось то же самое. Но ее чрезвычайно озадачивали ласковые послания, адресованные Молли, и вопросы о том, понравился ли обеим мисс Браунинг переданный ею чай. Сначала Молли пришлось объяснить, что к чему, а потом и полностью пересказать все события дня, проведенные в Эшкомб Манор-хаусе, а заодно и поведать о визите леди Гарриет к обеим мисс Браунинг.

– Какая чепуха! – с некоторым раздражением заметила миссис Гибсон. – Леди Гарриет отправилась повидать тебя исключительно ради забавы или от скуки. Она подшутила над обеими мисс Браунинг, а теперь те наверняка отзываются о ней как о своей близкой подруге.

– Не думаю, что она насмехалась над ними. Она вела себя так, словно желала им только добра.

– И ты думаешь, что понимаешь ее лучше меня, а ведь я знакома с нею вот уже пятнадцать лет! Вот что я тебе скажу: она подвергает осмеянию любого, кто не принадлежит к ее кругу. Тебе хотя бы известно, что она всегда называла обеих мисс Браунинг «Несушка» и «Хлопушка»?

– Она пообещала мне, что больше не будет этого делать, – прибегла к последнему доводу Молли.

– Пообещала тебе! Леди Гарриет? Что ты имеешь в виду?

– Всего лишь… она назвала их Несушкой и Хлопушкой… а потом, когда она заговорила о том, чтобы приехать повидать меня у них дома, я попросила ее не приезжать, если она и дальше… собирается насмехаться над ними.

– Однако! Несмотря на свое долгое знакомство с леди Гарриет, я бы никогда не позволила себе подобной дерзости.

– Я вовсе не собиралась дерзить ей, – возразила Молли. – И я не думаю, что леди Гарриет восприняла мои слова как дерзость.

– Ты ничего в этом не понимаешь. Она ни за что не покажет, что у нее на уме.

В этот самый момент в комнату вошел сквайр Хэмли. Это был его первый визит; миссис Гибсон любезно приветствовала его, уже готовясь принимать его извинения, что он так задержался с ним, и уверить его в том, что вполне понимает деловые проблемы, с которыми приходится иметь дело любому землевладельцу, возделывающему собственные угодья. Но никаких извинений не последовало. Он сердечно пожал ей руку, явно полагая это достаточным поздравлением за везение, которое свалилось на нее, когда она заполучила такой приз, как его друг Гибсон, но ни словом не обмолвился о своем небрежении долгом и манерами. Молли, которая к этому времени уже успела хорошенько изучить выражение тех немногих чувств, что можно было прочесть на его лице, поняла, что случилось нечто плохое и что он очень обеспокоен. Сквайр вполуха слушал щебетание миссис Гибсон, которая завела с ним оживленную беседу, стремясь произвести благоприятное впечатление на отца симпатичного молодого человека, который, помимо несомненных личных достоинств, должен был еще и унаследовать поместье. Затем он повернулся к Молли и, понизив голос, словно не хотел, чтобы его слышала миссис Гибсон, сказал:

– Молли, у нас случилась беда! Осборн лишился стипендии в Тринити, для получения которой он и вернулся в Оксфорд. Вдобавок он еще позорно провалился на экзамене, и это после всего, что наобещал он сам и о чем говорила его мать. Да и я, как дурак, налево и направо похвалялся своим умным сыном. Я ничего не понимаю. Я никогда не ожидал ничего выдающегося от Роджера, но Осборн… Это известие стало причиной того, что с мадам случился тяжелый приступ болезни. Она ведь так привязана к тебе, дитя мое! Твой отец приезжал сегодня утром осмотреть ее. Бедняжка, она чувствует себя просто ужасно. Она призналась мистеру Гибсону, что очень хотела бы видеть тебя рядом с нею, и он сказал, что я могу привезти тебя. Ты ведь поедешь, не правда ли, дорогая моя? Многие полагают, что благотворительности заслуживают только бедняки, и хотя ее нельзя назвать неимущей, она настолько же лишена женского участия, как если бы была последней нищенкой… или даже хуже.

– Я буду готова через десять минут, – пообещала Молли, тронутая словами и манерами сквайра. Ей даже в голову не пришло попросить разрешения у мачехи, ведь она слышала, что отец уже дал свое согласие. Но, когда девушка поднялась с места, чтобы выйти из комнаты, миссис Гибсон, расслышавшая лишь половину из того, что сказал сквайр, и оскорбившаяся тем, что он не счел ее достойной своего доверия, осведомилась:

– Дорогая моя, а куда это ты собралась?

– Я нужна миссис Хэмли, и папа сказал, что я могу поехать, – ответила Молли.

В следующий миг сквайр подхватил:

– Моя жена очень больна, и она очень привязана к вашей дочери. Она умоляла мистера Гибсона позволить Молли ненадолго приехать в Холл, на что он любезно дал согласие, и я здесь, чтобы забрать ее.

– Одну минуточку, дорогая, – холодно произнесла миссис Гибсон, обращаясь к Молли, и нахмурилась. – Я уверена, что твой дорогой папа просто забыл о том, что сегодня вечером мы с тобой должны нанести несколько визитов людям, с которыми я совершенно не знакома. – И, глядя на сквайра, продолжила: – Мистер Гибсон едва ли вернется домой вовремя, чтобы сопровождать меня, поэтому, сами понимаете, я не могу позволить Молли поехать с вами.

– Никогда бы не подумал, что это может иметь какое-либо значение. Полагаю, новобрачная всегда остается новобрачной, им на роду написано быть робкими и застенчивыми, но только не в этом случае, я бы сказал. А моя жена вкладывает всю душу в свои желания, как это свойственно больным людям. Что ж, Молли, – повысив голос, заявил он, поскольку предыдущие фразы были произнесены им sotto voce, – нам придется отложить твой визит до завтра. И это – наша потеря, а не твоя, – продолжал он, видя разочарование на лице девушки. – Сегодня вечером ты как следует повеселишься, смею надеяться…

– Нет, совсем напротив, – перебила его Молли. – Мне изначально не хотелось никуда идти, а теперь мне хочется этого еще меньше, чем прежде.

– Тише, моя дорогая, – сказала миссис Гибсон и, обращаясь к сквайру, добавила: – Здешние визиты – это совсем не то, что можно пожелать юной девушке: никаких молодых людей, танцев или прочих увеселений. Но очень дурно с твоей стороны, Молли, так отзываться о старых друзьях твоего отца, коими, насколько я понимаю, являются эти Кокереллы. Ты рискуешь произвести плохое впечатление на милейшего сквайра.

– Оставьте ее в покое! Оставьте ее в покое! – отозвался он. – Я вполне понимаю, что имеет в виду Молли. Она предпочла бы поехать со мной и остаться у постели моей больной супруги, чем отправляться в гости с визитом сегодня вечером. Неужели нет способа освободить ее от этого?

– Ни малейшего, – заявила в ответ миссис Гибсон. – Обязательство есть обязательство, по крайней мере для меня. А еще я полагаю, что она связана обязательством не только перед Кокереллами, но и передо мною, так что она просто обязана сопровождать меня в отсутствие моего супруга.

Сквайр был очень расстроен; в таких случаях он имел привычку упираться ладонями в колени и негромко насвистывать себе под нос. Молли уже знала, как он выражает свое неудовольствие, и сейчас ей оставалось лишь надеяться, что сквайр удовлетворится бессловесной его демонстрацией. Она с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться, и пыталась мысленно переключиться на что-либо другое и не думать о своих сожалениях и обидах. До нее доносился бесконечный монолог миссис Гибсон, и она хотела заставить себя прислушаться к нему, но недовольство сквайра было чересчур явным, чтобы не обращать на него внимание. Спустя некоторое время, после долгого молчания, он встал и заявил:

– Ну, что поделать! Все это бесполезно. Бедная мадам, ей это не понравится. Она будет крайне разочарована! Надеюсь, это только на один вечер – всего на один вечер! Ведь Молли сможет приехать завтра, не так ли? Или та пустая трата времени нынешним вечером, как она описывает его, окажется для нее чрезмерной?

Сарказм в его голосе прозвучал настолько явно, что заставил миссис Гибсон вести себя надлежащим образом и даже извиниться.

– Она будет готова в любое удобное для вас время. Мне очень жаль, всему виной моя глупая застенчивость, полагаю. Тем не менее вы должны признать, что обязательство есть обязательство.

– Разве я сказал, что обязательство – пустяк, мадам? Однако же нет смысла более говорить об этом, иначе я могу забыть о своих манерах. Я – старый тиран, а она, прикованная сейчас к постели бедная девочка, всегда позволяла мне поступать по-своему. Поэтому вы извините меня, миссис Гибсон, не правда ли, и позволите Молли уехать со мной завтра в десять часов утра?

– Разумеется, – с улыбкой подтвердила миссис Гибсон.

Но после его ухода она заявила Молли:

– А теперь, моя дорогая, я настоятельно прошу более никогда не заставлять меня терпеть дурные манеры этого человека! Я не могу даже назвать его «сквайром». Это невежда, мужлан, йомен, в лучшем случае. И ты не должна принимать либо отвергать приглашения, словно независимая молодая леди, Молли. Будь так любезна, дорогая, и в следующий раз прояви ко мне уважение и поинтересуйся сначала моими желаниями!

– Папа сказал, что я могу поехать, – задохнувшись от возмущения, возразила Молли.

– Поскольку я теперь – твоя мама, то на будущее имей в виду, что последнее слово останется за мной. Но раз уж ты едешь в гости, то тебе не помешает приодеться. Если хочешь, ради такого случая я могу одолжить тебе свою новую шаль и набор зеленых лент. Я всегда готова пойти навстречу, когда мне оказывают должное уважение. А в таких домах, как Хэмли-холл, никогда не знаешь заранее, кто может туда пожаловать, пусть даже в семье имеется больной.

– Благодарю вас. Но мне не нужна шаль и ленты, там не будет никого, кроме членов семьи. По-моему, там вообще никого не бывает. А теперь, когда она так больна, – Молли не договорила и едва не расплакалась при мысли о своей старшей подруге, которая лежит в горьком одиночестве и напрасно ожидает ее приезда. Более того, она ужасно боялась, что у сквайра сложилось впечатление, будто это она сама не захотела поехать с ним и предпочла этот дурацкий прием у Кокереллов. Миссис Гибсон тоже была преисполнена сожалений; у нее возникло неприятное ощущение, что она дала волю своему гневу перед совершенно чужим человеком, чье доброе мнение было ей весьма дорого. А еще ее бесконечно раздражало заплаканное личико Молли.

– Что я могу сделать для тебя, чтобы вернуть тебе хорошее расположение духа? – осведомилась она. – Сначала ты настаиваешь, что знаешь леди Гарриет лучше меня – меня, которая знакома с нею вот уже пятнадцать лет. Затем ты поспешно принимаешь приглашения, даже не удосужившись посоветоваться со мной и не думая о том, насколько неловко я буду себя чувствовать, в одиночестве входя в гостиную, после объявления моего нового имени, к которому я до сих пор не привыкла и которое представляется мне сплошным разочарованием после фамилии «Киркпатрик». А теперь, когда я предлагаю тебе самые красивые вещи, которые у меня есть, ты заявляешь, что тебе все равно, как ты одета. Как мне сделать тебе приятное, Молли? Мне, которая мечтает только о том, чтобы в семье царил мир, а взамен я вижу, что ты сидишь передо мной и на лице у тебя написано отчаяние.

Молли более не могла этого вынести. Она поднялась наверх в свою комнату, свою симпатичную новую спальню, которая перестала казаться ей родной и знакомой, и расплакалась навзрыд. Она плакала так долго, что остановилась только тогда, когда слез у нее больше не осталось. Она думала о миссис Хэмли, напрасно ждущей ее; о старом Холле, тишина коего буквально подавляет больного человека; о сквайре, который верил в то, что она немедленно уедет с ним. Все это угнетало ее куда сильнее, нежели полные обиды и раздражения слова мачехи.

Глава 17. В Хэмли-холл приходит беда

Если Молли полагала, будто в Хэмли-холле постоянно царит мир и покой, то она крупно ошибалась. В поместье явно было что-то не так, но, как ни странно, всеобщее раздражение лишь укрепило привязанность обитателей Хэмли-холла друг к другу. Все старые слуги по-прежнему оставались на своих местах и были в курсе происходящего, узнавая или от членов семьи, или из разговоров, которые хозяева без стеснения вели в их присутствии, последние новости, касающиеся сквайра и его супруги, равно как и обоих молодых джентльменов. Любой из них мог сообщить Молли, что поводом для недовольства стала задолженность по счетам, которыми Осборн обзавелся в Кембридже в поистине невероятном количестве и которые теперь, когда его шансы получить стипендию развеялись, как дым, обрушились на сквайра. Но Молли, будучи уверенной в том, что все, что ей нужно, она узнает от миссис Хэмли, не собиралась входить в доверие еще к кому-либо.

Перемена, происшедшая с «мадам», поразила девушку в самое сердце, едва она увидела ее лежащей на софе в полутемной туалетной комнате, с головы до ног одетую в белое; наряд этот соперничал цветом с бледностью ее исхудавшего лица. Сквайр ввел Молли внутрь со словами:

– А вот и она наконец!

Молли и вообразить себе не могла, что голос его способен на такие модуляции – начало предложения было произнесено в громкой и поздравительной манере, тогда как окончание прозвучало едва слышно. Он заметил смертельную бледность, проступившую на лице супруги, – зрелище, которое отнюдь не было для него новым, но которое всякий раз неизменно потрясало его до глубины души. Зимний день выдался чудесным и тихим, ветви деревьев и кустов в лучах солнца искрились инеем, на веточке остролиста сидела зарянка и жизнерадостно щебетала. Но шторы в комнате были плотно задернуты, и ничего этого из окон миссис Хэмли видно не было. Между нею и камином даже стояла высокая ширма, дабы уберечь ее от жизнерадостных и трепещущих отблесков пламени. Миссис Хэмли протянула Молли одну руку и крепко стиснула ее ладошку, другой она прикрыла глаза.

– Сегодня утром ей нездоровится, – проговорил сквайр, качая головой. – Но все будет в порядке, моя дорогая, я привел к тебе дочку нашего доктора, которая ничуть не хуже его самого. Ты уже приняла лекарство? И выпила свой мясной бульон? – продолжал он, тяжело ступая на цыпочках и заглядывая в каждую пустую чашку и бокал.

Затем он вернулся к софе, постоял, глядя на нее сверху вниз, минуту-другую, после чего наклонился к супруге и, поцеловав ее, заявил Молли, что во всем полагается на нее.

Словно боясь, что Молли начнет расспрашивать ее, миссис Хэмли забросала девушку вопросами.

– А теперь, дорогое дитя, расскажи мне обо всем. Это не злоупотребление доверием, поскольку я никому и ничего не расскажу, да и сама задержусь здесь недолго. Как у тебя идут дела – с новой мамой и с твоими добрыми намерениями? Позволь мне помочь тебе всем, чем только можно. Думаю, что с девочкой от меня было бы больше пользы – мать не понимает сыновей. Но расскажи мне все, что захочешь и сочтешь нужным, и не бойся подробностей.

Несмотря на то что Молли слишком мало разбиралась в болезнях, она почувствовала в голосе миссис Хэмли тревожное и горячечное возбуждение. То ли шестое чувство, то ли какой-то дар подсказали ей, что нужно начать долгий рассказ о многих вещах – о свадьбе, о ее визите к обеим мисс Браунинг, о новой мебели, о леди Гарриет и тому подобном, причем все это в легкой и непринужденной манере, которая успокаивающе действовала на миссис Хэмли, поскольку давала ей иную пищу для размышлений, помимо собственных несчастий. Но Молли ни словом не обмолвилась о собственных горестях и новых домашних отношениях. И миссис Хэмли заметила это.

– А с миссис Гибсон ты хорошо ладишь?

– Не всегда, – призналась Молли. – Вы же знаете, что мы практически не знали друг друга до того, как стали жить под одной крышей.

– Мне не понравилось то, что рассказал мне давеча вечером сквайр. Он был очень сердит.

Эта рана еще не зажила, однако Молли упрямо хранила молчание, отчаянно стараясь придумать другую тему для разговора.

– Ах! Я все понимаю, Молли, – сказала миссис Хэмли. – Ты не расскажешь мне о своих горестях, хотя я, пожалуй, могла бы тебе помочь.

– Мне бы этого не хотелось, – негромко проговорила Молли. – Думаю, что и папе тоже. Кроме того, вы уже и так мне помогли – вы и мистер Роджер Хэмли. Я очень часто вспоминаю о том, что он мне говорил, его слова оказались чрезвычайно полезны и придают мне силы.

– Ах, Роджер! Да, на него можно положиться. Молли, Молли! Мне многое нужно сказать тебе, но только не сейчас. Я должна принять лекарство и попытаться заснуть. Славная моя девочка! Ты сильнее меня и вполне можешь обойтись и без моей жалости и сочувствия.

Молли отвели в другую комнату. Служанка, которая проводила ее туда, сообщила, что миссис Хэмли не желает, чтобы девушку беспокоили по ночам, что вполне могло случиться, если бы она остановилась в своей прежней спальне. После обеда миссис Хэмли послала за нею и без малейшего стеснения, что свойственно людям, страдающим тяжелой и долгой болезнью, поведала Молли о разочарованиях и бедах своей семьи.

Она усадила Молли на низенький табурет рядом с собой и, взяв девушку за руку, вглядывалась ей в глаза, ловя в них сочувствие быстрее, чем слушательница смогла выразить его словами.

– Осборн сильно разочаровал нас! – сказала она. – Я до сих пор еще не свыклась с этой мыслью. А сквайр ужасно рассердился! У меня в голове не укладывается, как он умудрился потратить такие огромные деньги – помимо счетов включая еще и ссуды от ростовщиков. Сквайр старается не показывать мне сейчас свой гнев, поскольку опасается, что со мной случится очередной приступ, но я знаю, что он очень зол. Видишь ли, мой муж потратил очень крупную сумму на то, чтобы вернуть и рекультивировать земли у Аптон-Коммон, и потому оказался в очень стесненном положении. Но от этого стоимость поместья удвоилась бы, и потому мы даже не думали об экономии, тем более что в перспективе все это пошло бы Осборну только на пользу. А теперь сквайр говорит, что ему придется заложить часть земель, и ты даже не представляешь, чего это ему будет стоить. Как ножом по сердцу… Он продал большую партию леса, чтобы отправить мальчиков в колледж. Осборн… Ах, каким он был славным, невинным мальчиком! Ты ведь знаешь, что он был наследником. Он ведь был таким умным, и все говорили, что он непременно удостоится отличий и станет членом научного общества. Ему сулили всяческие блага, и он действительно-таки получил стипендию. А потом все пошло не так. Не понимаю, как такое могло случиться. Но и это еще не все. Быть может, сквайр написал ему слишком разгневанное письмо и оно подорвало взаимное доверие между нами. Но Осборн мог бы признаться мне. Молли, я думаю, что он так и поступил бы, если бы был здесь, рядом со мной. Но сквайр в гневе написал ему, чтобы он и не думал показываться дома до тех пор, пока не выплатит все долги из причитающегося ему содержания. Из двухсот пятидесяти фунтов в год выплатить более девятисот фунтов! И до той поры не приезжать домой! Не исключено, кстати, что и у Роджера тоже есть долги! Он-то получает меньше двухсот фунтов. Впрочем, он же – младший сын. Сквайр отдал распоряжение работникам остановить дренажные работы, а я лежу и думаю о том, как их бедные семьи переживут холодную зиму. Но что нам остается делать? Я никогда не отличалась крепким здоровьем, да и привычки мои, пожалуй, можно смело назвать экстравагантными. К тому же определенных расходов требовали и семейные традиции, и возврат земель. Ох! Молли, Осборн был таким славным малышом, он вырос ласковым и любящим мальчиком… И еще очень умным! Ты сама это знаешь, я читала тебе его стихи. Неужели человек, который пишет так, способен поступить дурно? Но, боюсь, это все-таки случилось.

– Получается, вы совершенно не представляете, куда ушли все деньги? – спросила Молли.

– Нет! Решительно не представляю. И это ранит меня больнее всего. Нам пришли счета от портного и за переплетение книг, вино и картины – на сумму около четырех или пяти сотен фунтов. И хотя расходы эти чудовищны – таким простым людям, как мы, они представляются необъяснимыми, – быть может, это всего лишь издержки роскоши сегодняшнего дня. Но ведь есть еще деньги, в трате которых он не желает отчитываться, и мы, собственно, узнали о них от лондонских агентов, которые обнаружили, что некоторые стряпчие, пользующиеся дурной репутацией, наводили справки относительно прав распоряжения поместьем… Ах! Молли, дела обстоят еще хуже… Не знаю, как сказать тебе об этом… это касается возраста и состояния здоровья сквайра, его отца… – Она начала истерически всхлипывать, но потом продолжила рассказ, несмотря на попытки Молли остановить ее: – Он держал его на руках и благословил его прежде, чем я смогла поцеловать сына… Он всегда возлагал на него надежды как на наследника и любимого первенца. А как он любил его! И как я сама любила его! В последнее время мне даже начало казаться, что мы были несправедливы к милому Роджеру.

– Нет! Уверена, что вы ошибаетесь. Вы только посмотрите, как он вас любит. И думает, в первую очередь, тоже о вас. Возможно, он старается не говорить об этом вслух, но это видно и слепому. Дорогая, милая миссис Хэмли! – воскликнула Молли, намереваясь высказать все, что накопилось у нее на душе, теперь, когда она получила возможность вставить хотя бы слово. – Не кажется ли вам, что не стоит заранее осуждать мистера Осборна Хэмли? Мы не знаем в точности, как он поступил с деньгами. Он настолько добр (не правда ли?), что мог потратить их, дабы облегчить существование какого-нибудь бедолаги, например торговца, которого преследуют кредиторы… какого-нибудь…

– Ты забываешь, дорогая, – возразила миссис Хэмли, слабо улыбнувшись столь порывистой и безудержной романтичности своей собеседницы, но уже в следующий миг испустив тяжкий вздох, – что все остальные счета пришли как раз от торговцев, кои жаловались на то, что им не возвращают деньги.

На мгновение Молли растерялась, но потом заявила:

– В таком случае смею предположить, что они насильно навязали ему свои услуги. Мне приходилось слышать истории молодых людей, которые становились жертвами владельцев магазинов в больших городах.

– У тебя щедрая и добрая душа, дитя мое, – сказала миссис Хэмли, тронутая горячей и страстной поддержкой Молли, какой бы невежественной и неумеренной она ни казалась.

– И, кроме того, – продолжала Молли, – наверняка кто-то посягнул на доброе имя Осборна, то есть мистера Осборна Хэмли, я хотела сказать… Иногда я нечаянно называю его Осборном, но, можете быть уверены, думаю о нем я всегда как о мистере Осборне…

– Не имеет значения, Молли, как ты называешь его, говори дальше. Кажется, от твоих речей мне становится чуточку легче, ведь ты вселяешь в меня надежду. Сквайр оказался сильно уязвлен и раздосадован: по соседству появились какие-то непонятные люди, которые расспрашивали арендаторов и выражали неудовольствие падением цен на строевой лес, словно рассчитывали на смерть сквайра.

– Именно об этом я вам и говорю. Разве это не показывает, что они – плохие люди? И разве постеснялись бы плохие люди обманом навязать ему свое общество, а потом и лгать от его имени, дабы погубить его?

– Неужели ты не понимаешь, что делаешь его слабым, а не злонамеренным?

– Да, пожалуй, что так. Но я не думаю, что он слаб. Вы сами прекрасно знаете, миссис Хэмли, насколько он умен. Кроме того, пусть уж лучше он окажется слабым, нежели безнравственным или испорченным. Слабые люди могут в одночасье стать сильными, особенно когда увидят вещи в их подлинном свете. А вот испорченные и безнравственные люди, по моему мнению, при всем желании не смогут в мгновение ока превратиться в добродетельных персонажей.

– Думаю, что я сама проявила чрезвычайную слабость, Молли, – призналась миссис Хэмли, ласково поглаживая кудри девушки. – Из своего красавца Осборна я сделала настоящего идола, а он оказался колоссом на глиняных ногах, не обладающим достаточной силой, чтобы твердо стоять на земле. И это, кстати, еще очень мягко сказано!

Принимая во внимание гнев сквайра на своего сына, его беспокойство о супруге, трудности со сбором наличных денег, которые потребовались немедленно, и раздражение, вызванное плохо скрываемыми и неуместными расспросами незнакомцев относительно стоимости его собственности, бедный сквайр пребывал в очень угнетенном расположении духа. Он сердился и готов был сорвать зло на каждом, кто попадался ему под горячую руку, а потом расстраивался из-за собственной несдержанности и несправедливых высказываний. Старые слуги, которые, скорее всего, обманывали его в мелочах, проявляли поистине ангельское терпение к его выходкам. Они великодушно прощали ему взрывы страстей и понимали причину постоянной смены его настроений ничуть не хуже его самого. Дворецкий, имевший привычку возражать своему хозяину из-за каждого нового указания, полученного им в отношении его обязанностей, теперь взял себе за правило подталкивать Молли за обедом, чтобы заставить ее попробовать очередное блюдо, которое она только что отставила от себя, и объяснял свое поведение впоследствии следующим образом:

– Понимаете, мисс, мы с поварихой спланировали такой обед, который бы вызвал у хозяина искушение попробовать его, а если вы говорите: «Нет, благодарю вас», когда я предлагаю вам что-либо, хозяин даже не смотрит в ту сторону. А вот если вы берете кусочек и с удовольствием съедаете его, он сначала выжидает, потом смотрит и понемногу начинает принюхиваться. В конце концов он обнаруживает, что голоден, и принимается за еду столь же естественно, как котенок начинает мяукать. Вот почему, мисс, я подталкиваю вас локтем и подмигиваю, хоть это и выглядит невежливо, чего никто не может знать лучше меня.

Во время этих обедов имя Осборна никогда не упоминалось. Сквайр задавал Молли вопросы об обитателях Холлингфорда, но у нее складывалось такое впечатление, что он слушал ее ответы вполуха. Он также регулярно спрашивал девушку о том, как, по ее мнению, чувствует себя его супруга, но если Молли отвечала ему правду – что та слабеет с каждым днем, – он приходил в ярость и ужасно сердился на нее. Он не мог – и не желал – слышать ничего подобного. А однажды он чуть не отказался от услуг мистера Гибсона, потому что тот стал настаивать на консультации с доктором Николсом, известным всей округе.

– Какую чушь вы несете! Она не может быть настолько больна, и вам прекрасно известно, что у нее всего лишь слабое здоровье, отчего она страдает уже долгие годы. А если вы ничем не можете ей помочь в таком простом случае – у нее ведь ничего не болит, верно?.. И не смотрите на меня столь озадаченно, приятель! – лучше уж тогда вообще оставьте ее в покое. Я отвезу ее в Бат или Брайтон; перемена места пойдет ей на пользу, поскольку, по моему глубокому убеждению, всему причиной – хандра и нервы.

Но грубовато-добродушное лицо сквайра, побагровевшее от волнения и искаженное неподдельной тревогой и бесплодными стараниями казаться глухим к роковой поступи судьбы, когда он произносил эти обидные слова, с головой выдавали его подспудные страхи.

Мистер Гибсон негромко ответил:

– Я буду и дальше наблюдать ее и знаю, что вы не станете запрещать мне приезжать сюда. Но в следующий раз я непременно привезу с собой доктора Николса. Ведь я могу и ошибаться в назначенном лечении, и я молю Бога о том, чтобы мои опасения действительно оказались преувеличенными.

– Не говорите более ни слова! Я не желаю и слышать о них! – вскричал сквайр. – Разумеется, все мы умрем в свое время, и она тоже. Но я не допущу, чтобы даже лучший доктор во всей Англии хладнокровно отмерял ей остаток жизни. Пусть уж лучше я умру первым. Надеюсь, так оно и будет. Но я готов вонзить зубы в глотку любому, кто заявит, будто во мне сидит смерть. Кроме того, по моему мнению, все доктора – невежественные шарлатаны, которые только прикидываются, будто обладают знаниями, которых на самом деле у них нет. Да-да, не улыбайтесь! Мне уже все равно. До тех пор пока вы не скажете мне, что я умру первым, ни вы, ни ваш доктор Николс не переступите порог моего дома, чтобы пророчествовать и кликать беду.

Мистер Гибсон уехал с тяжелым сердцем при мысли о том, что миссис Хэмли приближается к смерти, и совсем не думая об оскорбительных речах сквайра. Откровенно говоря, он совершенно позабыл о них, когда около девяти часов тем же вечером к нему домой в жуткой спешке прибыл посыльный из Хэмли-холла с запиской от сквайра.

«Дорогой Гибсон, ради всего святого простите меня, если сегодня я нагрубил вам. Ей стало много хуже. Приезжайте и проведите у нас ночь. Пишите Николсу и всем остальным врачам, кому хотите. Напишите до того, как отправитесь сюда. Быть может, они сумеют облегчить ее страдания. В молодости я много слышал о докторах из Уитворта[47], которые излечивали тех, от кого отказывались обычные врачи. Не могли бы вы пригласить одного из них? Вверяю себя в ваши руки. Иногда мне кажется, что наступил кризис, после которого она поправится. Всецело полагаюсь на вас.

Всегда ваш,

Р. Хэмли

P.S. Молли – сущее сокровище. До поможет мне Господь!»

Разумеется, мистер Гибсон поехал; впервые после женитьбы он оборвал причитания миссис Гибсон, жалующейся на судьбу и на то, что врача могут вызвать из дома в любое время дня и ночи.

Он помог миссис Хэмли справиться с приступом, и на день или даже два благодарность и тревога, испытываемые сквайром, сделали его послушным орудием в руках мистера Гибсона. Но потом он вновь вернулся к своей прежней навязчивой идее о том, что кризис, приключившийся с его супругой, миновал и что она встала на путь к выздоровлению. Но спустя сутки после консультации с доктором Николсом мистер Гибсон сказал Молли:

– Молли! Я написал Осборну и Роджеру. Ты, случайно, не знаешь адреса Осборна?

– Нет, папа. Он попал в немилость. Понятия не имею, известен ли его адрес сквайру, и миссис Хэмли слишком больна, чтобы самой написать сыну.

– Ничего страшного. Я приложу его к письму Роджеру. Как бы они ни вели себя по отношению к остальным, между ними существует настоящая братская любовь, насколько я мог заметить. Роджер будет знать, что делать. Молли, получив мой отчет о состоянии здоровья своей матери, они наверняка постараются вернуться домой как можно скорее. Мне бы хотелось, чтобы ты уведомила сквайра о том, что я сделал. Это неприятное поручение, и мадам я расскажу о нем по-своему. Я бы сам сообщил ему, будь он дома, но ты сама говоришь, что сквайр вынужден был уехать в Эшкомб по делам.

– Именно так. Он очень жалел о том, что не встретится с тобой. Но, папа, он, без сомнений, очень рассердится! Ты даже не представляешь, как он зол на Осборна.

Молли и сама страшилась гнева сквайра, передавая ему послание отца. Она уже достаточно освоилась в домашней атмосфере Хэмли-холла, чтобы понимать, что под старомодной обходительностью и гостеприимством сквайра, которое он оказывал ей в качестве гостьи, скрывается сильная воля и пылкий, горячий нрав, равно как и упрямство вкупе со склонностью к предрассудкам (или «убеждениям», как называл их он сам), кои часто встречались у тех, кто ни в молодости, ни в зрелости нечасто общался с себе подобными. Изо дня в день она выслушивала жалобные стенания миссис Хэмли по поводу той глубокой немилости, с которой к Осборну относился его отец, запрещая сыну показываться дома. И Молли даже не представляла, как подступиться к этому щекотливому делу и сообщить сквайру о том, что письмо, призывающее Осборна как можно скорее вернуться домой, уже отправлено.

Ужинали они всегда только вдвоем. Сквайр старался сделать каждую их встречу за столом как можно приятнее для Молли, испытывая к ней искреннюю благодарность за то, что одно ее присутствие внушает спокойствие и утешает его жену. Он шутил, но шутки повисали в воздухе, и оба забывали хотя бы улыбнуться им. Он приказывал подать редкие вина, которые ее совсем не прельщали, но из вежливости она пригубливала их. Однажды он заметил, что Молли ест анжуйские груши с таким аппетитом, словно они ей нравятся; поскольку именно этот сорт у него в поместье в этом году не уродился, он велел найти и купить их у окрестных фермеров. Молли чувствовала, что он старается по-своему выказать ей расположение, но от этого ее страх наступить ему на больную мозоль отнюдь не уменьшился. Однако же это следовало сделать, причем без промедления.

После ужина в камин положили огромное полено, предварительно вычистив оттуда золу, с массивных свечей сняли нагар, затворили дверь, и Молли со сквайром остались наедине с поданным им десертом. Она сидела за столом на своем излюбленном месте. Стул во главе стола оставался незанятым, но поскольку иных распоряжений не поступало, перед ним методично и регулярно клали салфетку, расставляли бокалы и тарелки, словно миссис Хэмли вот-вот должна была сойти к ужину. И впрямь, стоило двери, через которую она обычно входила, случайно приоткрыться, как Молли ловила себя на том, что вглядывается в нее в ожидании увидеть высокую медлительную фигуру, кутающуюся в богатые шелка и кружева, которые миссис Хэмли имела привычку надевать по вечерам.

Но сегодня ее вдруг словно молнией пронзила мысль, причинившая ей сильную душевную боль, что она более уже никогда не войдет в эту комнату. Девушка решила, что не станет медлить и прямо сейчас передаст сквайру отцовское послание, но у нее вдруг перехватило горло, и она поняла, что голос не повинуется ей. Сквайр встал и подошел к огромному камину и ударил по горящему полену, отчего то взорвалось искрами и развалилось на пылающие куски. Он стоял, повернувшись к ней спиной. И Молли, глубоко вдохнув, заговорила:

– Когда сегодня здесь был папа, он поручил мне передать вам, что написал мистеру Роджеру о том, что… что, по его мнению, ему лучше приехать домой. Он также вложил в конверт и письмо для мистера Осборна Хэмли с такой же просьбой.

Сквайр отставил в сторону кочергу, но поворачиваться к Молли не спешил.

– Значит, он послал за Осборном и Роджером? – осведомился он после довольно продолжительной паузы.

Молли подтвердила:

– Да.

В комнате повисла мертвая тишина, которая, казалось, никогда не кончится. Сквайр уперся ладонями в каминную полку и застыл, наклонившись к огню.

– Роджер должен был приехать из Кембриджа 18-го числа, – сказал он. – Но он послал еще и за Осборном! А известно ли ему, – продолжал он, развернувшись к Молли с некоторой свирепостью, которой она уже давно ожидала от него в голосе и взгляде. Но уже в следующий миг сквайр заговорил куда тише: – Что ж, он поступил правильно. Я все понимаю. Вот этот момент и наступил. По́лно! По́лно! Но в этом виноват Осборн! – воскликнул он с прежней горячностью. – Она могла бы… – следующие его слова Молли не разобрала, но ей показалось, будто он произнес «пожить еще», – если бы не это. Я не могу простить его. Не могу…

А потом он неожиданно вышел из комнаты. Молли осталась сидеть в неподвижности, снедаемая тоской и печалью, как вдруг сквайр снова просунул голову в дверь.

– Ступай к ней, дорогая моя, – сказал он, – я не могу, пока еще не могу. Но я скоро приду. Дай мне немного времени, и после этого я не стану терять ни мгновения. Ты – хорошая девочка. Да благословит тебя Господь!

Не следует думать, будто за все время, проведенное ею в Холле, о Молли никто не вспоминал. Раз или два отец привозил ей повелительную просьбу вернуться домой. Молли казалось, будто делает он это с большой неохотой. Собственно говоря, за нею посылала именно миссис Гибсон, чтобы сохранить за собой «преимущественное право прохода и проезда», образно говоря.

– Ты должна вернуться завтра или послезавтра, – сказал ей отец. – Но мама, похоже, полагает, что твое долгое отсутствие дома почти сразу же после нашего брака будет истолковано превратно.

– Ох, папа, боюсь, миссис Хэмли начнет скучать по мне! И мне так нравится быть рядом с нею.

– Не думаю, что она будет скучать по тебе так, как это было бы месяц или два тому. Сейчас она так много спит, что не отдает себе отчета в том, сколько времени прошло. Я позабочусь о том, чтобы через день-другой ты вновь вернулась сюда.

Итак, из тишины и меланхолии Хэмли-холла Молли вернулась во всепроникающую атмосферу пустопорожней болтовни и сплетен Холлингфорда. Миссис Гибсон приняла ее достаточно любезно. У нее обнаружилась новая зимняя шляпка, которую она готова была подарить Молли, но при этом она решительно не желала слышать никаких подробностей о друзьях, с которыми только что рассталась девушка. Некоторые ее замечания относительно положения дел в Хэмли-холле больно задели ранимую душу Молли.

– Что за живучая особа! Твой папа никак не ожидал, что после приступа она протянет хотя бы половину отпущенного ей срока. Должно быть, эта история кажется им всем крайне утомительной. На мой взгляд, после своего отъезда ты разительно изменилась. Остается только пожелать, чтобы все побыстрее закончилось ради их же блага.

– Вы не представляете, как сквайр ценит каждую минуту, – возразила Молли.

– Но ты же сама говоришь, что она подолгу спит, а когда бодрствует, то почти не разговаривает, да и надежды у нее никакой не осталось. Тем не менее люди в такие моменты остаются в подвешенном состоянии, наблюдая и ожидая неизбежного. Мне самой это прекрасно известно на примере моего дорогого Киркпатрика. Случались такие дни, когда мне действительно казалось, что это никогда не кончится. Но давай более не будем говорить о столь ужасных вещах. Не сомневаюсь, что ты вдоволь навидалась их, а я впадаю в уныние, когда слышу о болезнях и смерти. Тем не менее складывается впечатление, что твой отец просто не может говорить ни о чем ином. Сегодня вечером мы с тобой отправляемся в гости, что даст тебе повод отвлечься. Я собираюсь отдать мисс Роуз свое старое платье, чтобы она переделала его для тебя, мне оно стало слишком тесным. Кстати, поговаривают о танцах, их намерена устроить миссис Эдвардс.

– Ох, мама, я никак не могу пойти с вами! – вскричала Молли. – Я так много времени провела с нею. Она может страдать или даже умереть – а я буду танцевать!

– Вздор! Она тебе не родственница, посему не нужно придавать этому такое значение. Я бы не настаивала, если бы она могла узнать об этом и почувствовать себя уязвленной. Но поскольку это не так, то я уже обо всем условилась и ты идешь со мной. Молли, давай прекратим эти бесполезные разговоры. Этак можно всю жизнь просидеть, заламывая руки и распевая церковные гимны, когда умирают другие люди.

– Я не могу пойти с вами, – повторила Молли.

Повинуясь внезапному порыву и удивляясь самой себе, она вдруг воззвала к отцу, который в эту самую минуту вошел в комнату. Он озабоченно нахмурил темные брови, и на лице его отобразилось раздражение, когда жена и дочь принялись излагать ему свои противоположные взгляды на этот вопрос. С трудом сдерживая нетерпение, он сел. Дождавшись, когда наступит его очередь огласить решение, он сказал:

– Полагаю, я могу получить свой ленч? Я уехал из дому в шесть утра, а в столовой ничего нет. Кроме того, я должен буду скоро уехать вновь.

Молли направилась к дверям, миссис Гибсон поспешно схватилась за колокольчик.

– Куда это ты собралась, Молли? – резко бросила она.

– Позаботиться о ленче для папы.

– Для этого есть слуги. Мне не нравится, когда ты заходишь на кухню.

– Успокойся, Молли, сядь и помолчи, – сказал отец. – Возвращаясь домой, мужчина хочет мира и покоя и чего-нибудь поесть. Если уж вы обратились ко мне за моим просвещенным мнением, чего я настоятельно прошу в следующий раз не делать, я говорю, что сегодня вечером Молли лучше остаться дома. Я вернусь поздно, усталый и голодный. Позаботься о том, чтобы накормить меня, гусенок. – Затем он повернулся к миссис Гибсон и добавил: – А я принаряжусь как следует и привезу тебя домой, дорогая. Хочется, чтобы эти свадебные увеселения побыстрее закончились. Все уже готово? В таком случае я удалюсь в столовую, чтобы заморить червячка. Доктор должен наедаться впрок, словно верблюд или майор Дугальд Далгетти[48].

Молли очень повезло, что именно в этот момент пожаловали очередные визитеры, поскольку миссис Гибсон пребывала в крайнем раздражении. Но они поделились с нею местными новостями, чем отвлекли ее; а Молли обнаружила, что, выразив вслух удивление помолвкой, о которой им только что поведали откланявшиеся гости, она могла не сомневаться, что предшествовавшая дискуссия о том, должно ли ей сопровождать мачеху или нет, уже предана забвению. Впрочем, как оказалось, это было не совсем так; на следующее утро ей пришлось выслушать изрядно приукрашенное повествование о танцах и веселье, которые она пропустила; кроме того, она узнала, что миссис Гибсон передумала отдавать ей свое платье и теперь придержит его для Синтии, если только оно подойдет ей по длине, поскольку Синтия – очень высокая девушка и могла уже вырасти из него. Похоже, дело оборачивалось так, что Молли, скорее всего, вообще не получит его.

Глава 18. Тайна мистера Осборна

В Хэмли-холл приехали Осборн и Роджер. Когда Молли вернулась туда после того, как побывала дома, она застала там Роджера и решила, что вот-вот должен появиться и Осборн, имя которого, впрочем, почти не упоминалось. Сквайр теперь ни на минуту не отлучался из комнаты жены; он сидел рядом, глядя на нее, и время от времени негромко стонал. Миссис Хэмли пребывала под воздействием опиатов и редко приходила в себя; но когда такое случалось, она почти неизменно звала Молли. В редкие минуты просветления она спрашивала об Осборне – где он, сообщили ли ему и приедет ли он? Ее помутившийся и ослабленный рассудок сохранил, пожалуй, лишь два сильных впечатления – симпатию и сочувствие, с которыми Молли восприняла те доверительные сведения, которыми она поделилась с нею об Осборне, и гнев, коим воспылал к нему отец. В присутствии сквайра она никогда не упоминала имя старшего сына; не чувствовала она себя уверенно и тогда, когда разговаривала о нем с Роджером; но, оставаясь наедине с Молли, она не могла говорить ни о чем ином. Должно быть, у нее возникли смутные подозрения, что Роджер винит в случившемся брата; при этом она помнила ту горячность, с которой Молли встала на его защиту, пусть даже в то время она представлялась безнадежной и невероятной. Как бы там ни было, именно Молли стала ее наперсницей во всем, что касалось первенца миссис Хэмли. Она отправила ее к Роджеру узнать, когда он должен приехать, поскольку была твердо уверена в том, что Осборн приедет обязательно.

– Ты передашь мне все, что ответит Роджер. Он не станет ничего утаивать от тебя.

Но минуло еще несколько дней, прежде чем Молли смогла задать Роджеру хоть какой-нибудь вопрос; за это время состояние миссис Хэмли изменилось самым радикальным образом. В конце концов Молли отыскала Роджера в библиотеке; тот сидел, обхватив голову руками. Он не слышал ее шагов, пока она не подошла к нему вплотную. Только тогда он поднял лицо, покрасневшее и залитое слезами; волосы его были взъерошены и пребывали в беспорядке.

– Я хотела поговорить с вами наедине, – начала она. – Ваша мать желает узнать последние новости о вашем брате Осборне. Она еще на прошлой неделе просила меня расспросить вас о нем, но мне не хотелось заводить этот разговор в присутствии вашего отца.

– При мне она практически не вспоминала о нем.

– Не знаю почему, но со мной она только и делает, что говорит о нем. Правда, на этой неделе я редко виделась с нею, и мне кажется, что она стала многое забывать. Тем не менее, если вы не возражаете, я хотела бы ответить ей что-либо, когда она вновь начнет расспрашивать меня.

Он вновь обхватил голову руками и некоторое время молчал, не отвечая.

– Что она хочет знать? – спросил наконец Роджер. – Она знает, что Осборн должен приехать со дня на день?

– Да. Но она хочет знать, где он сейчас.

– Я не могу сказать вам, потому что и сам не знаю. Полагаю, что он находится за границей, но я в этом не уверен.

– Но вы переслали ему папино письмо?

– Я отправил письмо его другу, который лучше меня знает, где его можно найти. Вы должны знать, что он не избавился от кредиторов, Молли. Вы ведь стали почти что членом семьи, любимым ребенком, так что не можете этого не знать. По этой и некоторым другим причинам я не знаю в точности, где именно находится Осборн.

– Так я ей и скажу. Вы уверены, что он приедет?

– Вполне уверен. Но, Молли, я думаю, что мать может прожить еще достаточно долго… как, по-вашему? Доктор Николс сам так сказал, когда был вчера здесь с вашим отцом. Он сказал, что она оправилась после приступа куда быстрее и лучше, чем он ожидал. Может, вы опасаетесь каких-либо изменений в ее состоянии и это заставляет вас с таким нетерпением ожидать приезда Осборна?

– Нет. Я спросила об этом только ради миссис Хэмли. Мне кажется, что она действительно очень ждет известий от него. Думаю, что он приходит к ней во сне, и когда она просыпается, то испытывает облегчение, разговаривая со мной о нем. Почему-то он всегда ассоциируется у нее с моим присутствием. Мы часто и подолгу разговаривали о нем, когда оставались вдвоем.

– Не представляю себе, что бы мы без вас делали. Моя мать относится к вам, как к дочери.

– Я тоже очень люблю ее, – негромко ответила Молли.

– Да, я вижу. Вы не заметили, что иногда она называет вас Фанни? Так звали нашу маленькую сестренку, которая умерла. Мне кажется, что она часто принимает вас за нее. Отчасти именно поэтому, а отчасти еще и потому, что в такие моменты становится не до соблюдения формальностей, я и стал называть вас Молли. Надеюсь, вы не возражаете?

– Нет, напротив, мне это нравится. Но не расскажете ли вы мне еще что-нибудь о своем брате? Она действительно с большим нетерпением ждет известий о нем.

– В таком случае пусть она лучше спрашивает меня. Впрочем, нет! Я дал слово хранить тайну, Молли, и потому не смогу удовлетворить ее любопытство, если она начнет расспрашивать меня. Полагаю, что сейчас он находится в Бельгии и что он уехал туда примерно две недели тому, в том числе и для того, чтобы кредиторы не досаждали ему. Вам известно, что мой отец отказался оплачивать его долги?

– Да, по крайней мере я кое-что слышала об этом.

– Не думаю, что отец мог немедленно собрать деньги, не прибегнув к мерам, которые вызывали у него стойкое отвращение. Тем не менее из-за этого на какое-то время Осборн оказался в крайне неловком положении.

– Думаю, что вашего отца очень сильно раздражает то, куда были потрачены эти деньги.

– Если моя мать когда-либо заговорит об этом, – поспешно заявил Роджер, – передайте ей от меня, что здесь не было ничего злонамеренного или противоправного. Более я не могу сказать вам ничего, ибо связан обещанием. Но постарайтесь успокоить ее на этот счет.

– Я не уверена, что она помнит, как волновалась и тревожилась об этом, – сказала Молли. – До вашего приезда, когда ваш отец выглядел ужасно рассерженным, она часто и подолгу разговаривала со мной о нем. И теперь, стоит ей увидеть меня, как она хочет вернуться к прежней теме, но она уже плохо помнит, о чем шла речь раньше. Если миссис Хэмли увидит его, то я не уверена, что она вспомнит, почему так волновалась из-за него, когда его не было рядом.

– Он должен скоро приехать. Я жду его со дня на день, – обеспокоенно повторил Роджер.

– Как вы полагаете, ваш отец сильно рассердится на него? – осведомилась Молли с такой нерешительностью, словно неудовольствие сквайра могло быть направлено на нее.

– Не знаю, – ответил Роджер. – Болезнь матери могла изменить его, но прежде он нелегко прощал нас. Помню, однажды… впрочем, это не имеет никакого касательства к нашему разговору. Я не могу не думать о том, что ради матери он решил проявить сдержанность и что он не станет выказывать своих истинных чувств. Но из этого вовсе не следует, что он забудет обо всем. Моего отца нельзя назвать любвеобильным человеком, но те немногочисленные привязанности, кои он питает, очень сильны. И если их что-либо задевает, то он относится к таким вещам крайне серьезно. А все эта несчастная оценка его собственности! Она навела отца на мысль о так называемых «посмертных» договорах…

– А что это такое? – спросила Молли.

– Договор займа с обязательством выплатить его после смерти моего отца, что, разумеется, подразумевает надежды на его скорую кончину.

– Какой ужас! – воскликнула она.

– Я готов поклясться жизнью, что Осборн не делал ничего подобного. Но мой отец выразил свои подозрения таким образом, что это вызвало раздражение у Осборна. Однако говорить начистоту брат отказывается и даже не желает оправдаться настолько, насколько это возможно в его положении. Несмотря на всю его любовь ко мне, я не имею на него особого влияния, в противном случае он уже рассказал бы отцу обо всем. Что ж, нам остается только предоставить событиям идти своим чередом, – со вздохом добавил молодой человек. – Моя мать сумела бы помирить нас, если бы оставалась такой, как прежде.

Он ушел, оставив Молли в подавленном расположении духа. Девушка знала, что члены семейства, которых она полюбила всей душой, попали в беду, но выхода из нее она не видела. А ее и без того небольшие возможности помочь уменьшались день ото дня по мере того, как миссис Хэмли все сильнее оказывалась во власти опиатов и болезни, притупляющей ум и чувства. Только сегодня отец вновь завел с нею разговор о том, что лучше бы ей вернуться домой, на сей раз уже окончательно. Она была нужна миссис Гибсон – безо всякого особенного повода, а, скорее, по совокупности мелких резонов и причин. А вот миссис Хэмли перестала нуждаться в ней и лишь время от времени вспоминала о ее существовании. И положение Молли в этой семье (об этом заговорил ее отец, поскольку ей самой подобная мысль даже не приходила в голову), в которой единственная женщина была тяжело больна и прикована к постели, становилось весьма двусмысленным. Но Молли принялась горячо умолять его позволить ей задержаться еще на два или три дня – не больше – до пятницы. Если миссис Хэмли захочет ее увидеть, говорила Молли со слезами на глазах, и узнает, что она уехала, то сочтет ее жестокой и неблагодарной!

– Моя дорогая девочка, она уже миновала ту стадию, на которой хотят видеть кого-либо! Ее земные чувства утратили прежнюю остроту и притупились, если не исчезли вовсе.

– Папа, но ведь это хуже всего. Мне невыносима одна только мысль об этом. Я не могу в это поверить. Она может больше не послать за мной и может вообще забыть обо мне, но я уверена, что до самой последней минуты, если только лекарства не одурманят ее, она будет оглядываться по сторонам в поисках сквайра и своих детей. И бедного Осборна – более всего, потому что он угодил в неприятности.

Мистер Гибсон покачал головой, но ничего не ответил. И лишь через несколько минут он спросил:

– Мне не хочется увозить тебя, пока ты хотя бы надеешься, что сможешь оказаться полезной или утешить ту, которая была так добра к тебе. Но если она не захочет увидеть тебя до пятницы и ты убедишься в том, что все напрасно, ты с охотой вернешься домой?

– Если мне предстоит уехать, то могу я хотя бы увидеться с нею еще раз, даже если она не призовет меня к себе? – взмолилась Молли.

– Да, конечно. Ты можешь войти и взглянуть на нее. Только постарайся не шуметь и ступай осторожно. Должен признаться, что я почти уверен, что она не спросит о тебе.

– Но ведь она может это сделать, папа. Я вернусь домой в пятницу, если этого не случится. Но я думаю, что она еще позовет меня.

Итак, Молли задержалась в поместье еще на несколько дней. Она не входила в комнату больной, но пыталась всеми силами облегчить жизнь тех, кто оставался там. Они выходили оттуда только для того, чтобы поесть или по неотложным делам, и у них было слишком мало времени для разговоров с нею, посему образ жизни она вела уединенный, ожидая призыва, который так и не прозвучал. Вечером того дня, когда у нее состоялся разговор с Роджером, приехал Осборн. Он прошел прямиком в гостиную, где на коврике сидела Молли и читала при свете камина, поскольку не хотела зажигать свечи ради себя одной. Осборн вошел столь поспешно, что, казалось, неминуемо должен был споткнуться и упасть. Молли поднялась. Он заметил ее не сразу, но потом подошел и взял обе ее руки в свои, увлекая ее обратно к камину и вглядываясь в ее лицо в трепещущих отблесках пламени.

– Как она? Вы скажете мне – вы должны знать правду! Получив письмо вашего отца, я отправился в путь и провел в дороге день и ночь.

Но, прежде чем она сумела подобрать нужные слова, он опустился в соседнее кресло и прикрыл глаза рукой.

– Она очень больна, – сказала Молли, – и это вам известно. Но я не думаю, что она страдает от боли. Она очень хотела увидеть вас.

Он громко застонал.

– Мой отец запретил мне приезжать.

– Я знаю! – воскликнула Молли, стремясь не дать ему перейти к самобичеванию. – Вашего брата тоже не было рядом. Думаю, что никто не знал, насколько серьезно больна миссис Хэмли, ведь она так долго жаловалась на слабое здоровье.

– Вы знаете… Да! Она многое рассказала вам, поскольку была очень привязана к вам. Господь свидетель, я очень сильно любил ее. Если бы мне не запретили появляться дома, я бы рассказал ей обо всем. Отец знает о моем приезде?

– Да, – ответила Молли. – Я говорила ему, что папа послал за вами.

В этот самый момент в комнату вошел сквайр. Он еще не знал о том, что приехал Осборн, и потому искал Молли, чтобы попросить ее написать письмо для него.

При появлении отца Осборн не пошевелился. Он слишком устал, собственные чувства угнетали его, а разгневанные и полные подозрений письма отца породили между ними отчуждение. Шагни он в этот момент навстречу отцу и прояви какие-то чувства, все могло бы измениться. Но он ждал, когда отец заметит его, прежде чем сказать что-либо. А сквайр, после того как его взгляд наконец остановился на старшем сыне, ограничился тем, что воскликнул:

– Вы уже здесь сэр!

И, разом оборвав указания, которые уже давал Молли, он резко развернулся и быстрым шагом вышел из комнаты. Все это время сердце его разрывалось от любви и тоски по своему первенцу, но обоюдная гордость заставляла их держаться порознь. Тем не менее он сразу же отправился к дворецкому и осведомился у него, когда прибыл мистер Осборн, на чем и накормили ли его – обедом или чем-либо еще – после приезда.

– Мне кажется, что я тоже позабыл обо всем! – проговорил бедный сквайр, приложив руку ко лбу. – Хоть убей, не могу припомнить, обедали мы сегодня или нет. Эти долгие ночи, тоска и бодрствование убивают меня.

– Быть может, сэр, вы пообедаете с мистером Осборном? Миссис Морган готова подать вам обед немедленно. Вы же сегодня даже не садились за стол, сэр, потому что вдруг решили, что моей хозяйке понадобилось что-то.

– А! Вспомнил. Нет! Я не буду обедать. Мистеру Осборну подайте то вино, какое он пожелает. Уж у него-то кусок наверняка не застрянет в горле. – С этими словами сквайр стал подниматься по лестнице, унося с собой в сердце горечь и тоску.

Когда принесли свечи, Молли поразилась переменам, происшедшим в Осборне. Он выглядел измученным и осунувшимся; не исключено, что это было вызвано долгой дорогой и тревогой. Он уже не выглядел тем утонченным джентльменом, каким показался Молли, когда она видела молодого человека в последний раз, во время его визита к ее мачехе, двумя месяцами ранее. Да и сам тон его замечаний понравился ей куда больше. Он стал проще и уже не так стеснялся проявлять свои чувства. О Роджере он осведомился с теплотой и любовью. Того не оказалось дома: он ускакал в Эшкомб, чтобы выполнить какое-то поручение сквайра. Осборн с явным нетерпением ожидал его возвращения и, не находя себе места от беспокойства, после обеда забрел в гостиную.

– Вы уверены, что я не могу увидеться с нею сегодня вечером? – в третий или четвертый раз подряд спросил он у Молли. – Нет, конечно. Я могу подняться наверх еще раз, если хотите. Но миссис Джонс, сиделка, которую прислал доктор Николс, – очень решительная особа. Я уже поднимался туда, пока вы обедали, и она заявила мне, что миссис Хэмли только что приняла свои капли и что ее ни в коем случае нельзя тревожить, а уж тем более волновать.

Осборн расхаживал взад и вперед по гостиной, то разговаривая сам с собой, то обращаясь к Молли.

– Уж скорее бы вернулся Роджер. Похоже, он единственный, кто обрадуется мне. А мой отец теперь постоянно живет в комнатах матери наверху, мисс Гибсон?

– Он переселился туда после последнего приступа, случившегося с нею. Полагаю, он упрекает себя за то, что проявил чрезмерное спокойствие и не озаботился состоянием ее здоровья раньше.

– Вы слышали те слова, с которыми он обратился ко мне? Их никак нельзя назвать теплыми и приветственными, не так ли? А моя дорогая мать, которая всегда – вне зависимости от того, виноват я или нет… Полагаю, Роджер должен обязательно вернуться нынче вечером?

– Он непременно вернется.

– Вы ведь тоже живете здесь, не правда ли? Вы часто видитесь с моей матерью или эта всесильная сиделка тоже не позволяет вам входить к ней?

– Миссис Хэмли не спрашивала обо мне вот уже три дня, и я не захожу в ее комнаты, если только она не посылает за мною. Да и в пятницу я уеду, скорее всего.

– Я знаю, что моя мать была очень привязана к вам.

Спустя некоторое время он заговорил вновь, и в голосе его явственно прозвучала боль:

– Полагаю… вы должны знать, пребывает ли она в сознании… здравом уме… или не в себе?

– Она не всегда пребывает в сознании, – мягко отозвалась Молли. – Ей приходится принимать опиаты в больших дозах. Но она не бредит, а только забывает и много спит.

– Ох, мама, мама! – вырвалось у него, и он резко замер подле камина, упершись ладонями в каминную полку.

Когда домой вернулся Роджер, Молли сочла себя вправе уйти. Бедная девочка! Настало время ей покинуть этот погруженный в отчаяние дом, где она более ничем и никому не могла помочь. В ночь на среду она заснула в слезах. Еще два дня, и наступит пятница; и ей придется самой вырывать корни, которые она успела пустить в эту землю. На следующее утро погода выдалась прекрасной, а солнце и наступление нового дня способно развеселить молодое сердце. Молли сидела в столовой и готовила чай для джентльменов в ожидании того момента, когда они сойдут вниз. Она не переставала надеяться, что сквайр и Осборн помирятся еще до ее отъезда. В конце концов, разговор отца с сыном таил в себе больше горечи, нежели болезнь, ниспосланная самим Господом. Но они, хотя и встретились за одним столом, намеренно избегали обращаться друг к другу. Пожалуй, естественной темой для разговора между ними в такой момент могло бы стать долгое путешествие, совершенное Осборном накануне, но молодой человек ни разу не упомянул о том, откуда он приехал, где бы ни находилось это место – на севере, юге, востоке или западе. А сквайр предпочел не касаться того, что хотел скрыть его сын. Кроме того, обоих неотступно преследовала мысль о том, что нынешняя болезнь миссис Хэмли серьезно ухудшилась, если вообще не стала прямым следствием того, что она узнала о долгах Осборна, и поэтому любые расспросы и ответы на эту тему оказались под запретом. В основном все попытки завести легкую и непринужденную беседу касались исключительно местных новостей и были адресованы или Молли, или Роджеру. Разумеется, подобную атмосферу за столом никак нельзя было назвать приятной или хотя бы дружеской, хотя внешне все выглядело чрезвычайно вежливо и благопристойно. И задолго до того, как этот день подошел к концу, Молли не раз пожалела о том, что не согласилась на предложение отца и не уехала домой вместе с ним. Складывалось впечатление, что она стала никому не нужной. Миссис Джонс, сиделка, раз за разом уверяла ее в том, что миссис Хэмли не вспоминала о ней; та небольшая помощь, которую она могла оказать в комнате больной, более не требовалась, поскольку там появилась опытная в таких делах помощница. Осборн и Роджер общались исключительно друг с другом; только теперь, на протяжении этих нескольких последних дней, проведенных в одиночестве, Молли поняла, как много пищи для размышлений дали ей эти короткие разговоры с Роджером. Осборн был предупредителен и вежлив и даже изысканно выразил ей благодарность за то внимание, что она выказала его матери; но, очевидно, он не желал демонстрировать ей свои подлинные чувства и выдавать то, что творится у него на душе. К тому же он, похоже, стыдился взрыва эмоций давеча вечером. Он разговаривал с нею так, как воспитанный молодой человек должен разговаривать с приятной молодой леди, но Молли едва ли не презирала его за эту манеру. Пожалуй, один только сквайр нуждался в ней. Он поручал ей писать письма и давал подбить небольшие счета, а она в знак благодарности готова была целовать ему руки.

Но вот наступил последний день ее пребывания в Холле. Роджер уехал куда-то по поручению сквайра. Молли вышла в сад, вспоминая прошедшее лето, когда на лужайке под старым кедром стояла софа миссис Хэмли, а теплый воздух, казалось, благоухал ароматами роз и шиповника. Сейчас же деревья стояли голые и в морозном воздухе не ощущалось никаких запахов. Оглянувшись на дом, она увидела, что окна больной закрыты белыми жалюзи, отгораживающими ее спальню от тусклого зимнего неба. Затем в памяти девушки всплыл тот день, когда отец привез ей новость о своем скором повторном браке: в густые заросли кустов вплетались сухие стебли сорняков, покрытые инеем; голые ветви и сучья переплелись, образуя замысловатый узор, отчетливо видимый на фоне чистого неба. Сможет ли она вновь когда-либо быть счастлива? Добродетель ли, черствость ли внушали ей, что жизнь слишком коротка, чтобы испытывать сильную привязанность к чему-либо? Единственной реальностью выглядела только смерть. У нее не было ни сил, ни желания уходить куда-нибудь далеко, и она повернула обратно к дому. В оконных стеклах отражались лучи яркого полуденного солнца, и по какой-то неведомой причине служанка решила распахнуть ставни и окна библиотеки, которой обычно не пользовались. Среднее окно одновременно служило и дверью, до половины закрытой выкрашенными в белый цвет досками. Молли свернула на узенькую, вымощенную каменными плитами дорожку, которая вела мимо окон библиотеки к небольшой калитке в белом ограждении перед домом, и вошла в приоткрытую дверь. Она получила разрешение выбрать любую понравившуюся ей книгу и взять ее с собой домой, и сегодня днем именно такое, не требующее особых усилий занятие показалось ей наиболее привлекательным. Она вскарабкалась по лесенке, чтобы добраться до одной полки, расположенной высоко под потолком в темном углу комнаты; найдя том, который показался ей интересным, она уселась на ступеньку и принялась читать его. Так она и сидела, в накидке и шляпке, когда в библиотеку неожиданно вошел Осборн. Поначалу он не увидел ее; он так спешил, что мог бы вообще не заметить ее, если бы она не заговорила.

– Я вам не помешаю? Я зашла сюда на минутку, чтобы выбрать несколько книг.

С этими словами она спустилась по лесенке, по-прежнему не выпуская из рук заинтересовавший ее томик.

– Ничуть. Это я помешал вам. Но мне нужно срочно написать письмо, чтобы отправить его с ближайшей почтой, после чего я уйду. Вам не холодно с открытой дверью?

– О нет. Здесь так свежо и приятно.

Она вновь вернулась к прерванному чтению, сидя на нижней ступеньке лестницы, а он уселся за большой старомодный письменный стол у окна и начал что-то писать. На несколько минут в библиотеке воцарилась глубокая тишина, которую нарушал лишь скрип пера Осборна по бумаге. А потом стукнула калитка и в дверях появился Роджер. Он стоял лицом к Осборну, который сидел на свету спиной к Молли, склонившейся над своей книгой в углу. Протягивая брату конверт и переводя дыхание, он произнес хриплым шепотом:

– Вот письмо от твоей жены, Осборн. Я как раз проходил мимо почтового отделения и решил, что…

Осборн резко поднялся из-за стола, и на лице его отобразились гнев и раздражение.

– Роджер! Что ты наделал! Неужели ты не заметил ее?

Роджер оглянулся, и Молли выпрямилась у лестницы, покрасневшая, дрожащая и несчастная, словно была в чем-то виновата. Роджер вошел в комнату. Все трое были испуганы и пребывали в смятении. Первой отважилась заговорить Молли. Шагнув вперед, она сказала:

– Мне очень жаль! Вы не хотели, чтобы я услышала эти слова, но я ничего не могла поделать. Вы ведь доверяете мне, не так ли? – И, обернувшись к Роджеру, она продолжила со слезами на глазах: – Пожалуйста, скажите, что не сомневаетесь в том, что я никому об этом не расскажу.

– Теперь ничего не поделаешь, – сумрачно заметил Осборн. – Разве что Роджеру, который понимал всю важность этого факта, следовало бы сначала осмотреться по сторонам, а потом уже обращаться ко мне.

– Да, это моя вина, – признал Роджер. – Я зол на себя так, что ты даже представить себе не можешь. Но в вас я уверен, как в себе самом, – произнес он, повернувшись к Молли.

– Все это прекрасно, – заметил Осборн, – но ты ведь знаешь, что даже самый благонамеренный человек из лучших побуждений может выболтать то, что для меня так важно сохранить в тайне.

– Да, я знаю, что ты так думаешь, – сказал Роджер.

– Давай не будем начинать наш старый спор с самого начала, во всяком случае не перед посторонними.

Все это время Молли с трудом сдерживала слезы. Вот она и дождалась того, что ее назвали посторонней, в чьем присутствии нельзя было вести приватные разговоры. Девушка сказала:

– Я уезжаю. Пожалуй, мне вообще не следовало находиться здесь. Мне очень жаль… очень. Но я постараюсь забыть обо всем, что только что услышала.

– У вас ничего не получится, – все так же нелюбезно заметил Осборн. – Но вы можете обещать мне, что никогда не заикнетесь об этом? Даже мне или Роджеру? Вы сумеете вести себя так, словно никогда этого не слышали? Судя по тому, что рассказывал мне Роджер, я уверен, что, если вы дадите мне слово, я могу на вас положиться.

– Да, обещаю, – сказала Молли и протянула руку, чтобы скрепить уговор рукопожатием. Осборн пожал ее, но с таким видом, словно счел этот жест доброй воли чрезмерным. Она добавила: – Даже не давая слова, я все равно поступила бы точно так же. Но, пожалуй, лучше все-таки связать себя обещанием. А сейчас я ухожу. Лучше бы я вообще не заходила в эту комнату.

Молли осторожно положила книгу на стол и повернулась, чтобы уйти. Глотая слезы, она сдерживалась из последних сил, дабы вволю выплакаться в уединении своей комнаты. Но Роджер опередил ее и, распахнув перед девушкой дверь, пристально посмотрел на нее – она буквально кожей чувствовала его взгляд. Он протянул ей руку, и его крепкое рукопожатие выражало и сочувствие, и сожаление о случившемся.

Не успев переступить порог своей спальни, Молли разрыдалась. Вот уже некоторое время ее чувства пребывали в беспорядке и весьма напряженном состоянии, не имея естественной отдушины. Еще недавно отъезд из Хэмли-холла представлялся ей трагедией, а теперь, вдобавок ко всему прочему, она взвалила на себя и обязательство хранить тайну, которую вообще не должна была узнать, но владение которой означало нешуточную и совершенно не нужную ей ответственность. Кроме того, в ней неизбежно должно было проснуться любопытство относительно того, кем же на самом деле являлась супруга Осборна. Молли просто не могла так долго прожить в Хэмли-холле и свести близкое знакомство с членами семьи, чтобы не знать, какой здесь видели будущую хозяйку поместья. Сквайр, например, отчасти для того, чтобы показать, что Осборн, его наследник, не пара какой-то Молли Гибсон, дочери местного доктора, еще в самом начале их знакомства, до того, как узнать ее получше, очень часто намекал на завидный и выгодный брак, который должен был непременно заключить представитель Хэмли из Хэмли в лице его великолепного, умного и красивого старшего сына. Миссис Хэмли тоже, хотя и подсознательно, нередко заговаривала о прожектах, которые постоянно строила относительно появления в доме будущей невестки.

«Гостиную придется переделать после того, как Осборн женится…», или «Супруга Осборна наверняка захочет получить западную анфиладу комнат в свое распоряжение…», или «Пожалуй, совместная жизнь со старомодными стариками станет для нее настоящим испытанием, но мы должны устроить все так, чтобы она не слишком страдала…», или «Разумеется, после появления миссис Осборн мы должны будем приобрести для нее новый экипаж, а нас вполне устроит старый…» – благодаря этим и другим похожим речам у Молли сложилось представление о будущей миссис Осборн как о прекрасной и знатной молодой леди, одно только присутствие которой превратит старое поместье в роскошный и строгий особняк вместо приятного и простого семейного жилища, коим он оставался сейчас. Да и сам Осборн, с таким высокомерием отзывавшийся в гостях у миссис Гибсон о местных красавицах и склонный к привередливости даже в собственном доме – правда, здесь она выглядела поэтически утонченной, тогда как у миссис Гибсон речь шла о социальной разборчивости, – наверняка выбрал себе в жены неописуемо элегантную красавицу. Кто же сумел удовлетворить его запросы и при этом сохранить свое замужество в тайне от его родителей? В конце концов Молли постаралась выбросить все мысли об этом из головы. Это было бесполезно: правды угадать она не могла, так что не стоило даже и пытаться. Глухая стена собственного обещания отрезала ей все пути. Пожалуй, было бы нечестно и неправильно даже гадать на эту тему, стараясь вспомнить малейшие оговорки и случайные упоминания имен, чтобы сложить их воедино в нечто правдоподобное. Молли страшилась очередной встречи с братьями, но за обедом оба вели себя так, словно ничего не случилось. Сквайр был хмур и неразговорчив, что объяснялось или снедавшими его печалью и тоской, или неудовольствием. С момента возвращения Осборна он подчеркнуто игнорировал его, за исключением совершеннейших пустяков, да и то, когда избежать этого не представлялось возможным. Состояние супруги угнетало его, словно черная грозовая туча, закрывшая для него единственный свет в оконце. Осборн старательно изображал равнодушие в общении с отцом, которое, по мнению Молли, было исключительно напускным, но примирению отнюдь не способствовало. Роджер, спокойный, выдержанный и естественный в своем поведении, один говорил за всех остальных. Но и он испытывал неловкость, явно пребывая в подавленном состоянии. Сегодня он принципиально обращался исключительно к Молли, а та, внимательно прислушиваясь к долгому обсуждению последних открытий в естественной истории, что позволяло поддерживать разговор, ограничивалась по большей части односложными восклицаниями. Молли ожидала, что Осборн будет выглядеть виноватым, пристыженным, обиженным или даже «женатым», то есть не так, как обычно, но он оставался тем же самым Осборном, что и утром, – красивым, элегантным, томным в манерах и внешности. Он был сердечно-доброжелательным с братом, вежливым с нею и втайне расстроенным положением вещей, установившимся между ним и отцом. Она бы ни за что не догадалась о том, что за обычным ежедневным поведением скрывается тайный роман. Ей всегда хотелось напрямую соприкоснуться с любовной историей – и вот ее мечта сбылась, но она испытывала лишь стеснение и неудобство; в воздухе буквально повисло ощущение неуверенности и скрытности. Ее честный и прямой отец, ее спокойная и размеренная жизнь в Холлингфорде, которая даже со всеми своими недостатками оставалась бесхитростной и откровенной, поскольку все знали, чего можно ожидать друг от друга, выглядела в сравнении со здешней атмосферой надежной и приятной. Разумеется, при мысли о том, что ей придется покинуть Холл, молча простившись со своей спящей подругой, у нее щемило сердечко. Но расставание с миссис Хэмли было совсем не таким, как если бы оно случилось две недели тому. Тогда ее общество было неизменно желанным, и она чувствовала, что способна дарить покой и утешение. А сейчас бедная леди, чье физическое тело, похоже, пережило душу, казалось, напрочь позабыла о ее существовании.

Домой она отправилась в экипаже, нагруженном словами искренней благодарности каждого члена семьи. Осборн обошел все сады в поисках подходящих цветов для Молли, Роджер выбрал для нее несколько книг. Сквайр молча тряс ее руку, будучи не в силах выразить свою признательность словами, а потом не выдержал, обнял и поцеловал ее, как родную дочь.

Глава 19. Приезд Синтии

Отца Молли не было дома, когда она вернулась; так получилось, что встретить ее было некому. Слуги сообщили ей, что миссис Гибсон отправилась с очередным визитом. Девушка поднялась к себе наверх, собираясь распаковать вещи и расставить книги, которые взяла почитать. Но, к своему удивлению, она заметила, что в комнате, расположенной напротив ее собственной, идет уборка; кроме того, на ее глазах туда принесли воду и полотенца.

– К нам кто-то приезжает? – спросила Молли у служанки.

– Дочь хозяйки из Франции. Завтра приезжает мисс Киркпатрик.

Неужели наконец-таки Синтия решила приехать? Как же она будет рада обзавестись компаньонкой, спутницей, сестрой-ровесницей! Подавленное настроение Молли тут же улетучилось. Ей очень хотелось, чтобы миссис Гибсон вернулась пораньше и чтобы она смогла бы подробно расспросить ее обо всем. Должно быть, все произошло очень неожиданно, поскольку давеча мистер Гибсон ни словом не обмолвился об этом во время визита в Холл. О намерении предаться спокойному чтению было тут же забыто; даже книги были расставлены не с той аккуратностью, что была свойственна Молли прежде. Она сошла в гостиную, не находя себе места от возбуждения. Наконец домой вернулась миссис Гибсон, уставшая от долгой ходьбы и своей тяжелой вельветовой накидки. Избавившись от нее, она несколько минут приходила в себя и потому попросту не могла удовлетворить любопытство Молли сразу же.

– О да! Синтия завтра приезжает домой дилижансом «Ампайр», который прибывает в десять часов. Но какой же сегодня выдался тягостный день для этого времени года! Я буквально готова лишиться чувств. Полагаю, Синтия узнала о какой-то оказии и решила воспользоваться ею, дабы покинуть школу на две недели ранее, чем мы планировали. Она не дала мне возможности написать, нравится мне или нет то, что она приезжает намного раньше оговоренного срока, а ведь мне придется платить за ее обучение точно так же, как если бы она продолжила учебу. А еще я собиралась попросить ее привезти мне французскую шляпку, и тогда мы заказали бы такую же и для тебя. Но я все равно очень рада, что она приезжает, бедняжка.

– С нею что-нибудь не так? – поинтересовалась Молли.

– О нет! С чего бы это?

– Вы только что назвали ее «бедняжкой», и я испугалась, уж не заболела ли она.

– О нет! Просто я привыкла называть ее так после того, как умер мистер Киркпатрик. Девушка без отца – таких, как известно, всегда зовут «бедняжками». Что ты! Синтия никогда не болеет. Она отличается завидным здоровьем. И сегодня она тоже ни за что не чувствовала бы себя такой разбитой, как я. Ты не могла бы принести мне бокал вина и печенье, дорогая? Я действительно испытываю страшную слабость.

Прибытие Синтии взволновало мистера Гибсона куда сильнее, чем ее мать. Он предвкушал огромное удовольствие, которое ее появление доставит Молли, поскольку все его интересы, несмотря на недавнюю женитьбу и новую супругу, были по-прежнему сосредоточены на дочери. Он даже нашел время, чтобы подняться наверх и лично взглянуть на спальни девушек, обставленные мебелью, за которую он выложил кругленькую сумму.

– Что ж, полагаю, юным леди нравится подобное убранство их комнат! Разумеется, все очень даже мило, но…

– Моя старая комната нравилась мне больше, папа. Но, быть может, Синтия привыкла к подобному убранству.

– Что ж, возможно. По крайней мере она увидит, что мы старались подготовить комнату к ее приезду. Твоя спальня точно такая же, как и у нее. Это правильно. Она могла бы оскорбиться, если бы ее комната оказалась лучше твоей. А теперь спокойной ночи в твоей новой модной кроватке.

Молли вскочила ни свет ни заря – еще даже не рассвело – и поспешила расставить свои прелестные цветы из Хэмли в комнате Синтии. В то утро она даже не смогла толком позавтракать. Взбежав наверх по ступенькам в свою комнату, она принялась одеваться, думая о том, что миссис Гибсон наверняка отправится к гостинице «Георг», подле которой и останавливался «Ампайр», дабы встретить дочь после двухлетней разлуки. Но, к немалому ее удивлению, миссис Гибсон как ни в чем не бывало уселась за свою большую раму для вязания и, в свою очередь, с изумлением уставилась на Молли, которая уже успела надеть шляпку и накидку.

– Куда это ты собралась так рано, дитя мое? Туман еще даже не рассеялся.

– Я подумала, что вы захотите встретить Синтию, и решила пойти с вами.

– Она будет здесь через полчаса, а дорогой папа распорядился, чтобы садовник встретил ее с тележкой и привез ее багаж. Не знаю, быть может, он и сам отправился встречать ее.

– То есть вы никуда не идете? – разочарованно поинтересовалась Молли.

– Нет, разумеется. Она вот-вот уже будет здесь. Кроме того, мне не нравится демонстрировать свои чувства всем прохожим на Хай-стрит. Ты забываешь, что я не видела ее два года, а устраивать мелодраматические сцены не в моем вкусе.

Она вновь принялась за работу. Молли же, поразмыслив, решила не выходить на улицу и устроилась у окна внизу, откуда открывался прекрасный вид на дорогу из города.

– Вот она! Вот она! – вскричала наконец Молли.

Ее отец шел рядом с высокой молодой леди, садовник Уильямс вез на ручной тележке огромную гору багажа. Молли бросилась к передней двери и распахнула ее настежь, приветствуя вновь прибывшую еще до того, как та успела подойти к ней.

– Ага. А вот и она. Молли, это Синтия. Синтия, это Молли. Теперь вы – сестры, как вам известно.

В дверном проеме появилась прекрасная, высокая, грациозно двигавшаяся фигура, но черты девушки Молли различить не могла, поскольку лицо ее оставалось в тени. В следующий миг ее вдруг охватил приступ робости, и она отказалась от мысли обнять Синтию, что готова была сделать минутой ранее. Но Синтия сама заключила ее в объятия и расцеловала в обе щеки.

– А вот и мама, – сказала она, глядя поверх плеча Молли на лестницу, где стояла миссис Гибсон, кутаясь в шаль и дрожа от холода. Она взбежала наверх мимо Молли и мистера Гибсона, которые поспешно отвели глаза, чтобы не подглядывать за первой встречей матери и дочери.

Миссис Гибсон сказала:

– Боже, как ты выросла, дорогая! Ты выглядишь уже взрослой женщиной.

– А я такая и есть, – отозвалась Синтия. – Я уже была ею еще до того, как уехать, и с тех пор я ничуть не выросла, разве что, надеюсь, стала умнее.

– Да! Мы тоже на это надеемся, – многозначительно заметила миссис Гибсон.

Собственно говоря, их ничем не примечательный обмен репликами был полон недосказанных намеков и скрытого смысла. Когда они вышли на яркий свет в тишину и покой гостиной, Молли во все глаза уставилась на Синтию. Пожалуй, ее черты нельзя было назвать правильными, но быстрая смена выражений на ее лице не позволяла никому задуматься об этом. Улыбка ее была безупречной, недовольная гримаска выглядела очаровательной, и вообще, именно движение губ обеспечивало ей выразительность мимики. Глаза у нее были замечательной формы, но их выражение оставалось практически неизменным. Цветом лица она походила на мать, разве что у нее отсутствовала явно выраженная рыжинка, и ее удлиненные, строгие серые глаза были обрамлены темными ресницами, тогда как у матери они были блеклыми, цвета льна. Молли влюбилась в нее, если можно так выразиться, с первого взгляда. Синтия сидела, согревая руки и ноги, с таким непринужденным видом, словно прожила здесь всю жизнь; при этом она не обращала особенного внимания на мать, которая все это время придирчиво изучала ее саму и ее платье и оценивающе поглядывала на Молли и мистера Гибсона, словно решая, смогут ли они подружиться.

– В столовой тебя ждет горячий завтрак, – сказал мистер Гибсон. – Уверен, что после ночного путешествия ты умираешь с голоду. – Он перевел взгляд на свою супругу, мать Синтии, но та, судя по всему, не собиралась вновь выходить из теплой комнаты.

– Молли проводит тебя в твою спальню, дорогая, – сказала миссис Гибсон. – Она располагается рядом с твоей, да и ей нужно переодеться. Я сойду вниз и подожду в гостиной, пока ты будешь завтракать, но теперь я все время боюсь холода.

Синтия поднялась и последовала за Молли наверх.

– Прошу прощения, что у вас не разожжен камин, – сказала Молли, – но… Полагаю, никто не отдал распоряжений на этот счет… ну и, разумеется, сама я этого сделать не могла. Но зато у вас есть горячая вода.

– Одну минуточку, – попросила Синтия и, не сводя с нее глаз, взяла ладошки Молли в свои. Это получилось у нее настолько естественно, что Молли нисколько не оскорбилась.

– Думаю, что мы с вами подружимся. Чему я очень рада! Я так боялась, что все будет иначе. Мы обе попали в неловкое положение, не так ли? И ваш отец мне тоже понравился, кстати.

При этих ее словах Молли не смогла сдержать улыбку. Синтия ответила ей тем же.

– Да-да, можете смеяться. Но я совсем не уверена, что со мной легко найти общий язык. Нам с мамой было нелегко, когда мы виделись с нею в прошлый раз. Но с тех пор, быть может, мы обе стали умнее. А теперь дайте мне четверть часа. Более мне пока ничего не нужно.

Молли отправилась к себе в спальню и стала ждать, когда можно будет отвести Синтию в столовую. Не то что бы в доме средних размеров можно было заблудиться. Чужому человеку потребовалось бы приложить совсем немного усилий, чтобы отыскать любую комнату. Но Синтия настолько покорила Молли, что той захотелось предложить вновь прибывшей свои услуги. С тех самых пор, как она узнала, что у нее будет сестра – большинство людей на ее месте озадачились бы вопросом, какая именно – шотландка или à la mode de Brétagne[49], – Молли часто думала и даже мечтала о приезде Синтии. И вот за то недолгое время, что прошло с момента их встречи, Синтия сполна испытала на ней всю неосознанную силу своего обаяния. Некоторые люди обладают им в полной мере. Разумеется, оно действует только на тех, кто готов ему повиноваться. В любой школе можно найти девочку, которая привлекает и задает тон всем остальным, причем не в силу своих добродетелей, красоты, воспитания или ума, а в силу того, что не поддается описанию или логическому объяснению. Очень хорошо об этом сказано в старинном стихотворении:

Любите меня не за мое изящество,

Не за красивые глаза и внешность,

И не за постоянство моего сердца,

Потому что все это может измениться,

Обратившись в свою противоположность,

И настоящая любовь может разлучить.

Просто любите меня беззаветно,

Не зная за что, без причины,

Чтобы иметь постоянный повод

Обожать меня всегда.

Женщина, наделенная подобным даром, способна очаровывать не только мужчин, но и представительниц своего пола; ему нельзя дать точное определение; скорее, это настолько неуловимая смесь многочисленных качеств и свойств, что измерить долю каждого не представляется возможным. Быть может, этот дар несовместим со строгими принципами, поскольку сама его суть заключается в исключительной способности подстраиваться под разных людей и самое разное настроение. Одним словом, это означает «быть всем сразу для мужчин». Как бы там ни было, Молли могла бы вскоре обнаружить, что Синтия отнюдь не отличается высокой моралью, но то несомненное очарование, под властью которого она оказалась, не дало бы Молли возможности попытаться разобраться в сути характера ее компаньонки, даже если бы она того пожелала.

Синтия была очень красива, и она настолько привыкла к этому, что перестала придавать собственной внешности какое-либо значение. Можно сказать, она не отдавала себе отчета в собственной красоте. Молли могла часами наблюдать за ней, как она расхаживает по комнате, двигаясь со свободным грациозным изяществом дикого лесного зверя – словно бы под музыку. Ее платье, которое нам показалось бы уродливым и безобразным, превосходно гармонировало с цветом ее лица и фигурой, а безупречный вкус девушки позволял ей оставаться на пике моды, не нарушая при этом приличий. Оно было недорогим и неброским. Миссис Гибсон сделала вид, будто шокирована тем фактом, что платьев у Синтии всего четыре, когда она могла обзавестись гораздо большим их количеством и привезти им прекрасные образчики последней французской моды, если бы терпеливо дождалась ответа матери на свое письмо с сообщением о том, что возвращается с оказией, которую подыскала для нее мадам. Подобные речи вызывали у Молли чувство обиды за Синтию; ей казалось, будто в них содержится намек на то, что удовольствие, которое испытала ее мать, встретившись с дочерью на две недели раньше намеченного срока после двухлетней разлуки, не шло ни в какое сравнение с восторгом, который доставили бы ей подарки, завернутые в серебряную бумагу и перевязанные яркими лентами. Впрочем, сама Синтия не обращала ни малейшего внимания на мелкие жалобы, которые повторялись изо дня в день. Пожалуй, она относилась со здоровым равнодушием почти ко всему, что говорила ее мать, отчего миссис Гибсон откровенно побаивалась ее. Посему выходило, что с Молли мачеха разговаривала гораздо чаще, чем с собственным ребенком. Что же касается платья, то здесь Синтия вскоре доказала, что является настоящей дочерью своей родительницы в том, как ловко и умело она пользовалась своими маленькими пальчиками. Она оказалась настоящей труженицей; в отличие от Молли, которая превосходно владела простым шитьем, но недолюбливала пошив платьев и шляпок, Синтия одним-двумя движениями рук могла повторить образцы моды, кои лишь мельком видела на улицах Булони, с помощью лент и флера, коими снабдила ее мать. Она очень быстро обновила гардероб миссис Гибсон, правда, проделала это с некоторым даже презрением, источника которого Молли понять не могла, как ни старалась.

Но легкое и беззаботное течение жизни омрачали известия, которые мистер Гибсон привозил каждый день: миссис Хэмли еще на шаг приблизилась к смерти. Молли, нередко сидевшей подле Синтии в окружении лент, флера и канители, они казались звоном похоронного колокола, звучащего в разгар свадебных торжеств. Отец всей душой сочувствовал ей. Для него это тоже означало потерю близкого друга, но он настолько привык к смерти, что для него она означала лишь естественный порядок вещей и бренное окончание всего сущего. А вот для Молли кончина человека, которого она хорошо знала и сильно любила, была трагическим и жестоким финалом. Ей становились противны вся та суета и тщета, которые ее окружали, и она выходила в замерзший сад, чтобы бесцельно побродить по тропинке, укрытой вечнозелеными растениями.

Наконец – прошло не так много времени, спустя всего две недели с тех пор, как Молли уехала из Холла, – наступила развязка. Миссис Хэмли ушла из жизни столь же незаметно, как расставалась с сознанием и памятью, и освободила свое место в этом мире. Волны забвения сомкнулись над нею, и она обрела вечный покой.

– Они все передают тебе свою любовь, Молли, – сказал ее отец. – Роджер Хэмли говорит, что понимает, как тебе тяжело.

Мистер Гибсон пришел очень поздно и сейчас ужинал в одиночестве в столовой. Молли сидела рядом, чтобы составить ему компанию. Синтия с матерью были наверху. Миссис Гибсон примеряла новую прическу, которую соорудила для нее Синтия.

Когда отец отправился в завершающий сегодняшний день обход – на этот раз своих городских пациентов, – Молли осталась внизу. Огонь в камине едва тлел, давая совсем мало света. В комнату тихонько вошла Синтия, взяла безжизненную руку Молли, бессильно свесившуюся вдоль тела, и, опустившись на коврик у ее ног, стала молча поглаживать ее ледяные пальцы. Ласка растопила слезы, замерзшей грудой лежавшие у Молли на сердце, и те обильно потекли у нее по щекам.

– Ты сильно ее любила, Молли, правда?

– Да, – всхлипнула Молли.

В комнате воцарилась тишина.

– Ты давно ее знала?

– Нет, меньше года. Но я часто виделась с нею. Я была для нее почти как дочь, она сама говорила об этом. Но я даже не простилась с нею, не сказала ей ничего. Разум ее ослабел и затуманился.

– По-моему, у нее были только сыновья?

– Да, мистер Осборн и мистер Роджер Хэмли. У нее когда-то была дочь Фанни. Иногда, во время болезни, она забывалась и называла меня ее именем.

Девушки немного помолчали, глядя на огонь. Первой заговорила Синтия:

– Хотела бы я любить людей так, как ты, Молли!

– Неужели ты никого не любишь? – с удивлением спросила ее подруга.

– Нет. Полагаю, меня любят многие или, во всяком случае, полагают, что любят, но сама я не испытываю ни к кому особой привязанности. А вот тебя, малышка Молли, хотя мы с тобой знакомы всего десять дней, я успела полюбить сильнее кого бы то ни было.

– Даже своей матери? – ошеломленно осведомилась Молли.

– Да, даже сильнее матери! – со сдержанной улыбкой отозвалась Синтия. – Для тебя, возможно, это станет шоком, но так оно и есть. Однако не спеши осуждать меня. Не думаю, что любовь к матери возникает сама собой, совершенно естественным образом, а заодно и вспомни, как долго я была разлучена с нею! Если хочешь знать, я очень любила своего отца, – продолжала она, и в ее голосе прозвучала подкупающая искренность. Но потом она опомнилась и с грустью произнесла: – Но он умер, когда я была совсем маленькой, и никто не верит, что я помню его. Я сама слышала, как примерно через две недели после похорон мама говорила какому-то визитеру: «О нет, Синтия слишком юна, она уже совсем забыла его». А я тогда закусила губу, чтобы не расплакаться и не закричать: «Папа, папочка, это неправда!» Впрочем, не будем ворошить прошлое. Потом маме пришлось пойти работать гувернанткой, ничего другого ей, бедняжке, попросту не оставалось. Но и расставание со мной ее особо не страшило. Пожалуй, можно сказать, что от меня были одни только неприятности. Поэтому меня отправили в школу в возрасте четырех лет: сначала – в одну, потом – в другую. На каникулах мама гостила в шикарных домах, а я же, как правило, оставалась с учительницей. Но однажды я побывала в Тауэрз, где, помнится, мама без конца читала мне нотации. А я все равно не желала вести себя прилично, и поэтому меня туда больше не приглашали, чему я была очень рада, потому что это ужасное место.

– Так и есть, – согласилась Молли, вспоминая собственное пребывание там, которое тоже не доставило ей особой радости.

– А еще я однажды ездила в Лондон, погостить у своего дяди Киркпатрика. Он – стряпчий и сейчас зарабатывает весьма недурно. Но тогда он был очень беден, и у него было шестеро или семеро детей. Как раз была зима, и мы оказались заперты в четырех стенах в маленьком домике на Даути-стрит. Правда, в конце концов все оказалось не так уж плохо.

– Но ведь ты жила вместе со своей матерью, когда открылась школа в Эшкомбе. Мне рассказывал об этом мистер Престон, когда я целый день провела у него в Манор-хаусе.

– И что же именно он тебе рассказывал? – почти с яростью спросила Синтия.

– Больше ничего, только это. Ах да! Он восхищался твоей красотой и хотел, чтобы я передала тебе его слова.

– Я бы тебя возненавидела, если бы ты это сделала.

– Разумеется, я никогда и не думала ни о чем подобном, – ответила Молли. – Он мне не понравился, а на следующий день леди Гарриет отозвалась о нем как о человеке, недостойном симпатии.

После долгого молчания у Синтии вырвалось:

– Как бы я хотела быть хорошей!

– Я тоже, – просто сказала Молли. Она вновь вспомнила миссис Хэмли и тихо произнесла:

Лишь справедливость в прахе том

Цветущим пахнет лепестком[50].

В тот момент «добродетель» представлялась ей единственной незыблемой вещью во всем мире.

– Ерунда, Молли! Ты очень хорошая. Уж если тебя нельзя назвать хорошей, то что можно сказать обо мне? Именно для таких, как ты, и придумано тройное правило[51]! Но что толку переливать из пустого в порожнее? Я не отличаюсь добродетельностью и хорошей тоже не буду никогда. Пожалуй, я могла бы стать героиней, но в добродетельную женщину от этого не превращусь, что прекрасно знаю и сама.

– Ты полагаешь, что героиней быть легче?

– Да, насколько можно судить о героинях из истории. Я способна на большой порыв, на усилие с последующим отдохновением, но каждодневная добродетельность – не для меня. Наверное, я – нравственная кенгуру!

Молли не разделяла убеждений Синтии, и она не могла отогнать от себя мысли о тех, кто сейчас скорбел в Холле.

– Как бы мне хотелось увидеться с ними со всеми! Но ведь в такой момент я ничем не смогу им помочь! Папа говорит, что похороны состоятся во вторник, а после этого Хэмли возвращается в Кембридж. И будет казаться, словно ничего не произошло! Хотела бы я знать, как уживутся вместе сквайр и мистер Осборн Хэмли.

– Он – старший сын, не так ли? А почему он не может ужиться со своим отцом?

– Ах, не знаю. То есть знаю, но не могу говорить об этом.

– Не будь столь педантично честной, Молли. Кроме того, по твоему лицу видно, когда ты говоришь правду, а когда лжешь, даже не прибегая к помощи слов. Я прекрасно понимаю, что означает твое «я не знаю». Вот я, например, никогда не считала себя связанной обязательством говорить только правду, поэтому мы с тобой квиты.

Синтия и впрямь имела право заявить, что не считает себя связанной обязательством говорить только правду; она действительно говорила то, что полагала нужным, причем правильно это было или нет, ее не волновало. Но в этом не было злого умысла, как и попытки использовать подобные отклонения к своей выгоде; к тому же зачастую в ее словах содержался скрытый юмор, что не могла не оценить Молли, хотя и осуждала подобное поведение в теории. Шутливые манеры и несомненное очарование Синтии сглаживали все эти шероховатости, тем более что временами она проявляла такое сочувствие и душевную чуткость, что Молли не могла противостоять ей, даже когда та высказывала самые поразительные вещи. Тот факт, что она не придавала собственной красоте особого значения, доставлял чрезвычайное удовольствие мистеру Гибсону, а милое уважение и почитание, с которым она относилась к нему, покорили его сердце. Перекроив материнские платья, она не находила себе места, пока не взялась за платье Молли.

– Теперь твоя очередь, хорошая моя, – заявила Синтия, принимаясь за одно из платьев Молли. – До сих пор я выступала в роли знатока, а теперь примерю на себя роль любителя.

Она принесла с собой прелестные цветы, которые отпорола со своей собственной шляпки, чтобы прикрепить их к платью Молли, заявив, что они прекрасно гармонируют с цветом ее лица и что для всего остального ей достанет и нескольких лент. За работой она напевала; у нее оказался очень приятный тембр голоса как для пения, так и для простого разговора, и свои веселые французские песенки она распевала без малейших затруднений. Несмотря на то что у Синтии обнаружилась явная склонность к изящным искусствам, музыка не привлекала ее. Она редко садилась за пианино, на котором с ежедневным упорством практиковалась Молли. Синтия всегда готова была ответить на вопросы о своем прошлом, хотя никогда не заговаривала об этом сама. Зато она всегда сочувственно выслушивала невинные признания Молли в ее маленьких горестях и радостях и даже дошла в выражении своих симпатий до того, что поинтересовалась у Молли, как та отнеслась к повторному браку своего отца и почему не выступила против.

Между тем Молли скучала и тосковала по Хэмли, хотя дома у нее завязалась новая дружба, довольно интересная и приятная. Если бы в той семье была женщина, то девушка, скорее всего, уже получила бы множество коротких посланий и записочек, откуда узнала бы мельчайшие подробности, которые ныне были утеряны для нее безвозвратно. Сейчас же она имела отрывочные сведения из сухих отчетов отца после визитов в Хэмли-холл, ставших теперь, после кончины его пациентки, редкими и случайными.

– Да! Сквайр сильно изменился, но теперь ему уже лучше, чем раньше. Между ним и Осборном существует незримая отчужденность, которая проявляется в молчании и сдержанности их манер. Но внешне они поддерживают видимость дружеских отношений – или вежливых, по крайней мере. Сквайр всегда будет относиться к Осборну с уважением, ибо он его наследник и будущий представитель их рода. Сам же Осборн выглядит плохо, он говорит, что ему нужны перемены. Полагаю, что он устал от домашнего tête-à-tête и домашних же разногласий. Но смерть матери сильно повлияла на него. Поэтому нет ничего удивительного в том, что общая утрата отнюдь не сблизила его с отцом. Да и Роджер уехал в Кембридж – у него экзамены для получения отличия по математике. В общем, жизнь обитателей поместья и оно само изменились самым радикальным образом. Но этого и следовало ожидать!

Пожалуй, в этом и заключался краткий итог новостей из Хэмли, содержащихся в многочисленных бюллетенях, которые неизменно заканчивались теплыми словами и пожеланиями для Молли.

В ответ на замечания супруга о том, что Осборн пребывает в меланхолии, миссис Гибсон обычно отвечала:

– Дорогой мой! Почему бы тебе не пригласить его отобедать с нами? Устроим этакий маленький домашний обед. Кухарка вполне в состоянии приготовить все нужные блюда, а мы все наденем черное и лиловое, и он не сочтет это признаком неуместного веселья.

Но мистер Гибсон неизменно отвечал на эти увещевания, отрицательно качая головой. К этому времени он уже освоился с привычками своей супруги и потому знал, что лучшей реакцией на длинные и непоследовательные аргументы будет молчание. Однако миссис Гибсон, в очередной раз пораженная красотой Синтии, все сильнее убеждалась в том, что мистера Осборна следует непременно развлечь тихим и спокойным обедом в домашней обстановке. До сих пор Синтию не видел никто, кроме дам Холлингфорда да местного викария, безнадежного и непрактичного старого холостяка. И какой, спрашивается, смысл иметь прелестную дочь на выданье, если ею могут восхищаться лишь престарелые матроны?

Сама же Синтия выказывала абсолютное равнодушие в этом вопросе и почти не обращала внимания на бесконечные разговоры матери о том, какие развлечения можно найти в Холлингфорде, а какие отсутствуют здесь напрочь. Она приложила все усилия, чтобы очаровать обеих мисс Браунинг, как если бы они были Осборном Хэмли или любым другим молодым наследником. То есть, строго говоря, ей не пришлось прикладывать никаких усилий, она лишь следовала велению своей натуры, которое заключалось в том, чтобы привлекать и очаровывать всех, с кем сводила ее судьба. Усилия требовались, скорее, для того, чтобы воздерживаться от этого, да еще протестовать, что случалось нередко, с использованием пренебрежительных слов и выразительных взглядов, против увещеваний и уговоров матери – причем как явных глупостей, так и ласки. Молли уже готова была пожалеть миссис Гибсон, которая, казалось, никак не могла найти управу на свою своенравную дочь. Однажды Синтия буквально прочла мысли Молли.

– Я уже говорила тебе, что далеко не добродетельна. Как-то так получается, что я не могу простить ей небрежения мною в детстве, когда я так нуждалась в ней. Кроме того, учась в школе, я редко получала от нее письма. А еще я знаю, что это она не захотела, чтобы я приехала на свадьбу. Я видела письмо, которое она написала мадам Лефевр. Ребенка должны воспитывать его родители, если они хотят, чтобы он полагал их непогрешимыми, когда вырастет.

– Но даже если и были прежде какие-либо разногласия и обиды, – возразила Молли, – их следует забыть и начать все с чистого листа.

– Несомненно. Но неужели ты не видишь, что я выросла вне рамок таких понятий, как «долг» и «обязанность»? Люби меня такой, какая я есть, хорошая моя, потому что я никогда не стану лучше.

Глава 20. Визитеры миссис Гибсон

Однажды, к неописуемому удивлению Молли, им доложили о приходе мистера Престона. Она и миссис Гибсон сидели в гостиной – Синтия отлучилась, отправившись в город за покупками, – когда отворилась дверь, прозвучало имя и в комнату вошел молодой человек. Его появление вызвало куда большее смятение, чем Молли могла предполагать. Порог он переступил с видом той же небрежной самоуверенности, с которой принимал их в Эшкомбе, в Манор-хаусе. В костюме для верховой езды и раскрасневшийся после упражнений на свежем воздухе, он выглядел необычайно привлекательно. Но при виде его на гладкий лобик миссис Гибсон набежали морщинки, и приняла она его с куда большей холодностью, чем остальных визитеров. Тем не менее в ее манерах чувствовалось изрядное волнение, что весьма поразило Молли. Когда в комнату вошел мистер Престон, миссис Гибсон занималась своей бесконечной пряжей. Поднявшись ему навстречу, она опрокинула корзиночку с мотками и, отклонив предложение Молли помочь, сама собрала все нитки, прежде чем предложить своему визитеру присаживаться. А тот стоял со шляпой в руке, изображая живейший интерес к процессу собирания, которого, по убеждению Молли, ничуть не испытывал. Все это время глаза его рыскали по комнате, подмечая каждую деталь меблировки.

В конце концов они расселись по местам и началась беседа.

– После вашего замужества, миссис Гибсон, я впервые оказался в Холлингфорде, иначе не преминул бы засвидетельствовать вам свое почтение раньше.

– Я знаю, что вы очень заняты в Эшкомбе, и потому не ожидала вашего визита. Лорд Камнор уже прибыл в Тауэрз? Вот уже целую неделю я не получала известий от ее милости!

– Нет! Он все еще вынужден оставаться в Бате. Но я получил от него письмо, в котором содержатся кое-какие поручения для мистера Шипшенкса. Боюсь, мистера Гибсона нет дома?

– Нет. Его часто не бывает дома, практически всегда, должна признаться. Я и понятия не имела, что буду так редко видеться с ним. Супруга доктора ведет очень уединенный образ жизни, мистер Престон!

– Едва ли его можно назвать уединенным, когда вы располагаете такой очаровательной компаньонкой, как мисс Гибсон, – возразил он и отвесил Молли легкий поклон.

– Но отсутствие мужа я называю уединением для жены. Бедный мистер Киркпатрик всегда чувствовал себя несчастным, если я не сопровождала его, – во время прогулок и визитов ему нравилось иметь меня рядом. Но почему-то мистер Гибсон полагает, что я буду только мешать ему.

– Не думаю, что вы согласились бы сидеть позади него на спине Черной Бесс, мама, – заметила Молли. – А по плохим проселочным дорогам сопровождать его вы могли бы только таким способом.

– Вот как! Но ведь он мог бы обзавестись двухместным экипажем! Я часто говорила ему об этом. А по вечерам я могла бы использовать экипаж для визитов. Откровенно говоря, только из-за отсутствия оного я не поехала на благотворительный бал в Холлингфорде. Я не смогла заставить себя сесть в грязную наемную двуколку из «Георга». К будущей зиме мы должны переубедить твоего папу, Молли, это никуда не годится, что ты и…

Она внезапно оборвала себя на полуслове, а потом украдкой метнула взгляд на мистера Престона, пытаясь понять, обратил ли он внимание на ее неожиданную заминку. Разумеется, он заметил, но сделал вид, будто ничего не произошло.

– Вам уже доводилось бывать на публичном балу, мисс Гибсон?

– Нет! – ответила Молли.

– Когда это время настанет, вы получите огромное удовольствие.

– Я в этом не уверена. Пожалуй, это действительно было бы так, если бы у меня было много партнеров, но, к сожалению, знакомых у меня совсем немного.

– И вы думаете, что у молодых людей не найдется собственных средств и способов быть представленными симпатичным молодым особам?

Это была одна из тех речей, за которые Молли так невзлюбила его в прошлый раз; к тому же произнесена она была в дурном тоне, долженствующем означать комплимент. Молли похвалила себя за то, что как ни в чем не бывало продолжала плести кружево, притворившись, будто не расслышала слов мистера Престона.

– Остается лишь надеяться, что я стану одним из ваших партнеров на балу, на который вы отправитесь. Умоляю не забывать, что я первым попросил оказать мне эту честь, когда вас забросают многочисленными приглашениями на танец.

– Предпочитаю не связывать себя обещаниями прежде времени, – отозвалась Молли, посмотрев на него из-под полуопущенных ресниц и заметив, что он подался вперед, уставившись на нее с таким видом, словно нетерпеливо ждет ответа.

– Молодые леди всегда предпочитают осторожничать и в делах, и в своих мыслях, – заметил он, обращаясь к миссис Гибсон и сохраняя на лице невозмутимое выражение. – Несмотря на опасения мисс Гибсон в том, что она будет испытывать недостаток в партнерах, от недвусмысленного предложения обзавестись таковым она отказывается. Полагаю, мисс Киркпатрик вернется из Франции к тому времени?

Последние слова мистер Престон произнес тем же самым небрежным тоном, что и ранее, но шестое чувство подсказало Молли, что для этого ему пришлось сделать над собой недюжинное усилие. Она подняла голову. Он вертел в пальцах свою шляпу, словно ответ на свой вопрос нисколько его не интересовал. Тем не менее он явно напрягся, хотя на губах его играла легкая улыбка.

Миссис Гибсон слегка покраснела и смешалась.

– Да, непременно, – ответила она после паузы. – К следующей зиме, полагаю, моя дочь будет с нами. Смею надеяться, что и в свет мы будем выходить тоже вместе.

Мистер Престон по-прежнему улыбался, но на сей раз, задавая очередной вопрос миссис Гибсон, он поднял на нее глаза.

– Надеюсь, вы получаете от нее хорошие новости?

– Да, очень. Кстати, как поживают наши старые друзья Робинсоны? Я часто вспоминаю о том, с какой добротой они отнеслись ко мне в Эшкомбе! Славные милые люди… Как бы мне хотелось встретиться с ними снова.

– Я непременно передам им, что вы любезно справлялись о них. Насколько мне известно, у них все хорошо.

Именно в этот момент Молли услышала знакомый щелчок – открылась входная дверь. Она сразу же догадалась, что это вернулась Синтия. Осознавая, что по какой-то таинственной причине миссис Гибсон желает скрыть от мистера Престона местонахождение своей дочери и злонамеренно хочет озадачить его, она поднялась с места, дабы выйти из комнаты и встретить Синтию на лестнице. Однако ноги ее и платье запутались в одном из закатившихся мотков пряжи, и, прежде чем она сумела освободиться, Синтия распахнула дверь гостиной и замерла на пороге, глядя на свою мать, Молли и мистера Престона и не делая попытки войти в комнату. Лицо ее, оживленное и раскрасневшееся, вмиг осунулось и побледнело. В глазах ее, прелестных, обычно таких мягких и серьезных, казалось, вспыхнул огонь, а брови ожесточенно сошлись на переносице, когда она перешагнула порог и заняла свое место среди присутствующих, взиравших на нее с самыми разными чувствами. Она неспешно и спокойно двинулась вперед; мистер Престон сделал шаг или два ей навстречу, протягивая руку, и на лице его был написан неприкрытый восторг.

Но она сделала вид, будто не замечает ни его протянутой руки, ни стула, который он предложил ей. Она опустилась на небольшой диван у одного из окон и позвала к себе Молли.

– Взгляни, что я купила, – сказала Синтия. – Эта зеленая лента стоила четырнадцать пенсов за ярд, а эта атласная – три шиллинга.

Девушка продолжала в том же духе, заставляя себя болтать о каких-то пустяках с таким видом, словно сейчас они для нее важнее всего на свете и она попросту не может уделить достойного внимания ни своей матери, ни ее гостю.

Мистер Престон правильно понял намек и последовал ее примеру. Он тоже заговорил о местных новостях, но Молли, время от времени поглядывающая на него, начала тревожиться, подметив с трудом сдерживаемый им гнев, исказивший его приятные черты. Отчего-то ей вдруг расхотелось смотреть на него, и она присоединилась к Синтии, направив свои усилия на продолжение их отдельного разговора. Тем не менее Молли не могла не заметить напряжения миссис Гибсон и ее преувеличенной любезности, с помощью которой та как будто пыталась сгладить грубость Синтии и развеять гнев мистера Престона. Она болтала без умолку, как если бы поставила себе целью задержать его в гостях, тогда как до возвращения Синтии позволяла себе частые паузы в разговоре, словно предоставляя ему возможность откланяться.

Но вот в ходе беседы были упомянуты и Хэмли. Миссис Гибсон всегда с большой охотой рассказывала о близости Молли с этим почтенным и уважаемым в графстве семейством, и теперь до слуха девушки донеслось ее собственное имя.

– Бедная миссис Хэмли буквально не могла обходиться без Молли, – говорила мачеха. – Она воспринимала ее как свою дочь, особенно в самом конце, когда, боюсь, у нее появилось достаточно поводов для тревоги. Мистер Осборн Хэмли – полагаю, вы уже слышали – не достиг тех успехов в колледже, о которых они мечтали. Их родительские надежды не оправдались. Но какое это имело значение? Ему же не придется в поте лица зарабатывать себе на хлеб! Я полагаю подобные амбиции очень глупыми, особенно учитывая, что молодому человеку не нужно будет трудиться ради пропитания.

– Что ж, во всяком случае теперь сквайр должен быть доволен. Я видел сегодняшнюю «Таймс», в которой опубликованы результаты сдачи экзаменов в Кембридже. Своего второго сына он ведь назвал Роджером в честь отца, не так ли?

– Да, – ответила Молли, поднимаясь с дивана и подходя ближе.

– Он – старший ранглер[52], только и всего, – ответил мистер Престон с таким видом, словно злился на самого себя за то, что вынужден сообщить ей столь приятные новости.

Молли вернулась на свое место рядом с Синтией.

– Бедная миссис Хэмли, – негромко произнесла она, как будто разговаривала сама с собой.

Синтия взяла ее за руку, сочувствуя скорее печали и грусти, отразившихся на лице Молли, чем понимая, что на самом деле творится у нее на душе. Собственно, Молли и сама еще не разобралась в своих чувствах. Смерть, пришедшая раньше срока; размышления о том, знают ли мертвые, что происходит в земной юдоли, которую они покинули; провал блестящего Осборна и успех Роджера; тщеславие человеческих желаний – все эти мысли и то, что они влекли за собой, превратились у нее в голове в запутанный клубок. Она пришла в себя лишь через несколько минут. Мистер Престон тоном фальшивого сочувствия говорил о Хэмли самые неприятные вещи, какие только мог придумать.

– Бедный старый сквайр – не самый умный человек на свете, между нами говоря, – весьма дурно управляется со своим имением. А Осборн – слишком рафинированный джентльмен, чтобы разбираться в том, каким способом можно повысить стоимость земли, даже если бы у него был необходимый капитал. Человек, обладающий практическим опытом ведения сельского хозяйства и располагающий несколькими тысячами свободных денег, мог бы повысить доход до восьми тысяч или около того. Разумеется, Осборн попытается жениться на богатой наследнице; фамилия старинная и пользующаяся заслуженным авторитетом, но он не должен возражать против купеческой родословной своей избранницы, хотя, пожалуй, сквайр сделает это вместо него. Но в любом случае молодой человек решительно не годится для подобной работы. Нет! Семья быстро катится по наклонной, и мне жаль, что такие старинные саксонские дома исчезают с лица земли. Однако же в случае с Хэмли это судьба. Даже старший ранглер, если это тот самый Роджер Хэмли, наверняка перетрудил и сжег свои мозги за один раз. Никто и никогда не слышал о старших ранглерах, добившихся каких-либо успехов впоследствии. Он станет, конечно, членом совета или какого-либо научного общества, что, разумеется, обеспечит его средствами к существованию.

– А я верю в старших ранглеров, – сказала Синтия, и ее звонкий и чистый голос эхом разнесся по комнате. – Судя по тому, что я слышала о мистере Роджере Хэмли, он сумеет сохранить отличия, которые заслужил. А вот в то, что дому Хэмли грозит разорение, потеря доброго имени и бесславный конец, я решительно не верю.

– Им повезло, что мисс Киркпатрик замолвила за них словечко, – заметил мистер Престон, поднимаясь, чтобы уйти.

– Дорогая Молли, – прошептала Синтия, – я ровным счетом ничего не знаю о твоих друзьях Хэмли, кроме того, что они – твои друзья, и того, что ты рассказала мне о них. Но я не позволю этому человеку отзываться о них так – у тебя все время слезы наворачиваются на глаза. Уж скорее я поклянусь, что они обладают всеми мыслимыми талантами, какие только можно себе представить.

Единственным человеком, которого откровенно побаивалась Синтия, был мистер Гибсон. В его присутствии она тщательно подходила к выбору слов и даже демонстрировала некоторое почтение к матери. Явное уважение, которое она к нему питала, и стремление достойно выглядеть в его глазах заставляли Синтию сдерживаться, и за это он проникся к ней расположением, считая ее живой и разумной девушкой, обладающей таким жизненным опытом, который делал ее желанной компаньонкой для Молли. Хотя, пожалуй, подобное впечатление она производила на всех мужчин без исключения. Поначалу они бывали поражены ее примечательной внешностью, а потом и ее уничижительным мнением о себе, которое взывало к их достоинству столь же недвусмысленно, как если бы она заявила вслух: «Да, вы умны, а я глупа. Ну так сжальтесь над моей глупостью». Вот такая была у нее манера; на самом деле она не придавала ей никакого значения и едва ли даже отдавала себе в ней отчет, но результат неизменно получался потрясающий. Даже старый Уильямс, садовник, сполна ощутивший на себе ее обаяние, признался по секрету Молли, которой он всегда доверял:

– Эх, мисс, редко встретишь такую молодую леди! Уж она-то умеет угодить и добиться своего. Я научу ее прививать розы глазком, когда подойдет сезон, – и готов биться об заклад, что она схватит все на лету, хотя и прикидывается дурочкой.

Не обладай Молли столь доброжелательной натурой, она могла бы и приревновать Синтию ко всем этим клятвам верности, что наперебой приносили ей окружающие. Но девушке и в голову не приходило сравнивать, какое количество любви и обожания доставалось на долю каждой из них. Впрочем, однажды ей все-таки показалось, будто Синтия покусилась на ее привилегии. Это случилось, когда Осборну Хэмли было отправлено приглашение на тихий семейный обед, но он отклонил его, хотя и почел за благо вскоре нанести им визит. Молли впервые встретилась с представителем семейства после того, как уехала из Холла, и после смерти миссис Хэмли; ей о многом хотелось расспросить его. Она спокойно дождалась своей очереди, когда у миссис Гибсон иссяк запас ее вежливых банальностей и наконец настал ее черед с незатейливыми вопросами. Как поживает сквайр? Он вернулся к своим прежним привычкам? Не пошатнулось ли его здоровье? Вопросы она задавала мягко и бережно, словно обрабатывала открытую рану. Перед тем как заговорить о Роджере, она заколебалась, пусть и совсем немного; на миг у нее мелькнула мысль, что Осборн может чувствовать себя уязвленным тем, как разительно различаются его и брата карьеры в колледже. Но потом она вспомнила об искренней братской любви, существующей между ними, и только-только заговорила на эту тему, как в комнату, повинуясь зову матери, вошла Синтия и взялась за свою работу. Никто не смог бы казаться тише и незаметнее – она едва промолвила несколько слов, – но Осборн моментально подпал под ее власть. Он более не уделял безраздельно свое внимание одной только Молли и стал отвечать на ее вопросы сухо и кратко, а вскоре – причем Молли сама не поняла, как это случилось, – молодой человек развернулся к Синтии и заговорил с нею. Молли подметила удовлетворенное выражение на лице миссис Гибсон. Быть может, именно досада на себя за то, что она не услышала всего, чего хотела, о Роджере, придала ей проницательности, но она сразу же догадалась, что миссис Гибсон не станет возражать против брака дочери с Осборном и что она полагает нынешнюю их встречу хорошим началом. Вспомнив о тайне, в которую она оказалась посвящена против своей воли, Молли принялась наблюдать за его поведением, словно выступая в интересах его отсутствующей супруги. Однако вопрос о том, сможет ли он привлечь Синтию, в конце концов заинтриговал ее ничуть не меньше таинственной и загадочной миссис Осборн Хэмли. А манеры Осборна свидетельствовали о большом интересе и предрасположенности к красивой девушке, с которой он разговаривал. Он пребывал в глубоком трауре, который представлял в выгодном свете его хрупкую фигуру и одухотворенное лицо. Но ни в его взгляде, ни в словах не было и намека на флирт в том смысле, в котором понимала его Молли. Синтия тоже вела себя исключительно пристойно; с мужчинами она всегда бывала более сдержанной, чем с женщинами, и подобная пассивность была неотъемлемой частью ее привлекательности и очарования. Они говорили о Франции. Миссис Гибсон в юности провела в этой стране два или три года, а то, что Синтия совсем недавно вернулась оттуда, сделало Булонь вполне естественной темой для беседы. Но Молли, оказавшаяся исключенной из нее, испытывала горькое разочарование, потому что ее любопытство относительно подробностей успеха Роджера так и осталось неудовлетворенным. Когда же она встала, чтобы попрощаться с Осборном, он повел себя с нею едва ли более дружески, чем с Синтией. Не успел он шагнуть за порог, как миссис Гибсон принялась превозносить его до небес.

– Что ж, я начинаю питать расположение к длинной родословной. Он – настоящий джентльмен! Такой воспитанный и вежливый! В отличие от этого прямолинейного мистера Престона, – продолжала она, с некоторой тревогой поглядывая на Синтию.

Та, полностью отдавая себе отчет в том, что от нее ждут ответа, прохладно заявила:

– Мистер Престон ничуть не изменился с момента нашего знакомства. А ведь было время, мама, когда мы с тобой, кажется, полагали его очень приятным человеком.

– Не припоминаю такого. Но у тебя хорошая память, в отличие от меня. Однако же мы говорили о восхитительном мистере Осборне Хэмли. Молли, а ты настолько часто поминаешь его брата – Роджер то, Роджер это, – что я просто диву даюсь, как это ты не вспомнила о нем сейчас.

– Я не замечала за собой, что слишком часто упоминаю мистера Роджера Хэмли, – чуточку зардевшись, возразила Молли. – Но я действительно виделась с ним чаще, поскольку он больше бывал дома.

– Так-так! Все в порядке, моя дорогая. Полагаю, он подходит тебе куда больше. Но вот когда я увидела Осборна Хэмли рядом со своей Синтией, то не смогла удержаться от мысли… Пожалуй, я не стану говорить вам, о чем подумала. Ведь оба они настолько выше среднего в том, что касается внешности, что это наводит на определенные мысли.

– Я прекрасно понимаю, о чем ты подумала, мама, – с потрясающим хладнокровием заявила Синтия, – и Молли тоже, вне всякого сомнения.

– Что ж! Не вижу в этом ничего дурного. Ты ведь слышала, как он сказал, что, хотя ему не хочется сейчас оставлять своего отца одного, он надеется обрести бо́льшую свободу действий, когда его брат Роджер вернется из Кембриджа? Он как будто бы говорил: «И если вы еще раз пригласите меня на ужин, я с удовольствием приду». И цыплята тогда будут дешевле, и кухарка так славно удаляет из них кости и готовит фарш. Словом, все складывается на редкость удачно. Молли, дорогая моя, не думай, что я забыла о тебе. Немного погодя, когда придет черед Роджера Хэмли побыть дома со своим отцом, мы пригласим его на один из наших маленьких семейных обедов.

Молли не сразу сообразила, что мачеха имеет в виду, но примерно через минуту смысл сказанного наконец дошел до нее, и она покраснела до корней волос, особенно после того, как заметила, с каким веселым изумлением за процессом ее прозрения наблюдает Синтия.

– Боюсь, что Молли еще не готова выразить тебе благодарность, мама. Я на твоем месте не стала бы утруждаться чрезмерно, устраивая ради нее маленький семейный обед. Лучше одари своей бесконечной добротой меня.

Молли частенько приходила в недоумение, слушая речи, с которыми Синтия обращалась к матери; сейчас как раз был один из таких случаев. Впрочем, ей не терпелось выступить в свою защиту, поскольку последние слова и намеки миссис Гибсон вызвали у нее необычайное раздражение и негодование.

– Мистер Роджер Хэмли был очень добр ко мне, он часто бывал дома, пока я гостила у них, тогда как мистер Осборн Хэмли наезжал лишь изредка, – именно поэтому я поминаю одного куда чаще, чем другого. Будь у меня… или у него… – она осеклась, окончательно запутавшись, и выпалила: – Не думаю, что согласилась бы. Ох, Синтия, вместо того чтобы смеяться надо мной, лучше помогла бы мне объясниться!

Но Синтия предпочла сменить тему.

– Мамин идеал навел меня на мысли о собственной слабости. Правда, я еще не разобралась, умственной или физической. А ты что скажешь, Молли?

– Да, его нельзя назвать сильным, я знаю, но он очень образован и умен. Все так говорят, даже папа, который редко хвалит молодых людей. И от этого его неудача в колледже выглядит еще загадочнее.

– В таком случае, это слабость его характера. Я уверена, что где-то у него есть изъян, хотя он и впрямь очень мил. Должно быть, пребывание в Хэмли-холле было легким и приятным.

– Да, но теперь все кончено.

– Какой вздор! – заявила миссис Гибсон, отвлекаясь от подсчета петель в своем вязании. – Вот увидишь, мы сделаем так, что молодые люди будут частенько захаживать к нам на ужин. Твоему отцу они нравятся, а я всегда стараюсь привечать его друзей. Не могут же они всю жизнь оплакивать свою мать? Надеюсь, мы будем часто видеться с ними, и оба наших семейства должны стать очень близки. В конце концов, все эти славные обитатели Холлингфорда – люди ужасно старомодные и отсталые, да еще и недалекие, если мне будет позволено высказать свое мнение.

Глава 21. Сводные сестры

Складывалось полное впечатление, что предсказаниям миссис Гибсон суждено было сбыться, поскольку Осборн Хэмли стал едва ли не завсегдатаем ее гостиной. Да, разумеется, нередко пророки сами прилагают усилия к тому, чтобы их пророчества исполнились, и миссис Гибсон не теряла времени зря.

А Молли была изрядно озадачена манерами и поведением молодого человека. Он упоминал, что иногда уезжает из Холла, никогда, впрочем, не уточняя, куда именно. Но, по ее мнению, совсем не таким должно быть поведение женатого мужчины, коему полагалось иметь дом и слуг, платить ренту и налоги и жить со своей супругой. Впрочем, вопрос о личности этой таинственной жены отступал на второй план по сравнению с тем, где она находилась сейчас. Лондон, Кембридж, Дувр, даже Франция – он часто упоминал их как места, в которых бывал во время своих маленьких путешествий. Факты эти всплывали мимоходом, словно он не подозревал о том, что именно выдает. Иногда Осборн ронял такие вот фразы: «А, это было в тот день, когда я пересекал Ла-Манш! Да, тогда действительно штормило! Вместо двух часов нам пришлось провести на борту целых пять». Или: «На прошлой неделе в Дувре я встретил лорда Холлингфорда, и он сказал…» и так далее. «Разве это холод? Вот в четверг в Лондоне было по-настоящему холодно – температура упала на пятнадцать градусов». Не исключено, что в ходе оживленной беседы подобные маленькие откровения не замечал никто, кроме Молли, чей интерес и любопытство неизменно возбуждала тайна, обладательницей которой она стала, несмотря на угрызения совести, мучившие ее оттого, что она позволила себе размышлять над тем, что должно было оставаться в секрете.

К тому же ей стало совершенно очевидно, что Осборн несчастлив дома. Он утратил свой напускной цинизм, которым щеголял в то время, когда от него ждали успехов в колледже. Что ж, как говорится, нет худа без добра. Если он не давал себе труд критически оценивать других людей и их поступки, то, по крайней мере, речь его не была щедро приправлена перцем язвительности. Он выглядел куда рассеяннее и уже не был таким милым и приятным, думала миссис Гибсон, но свои мысли держала при себе. Он казался не совсем здоровым, но это могло быть следствием угнетенного расположения духа, что, как замечала Молли, частенько прорывалось сквозь его вежливую пустопорожнюю болтовню. В разговорах с нею он то и дело вспоминал о «счастливых днях, оставшихся в прошлом», или «временах, когда моя мать была еще жива». При этом голос у него срывался, он мрачнел, а Молли охватывало непреодолимое желание выразить ему свою искреннюю симпатию и сочувствие. А вот отца он вспоминал нечасто, и тогда Молли казалось, что в его манерах сквозит та самая болезненная сдержанность, которую она подметила во время своего последнего пребывания в Холле и которая, судя по всему, по-прежнему сохранялась между ними. Почти все, что она узнала о внутренних проблемах семьи, сообщила ей миссис Хэмли, и Молли не знала, насколько ее отец был в курсе происходящего. Именно по этой причине ей не хотелось чрезмерно досаждать ему своими вопросами, тем более что мистер Гибсон был не из тех людей, кто любил рассуждать о домашних делах своих пациентов. Иногда она спрашивала себя, уж не было ли это сном – те полчаса в библиотеке Хэмли-холла, когда она узнала об обстоятельстве, имевшем чрезвычайно большое значение для Осборна, но которое столь мало изменило его образ жизни – и в словах, и в поступках. На протяжении тех двенадцати или четырнадцати часов, что она провела после этого в Холле, ни он сам, ни Роджер более ни словом не обмолвились о его женитьбе. Все это и впрямь походило на сон. Пожалуй, Молли испытала бы куда большее неудобство от обладания этой тайной, если бы Осборн был бы настойчивее в своем предпочтении, которое он выказывал Синтии. Она явно забавляла и привлекала его, но это увлечение было, скорее, платоническим. Осборн восхищался ее красотой и, казалось, сполна ощущал на себе всю силу ее обаяния, но вместе с тем он с легкостью оставлял ее и пересаживался поближе к Молли, если что-либо напоминало ему о матери, разговаривать о которой он мог только с нею одной. Тем не менее он стал настолько частым гостем у Гибсонов, что миссис Гибсон вполне можно было простить некоторые фантазии относительно того, что молодой человек приходит к ним исключительно ради Синтии. Ему нравилась гостиная, дружелюбная атмосфера, царившая в ней, и общество двух девушек, чья красота и манеры были намного выше среднего; к тому же одна из них пребывала с ним в особых отношениях, поскольку была любимицей его матери, память о которой он столь бережно хранил. Осознавая, что он уже не относится к категории холостяков, Осборн, пожалуй, был слишком равнодушен к невежеству остальных на этот счет и к возможным последствиям этого.

Почему-то Молли не хотелось первой упоминать имя Роджера в разговорах, посему она упустила множество возможностей узнать новости о нем из первых уст. Осборн часто бывал настолько апатичен или рассеян, что предпочитал следовать течению беседы, а не вести ее. В качестве неотесанного малого, не уделявшего ей особого внимания, и второго сына Роджер не слишком занимал мысли миссис Гибсон, Синтия же никогда не видела его, а каприз или прихоть не слишком часто побуждали ее вспоминать о нем. После того как он занял высокое место в математических списках, Роджер еще не был дома – по крайней мере об этом Молли знала. А еще ей было известно, что он упорно работал над чем-то, – она полагала, что над получением членства в научном сообществе или стипендией, – но и только. Осборн неизменно отзывался о брате в одной и той же манере: в каждом слове, в каждой интонации звучали любовь и уважение – нет, даже восхищение! И это – от человека, взявшего на вооружение девиз nil admirari[53] и редко утруждавшего себя подобными эмоциями.

– А, Роджер! – сказал он однажды, и Молли мгновенно уловила произнесенное имя, хотя и не слышала, о чем прежде шел разговор. – Он такой один из тысячи – из целой тысячи, право слово! Не думаю, что в ком-то еще встречается подобное сочетание благородства, добродетели и настоящей мужской силы.

– Молли, – поинтересовалась Синтия после того, как мистер Осборн Хэмли откланялся, – что за человек этот Роджер Хэмли? Даже не знаю, насколько можно верить хвалебным отзывам его брата, но эта тема остается единственной, которая вызывает неподдельный энтузиазм у Осборна Хэмли. Я уже несколько раз обращала на это внимание.

Пока Молли колебалась и раздумывала, с чего начать, в разговор вмешалась миссис Гибсон:

– Это лишний раз свидетельствует о том, сколь благороден по натуре Осборн Хэмли, отзываясь в таких восторженных тонах о своем брате. Подумаешь, старший ранглер! Ну и что? Нет, я не отрицаю его заслуги, но что касается умения вести беседу, то здесь он полный профан. Здоровенный, неуклюжий увалень, который выглядит так, словно сложить два и два для него – непосильная задача, и это при том, что он – гений в математике. Увидев его, вы бы ни за что не поверили, что он – брат Осборна Хэмли! Словом, он начисто лишен лоска и вообще какой-либо примечательности.

– А ты что думаешь о нем, Молли? – не унималась упрямая Синтия.

– Он мне нравится, – ответила девушка. – Он был очень добр ко мне. Я знаю, что он не такой симпатичный, как Осборн, но…

Было довольно трудно произнести все это негромко и без эмоций, но Молли справилась, прекрасно понимая, что Синтия не успокоится, пока не получит от нее какого-либо ответа.

– Полагаю, он приедет домой на Пасху, – сказала Синтия, – и тогда я увижу его собственными глазами.

– Очень жаль, что траур не позволит им посетить Пасхальный благотворительный бал, – с грустью заметила миссис Гибсон. – Мне бы не хотелось брать вас туда, девочки, если у вас не будет достойных партнеров. Я бы поставила себя в ужасно неловкое положение. Было бы куда лучше, если бы мы присоединились к компании из Тауэрз. Тогда вы гарантированно обрели бы партнеров, потому что они всегда приглашают мужчин, которые умеют танцевать и которые пригласили бы и вас после того, как исполнили бы свой долг перед дамами дома. Впрочем, с тех пор как леди Камнор заболела, все настолько изменилось, что я не удивлюсь, если они вообще никуда не пойдут.

Пасхальный бал стал постоянной темой разговоров для миссис Гибсон. Иногда она говорила, что он станет первым ее появлением в обществе в качестве новобрачной, хотя всю зиму она раз или два в неделю наносила визиты своим знакомым. Затем она сменила акценты и заявила, что он чрезвычайно интересует ее только потому, что на ней лежит ответственность представить вниманию общества свою дочь и дочь мистера Гибсона, хотя почти все, кто собирался посетить сие мероприятие, уже видели двух молодых леди раньше, пусть и не в бальных платьях. Но, подражая манерам аристократов в том, насколько она понимала их, миссис Гибсон намеревалась «вывести в свет» Молли и Синтию именно на балу, что она рассматривала, в некотором роде, как представление при дворе. «Они еще не выходили в свет» стало ее любимой отговоркой, к которой она прибегала всякий раз, когда девушек приглашали в дом, где, по ее мнению, бывать им не следовало, или же когда их приглашали в гости без нее. Она даже умудрилась создать воображаемые трудности, когда мисс Браунинг, старинная подруга семейства Гибсонов, навестила их однажды утром, дабы пригласить девушек на дружеское чаепитие и игру в карты. Подобное скромное увеселение должно было стать знаком внимания для троих внуков миссис Гуденоу – двух юных леди и их брата, – которые приехали погостить к своей бабушке.

– Вы очень добры, мисс Браунинг, но, видите ли, я едва ли могу отпустить их – они еще не выходили в общество, что случится лишь на Пасхальном балу.

– А до тех пор мы должны притворяться невидимками, – съязвила Синтия, всегда готовая подшутить над претенциозностью своей матери. – Мы настолько знатные персоны, что наш суверен должен дать нам свое высочайшее позволение, чтобы мы смогли сыграть в карты в вашем доме.

Синтии доставила удовольствие мысль о том, как она, взрослая девушка, будет выглядеть на фоне робких девочек, только-только выпорхнувших из детской, но мисс Браунинг юмора не оценила и едва не оскорбилась.

– Ничего не понимаю. В мое время девушки без стеснения бывали там, куда их приглашали, не прибегая к нынешнему фарсу, когда им обязательно нужно вырядиться в пух и прах, чтобы появиться в общественном месте. Я не имею в виду то мелкопоместное дворянство, которое возило своих взрослых дочерей в Йорк, Мэтлок или Бат, дабы привить им вкус к приличному обществу. Знатные же господа ехали в Лондон, представляя своих юных леди королеве Шарлотте, после чего, случалось, отправлялись на бал, устроенный в день рождения. Но что же до нас, обитателей маленького Холлингфорда, то мы знаем всех здешних детишек, что называется, с пеленок, и я сама не раз видела, как девочки двенадцати или четырнадцати лет отправлялись в гости, дабы поиграть в карты, и при этом знали, как следует вести себя, не хуже любой высокородной леди. В те времена и разговоров-то о том, что «они еще не выходили в свет», и представить себе было невозможно для любого ниже дочери сквайра.

– После Пасхи мы с Молли будем знать, как следует вести себя за карточным столом, но не раньше, – с показной скромностью сообщила Синтия.

– Ты всегда была острой на язычок, милочка, – заявила в ответ мисс Браунинг, – и я бы не поручилась за твое поведение: иногда тебя заносит. Зато я совершенно уверена, что Молли будет вести себя как маленькая леди, коей она всегда была и остается, а ведь я знаю ее с самого детства.

Миссис Гибсон грудью встала на защиту собственной дочери или, точнее, ополчилась на гостью за то, что та посмела похвалить Молли.

– Не думаю, что вы рискнули бы назвать Молли леди давеча, мисс Браунинг, если бы нашли ее там, где обнаружила ее я: сидящей на вишневом дереве, по меньшей мере в шести футах над землей, уверяю вас.

– О! Это было не очень-то красиво, – согласилась мисс Браунинг, качая головой и укоризненно глядя на Молли. – Я-то думала, что ты уже отказалась от своих мальчишеских привычек.

– Ей нужна утонченность и изящество, которые можно обрести только в приличном обществе, – сообщила миссис Гибсон, вновь возобновляя нападки на бедную Молли. – Иногда она поднимается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

– Всего через две, Молли! – подхватила Синтия. – А я только сегодня обнаружила, что могу перепрыгнуть сразу через четыре, – такие они широкие и невысокие.

– Мое дорогое дитя, что ты такое говоришь?

– Всего лишь признаюсь в том, что мне, как и Молли, недостает утонченности и изящества, которые дает приличное общество, а посему, пожалуйста, разреши нам сегодня вечером сходить к мисс Браунинг. Я готова пообещать от имени Молли, что она не будет больше залезать на вишневое дерево, а Молли позаботится о том, чтоб я поднималась по ступенькам, как подобает настоящей леди. Я буду переступать через них робко и скромно, словно я уже выходила в свет и побывала на Пасхальном балу!

Итак, было решено, что они все-таки примут приглашение. И даже тот факт, что одним из гостей мог стать мистер Осборн Хэмли, не сулил никаких дополнительных препятствий или сложностей.

Но хотя сам он так и не появился, там обнаружился его брат Роджер. Молли, в отличие от Синтии, заметила его в ту же минуту, едва только вошла в небольшую гостиную.

– Видите, мои дорогие, – провозгласила мисс Феба Браунинг, разворачивая их в ту сторону, где стоял Роджер, ожидая своей очереди заговорить с Молли. – В конце концов, у нас есть для вас джентльмен! Правда, как удачно? И как раз в тот момент, когда сестрица сказала, что вам может показаться здесь скучно. Она имела в виду тебя, Синтия, поскольку знает, что ты приехала из Франции. А потом, словно ниспосланный нам свыше, в дверь позвонил мистер Роджер. И я не стану говорить, будто мы ухватились за него обеими руками, потому что он оказался слишком добр, но, право слово, мы были уже близки к этому, если бы он не изъявил желание остаться у нас по собственной воле.

После того как Роджер сердечно поприветствовал Молли, он немедленно попросил представить его Синтии.

– Я хочу познакомиться с вашей новой сестрой, – добавил он, сопроводив свои слова ласковой улыбкой, которую Молли так хорошо помнила еще с того самого первого дня, когда она была адресована ей, заливающейся слезами под плакучим ясенем.

Синтия стояла немного позади Молли, когда Роджер попросил представить его. По своему обыкновению, одета она была с изысканной небрежностью. Молли, само воплощение опрятности, иногда спрашивала себя, отчего это платья Синтии, небрежно сброшенные и валяющиеся где попало, неизменно выглядят прелестными и ниспадающими изящными складками. Например, то платье бледно-лилового муслина, что сегодня было на ней, она уже надевала много раз, и оно явно не годилось для носки до тех пор, пока Синтия не надела его. Измятость мгновенно сменилась мягкой плавностью, а морщины превратились в прекрасные складки. Молли в своем нежно-розовом, безукоризненно чистом муслине выглядела и вполовину не так элегантно, как Синтия. В серьезных глазах, которые она устремила на Роджера, когда его представляли ей, светилась детская невинность и восторг, что, вообще-то, Синтии было несвойственно. Нынче вечером она облачилась в свои волшебные доспехи – совершенно непроизвольно, как бывало всегда, – но, с другой стороны, не смогла удержаться от соблазна испытать свою магию на незнакомцах. Молли всегда думала, что имеет полное право на славный и долгий разговор с Роджером при следующей их встрече и он расскажет ей – или она выспросит у него – все те подробности, что она так жаждала услышать о сквайре, о Холле, об Осборне и о нем самом. Он вел себя с нею так же радушно и дружески, как и всегда. Если бы с ними не было Синтии, все было бы именно так, как она и предполагала. Но изо всех жертв обаяния Синтии Роджер оказался самым смиренным и малодушным. Все это разворачивалось на глазах у Молли, пока она сидела за столом рядом с мисс Фебой, выступая в роли ее правой руки во время чаепития. Она передавала кекс, сливки и сахар с таким деловитым прилежанием, что все, за исключением ее самой, были уверены в том, что голова и руки ее полностью заняты происходящим. Молли попыталась разговорить двух застенчивых девочек, полагая, что преимущество в возрасте в целых два года вынуждает ее к такому благородному поступку, в результате чего, когда они поднимались наверх, девочки повисли на ней с обеих сторон, клянясь в вечной дружбе. Ей пришлось сесть между ними во время игры в vingt-un[54] и, поскольку без ее ценных советов они никак не могли назначить цену фишек, она даже не смогла присоединиться к оживленному разговору, завязавшемуся между Роджером и Синтией. Или, если быть точным, это Роджер что-то оживленно втолковывал Синтии, которая не сводила с него своих прелестных глаз, в коих светился живейший интерес ко всему, что он говорил, тогда как сама она лишь изредка ограничивалась негромкими репликами. В перерывах между сдачами до Молли долетали обрывки фраз.

– У моего дяди мы всегда даем серебряный трехпенсовик за три дюжины. Вы знаете, что такое серебряный трехпенсовик, дорогая мисс Гибсон?

– Три класса публикуются в здании Совета в девять часов утра в пятницу, и вы просто не представляете…

– Полагаю, было бы нечестно играть меньше, чем по шесть пенсов. Этот джентльмен, – произнес он шепотом, – учится в Кембридже, а вы ведь знаете, что там они играют по очень высоким ставкам, так что иногда даже разоряются, не правда ли, дорогая мисс Гибсон?

– Да, в этом случае магистр искусств, который ведет за собой соискателей отличий, когда они входят в здание Совета, именуется «Отцом» того колледжа, к которому он принадлежит. По-моему, я уже говорил об этом, верно?

Итак, Синтия слушала подробный рассказ о Кембридже и том самом экзамене, что так интересовали Молли, которая уже не надеялась получить ответы на свои вопросы от сведущего человека. Роджер, которого она всегда считала замечательным рассказчиком, говорил именно о том, что ей хотелось узнать, но выслушать его у нее не было возможности. Ей понадобилось все ее терпение, чтобы сложить фишки столбиками и постановить – в качестве арбитра, – какие именно фишки, круглые или прямоугольные, будут стоить шесть пенсов. А когда с этим было покончено и все расселись по своим местам за столом, Роджера и Синтию пришлось окликнуть дважды, прежде чем они присоединились к остальным. Да, действительно, они встали при первых же звуках своих имен, но с места не сдвинулись: Роджер продолжал говорить, а Синтия слушала его, пока их снова не окликнули, – и тогда они поспешили к столу, изображая внезапный интерес ко всем нюансам игры, а именно: стоимости трех дюжин фишек и будет ли лучше считать круглые или прямоугольные фишки по полдюжины за каждую. Мисс Браунинг, уже готовая сдавать карты, постучала колодой по столу и решила дело, заявив:

– Круглые – по шестерке каждая, а три дюжины фишек стоят шесть пенсов. Выкладывайте денежки, и давайте начинать.

Синтия села между Роджером и Уильямом Осборном, юным школьником, который явно расстроился из-за того, что сестры по привычке называют его Вилли, почему-то решив, что детское прозвище не позволяло Синтии уделять ему столько же внимания, сколько и мистеру Роджеру Хэмли. Он был буквально околдован чаровницей, которая не преминула одарить его одной или двумя из своих сладчайших улыбок. Вернувшись домой к бабушке, он решительно высказал пару весьма оригинальных точек зрения, являвших собой полную противоположность – что было вполне естественно – мнению своих сестер. Одна из них заключалась в том, что звание «старший ранглер» не представляет собой ничего особенного. Им может стать любой, стоит только захотеть, и он-де знает многих ребят, которые ни за что не согласились бы состязаться за обладание им.

А Молли казалось, что игра никогда не кончится. Она не питала особенного пристрастия к азартным играм, и какие бы карты ни приходили ей на сдаче, девушка неизменно выкладывала две фишки вне зависимости от того, выигрывала она или проигрывала. Синтия, напротив, делала высокие ставки, и одно время даже здорово разбогатела, но закончила тем, что задолжала Молли шесть шиллингов или около того. Она заявила, что забыла кошель, и потому ей пришлось одалживаться у более запасливой и предусмотрительной Молли, которая знала, что карточная игра, о которой говорила мисс Браунинг, почти наверняка потребует денег. Если даже забава для каждого из игроков по отдельности и не была чрезмерно веселой, то в целом она получилась очень шумной. Молли уже начала думать, что она не закончится раньше полуночи, но в тот момент, когда часы пробили девять, в комнату вошла маленькая служанка, пошатываясь под тяжестью подноса, нагруженного печеньем, кексами и повидлом. За столом началось некоторое оживление, и Роджер, который, похоже, только и ждал чего-то подобного, подошел и сел рядом с Молли.

– Я очень рад видеть вас снова. Кажется, после Рождества минула целая вечность, – сказал он, понизив голос и не вдаваясь в подробности относительно того дня, когда она покинула Холл.

– Да, много времени прошло, – согласилась она. – Дело идет к Пасхе. Я хотела сказать вам, что была очень рада услышать о том, каких отличий вы добились в Кембридже. Одно время я даже подумывала передать вам записку через вашего брата, но потом решила, что, быть может, воображаю невесть что, поскольку совершенно не разбираюсь ни в математике, ни в значимости звания «старший ранглер». К тому же вы наверняка получили массу поздравлений от тех, кто знает в этом толк.

– Мне было бы приятно получить поздравление и от вас, Молли, – ласково произнес он. – Но я не сомневался в том, что вы рады за меня.

– Рада и горда тоже, – подтвердила она. – Но мне хотелось побольше узнать обо всем. Я слышала, как вы рассказывали Синтии…

– Да. Какая очаровательная девушка! Полагаю, вы чувствуете себя намного счастливее, чем мы предполагали давным-давно.

– Но расскажите мне о том, что же такое «старший ранглер», – попросила Молли.

– Это долгая история, мне надо помочь обеим мисс Браунинг раздать сэндвичи. Кроме того, вам это было бы неинтересно, там полно всяких технических деталей.

– Тем не менее Синтия выглядела весьма заинтересованной, – заметила Молли.

– Что ж, в таком случае я отправляю вас к ней, потому что мне уже пора. Я не могу засиживаться здесь самым бессовестным образом, переложив все хлопоты на плечи этих славных дам. Но я обещаю в скором времени нанести визит миссис Гибсон. Вечером вы идете домой пешком?

– Да, наверное, – отозвалась Молли, с радостным нетерпением предвкушая, что будет дальше.

– Тогда я пойду с вами. Я оставил свою лошадь у «Георга», так что нам по пути. Полагаю, старая Бетти позволит мне сопровождать вас с сестрой? Когда-то вы отзывались о ней как о сущей драконице.

– Бетти ушла от нас, – с грустью призналась Молли. – Теперь она живет где-то в Эшкомбе.

Он изобразил сочувственную гримасу, после чего отправился исполнять свои обязанности. Короткий разговор оказался очень приятным, а в его манерах сквозила прежняя братская привязанность. Однако же с Синтией он вел себя совсем не так, и Молли даже подумала, что предпочла бы оказаться на ее месте. А он вновь обратил все внимание на Синтию, которая отклонила предложение Вилли Осборна принести ей печенье или кекс. Роджер подтрунивал над нею, игриво уговаривая взять что-нибудь из его рук. Каждое сказанное им слово было хорошо слышно всем, кто находился в комнате; тем не менее выглядело все так, будто он не стал бы общаться в такой манере ни с кем более. В конце концов Синтия согласилась взять кусочек миндального печенья, причем не потому, что подчинилась его желанию, а потому, что его уговоры ей прискучили. Но Роджер все равно выглядел таким счастливым, словно она короновала его цветочным венком. Вся мизансцена выглядела сущим пустяком и едва ли заслуживала пристального внимания, однако Молли не упустила из виду ни малейших подробностей и ощутила нешуточное душевное смятение, причину которого она вряд ли смогла бы объяснить. Вечер оказался дождливым, и миссис Гибсон прислала наемный экипаж за двумя девушками вместо служанки, заменившей старую Бетти. И Синтия, и Молли подумали о том, что надо бы отвезти обеих девочек обратно к их бабушке, дабы они не промокли, но Синтия первой высказала эту идею вслух, так что все благодарности и подразумеваемые похвалы за подобную заботу и предусмотрительность достались, разумеется, ей.

Когда они вернулись домой, в гостиной их уже поджидали мистер и миссис Гибсон, готовые выслушать подробный рассказ о событиях минувшего вечера.

Синтия начала первой:

– Увы! Было не особенно весело. Во всяком случае, я этого не ожидала. – И она подавила усталый зевок.

– И кто же был там? – поинтересовался мистер Гибсон. – У вас подобралась молодежная компания, разве не так?

– Они пригласили только Лиззи и Фанни Осборн, да еще их брата. Но к обеим мисс Браунинг с неожиданным визитом нагрянул мистер Роджер Хэмли, и они уговорили его остаться на чай. Больше никого там не было.

– Роджер Хэмли! – заметил мистер Гибсон. – Значит, он вернулся домой. Нужно будет заехать и повидаться с ним.

– Будет гораздо лучше, если вы пригласите его к нам, – заявила миссис Гибсон. – Предположим, мой дорогой, вы пригласите его с братом отужинать у нас в пятницу. Это был бы очень милый знак внимания, как мне представляется.

– Моя дорогая! Эти молодые люди из Кембриджа очень хорошо разбираются в винах и не жалеют их. Мой погреб просто не выдержит их многочисленных набегов.

– Никогда бы не подумала, что вы настолько негостеприимны, мистер Гибсон.

– Уверен, меня никто не посмеет упрекнуть в отсутствии гостеприимства. А вот если в уголке вашего приглашения сделать пометку «горькое пиво», как умные люди пишут «кадриль», давая понять, какое именно развлечение они предлагают, то мы можем заполучить Осборна и Роджера на ужин в любой день, какой только пожелаете. Кстати, что ты думаешь о моем любимце, Синтия? Ты ведь не видела его раньше, насколько я понимаю?

– Ну, он далеко не так красив, как его брат. Ему недостает утонченности, да и разговаривать с ним не очень-то легко. Больше часа он развлекал меня долгим рассказом о каком-то экзамене. Впрочем, в нем есть какая-то изюминка.

– А ты, Молли, осталась довольна? – спросила миссис Гибсон, которая кичилась тем, что является беспристрастной и непредвзятой мачехой. Она неизменно прилагала недюжинные усилия, чтобы заставить Молли разговориться и болтать столь же свободно, как и Синтия. – Что скажешь о вечере?

– Все было очень мило и приятно, благодарю вас.

Сердечко у нее екнуло в такт словам. Ей не было никакого дела до игры в карты, вместо нее она бы предпочла поговорить с Роджером. Она получила то, к чему была равнодушна, а не то, чего хотела.

– А у нас тоже был нежданный визитер, – сообщил мистер Гибсон. – Сразу после обеда к нам пожаловал – кто бы вы думали? – мистер Престон. Полагаю, к нему постепенно переходит управление собственностью Холлингфорда. Шипшенкс уже стар. И если это действительно так, подозреваю, что мы часто будем лицезреть мистера Престона. Он «не страдает застенчивостью», как говорили в Шотландии, и сегодня вечером чувствовал себя здесь как дома. Если бы я попросил его остаться или вообще сделал хоть что-либо, помимо того, что откровенно зевнул ему в лицо, он до сих пор сидел бы здесь. Но, когда на меня нападает зевота, визитеры предпочитают ретироваться.

– Тебе нравится мистер Престон, папа? – поинтересовалась Молли.

– Примерно так же, как и добрая половина моих знакомых. У него хорошо подвешен язык, и он много видел. Впрочем, мне известно о нем слишком мало, кроме того, что он – управляющий милорда, что само по себе уже говорит о многом.

– Леди Гарриет весьма нелестно отзывалась о нем в тот день, который я провела с нею в Манор-хаусе.

– У леди Гарриет семь пятниц на неделе: сегодня она вас любит, а завтра ненавидит, – заявила миссис Гибсон, которая чувствовала себя уязвленной всякий раз, когда Молли цитировала леди Гарриет или вообще говорила что-либо, свидетельствующее о хотя бы мимолетной близости с нею.

– А ведь вы должны быть хорошо знакомы с мистером Престоном, дорогая моя. Полагаю, вы часто виделись с ним в Эшкомбе?

Миссис Гибсон покраснела и перед тем, как ответить, посмотрела на Синтию. Та всем видом показывала, что ничего говорить не намерена, как бы ее об этом ни просили.

– Да, мы часто видели его, одно время, я имею в виду. Он очень непостоянен, как мне представляется. Но он всегда присылал нам дичь, а иногда еще и фрукты. О нем ходили кое-какие слухи, но я им не верила.

– Какие именно слухи? – быстро спросил мистер Гибсон.

– О, ничего конкретного, какие-то грязные сплетни. По-моему, им никто не верил. Он может быть очень милым, если захочет. Да и милорд, который очень щепетилен в этих вопросах, никогда не держал бы его в агентах, будь это правда. Не то что бы я знала, в чем именно они заключаются, просто полагаю подобные вещи недостойными внимания.

– Я очень рад, что зевнул ему в лицо, – заявил мистер Гибсон. – Надеюсь, он правильно понял намек.

– Если ты зевнул во весь рот, как это иногда с тобой случается, папа, то намек наверняка получился весьма прозрачным, – сказала Молли. – А если тебе нужна помощь, то в следующий раз, когда он пожалует к нам, мы будем зевать с тобой вдвоем. А ты присоединишься к нам, Синтия?

– Не знаю, – коротко ответила та, зажигая свечу, чтобы идти с нею к себе в комнату.

Обычно перед сном девушки болтали о всякой всячине, сидя в одной из спален, но сегодня Синтия заявила, что очень устала, и поспешно захлопнула за собой дверь.

Роджер нанес обещанный визит прямо на следующий день. Молли была в саду с Уильямсом, где планировала разбивку нескольких новых клумб, и с головой ушла в работу, размечая колышками места под них на лужайке, когда, выпрямившись, чтобы оценить полученный результат, заметила фигуру джентльмена, сидящего спиной к свету. Он, подавшись вперед, что-то внимательно слушал или говорил. Молли сразу же узнала посадку его головы и поспешно принялась снимать садовый фартук небеленого полотна, попутно опустошая карманы и разговаривая с Уильямсом.

– Теперь, полагаю, вы вполне можете закончить сами, – сказала она. – Вы поняли, где нужно посадить яркие цветы вдоль зеленой ограды из бирючины и где разбить новую клумбу для роз?

– Положа руку на сердце, не совсем, – признался он. – Может, вы повторите еще разочек с самого начала, мисс Молли? Я уже не такой молодой, каким был когда-то, да и голова у меня не такая ясная, как прежде, и потому мне бы не хотелось наделать ошибок, когда вы так решительно настроены.

Уже в следующую минуту Молли сдержала свой порыв. Она видела, что старый садовник пребывает в растерянности, но при этом готов приложить все усилия, чтобы выполнить ее пожелания наилучшим образом. Итак, она вновь отправилась на лужайку, втыкая колышки и объясняя до тех пор, пока нахмуренный лоб его не разгладился и он принялся повторять:

– Понятно, мисс. Все в порядке, мисс Молли, теперь я все накрепко запомнил.

Наконец-то она смогла оставить его и войти в дом. Но, едва она собралась закрыть за собой дверь, ведущую в сад, как навстречу ей вышел Роджер. В кои-то веки оправдалась поговорка «добродетель сама себе награда», поскольку было куда приятнее поговорить с ним tête-à-tête, пусть даже накоротке, чем следить за каждым своим словом и жестом в присутствии миссис Гибсон и Синтии.

– Я только что узнал о том, где вы были, Молли. Миссис Гибсон сказала, что вы вышли из дома, но она не знала, куда именно. Мне помог счастливый случай, когда я обернулся и увидел вас.

– Я заметила вас еще некоторое время тому, но не могла бросить Уильямса. По-моему, сегодня он отличился необычайной непонятливостью. Такое впечатление, что он не мог уразуметь мой план разбивки новых цветочных клумб.

– Вы имеете в виду вот этот листок бумаги у вас в руке? Я могу взглянуть на него? Ага, понятно! Вы позаимствовали некоторые идеи из нашего сада, не правда ли? Например, вот эта клумба с ярко-алой геранью, обсаженная по краям молодыми дубками, размеченная колышками! Ее придумала моя мама.

Оба помолчали несколько минут. Первой тишину нарушила Молли:

– Как поживает сквайр? Я ведь с тех пор не видела его.

– Да, он и сам говорил мне, что мечтает о том, дабы увидеться с вами, но так и не набрался смелости, чтобы приехать и нанести вам визит. Полагаю, теперь и речи быть не может о том, чтобы вы приехали к нам и остановились в Холле на некоторое время, не так ли? Это доставило бы моему отцу огромное удовольствие, ведь он относится к вам, как к дочери. Да и мы с Осборном всегда будем считать вас своей сестрой после того, как моя мать полюбила вас, а вы столь трогательно заботились о ней в ее последние дни. Но я думаю, что теперь это невозможно.

– Нет! Решительно невозможно, – поспешно согласилась Молли.

– Хотя я полагаю, что ваш приезд вправил бы нам мозги. Понимаете… кажется, я уже говорил вам о том, что на месте Осборна я бы повел себя совершенно по-другому. Я не говорю, что он поступил неправильно, нет, но он ошибся в своих логических умозаключениях. А тут еще мой отец вбил себе в голову… Впрочем, не обращайте внимания… Вот только в результате он держит Осборна в молчаливой немилости и опале, отчего и сам ужасно страдает. Осборн тоже чувствует себя уязвленным и несчастным и сознательно отдалился от отца. Мать исправила бы сложившееся положение вещей очень быстро, да и вы, пожалуй, смогли бы добиться того же, пусть и бессознательно, поскольку первопричиной всего является та злосчастная тайна, которую Осборн упрямо хранит в отношении своих личных дел. Однако же рассуждать на эту тему бессмысленно, сам не знаю, для чего я завел этот разговор. – А потом он внезапно сменил тему и, пока Молли еще раздумывала над тем, что он сказал ей, Роджер выпалил: – Не могу передать вам, Молли, как мне понравилась мисс Киркпатрик. Должно быть, вы очень счастливы, заполучив такую компаньонку!

– Да, – со слабой улыбкой подтвердила Молли. – Я очень к ней привязалась. Мне кажется, что чем больше я узнаю ее, тем сильнее люблю. Но как же все-таки быстро вы обнаружили ее добродетели!

– Я ведь не сказал «добродетели», разве не так? – возразил он, краснея, но при этом оставаясь честным перед самим собой. – Тем не менее я не думаю, что такое лицо способно обмануть. И миссис Гибсон показалась мне весьма дружелюбной особой. Она пригласила нас с Осборном на ужин в пятницу.

В памяти у Молли вспыли слова отца насчет «горького пива», но она ограничилась тем, что спросила:

– Так вы придете?

– Разумеется, я приду, если только не понадоблюсь своему отцу. И я дал миссис Гибсон согласие от имени Осборна, правда, на некоторых условиях. Одним словом, мы с вами скоро увидимся вновь. А сейчас я должен идти, чтобы не опоздать на встречу, которая назначена через полчаса в семи милях отсюда. Успехов вам в вашем новом саду, Молли.

Глава 22. Неприятности старого сквайра

Между тем дела в Холле шли куда хуже, чем в том готов был признаться Роджер. Более того, основная часть тамошних затруднений проистекала из самых обыкновенных предубеждений и манерности, описать которые словами весьма сложно. Какой бы тихой и пассивной ни была миссис Хэмли по внешнему виду, при жизни она оставалась тем стержнем, на котором держался весь дом. Указания слугам, вплоть до самых незначительных деталей, исходили или из ее гостиной, или же с софы, на которой она лежала. Дети всегда знали, где можно найти мать, а отыскать ее означало обрести любовь и сочувствие. Ее супруг, часто не находивший себе места и злившийся по какому-либо поводу, неизменно обращался к ней за утешением и спокойствием. Он прекрасно сознавал, сколь благотворно она влияет на него, и в ее присутствии испытывал необычайное умиротворение; так ребенок чувствует себя свободно и непринужденно в присутствии того, кто строг и ласков с ним. Но теперь из семейного здания изъяли краеугольный камень, и те кирпичи, из которых оно было выстроено, начали рассыпаться. Грустно наблюдать, как подобное горе медленно подтачивает характеры тех, кто остался жить дальше. Да, случается, что подобная рана оказывается временной или же неглубокой, а суждения в отношении того, как люди переносят утрату близких и любимых, бывают еще более жестокими и бесчеловечными, нежели обычная людская молва. У постороннего наблюдателя, например, вполне могло сложиться впечатление, будто после смерти супруги сквайр стал еще капризнее и требовательнее, несдержаннее и грубее. Но правда заключалась в том, что тяжелая утрата настигла его как раз тогда, когда на него обрушились всевозможные неприятности, доставившие ему горькое разочарование; а ее, той, к кому он нес свою израненную душу, дабы она исцелила ее бальзамом нежных слов, более не было рядом. И потому сердце его разрывалось от незримой, но постоянной и жгучей боли; видя, как его несдержанное поведение причиняет страдания другим, он часто готов был молить о прощении, страшась пробудить в них гнев и ненависть: «Сжальтесь надо мною, потому что я очень несчастен». Подобные мысли часто посещают тех, кто воспринимает свое горе как своеобразную молитву отпущения грехов! Сквайр видел, что слуги начали побаиваться его, а его первенец старается избегать общения с ним, но не винил их. Он понимал, что превращается в домашнего тирана, но ничего не мог поделать с этим. Ему казалось, что весь мир ополчился против него, а он был слишком слаб, чтобы сопротивляться обстоятельствам. Кроме того, он постоянно задавался вопросом, почему прежняя жизнь на его глазах рушится безвозвратно, когда он, стараясь смириться с безвременной кончиной своей супруги, делает все, чтобы поместье процветало? В тот самый момент, когда ему срочно нужны были деньги, чтобы усмирить кредиторов Осборна, урожай выдался на удивление обильным, однако цены на зерно рухнули до уровня, которого не случалось уже много лет. После женитьбы сквайр застраховал свою жизнь на довольно круглую сумму. Она должна была стать надежным обеспечением для его супруги на тот случай, если бы она пережила его, и для их маленьких детей. Теперь это касалось одного только Роджера, но сквайр не желал терять страховку, прекратив ежегодные выплаты. Ни за что на свете, даже при всем желании, он не продал бы ни клочка земли, унаследованной им от своего отца; кроме того, она была ограничена в порядке наследования и отчуждения. Иногда ему в голову приходили мысли о том, сколь мудрым поступком стала бы продажа части поместья, а он, получив живые деньги, смог бы осушить и вернуть себе остальное. Однажды он узнал от одного из соседей, что правительство готово предоставить авансы на осушение заболоченных земель, причем под очень низкий процент, при условии полного выполнения работ и выплаты кредита в течение определенного времени. Жена убедила его воспользоваться преимуществами предоставляемого займа. Но теперь, когда ее больше не было рядом, чтобы приободрять его и внушать ему уверенность, проявляя живейший интерес к ходу работ, он сам охладел к этому начинанию. Сквайр крайне редко выводил из конюшни своего коренастого чалого жеребца, садился в седло и ехал взглянуть на работников, занимавшихся осушением болотистых земель, заросших тростником. Он перестал даже изредка разговаривать с ними на местном диалекте, режущем слух, но очень выразительном. Однако заем правительству нужно было возвращать в любом случае, независимо от того, работали его люди хорошо или дурно. А тут еще нынешней зимой начала протекать крыша Холла, и после осмотра выяснилось, что ее нужно самым срочным образом менять на новую. Агенты, нагрянувшие к нему по поводу ссуд, взятых Осборном у лондонских ростовщиков, крайне пренебрежительно отзывались о его лесных угодьях: «Отличная древесина, прочная… пожалуй, лет пятьдесят тому. Но теперь это сгнившие на корню деревья, которые нуждаются в опиливании и прореживании. Неужели здесь не нашлось ни одного грамотного лесничего? Этот лес не стоит и доли того, что так красочно расписывал молодой мистер Хэмли». Эти замечания дошли до ушей сквайра. В его характере имелись и романтичные свойства, поэтому он любил деревья, под сенью которых играл еще ребенком, так, словно они были живыми существами. Глядя на них как на олицетворение огромной суммы в фунтах стерлингов, он высоко ценил их и до настоящего времени не нуждался в постороннем мнении, дабы скорректировать свое собственное суждение. И потому слова оценщиков больно ранили его, хотя он предпочел сделать вид, будто не верит им, и даже попытался убедить в этом себя. Тем не менее все эти заботы и тревоги никак не повлияли на глубокое презрение и негодование, которое он испытывал к Осборну. Как говорится, от любви до ненависти один шаг. Сквайр верил в то, что Осборн и его советчики в своих расчетах исходили из его скорой смерти. Одна только мысль об этом была ему настолько ненавистна – она делала его несчастным и жалким перед самим собой, – что он гнал ее, не давая ей оформиться, чтобы встретить ее во всеоружии и произвести необходимое расследование. Вместо этого он предпочел предаваться нездоровым фантазиям о том, что он – неудачник в этом мире, рожденный под несчастливой звездой, и что все, к чему он прикасается, разрушается и обращается в прах. Но подобные мысли не привели его к смирению и покорности. Он отнес свои несчастья на счет превратностей судьбы, а не свои собственные ошибки. А еще сквайр воображал, будто Осборн, его первенец, прекрасно видит просчеты отца и питает к нему неприязнь из-за того, что он зажился на белом свете. Все эти болезненные фантазии развеялись бы как дым, если бы он мог обсудить их со своей супругой или если бы он хотя бы привык вращаться в обществе тех, кого полагал равными себе. Но, о чем уже говорилось ранее, сквайр не получил такого же образования, как те, кто должен был стать его приятелями, и, пожалуй, именно эта зависть и mauvaise honte[55], порожденные осознанием собственной неполноценности, затронули, в некотором смысле, и те чувства, которые он питал к своим сыновьям, – к Роджеру в меньшей степени, чем к Осборну, хотя первый, как выяснилось, добился куда бо́льших отличий. Но Роджер, по крайней мере, был практичным молодым человеком; его интересовала природа, и он получал удовольствие, простое и искреннее, выслушивая отцовское описание тех мелких событий и явлений, которые тот ежедневно подмечал в лесу и на поле.

Осборн же, напротив, был из тех, кого в просторечии именуют «неженками»; в одежде и манерах он бывал утончен до женственности и внимателен даже в мелочах. Все эти черты старшего сына отец превозносил до небес, когда ожидал от него блестящей карьеры в Кембридже. В то время он расценивал привередливость и элегантность Осборна как еще одну веху на пути к выгодному и состоятельному браку, долженствующему вернуть былое богатство семейства Хэмли. Но теперь, когда Осборн едва получил степень и все хвастливые речи и ожидания его отца оказались напрасными, теперь, когда привередливость привела к неожиданным расходам (если принять самую невинную изо всех причин его невероятных долгов), привычки и манеры бедного молодого человека стали источником постоянного раздражения его отца. Будучи дома, Осборн по-прежнему увлеченно занимался своими книгами и сочинительством; подобное времяпрепровождение порождало очень немного точек соприкосновения и общих тем для разговоров, когда они встречались за обеденным столом или по вечерам. Пожалуй, дела бы шли лучше, если бы Осборну нравились забавы на свежем воздухе, но он страдал близорукостью и потому не интересовался увлечениями младшего брата, требовавшими изрядной наблюдательности. К тому же Осборн был мало знаком с другими молодыми людьми своего круга в графстве, а от охоты, которой он некогда страстно увлекался, в этом сезоне пришлось отказаться, поскольку отец избавился от тех одного или двух егерей, которых держал ранее.

И вообще, расходы на содержание дома пришлось сильно урезать, и сэр Хэмли, понимая, что сокращение это сильнее всего ударило не только по нему, но и по образу жизни Осборна, с каким-то болезненным наслаждением вводил свои ограничительные меры. После смерти мадам старый экипаж – тяжелая и громоздкая семейная карета, приобретенная в дни относительного благополучия, – стал никому не нужен и потихоньку приходил в полную негодность в темном и заросшем паутиной углу каретного сарая. Лучшую из двух упряжных лошадей запрягли в двуколку, которую приспособил для своих нужд сквайр, то и дело горестно сетующий, что впервые за много поколений Хэмли из Хэмли не могут позволить себе иметь собственный выезд. Второго упряжного коня отправили пастись на травку, потому что он стал слишком стар для привычной работы. Победитель с ржанием подбегал к ограде всякий раз, стоило ему завидеть сквайра, который неизменно припасал для любимца или корочку хлеба, или кусочек сахару, или яблоко. Сквайр жаловался на судьбу бессловесному животному, рассказывая ему о том, что со времен их молодости изменилось слишком многое. У сквайра никогда не было в обычае поощрять сыновей приглашать своих друзей погостить в Холле. Быть может, и это его свойство тоже стало следствием mauvaise honte, равно как и преувеличенно болезненного осознания им недостатков собственного поместья по сравнению с тем, к чему, по его мнению, молодые люди привыкли у себя дома. Несколько раз он излагал эту свою точку зрения Осборну и Роджеру, еще когда оба учились в Рагби.

– Видите ли, всех вас, учеников частных школ, связывают особые дружеские отношения и на чужаков вы смотрите так, как я, скажем, смотрю на кроликов и все то, что не является дичью. Да-да, можете смеяться, если хотите, но это действительно так. И ваши товарищи будут поглядывать на меня искоса и ни разу не вспомнят о моей родословной, которая, готов биться об заклад, наверняка в сто раз длиннее их собственной. Нет, здесь, в Холле, я не желаю видеть никого, кто будет взирать на Хэмли из Хэмли сверху вниз, пусть даже он ставит крестик, вместо того чтобы расписаться полным именем.

Разумеется, они не должны были наносить визиты в дома, чьим сыновьям сквайр не мог ответить тем же гостеприимством. По всем этим пунктам миссис Хэмли постаралась пустить в ход все свое влияние, но ее усилия были тщетны: предрассудки супруга остались непоколебимыми и неизменными. Что же касается положения сквайра как главы старейшего семейства в трех графствах, то тут его гордость была неуязвима. Если же говорить лично о мистере Хэмли, который чувствовал себя не в своей тарелке в обществе равных и испытывал недостаток хороших манер и образования, то он был слишком уязвлен и чрезмерно страдал от застенчивости и даже робости, чтобы называть ее смирением.

Возьмем, к примеру, одну из многочисленных сцен, наглядно иллюстрирующих отношения между сквайром и его старшим сыном, каковые, если его и нельзя было назвать активным противостоянием, все же демонстрировало по меньшей мере пассивное отчуждение.

Это случилось однажды мартовским вечером уже после смерти миссис Хэмли. Роджер был в Кембридже. Осборн тоже отлучался из дома, но не пожелал предоставить никаких сведений относительно своего отсутствия. Сквайр полагал, что Осборн был или в Кембридже у своего брата, или в Лондоне. Он был бы рад узнать, где пропадал его сын, чем занимался и кого видел, просто в качестве новостей, а заодно и отвлечения от домашних невзгод и неурядиц, особенно обострившихся в последнее время, однако гордость не позволяла ему задавать вопросы, и потому Осборн не рассказал ему никаких подробностей своей поездки. Угрюмое молчание лишь усугубило снедавшее сквайра чувство внутреннего неудовлетворения, и он, усталый и раздраженный, вернулся домой к обеду через день или два после возвращения Осборна. Было уже шесть часов, и сэр Хэмли поспешно вошел в комнату на первом этаже, служившую ему кабинетом, после чего, вымыв руки, отправился в гостиную. Ему казалось, что он сильно опаздывает, но там никого не было. Пытаясь согреть руки у огня, он бросил взгляд на часы, стоявшие на каминной полке. Развести огонь к его приходу никто не озаботился; камин был завален полусырыми дровами, которые шипели и дымились, вместо того чтобы освещать и обогревать комнату, по которой гуляли пронизывающие сквозняки. Часы остановились, и завести их позабыли, но карманные часы сквайра показывали, что время обеда уж миновало. В дверь просунул голову старый дворецкий, но, видя, что хозяин один, уже собрался прикрыть ее за собой и подождать мистера Осборна, прежде чем объявить, что обед подан. Он надеялся остаться незамеченным, но сквайр застал его врасплох.

– Почему обед еще не готов? – резко спросил он. – Уже десять минут седьмого! Вот, кстати, откуда взялись эти дрова? У такого огня просто невозможно согреться.

– Полагаю, сэр, что Томас…

– Не рассказывайте мне о Томасе. Распорядитесь немедленно подавать обед.

Минуло еще минут пять, которые голодный сквайр провел в сердитом ожидании. Сначала он набросился на Томаса, который явился разжечь огонь, затем расшвырял поленья, пытаясь заставить их гореть, но только поднял снопы искр, чем уменьшил шансы согреться, а потом взялся снимать нагар со свечей, которые, по его мнению, давали слишком мало света для такой большой и холодной комнаты. Пока он неистовствовал, в комнату в полном вечернем облачении сошел Осборн. Он всегда двигался неспешно, что неизменно раздражало сквайра. А потом вдруг сквайр сообразил, что по сравнению с безукоризненным нарядом Осборна сам он одет чрезвычайно неряшливо: грубый черный сюртук, тускло-коричневые бриджи, мятый клетчатый шейный платок, забрызганные грязью сапоги. Он предпочел отнести это на счет излишней манерности Осборна и уже готов был разразиться саркастическим замечанием, когда дворецкий, видевший, как Осборн спускается по лестнице, вошел в комнату, дабы объявить, что ужин подан.

– Но ведь наверняка шести часов еще не пробило, не так ли? – осведомился Осборн, вытаскивая свои изящные маленькие часики. Он даже не подозревал о том, что над его головой сгущаются тучи и вот-вот разразится буря.

– Шесть часов! Да уже более четверти седьмого, – проворчал отец.

– Полагаю, вы ошибаетесь, сэр. Я сверял свои часы с часами на здании штаба Королевской конной гвардии всего два дня тому.

Подвергнув сомнению надежность старинных и добротных часов сквайра в форме луковицы, Осборн нанес отцу оскорбление, на которое тот хотя и не мог обидеться, но и простить – тоже. Эти часы ему подарил отец еще в те времена, когда часы были часами. Тогда они задавали тон всем остальным часам – и в доме, и на конюшне, и в кухне, и даже в церкви Хэмли в былые дни. Так неужели же теперь, в годы респектабельной старости, на них будет смотреть свысока какая-то французская финтифлюшка, способная уместиться в жилетном карманчике, вместо того чтобы быть извлеченной с должным усилием, как полагается респектабельным часам соответствующего размера и положения, из кармана для часов на поясе? Нет! Пусть даже на защиту финтифлюшки выступит Королевская конная гвардия и вся лейб-гвардия в придачу! Бедному Осборну следовало бы подумать трижды, прежде чем третировать плоть и кровь отца, который настолько дорожил своими часами!

– Мои часы похожи на меня самого, – изрек сквайр, – капризные и неуживчивые, как выражаются шотландцы, зато простые и надежные. Во всяком случае, в моем доме они – главные. А король может сверяться с часами на штабе Королевской конной гвардии, если ему придет такая блажь.

– Прошу извинить меня, сэр, – сказал Осборн, стремившийся сохранить мир во что бы то ни стало. – Я судил по своим часам, которые идут вполне правильно по лондонскому времени, и я понятия не имел, что вы меня ждете, в противном случае оделся бы намного быстрее.

– Так я и думал, – заявил сквайр, окидывая саркастическим взглядом наряд сына. – В молодости я бы постыдился проводить столько времени перед зеркалом, как девчонка. Отправляясь на танцы или на прием, где можно было встретить симпатичных девушек, я мог приодеться и выглядеть не хуже иных прочих, но я бы презирал себя, если бы часами прихорашивался перед зеркалом, любуясь собой ради собственного удовольствия.

Осборн покраснел и уже готов был отпустить язвительное замечание по поводу костюма, в котором отец был в данный момент, но потом предпочел ограничиться тем, что негромко ответил:

– Моя мать всегда ожидала, что мы все будем переодеваться к обеду. Я обзавелся этой привычкой, чтобы сделать ей приятное, и не намерен отказываться от нее сейчас.

И впрямь, он хранил верность ее памяти, соблюдая все те маленькие домашние обычаи и правила, которые она ввела или предпочитала. Но противопоставление, на которое, как показалось сквайру, намекал Осборн, вывело его из себя.

– И я тоже стараюсь следовать ее желаниям. Причем в вещах куда более важных. Я поступал так, пока она была жива, и сейчас я делаю точно так же.

– Я никогда и не утверждал обратного, – возразил Осборн, ошеломленный полными страсти словами отца.

– Нет, именно что утверждали, сэр. Именно это вы и имели в виду. Я вижу это по выражению вашего лица. Я заметил, каким взглядом вы окинули мою визитку[56]. Во всяком случае я никогда не игнорировал ее желаний, покуда она была жива. Пожелай она, чтобы я вновь отправился в школу и начал бы изучать азбуку, я бы повиновался. Клянусь честью, повиновался бы без раздумий! И я не притворялся бы, убивая время в безделье, из страха расстроить ее. Тем не менее некоторые молодые люди, уже вышедшие из школьного возраста… – Сквайр, волнуясь, поперхнулся и умолк, и хотя роковые слова не сорвались с его губ, страстность его от этого меньше не стала. – И я не позволю вам попрекать меня желаниями вашей матери, сэр. Вам, тому, кто едва не разбил ей сердце!

Осборна охватило сильнейшее желание встать и выйти из комнаты. Пожалуй, было бы лучше, если бы он так и сделал, – его поступок наверняка потребовал бы объяснений, результатом чего стало бы примирение отца и сына. Но он решил, что останется сидеть и сделает вид, будто ничего не произошло. Подобное равнодушие к его словам, похоже, привело сквайра в еще большее негодование, и он продолжал ворчать и попрекать Осборна до тех пор, пока тот, потеряв терпение, не заявил негромко, но с горечью:

– Я стал для вас лишь источником раздражения, сэр, и дом перестал быть для меня домом, превратившись в место, где меня контролируют в мелочах и за них же бранят, словно несмышленого малыша. Предоставьте мне возможность самому зарабатывать себе на жизнь – уж этого, как старший сын, я вправе требовать от вас, – и я покину ваш дом, а вас более не будут раздражать ни мое платье, ни моя непунктуальность.

– Ты требуешь от меня того же, что другой сын потребовал много столетий тому: «Отче! Отдай мне следующую мне часть имения»[57]. Но не думаю, что то, что он сотворил со своими деньгами, подвигнет меня на… – Тут сквайр вспомнил, сколь малую «часть» он может выделить сыну, если вообще сможет выделить хоть что-нибудь, и оборвал себя на полуслове.

Пришел черед Осборна держать речь.

– Я готов зарабатывать себе на жизнь, как подобает мужчине, – сказал он. – Вот только подготовка к любому ремеслу требует денег, которых у меня нет.

– Их больше нет и у меня, – коротко ответил сквайр.

– И что же нам тогда делать? – вопросил Осборн, не поверивший отцу до конца.

– Как что? Ты должен научиться оставаться дома, а не совершать дорогостоящие путешествия. Кроме того, ты должен оплатить счета своего портного. Я не прошу тебя помогать мне в управлении землей, для этого ты слишком утонченный джентльмен. Но если ты не можешь зарабатывать деньги, то хотя бы научись не тратить их.

– Я уже сказал вам, что готов зарабатывать деньги! – вскричал Осборн, наконец-то дав волю своим чувствам. – Но как же мне это сделать? Вы проявляете крайнее неблагоразумие, сэр.

– В самом деле? – холодно осведомился сквайр при виде горячности Осборна. – Но я вовсе не подряжался проявлять благоразумие. От мужчин, вынужденных платить деньги за своих расточительных и экстравагантных сыновей, едва ли можно ожидать благоразумия. Ты совершил две вещи, которые выводят меня из себя, лишь только я подумаю о них. В колледже ты прослыл едва ли не тупицей, когда твоя мать была о тебе невероятно высокого мнения и когда ты вполне мог сделать ей приятное и отблагодарить, если бы только захотел. И… довольно! Я не стану говорить, в чем заключалась вторая вещь.

– Скажите же мне, отец, – едва слышно проговорил Осборн, у которого перехватило дыхание при мысли о том, что отец узнал о его тайном браке, но сквайр думал о ростовщиках, которые уже высчитывали, как скоро Осборн вступит во владение поместьем.

– Нет! – отрезал сэр Хэмли. – Я знаю то, что знаю. И я не намерен говорить тебе, откуда узнал об этом. Но я скажу тебе вот что: твои друзья разбираются в хорошем лесе не больше, чем я – в том, как ты смог бы заработать пять фунтов, чтобы не умереть от голода. Возьмем, к примеру, Роджера. Мы никогда не питали особых надежд на его счет, но теперь он наверняка получит стипендию в колледже, помяни мое слово, и станет епископом, или председателем суда, или еще кем-нибудь, прежде чем мы обнаружим, что он чертовски умен. А все потому, что мы думали только о тебе. Не знаю, почему у меня выходит говорить «мы» – «мы» в этом случае, – поправился он, понижая голос, и подобная перемена тона сама по себе выглядела очень печально. – Мне следовало бы сказать «я», поскольку отныне и навсегда в этом мире я остался один.

Он встал и поспешно вышел из комнаты, опрокинув на ходу стул, но не задержался, чтобы поднять его. Осборн, который оставался сидеть за столом, прикрывая глаза рукой, что продолжалось вот уже несколько минут, поднял голову на шум, после чего резко вскочил на ноги и бросился вслед за отцом, но в тот самый миг, как он подбежал к двери его кабинета, щелкнул замок.

Вконец расстроенный и полный сожаления, Осборн вернулся в столовую. Однако он всегда был внимателен к любому нарушению внешних приличий, кои могли послужить поводом для пересудов, и потому даже с тяжелым сердцем не преминул поднять стул и вернуть его на место во главе стола. После этого он разворошил кушанья, дабы те выглядели так, будто их пробовали, и только потом позвонил Робинсону. Когда тот вошел в комнату в сопровождении Томаса, Осборн счел необходимым сообщить им, что его отцу нездоровится и он отправился к себе в кабинет. Затем он добавил, что самому ему десерт не надобен и что он предпочел бы выпить чашку кофе в гостиной. Старый дворецкий отправил Томаса прочь, а сам с заговорщическим видом подошел к Осборну.

– Я так и подумал, что хозяин не в себе, мистер Осборн, еще перед обедом. И потому я не виню его, честное слово. Он говорил с Томасом насчет огня, сэр, с чем я бы никогда не смирился, разве что в случае болезни, чего тоже исключать нельзя.

– А почему бы моему отцу и не поговорить с Томасом? – осведомился Осборн. – Впрочем, быть может, он выказал гнев, что я вполне допускаю. Я уверен, что ему нездоровится.

– Нет, мистер Осборн, дело не в этом. Я и сам склонен впадать в ярость, да и на здоровье, слава Богу, пока не жалуюсь. Кроме того, Томасу действительно нужна хорошая взбучка. И чем чаще, тем лучше. Но она должна исходить от нужного человека… то есть от меня, мистер Осборн. Я знаю свое место, как знаю и свои права и обязанности не хуже любого дворецкого. И бранить Томаса – моя обязанность, а не хозяина. Хозяин должен был сказать: «Робинсон! Вам следует поговорить с Томасом насчет того, что он недосмотрел за камином», – и уж тогда я бы ему задал, как задам сейчас, если на то пошло. Но, как я уже говорил, я не виню хозяина, поскольку он пребывает в душевном расстройстве и недомогает телесно. И потому я не стал ничего говорить ему, как сделал бы непременно при более счастливых обстоятельствах.

– Право, Робинсон, я думаю, что все это ерунда, – заявил Осборн, устав выслушивать долгие рассуждения дворецкого, добрую половину которых он пропустил мимо ушей. – Не все ли равно, с кем разговаривает отец – с вами или Томасом? Подайте мне кофе в гостиную и не беспокойтесь более о том, чтобы выбранить Томаса.

Робинсон удалился в оскорбленных чувствах, поскольку его обиду назвали ерундой. В перерывах между разносом, устроенному им Томасу, он бормотал себе под нос:

– Да, как сильно все переменилось после смерти бедной хозяйки. Неудивительно, что и хозяин чувствует это, как и я. Она была леди, которая всегда с уважением относилась к должности дворецкого, и поняла бы, как его можно уязвить. Уж она-то никогда бы не назвала деликатность его чувств ерундой… нет, только не она, как и мистер Роджер, впрочем. Этот жизнерадостный молодой человек иногда слишком уж увлекается тем, что приносит домой всяких разных грязных и скользких созданий, но у него всегда найдется доброе слово для человека, уязвленного в самых лучших чувствах. Уж он бы развеселил сквайра и не дал бы ему злиться и своевольничать. Мне бы хотелось, чтобы мистер Роджер оказался здесь, да, очень бы хотелось…

А бедный сквайр, запершись вместе со своими горестями и дурным расположением духа в грязном и неухоженном кабинете, в котором он с каждым днем проводил все больше и больше времени, когда бывал дома, так и сяк перебирал свои невзгоды и проблемы до тех пор, пока не пришел в такое же смятение, как белка, вращающая колесо. Он разложил свои ежедневники и бухгалтерские книги и принялся подсчитывать ренту, но всякий раз у него выходила разная сумма. Испытывая гнев и разочарование, он уже готов был расплакаться над своими вычислениями, как ребенок, ибо устал и измучился. Наконец, с громким стуком закрыв свои книги, он проговорил вслух:

– Я старею, и голова у меня уже не такая ясная, как прежде. Думаю, что тоска по ней ошеломила и потрясла меня. Мне нечем было особенно хвалиться в жизни, но она была обо мне высокого мнения, благослови ее Господь! Она бы никогда не позволила мне называть себя тупицей, хотя я знаю, что глуп как пробка. Осборн должен мне помочь. На его учебу было истрачено изрядно денег, а он, разодетый, словно последний хлыщ, как ни в чем не бывало сходит вниз, и ему даже не приходит в голову обеспокоиться, как я буду расплачиваться по его долгам. Пожалуй, надо было сказать ему, чтобы он зарабатывал себе на жизнь в качестве учителя танцев, – произнес сквайр и грустно улыбнулся собственной шутке. – Он и одевается соответственно. А уж куда он умудрился потратить деньги, никому не ведомо! Этак скоро и Роджер в один прекрасный день объявится здесь со сворой кредиторов, наступающих ему на пятки. Нет, не появится… только не Роджер. Может, наш старина Роджер и тугодум, но он надежный и славный малый. Жаль, что его здесь нет. Он не старший сын, но дела поместья его интересуют, и он сведет эти счета для меня. Как бы мне хотелось, чтобы Роджер сейчас был здесь!

Глава 23. Осборн Хэмли обдумывает свое положение

Осборн в одиночестве пил кофе в гостиной. Судя по его поведению, он чувствовал себя крайне несчастным. Стоя на коврике у камина, молодой человек раздумывал над своим положением. Он и не подозревал, насколько его отец нуждается в наличных деньгах. Сквайр ни разу не заговорил с ним на эту тему без того, чтобы не прийти в ярость, но все его бессвязные и противоречивые заявления он, Осборн, относил к разряду преувеличений, высказанных в пылу страсти, хотя то, что говорил отец, как выяснилось, являло собой чистую правду. Для молодого человека в возрасте Осборна казалось неприемлемым и недостойным не иметь на насущные расходы даже пятифунтовой банкноты. Основные припасы для изобильного – и даже роскошного – стола в Холле поставляло само поместье, посему в том, что касалось домашнего хозяйства, не наблюдалось никаких признаков бедности. И пока Осборн оставался дома, он получал все, чего только мог желать; но у него была жена, которая жила в другом месте и которую он постоянно хотел видеть, а это означало необходимость поездок. Ее, бедняжку, следовало содержать. Но откуда взять денег на постоянные разъезды и скромные нужды Эйми? Именно этот вопрос и не давал сейчас покоя Осборну. Пока он учился в колледже, его денежное содержание как наследника Хэмли составляло триста фунтов, а вот Роджеру приходилось довольствоваться сотней меньше. Выплата этих ежегодных сумм давалась сквайру нелегко, но он полагал их временными неудобствами, что было с его стороны, пожалуй, несколько опрометчиво и самонадеянно. Но он был уверен, что Осборну предстояло вершить великие дела, добиться знаков отличия, стать членом научного общества, жениться на богатой наследнице с длинной родословной, поселиться в нескольких из множества необитаемых комнат в Холле и помогать сквайру в управлении поместьем, которое когда-нибудь перейдет к нему самому.

Роджер должен был стать священником: уравновешенный тугодум, он подходил для этого как нельзя лучше. Но он отклонил предложение принять сан и предпочел более активный и предприимчивый образ жизни – и перед ним открылись самые разные возможности. Роджер мог стать кем угодно; он умел быть полезным и практичным и годился для любого ремесла или службы, которые были закрыты для Осборна в силу его привередливости, брезгливости и псевдогениальности. Хорошо, что Осборн был старшим сыном, поскольку никогда не смог бы бороться с окружающим миром; что же касается обучения его какому-нибудь ремеслу, то это было все равно что рубить дрова бритвой! И вот Осборн вынужден был сидеть дома, хотя душа его рвалась совсем в другое место. Выплата ему ежегодного денежного пособия фактически прекратилась; на самом деле последние год или два деньги ему приходили исключительно благодаря недюжинным усилиям матери. О том, что сейчас он не получал ничего, отец и сын не заговаривали – слишком больной была эта тема для обоих. Время от времени сквайр швырял ему десятифунтовую банкноту, но недовольное ворчание, сопровождавшее каждый такой жест, и полная неуверенность в том, получит ли он деньги в следующий раз, делали любые расчеты и надежды, основанные на их регулярном поступлении, зыбкими и ненадежными.

«Чем, ради всего святого, я мог бы заняться, чтобы обеспечить себе доход?» – думал Осборн, повернувшись спиной к жаркому огню в камине и держа в руках кофейную чашечку старинного китайского фарфора, передававшегося в семье из поколения в поколение. Костюм его был безупречен, как и любое другое его платье. Посторонний наблюдатель, глядя на этого элегантного молодого человека, стоявшего посреди комфорта, граничащего с роскошью, никогда бы не поверил, что он ломает голову над самой насущной для него проблемой, но именно так все и обстояло на самом деле. «Что мне сделать, дабы обеспечить себе хотя бы нынешний доход? Потому что дальше так продолжаться не может. Мне нужна будет поддержка на протяжении двух или трех следующих лет, даже если я поступлю в «Темпл» или «Линкольнз»[58]. На мое армейское жалованье прожить будет невозможно, кроме того, подобное занятие мне претит. Собственно говоря, в каждом ремесле имеется свое неизбежное зло, и я не смогу заставить себя взяться ни за одно из тех, о котором знаю. Пожалуй, духовный сан подходит мне более всего, но ведь при этом придется каждую неделю писать проповеди, вне зависимости от того, есть мне что сказать или нет, и быть обреченным общаться с людьми, уступающими мне по уровню образования и утонченности! Но ведь бедная Эйми должна иметь деньги. Мне невыносима мысль о том, сколь роскошны наши обеды здесь, изобилующие копченостями, мясом дичи и сладостями, в то время как Эйми вынуждена довольствоваться двумя крошечными бараньими ребрышками. С другой стороны, что скажет отец, если узнает, что я женился на француженке? В его нынешнем состоянии духа он попросту лишит меня наследства, если это возможно, а уж отзываться о ней станет в манере, которую я не смогу стерпеть. К тому же она еще и католичка! Впрочем, я ни о чем не жалею. И готов сделать это снова. Ах, если бы мать была жива, если бы она выслушала мою историю и узнала Эйми! Теперь же я вынужден хранить свой брак в тайне… Но где мне взять денег? Где взять денег?..»

А потом он вдруг вспомнил о своих стихах – будут ли они продаваться и принесут ли ему деньги? Несмотря на пример Мильтона[59], он весьма рассчитывал на это и отправился к себе в комнату за своими рукописями. Затем Осборн присел подле камина, пытаясь критически оценить их и представить, насколько это возможно, мнение общественности. Со времен миссис Хеманс он сменил свой стиль, став поэтом-подражателем; в последнее же время он во всем следовал канонам, предложенным автором популярных сонетов. Он принялся перелистывать свои стихи: они были почти что автобиографическими. Разложенные по порядку, они выглядели следующим образом:

«К Эйми, гуляющей с малышом». «К Эйми, напевающей за работой». «К Эйми, отвернувшейся от меня, когда я поведал ей о своей любви». «Признание Эйми». «Эйми в отчаянии». «Чужая страна, прибежище Эйми». «Обручальное кольцо». «Жена».

Дойдя до последнего сонета, он отложил в сторону стопку бумаг и задумался. «Жена». Да, причем жена-француженка, а вдобавок еще жена-католичка – и жена, которая работала по найму! А его отец ненавидит французов, всех вместе и по отдельности – всех вместе, как буйных и жестоких негодяев, казнивших своего сюзерена и совершивших множество кровавых зверств; по отдельности – в лице «Бони»[60] и различных карикатур на «Джонни Крапо»[61], имевших хождение двадцать пять лет тому, когда сквайр был еще молод и способен поражаться чему-либо. Что же касается религии, в которой воспитывалась миссис Осборн, достаточно сказать, что о женской эмансипации уже заговорили некоторые политики, но громкий протестующий хор подавляющего большинства англичан при одном только упоминании об этом уже звучал вдали опасным ревом буйного океанского прибоя. Заикнуться об этом перед сквайром, как прекрасно осознавал Осборн, значило то же самое, что помахать красной тряпкой перед носом быка.

Затем он представил, что было бы, если бы Эйми благополучно появилась на свет у родителей-англичан, в самом сердце Англии – в Уорикшире, например – и никогда не слыхала бы о католических священниках, мессе, исповеди, Папе Римском или Гае Фоксе[62]. Если бы она получила крещение и воспитание в англиканской церкви, не подозревая о существовании молитвенных домов или папистских молелен… Но даже обладая всеми этими преимуществами, тот факт, что она была (как по-английски будет «бонна», слово «воспитательница» здесь не годится?) воспитательницей-служанкой в детской, получала жалованье один раз в квартал и могла потерять место с уведомлением за месяц, при этом довольствуясь скупо выделяемыми ей чаем и сахаром, стал бы шоком для отца, гордившегося своей старинной родословной, от которого он едва смог бы оправиться.

«Если бы он увидел ее! – думал Осборн. – Если бы только он увидел ее!» Но если сквайр увидит Эйми, то заодно услышит и ее ломаный английский, милый и дорогой ее мужу, поскольку именно на нем она сбивчиво призналась ему в том, что любит его со всем пылом своего французского сердечка. А ведь сквайр самонадеянно полагал, что ненавидит все французское. «Она бы стала для него любящей, милой и послушной маленькой дочерью. Она бы даже смогла заполнить ту пустоту, что образовалась в его сердце и доме, если бы только он позволил ей. Но ведь этого не будет, он никогда не пойдет на такой шаг, и у него не будет возможности узнать ее поближе. Тем не менее, если в этих сонетах я назову ее «Люси», если они произведут фурор – получат положительные рецензии в «Блэквуд» и «Квортерли» – и весь мир станет сходить с ума, стремясь узнать, кто автор, я раскрою ему свою тайну… Я смогу это сделать, если добьюсь успеха, и тогда, быть может, он пожелает узнать, кто такая Люси, а я в ответ расскажу ему все. Если… Как же я ненавижу эти «если»! Ах, если бы можно было обойтись безо всяких «если». Вся моя жизнь была построена на «когда», потом оно поменялось на «если», а теперь и вовсе исчезло без следа. Поначалу это было «когда Осборн прославится», затем стало «если Осборн…», после чего наступил крах. Я говорил Эйми: «Когда моя мать увидит тебя», а теперь говорю себе: «Если бы только отец увидел ее», причем перспективы самые туманные». В таких бесплодных раздумьях он и провел вечерние часы, преисполнившись внезапной решимости испытать судьбу своих стихов у издателя, ожидая немедленно получить за них деньги и втайне мечтая о том, что, получив широкую известность, они перевернут его жизнь.

Когда Роджер вернулся домой, Осборн не стал терять время и посвятил брата в свои планы. Он никогда не мог скрывать что-либо долгое время от Роджера; женственная часть его натуры неизменно требовала наличия наперсника и настолько полного сочувствия, насколько это было возможно. Но мнение младшего брата не влияло на поступки Осборна, о чем сам Роджер прекрасно знал. Поэтому, когда Осборн начал с привычного: «Мне нужен твой совет по поводу составленного мною плана», Роджер ответил:

– Кто-то говорил мне, что одна из максим[63] герцога Веллингтона заключалась в том, чтобы никогда не давать советов, за исключением тех случаев, когда он мог силой воплотить их в жизнь. Добиться этого я не могу, к тому же, старина, ты прекрасно знаешь, что никогда не следуешь моему совету.

– Не всегда, знаю. Во всяком случае, не тогда, когда он не согласуется с моим собственным мнением. Ты, разумеется, имеешь в виду, что я скрываю ото всех свою женитьбу, но ты ведь не знаешь всех обстоятельств. Ты же помнишь, что я был твердо намерен рассказать обо всем, но тут случился этот скандал с моими долгами, а потом заболела и умерла мама. Ты, кстати, даже не представляешь, насколько переменился отец, каким раздражительным он стал! Посмотрим, что ты заговоришь, когда побудешь дома хотя бы с недельку! Робинсон, Морган – все они испытывают те же чувства. Но хуже всего приходится мне!

– Бедняга! – заметил Роджер. – Я так и подумал, что он сильно изменился. Отец как-то съежился и усох, а румянец его поблек.

– Ничего удивительного, ведь он отказался от доброй половины прежних привычек, в том числе от прогулок на свежем воздухе. Он рассчитал всех, кто занимался новыми работами, которые так интересовали его прежде, а из-за того, что чалый жеребец однажды споткнулся под ним и едва не сбросил его, он отказывается вновь подниматься в седло. Но продавать его и покупать себе нового коня отец не хочет, хотя это было бы весьма разумно с его стороны. Так что теперь у нас набивают брюхо сразу две старые клячи, а он без конца рассуждает о деньгах и расходах. Кстати, вот мы и подошли к тому, о чем я хотел с тобой поговорить. Я отчаянно нуждаюсь в деньгах, а потому собрал все свои стихи и предварительно просеял их, так сказать, подвергнув критическому анализу. А теперь я хочу знать, как ты думаешь, согласится ли Дейтон опубликовать их. У тебя есть имя и репутация в Кембридже, и я смею предполагать, что он хотя бы взглянет на них, если ты попросишь его об этом.

– Я могу попытаться, – отозвался Роджер, – но, боюсь, много ты за них не выручишь.

– Я и не рассчитываю на многое. Я – новый человек и должен сам сделать себе имя. Я вполне удовлетворюсь сотней. Располагая сотней фунтов, я смогу найти себе дело. Например, содержать себя и Эйми за счет своих творений, пока буду учиться на стряпчего. Или же, в самом крайнем случае, сотни фунтов нам хватит, чтобы уехать в Австралию.

– В Австралию! Осборн, что ты собираешься там делать? Неужели ты намерен бросить отца одного? Надеюсь, ты никогда не получишь свою сотню фунтов, если рассчитываешь найти ей такое применение! Да ты просто разобьешь сквайру сердце.

– Такое могло бы случиться раньше, – угрюмо произнес Осборн, – но только не сейчас. Он смотрит на меня исподлобья, а от разговоров так и вовсе уклоняется. И можешь не разубеждать меня, я подмечаю и чувствую подобные вещи. Именно эта восприимчивость к внешнему влиянию наделяет меня моим даром к поэзии. А теперь мне кажется, что хлеб насущный, мой и моей супруги, тоже зависят от нее. Да ты и сам увидишь, в каких отношениях я пребываю с отцом!

И Роджер таки увидел, причем очень скоро. Отец обзавелся привычкой молчать во время еды, которую Осборн, имея кучу собственных проблем, не осмеливался нарушить. Отец и сын сидели вместе, обмениваясь всеми полагающимися случаю репликами в достаточно вежливой манере, но оба испытывали явное облегчение, когда разговор заканчивался и они уединялись, – отец, чтобы лелеять свое горе и разочарование, которые были реальными и глубокими, равно как и бередить рану, нанесенную ему сыном и обретшую в его понимании преувеличенные масштабы из-за того, что он и не подозревал о действительных шагах, предпринятых Осборном для того, чтобы раздобыть денег. Если, заключая сделку, ростовщики прикидывали шансы его отца жить или умереть, то сам Осборн думал только о том, как быстрее и легче заполучить деньги, которые позволят ему избавиться от насущных проблем в Кембридже и последовать за Эйми в Эльзас ради последующей женитьбы. Кстати, Роджер до сих пор не видел жены брата; собственно говоря, Осборн открылся ему только после того, как было решено и устроено все то, в чем мог понадобиться его совет. И вот теперь, во время вынужденной разлуки, все мысли Осборна, вся поэтическая и практическая сторона его натуры были устремлены к его маленькой жене, которая проводила свои одинокие дни на ферме, спрашивая себя, когда же к ней вновь наведается ее молодой муж. Учитывая, что эти раздумья занимали его целиком, не оставляя времени ни на что другое, не было, пожалуй, ничего удивительного в том, что он подсознательно пренебрегал отцом. Разумеется, проблема от этого отнюдь не теряла остроту, а о последствиях оставалось только сожалеть.

– Я могу войти и выкурить с вами трубочку, сэр? – осведомился в первый же вечер Роджер, осторожно налегая на дверь в кабинет, которую отец оставил приоткрытой.

– Тебе не понравится эта затея, – предостерег его сквайр, все еще не позволяя распахнуть дверь настежь, но явно смягчившись. – Тот табачок, что курю я, придется не по вкусу таким молодым людям, как ты. Лучше ступай и выкури сигару с Осборном.

– Нет. Я хочу посидеть с вами, и я способен стерпеть даже самый крепкий табак.

Роджер налег на дверь посильнее, и та неохотно уступила его напору.

– Учти, твоя одежда пропахнет дымом. И тебе придется одалживать у Осборна духи, чтобы отбить запах, – мрачно предрек сквайр, одновременно подталкивая сыну по столу короткую красивую трубку с янтарным мундштуком.

– Нет, спасибо, я возьму длинную глиняную трубку. Или вы до сих пор считаете меня ребенком, отец, чтобы я смирился с этакой кукольной головой? – парировал Роджер, глядя на гравировку на трубке.

В глубине души сквайр был польщен, но предпочел не подавать вида. Он ограничился тем, что сказал:

– Осборн привез ее мне, когда вернулся из Германии. Это было три года тому.

После этого оба некоторое время курили молча. На сквайра благотворно подействовало общество сына, которое тот добровольно предложил ему, хотя вслух об этом не было сказано ни слова. Но уже следующая реплика сквайра наглядно демонстрировала, в каком направлении текут его мысли. Собственно, слова его всегда представляли собой прозрачную среду, сквозь которую был виден основной поток.

– Дело всей жизни мужчины начинается и заканчивается через три года – я познал это на собственном опыте. – И он вновь принялся сосредоточенно попыхивать трубкой.

Пока Роджер мысленно подбирал ответ на столь банальный трюизм, сквайр вновь вынул трубку изо рта и заговорил:

– Помню, когда поднялась вся эта шумиха насчет назначения принца Уэльского регентом, я где-то вычитал – в газете, скорее всего, – что короли и их престолонаследники всегда пребывали в дурных отношениях. В то время Осборн был совсем еще маленьким, обычно он ездил кататься верхом со мной на Белом Суррее… Ты, конечно, не помнишь пони по кличке Белый Суррей?

– Отчего же, помню прекрасно, вот только в те дни он казался мне рослым конем.

– А! Это потому, что сам ты был совсем еще крохой. Тогда у меня в конюшне было семь лошадей, и это не считая фермерских коней. Не помню, чтобы в то время мне особенно досаждало что-либо, хотя она всегда отличалась слабым здоровьем. Но каким же красивым мальчуганом был Осборн! Его неизменно обряжали в черный бархат, это чистое щегольство, да еще и против моей воли, но в том не было ничего дурного. Сейчас он вырос и стал красивым молодым человеком, но солнечный свет покинул его лицо.

– Он очень переживает из-за денег и тех неприятностей, что доставил вам, – заметил Роджер, принимая чувства брата как нечто само собой разумеющееся.

– Только не он, – возразил сквайр и с такой силой ударил чубуком по каминной решетке, что тот разлетелся на куски. – Ну вот, что я наделал! Впрочем, не обращай внимания! Я говорю, только не он, Роджер! Деньги его ничуть не беспокоят. Их так легко занять у евреев, если ты – старший сын и наследник. Они всего лишь спросят: «Сколько лет вашему отцу и не случалось ли с ним апоплексических ударов или приступов?» – и дело улаживается тотчас же. А потом они начинают вынюхивать насчет поместья и сбивать цену на лес и землю… Но не будем более говорить о нем, это все бесполезно, Роджер. Мы с ним потеряли общий язык, и у меня складывается впечатление, что только сам Господь всемогущий может помирить нас. Я злюсь на него еще и из-за того, что он только в самый последний момент стал оплакивать ее. Но ведь в нем есть и хорошее! Он такой сообразительный и умный, если только даст себе труд взяться за дело всерьез. А вот ты всегда был тугодумом, Роджер, все твои учителя утверждали это в один голос.

Роджер коротко рассмеялся:

– Да, в школе из-за своей медлительности я заработал немало кличек.

– Не расстраивайся! – поспешил утешить его сквайр. – Я точно не стал бы обращать на это внимание. Будь ты таким же умником, как Осборн, то тебя интересовали бы только книги и сочинительство и тебе наверняка, так же, как и ему, было бы скучно в общество такого неотесанного деревенщины, как я. Тем не менее, похоже, тебя высоко ценят в Кембридже, – после паузы добавил он, – поскольку ты стал старшим ранглером. Признаться, я чуть было не забыл об этом – известия пришли в нелегкий час.

– В общем, да! В Кембридже всегда гордятся старшим ранглером нынешнего года. Но в следующем году я должен буду сложить с себя полномочия.

Сквайр откинулся на спинку кресла и долгим взглядом уставился на янтарные угли, по-прежнему сжимая в руке бесполезный черенок. Наконец он негромко произнес, словно забыв о том, что у него есть слушатель:

– Я писал ей, когда она уезжала в Лондон, и сообщал ей домашние новости. Но теперь к ней не дойдет никакое письмо! К ней невозможно докричаться!

Роджер вздрогнул и поднялся.

– Где тут у вас табакерка, отец? Давайте я набью вам другую трубочку!

Исполнив обещание, он склонился над отцом и погладил его по щеке. Сквайр тряхнул головой.

– Ты только что вернулся домой, мой мальчик. И ты еще не знаешь, в кого я превратился! Спроси Робинсона – я не стану отсылать тебя к Осборну, он держит свои мысли при себе, – но любой слуга скажет тебе, что я сам на себя не похож, когда впадаю в бешенство и кричу на них. Когда-то меня считали хорошим хозяином, но те времена давно миновали! Когда-то и Осборн был славным мальчуганом, и она была жива, и я был хорошим хозяином, очень хорошим, да!.. Но теперь все это осталось в прошлом.

Он вновь взялся за трубку и закурил, а Роджер, помолчав некоторое время, пустился в долгий рассказ о злоключениях какого-то преподавателя Кембриджа на охоте, причем повествовал об этом с таким юмором, что сквайр помимо воли не удержался от смеха. Когда они поднялись, чтобы разойтись по своим спальням, отец сказал Роджеру:

– Что ж, мы провели вместе приятный вечер, приятный для меня, во всяком случае. Но, пожалуй, о тебе этого не скажешь. Теперь в моем обществе совсем не весело.

– Уже и не припомню, когда мне в последний раз было так хорошо, отец, – произнес Роджер.

И он говорил правду, хотя и не дал себе труда доискаться до причины своего счастья.

Глава 24. Скромный ужин миссис Гибсон

Все это имело место быть еще до первой встречи Роджера с Молли и Синтией у обеих мисс Браунинг, равно как и скромный ужин в пятницу у мистера Гибсона, состоявшийся в назначенный час.

Миссис Гибсон намеревалась приложить все усилия, дабы братья из Хэмли сочли его легким и приятным; так оно и получилось. Мистер Гибсон любил молодых людей не из-за их родителей, они нравились ему сами по себе, поскольку он знал обоих Хэмли с самого детства; а с теми, кто ему нравился, доктор умел быть очень милым и приятным. Миссис Гибсон устроила им роскошный прием, а радушие и сердечность в хозяйке способны, словно мантией, прикрыть ее прочие возможные недостатки. Синтия и Молли выглядели потрясающе, что стало для обеих девушек единственной обязанностью, безукоризненного выполнения которой потребовала от них миссис Гибсон, поскольку сама намеревалась принять самое деятельное участие в застольной беседе. Осборн с радостью пошел ей в этом навстречу, и некоторое время они беззаботно болтали о всяких пустяках, демонстрируя свое умение вести светский разговор. Роджер, которому полагалось бы окружить вниманием и заботой одну из молодых леди, сосредоточенно слушал мистера Гибсона, увлеченно рассказывавшего ему о статье по сравнительной остеологии. Она была опубликована в одном из научных зарубежных журналов, которые лорд Холлингфорд обыкновенно пересылал своему другу, деревенскому доктору. Тем не менее время от времени юноша ловил себя на том, что внимание его рассеивается, и он устремлял взгляд на прелестное личико Синтии, сидевшей между его братом и мистером Гибсоном. Она почти не принимала участия в том, что происходило за столом; опустив глаза, девушка рассеянно крошила хлеб на скатерти, и ее чудесные длинные ресницы отбрасывали тень на нежные щечки. Она думала о чем-то своем, в то время как Молли изо всех сил пыталась понять хоть что-либо из разговора отца с Роджером. Вдруг Синтия подняла голову и поймала взгляд Роджера, полный молчаливого восхищения. Она более не могла делать вид, будто не замечает, что он в упор разглядывает ее. Девушка слегка покраснела, но, оправившись от смущения, вызванного обожанием, светившимся в его глазах, тут же устремилась в атаку. Тем самым она заставила молодого человека перейти от смятения, которое охватило его, когда он понял, что его застали врасплох, к обороне против ее обвинений.

– Это правда, я не слушала, – обратилась она к нему. – Видите ли, в науках я полная невежда. Но, прошу вас, не испепеляйте меня гневным взглядом, пусть даже я совершеннейшая тупица!

– Я и не подозревал… То есть… я вовсе не собирался испепелять вас гневным взглядом, – сбивчиво ответил Роджер, не зная, что еще сказать.

– Синтия вовсе не тупица, – подхватила миссис Гибсон, боясь, что собственное мнение дочери о своих умственных способностях может быть принято всерьез. – Но я всегда замечала, что у каждого человека есть талант к чему-то своему. Вот и таланты Синтии не распространяются на науку и серьезные исследования. Ты помнишь, родная, каких трудов мне стоило научить тебя пользоваться глобусом?

– Да, конечно. Но сейчас я не отличу долготы от широты, вечно я путаю, какая из них горизонтальная, а какая – вертикальная.

– Тем не менее уверяю вас, что у нее потрясающая память на стихи, – продолжала ее мать, обращаясь к Осборну. – Я сама слышала, как она без запинки декламировала «Шильонского узника»[64] от начала и до конца.

– Думаю, что нам было бы ужасно скучно слушать ее сейчас, – заметил мистер Гибсон, с улыбкой глядя на Синтию, которая ответила ему благодарным и понимающим взглядом.

– Ах, мистер Гибсон, я уже имела несчастье убедиться, что поэзия не трогает вашу душу, и в этом смысле Молли пошла по вашим стопам. Она предпочитает серьезные книги, с фактами и цифрами, так что ей грозит опасность со временем превратиться в «синий чулок».

– Мама, – покраснев, возразила Молли, – вы полагаете книгу серьезной только потому, что в ней были приведены конструкции различных ульев для пчел. На самом деле это не так. Но она оказалась очень занимательной.

– Ну, если вы намерены вдаваться в чрезмерные тонкости и прибегать к софизмам, да еще и употреблять латинские слова, думаю, нам самое время выйти из комнаты, – заявила миссис Гибсон.

– Давай не будем спасаться бегством, мама, словно мы потерпели поражение, – возразила Синтия. – Возможно, речь действительно идет о тонкостях, но я, например, прекрасно понимаю, о чем сейчас говорит мистер Роджер Хэмли. И книгу Молли я тоже читала, пусть и немножко. Серьезная она или нет, но мне книга показалась достаточно интересной, во всяком случае, намного интереснее «Шильонского узника», каким он представляется мне сейчас. Я убрала «Узника» с полки, чтобы освободить место для «Джонни Гилпина»[65], который стал моей любимой поэмой.

– Как ты можешь говорить подобные глупости, Синтия? – возмутилась миссис Гибсон, когда девушки последовали за нею наверх. – Ты прекрасно знаешь, что никакая ты не тупица. Совсем необязательно быть «синим чулком», поскольку людям благородного происхождения женщины такого типа не нравятся. И не нужно намеренно принижать себя, противореча всему, что я говорю о твоем увлечении Байроном, поэтами и поэзией, тем более перед Осборном Хэмли!

В голосе миссис Гибсон звучало нескрываемое раздражение.

– Но, мама, – возразила Синтия, – я или тупица, или нет. Если да, то я имею право признаться в этом. Если же нет, то тупица он, раз у него недостало сообразительности понять, что я всего лишь шучу.

– Ну, в общем, да, – растерянно отозвалась миссис Гибсон, несколько сбитая с толку словами дочери и явно ожидающая дополнительных объяснений.

– Вот только если он тупица, то его мнение обо мне не стоит и ломаного гроша. Так что в любом случае это не имеет никакого значения.

– Твои глупости повергают меня в растерянность, дитя мое. Одна Молли стоит двадцати таких, как ты.

– Я полностью согласна с тобой, мама, – заявила в ответ Синтия, оборачиваясь к Молли и беря ее за руку.

– Но так быть не должно, – миссис Гибсон все еще не могла унять раздражение, – подумай о тех преимуществах, которыми ты располагаешь.

– Боюсь, что я скорее предпочла бы выглядеть тупицей, чем «синим чулком», – сказала Молли, которую подобное определение раздражало, и она ничего не могла с собой поделать.

– Тише, они уже идут! Я слышала, как хлопнула дверь столовой. Я не имела в виду, дорогая, что ты и впрямь «синий чулок», поэтому не злись, пожалуйста, – сказала миссис Гибсон и тут же обратилась к дочери: – Синтия, куда ты подевала эти чудесные цветы? Кажется, они называются анемоны, не так ли? Они так замечательно идут тебе.

– Молли, не будь такой серьезной! – воскликнула Синтия. – Неужели ты не понимаешь, что мама хочет, чтобы мы выглядели веселыми и улыбающимися?

Мистеру Гибсону предстояло отправиться в свой обычный вечерний обход, а молодые люди с радостью перешли в уютную гостиную, где ярко горел огонь и стояли удобные кресла и мягкие стулья, которые, ввиду малочисленности избранного общества, можно было придвинуть поближе к камину, чтобы продолжить вечер в компании радушной хозяйки и милых девушек. Роджер, неспешно пройдясь по комнате, оказался в углу, где стояла Синтия, крутя в пальцах ручную сетку[66].

– В Холлингфорде скоро должен состояться благотворительный бал, не так ли? – осведомился он.

– Да, во вторник после Пасхи, – ответила она.

– Вы идете? Полагаю, что вы там будете?

– Да, мама намерена отвести туда меня и Молли.

– Вы полагаете, что вам понравится пойти туда вместе?

Впервые с начала их недолгого разговора она подняла на него глаза, в которых светилось настоящее, искреннее удовольствие.

– Да, вместе нам будет веселее. А вот без нее мне было бы скучно.

– Получается, вы стали большими подругами? – поинтересовался он.

– Никогда не думала, что смогу так сильно полюбить кого-либо… я имею в виду девушку.

В последнее утверждение она вложила всю искренность своего сердца, и он понял ее правильно. Подойдя к ней вплотную, Роджер слегка понизил голос:

– Я волновался на этот счет. Но теперь я рад. Я часто спрашивал себя, как вы уживаетесь вместе.

– В самом деле? – промолвила она, вновь поднимая на него глаза. – В Кембридже? Должно быть, вы очень привязаны к Молли!

– Да, верно. Она так долго пробыла с нами, да еще в такое время! Я смотрю на нее почти как на сестру.

– Она тоже очень хорошо относится ко всем вам. Иногда мне кажется, что я вас всех давно знаю – из ее частых разговоров и рассказов. Буквально всех! – повторила она, делая упор на слове «всех» и явно подразумевая и живых, и умерших.

Роджер немного помолчал.

– А вот я ничего не знал о вас, даже по слухам. Поэтому вас не должны удивлять мои опасения и страхи. Но, стоило мне вас увидеть, как я понял, что волноваться не о чем. И это стало для меня огромным облегчением!

– Синтия! – окликнула дочь миссис Гибсон, решившая, что младший сын сквайра уже получил свою долю приватного и уединенного разговора с нею. – Иди сюда и спой ту чудесную французскую балладу мистеру Осборну Хэмли.

– Какую ты имеешь в виду, мама? «Tu t’en repentiras, Colin»[67]?

– Да, этакое очаровательное и игривое предостережение молодым людям, – сказала миссис Гибсон, мило улыбаясь Осборну. – Припев в ней звучит так:

…Tu t’en repentiras, Colin,

Tu t’en repentiras,

Car si tu prends une femme, Colin,

Tu t’en repentiras…[68]

– Совет вполне может пригодиться тому, кто женился на француженке, но только не англичанину, который мечтает о супруге-англичанке.

Выбор песенки оказался крайне mal-àpropos[69], о чем миссис Гибсон даже не догадывалась. Осборн и Роджер, зная о том, что жена первого была именно француженкой, и понимая, что это прекрасно известно им обоим, оказались в весьма неловком положении, в то время как Молли пришла в такое замешательство, как если бы тайно вышла замуж сама. Синтия, однако же, бодро и жизнерадостно пропела фривольный мотивчик, и мать одобрительно улыбнулась ей, не подозревая о том, что он оказался пророческим. Осборн машинально встал и подошел к Синтии, когда она уселась за пианино, чтобы переворачивать ей страницы нотной тетради, если понадобится. Сунув руки в карманы, он не сводил глаз с ее пальчиков, чело его избороздили тягостные морщинки, пока она бодро распевала насмешливые остроты. Роджер тоже нахмурился, но при этом выглядел куда расслабленнее и спокойнее брата. Откровенно говоря, двусмысленность ситуации, скорее, забавляла его. Поймав обеспокоенный взгляд Молли и заметив, что она зарделась, он понял, что она относится к этому contretemps[70] куда серьезнее, чем следовало бы. Пересев на стул рядом с нею, он прошептал:

– Предостережение несколько запоздало, вы не находите?

Молли подняла на него глаза, когда он склонился над нею, и тоже шепотом ответила:

– Ох, мне очень жаль!

– Вам совершенно не о чем сожалеть. Он на вас не в обиде, к тому же мужчина должен отвечать за последствия, если ставит себя в ложное положение.

Молли не знала, что ответить, и потому понурила голову и умолкла. Тем не менее она чувствовала, что Роджер не изменил позы и не убрал руки со спинки ее кресла, и, снедаемая любопытством, которое побуждало ее узнать причину его столь отрешенной неподвижности, она в конце концов подняла голову и увидела, что взгляд его прикован к паре у пианино. Осборн что-то горячо втолковывал Синтии, которая устремила на него взгляд своих серых глаз, в которых светилась мягкая решимость, и, приоткрыв рот, слушала его с нетерпением, словно ожидая, когда же он наконец замолчит, чтобы она могла вставить хотя бы слово.

– Они говорят о Франции, – ответил Роджер на невысказанный вопрос Молли. – Осборн хорошо знает эту страну, а мисс Киркпатрик училась там в школе, как вам известно. И вообще, все это довольно интересно. Хотите, подойдем ближе и послушаем, о чем идет речь?

Вопрос его прозвучал исключительно вежливо, но Молли подумала, что было бы лучше, если бы он подождал ее ответа. Однако же вместо этого Роджер направился к пианино и, облокотившись на него, присоединился к легкой и непринужденной болтовне, пожирая при этом взглядом Синтию, но стараясь делать это не слишком откровенно. Молли вдруг поняла, что еще немного, и она разрыдается, – всего мгновение назад он был рядом, разговаривая с ней ласково и доверительно, а теперь, кажется, совершенно забыл о ее существовании. Она решила, что ведет себя неправильно и изрядно преувеличила эту «неправильность». «Злая», «завистливая», «ревнующая к Синтии эгоистка» – вот те эпитеты, коими Молли безжалостно осыпала себя, но укоры не помогали, и она ничего не могла с собой поделать.

Но тут в ситуацию, которая, как казалось Молли, будет длиться вечно, вмешалась миссис Гибсон. До сих пор она была занята сложным и ответственным делом – вязала и подсчитывала петли, так что ей особенно и некогда было исполнять свои обязанности, одна из которых заключалась в том, чтобы представать перед обществом в образе беспристрастной приемной матери. Синтия спела, аккомпанируя себе на пианино, а теперь, значит, настала очередь Молли. Пение и игра Синтии были легкими и изящными, хотя их ни в коем случае нельзя было назвать безупречными. Девушка проделывала все это так очаровательно, что только фанатики музыки могли заметить, что она берет неверные аккорды и не попадает в ноты. Молли же, напротив, обладала от природы прекрасным слухом и в силу собственных наклонностей и стремления к совершенству готова была по двадцать раз кряду брать неверно сыгранные пассажи. Однако она очень стеснялась играть на публике и, когда ее к этому принуждали, играла скованно и тяжело, ненавидя при этом свое исполнение так, как никто другой.

– Теперь твоя очередь сыграть нам что-нибудь, Молли, – провозгласила миссис Гибсон. – Например, эту замечательную пьесу Калькбреннера[71], дорогая.

Молли умоляюще взглянула на свою мачеху, но добилась лишь повторной просьбы, которая прозвучала, скорее, как приказание.

– Не заставляй нас ждать, моя дорогая. Ничего страшного, если ты ошибешься. Я знаю, что ты очень нервничаешь, но не стоит забывать о том, что ты среди друзей.

Маленькая группа у пианино распалась, и Молли села на пыточный стул.

– Прошу вас отойти! – обратилась она к Осборну, который уже встал рядом, готовясь переворачивать страницы, если потребуется. – Я прекрасно справлюсь с этим и сама. И, пожалуйста, продолжайте разговаривать!

Несмотря на ее просьбу, Осборн остался на месте, одобрительно глядя на нее, что стало для Молли слабым утешением; миссис Гибсон, утомленная предыдущими усилиями по подсчету петель, благополучно заснула в уютном уголке софы подле камина; а Роджер, который поначалу, выполняя пожелание Молли, завел легкий разговор, в конце концов так увлекся своим tête-à-tête с Синтией, что Молли несколько раз сбивалась, пытаясь украдкой метнуть взгляд на Синтию, занятую вышивкой, и расслышать ее негромкие ответы.

– Ну вот, я закончила! – воскликнула Молли и быстро вскочила на ноги, покончив с восемнадцатью ужасными страницами. – Думаю, что более никогда не соглашусь сыграть на пианино!

Осборн рассмеялся над ее горячностью. Синтия начала принимать участие в разговоре, который понемногу сделался общим. Миссис Гибсон грациозно пробудилась ото сна, как делала все, за что бралась, и так легко вступила в беседу, что почти заставила всех поверить в то, будто и не спала вовсе.

Глава 25. Холлингфорд приходит в волнение

Казалось, весь Холлингфорд решил, что до наступления Пасхи необходимо переделать все дела. К ним относился и проприй[72], неизменно требовавший новых нарядов из страха перед определенными последствиями жизнедеятельности маленьких птичек, которые, как предполагалось, ненавидят нечестивость и неверие тех, кто не сподобился надеть на себя что-либо новое в день Пасхи. И большинство дам пребывали в твердом убеждении, что маленькие птички должны увидеть новые предметы туалета собственными глазами, а не принимать их наличие на веру, как им наверняка бы пришлось поступить, если бы речь шла об обычных носовых платках, нижней юбке или белье. Итак, благочестие требовало приобретения новой шляпки или платья и едва ли готово было удовлетвориться всего лишь новой парой пасхальных перчаток. Перед самой Пасхой для мисс Роуз обыкновенно наступала жаркая пора. А в этом году, ко всему прочему, должен был состояться еще и благотворительный бал. Эшкомб, Холлингфорд и Корхем являли собой три соседних городка, насчитывающих примерно одинаковое количество жителей и расположенных на равном удалении друг от друга в углах своеобразного треугольника. Подражая большим мегаполисам с их фестивалями и празднествами, эти три городка договорились об организации ежегодного благотворительного бала в пользу больницы графства. Этот бал должен был по очереди проводиться в каждом из них, и в этом году такой чести удостоился Холлингфорд.

Наступало самое подходящее время проявлять гостеприимство, и потому каждый дом, претендующий хоть на что-либо, был битком набит гостями, а экипажи и кареты заказывались за много месяцев вперед.

Если бы миссис Гибсон могла пригласить Осборна или, в отсутствие оного, Роджера Хэмли, чтобы они сопровождали их на бал и остались у них ночевать – или, в крайнем случае, если бы она могла заполучить в свое распоряжение отбившегося от стаи наследника какой-нибудь «известной в графстве фамилии», коему можно было бы сделать подобное предложение, – то она с превеликим удовольствием вернула бы своей гардеробной прежнее предназначение – комнаты для гостей. Но она полагала ниже своего достоинства предлагать услуги серым, скучным и дурно одетым особам, составлявших круг ее бывших знакомых в Эшкомбе. Исключение можно было сделать лишь для мистера Престона и отдать ему свою комнату, учитывая, что он был симпатичным и состоятельным молодым человеком, к тому же хорошим танцором. Но рассматривать его в качестве гостя следовало и с других точек зрения. Мистер Гибсон, искренне желавший отплатить добром за гостеприимство, оказанное ему мистером Престоном во время его женитьбы, испытывал к нему инстинктивное отвращение, преодолеть которое не могли ни желание вернуть долг, ни куда более достойное чувство радушного хлебосольства. У миссис Гибсон имелись свои причины испытывать к нему неприязнь, но она была не из тех, кто копит в душе обиду или старается отомстить любым возможным способом. Она и побаивалась мистера Престона, и одновременно восхищалась им. Было бы неловко, по ее собственному утверждению, входить в бальную залу без сопровождения какого-либо джентльмена, а ведь в этом вопросе на мистера Гибсона никак нельзя было полагаться! В целом же – отчасти из-за последнего довода, отчасти потому, что примирение все-таки было лучшей политикой, – миссис Гибсон склонялась к тому, чтобы пригласить мистера Престона стать их гостем. Но едва только Синтия узнала, что этот вопрос поставлен на обсуждение – или, точнее, услышала, как он дискутируется в отсутствие мистера Гибсона, – она заявила, что, если мистер Престон нанесет им по такому случаю полагающийся визит, она попросту не поедет на бал. В голосе ее при этом не прозвучало ни злости, ни гнева, но сказано это было с такой негромкой и непоколебимой решимостью, что Молли с удивлением уставилась на подругу. Она заметила, что Синтия не отрывает глаз от своего рукоделия, не только избегая смотреть кому-либо в глаза, но и воздерживаясь от дальнейших объяснений. Миссис Гибсон тоже выглядела растерянной и, кажется, даже порывалась задать дочери вопрос-другой, но при этом отнюдь не рассердилась, чего от нее с полным на то основанием ожидала Молли. Мать украдкой и в полном молчании поглядывала на Синтию некоторое время, после чего заявила, что не может отказаться от своей гардеробной, не доставив себе определенных неудобств, и будет лучше, если они более не станут вспоминать об этом. Итак, на время бала в дом мистера Гибсона не был приглашен никто из посторонних, и миссис Гибсон открыто выражала сожаление по поводу неизбежного отсутствия гостеприимства и выражала надежду, что до наступления следующего бала, который должен был состояться в Холлингфорде через три года, они успеют пристроить к своему дому несколько комнат.

Еще одним поводом для необычного волнения и суеты в преддверии Пасхи стало ожидаемое возвращение благородного семейства в Тауэрз после непривычно долгого отсутствия. Мистера Шипшенкса частенько видели разъезжающим на своем коренастом старом жеребце и раздающего указания почтительно внимающим каменщикам, штукатурам и стекольщикам насчет необходимости приведения небольших деревенских домиков, которые принадлежали «милорду», в порядок – снаружи, по крайней мере. Лорд Камнор владел большей частью городка; те же, кто проживал в домах, принадлежащих другим владельцам, или в приватных коттеджах, не могли остаться в стороне из страха возникновения разительного контраста с их собственными жилищами. И потому лестницы маляров и штукатуров самым безжалостным образом мешали дамам, с элегантным достоинством отправляющимся за покупками; при этом им приходилось приподнимать платья сзади, следуя моде, давно забытой в наши дни. Экономку и управляющего Тауэрз тоже неоднократно видели входящими в различные лавки, где они отдавали необходимые распоряжения; время от времени они останавливались у своих любимчиков, дабы угоститься щедро подносимыми закусками и напитками.

Леди Гарриет нанесла визит своей старой гувернантке на следующий день после прибытия благородного семейства в Тауэрз. Молли и Синтии в этот момент дома не оказалось – девушки отправились прогуляться, а заодно и выполнить несколько мелких поручений миссис Гибсон, которая втайне надеялась, что леди Гарриет пожалует к ней в гости в свой обычный час, и потому желала побеседовать с ее милостью без присутствия членов собственной семьи.

Миссис Гибсон не стала передавать Молли привет и пожелания всего наилучшего от леди Гарриет, зато она с неподдельным воодушевлением и интересом сообщила несколько новостей, касающихся Тауэрз. В поместье вот-вот должны были прибыть леди Ментейт со своей дочерью, леди Алисой. Они приедут до бала и посетят его, а фамильные бриллианты Ментейтов не зря пользуются заслуженной славой. Это была новость номер один. Новость номер два заключалась в том, что в Тауэрз должны были пожаловать и многочисленные, как никогда, джентльмены – равно англичане и французы. Эта новость заслуживала чести стать первой по важности, если бы существовала большая вероятность того, что все они окажутся танцорами и – в этом качестве – возможными партнерами на предстоящем балу. Но леди Гарриет отозвалась о них как о друзьях лорда Холлингфорда, то есть, скорее всего, бесполезных мужчинах академического склада. И наконец, новость номер три звучала следующим образом: миссис Гибсон едет на ленч в поместье на следующий день; леди Камнор передала с леди Гарриет коротенькую записку с приглашением; если миссис Гибсон сумеет добраться до Тауэрз самостоятельно, то один из экипажей поместья доставит ее обратно домой где-нибудь после полудня.

– Дорогая графиня! – с придыханием проговорила миссис Гибсон. Это была реплика, адресованная самой себе, сказанная после минутной паузы в качестве завершающего, так сказать, аккорда.

И вплоть до окончания этого дня все ее разговоры несли в себе незримый налет аристократизма. Одна из немногочисленных книг, привезенных ею в дом мистера Гибсона, была переплетена в розовую кожу, и по ней она изучала родословную «герцога Ментейта, Адольфуса Георга, этсетера» до тех пор, пока внимательно не ознакомилась со всеми связями и вероятными интересами герцогини. Мистер Гибсон протяжно и весело присвистнул, когда, вернувшись вечером домой, оказался в атмосфере поместья Тауэрз. Под этой напускной веселостью Молли уловила раздражение, которое она стала подмечать намного чаще, чем ей того хотелось бы. И хотя девушка предпочитала не ломать голову над этим и не доискиваться до его причин, она чувствовала себя не в своей тарелке, когда знала, что отец чем-то недоволен.

Разумеется, для миссис Гибсон была заказана пролетка[73]. Вскоре после полудня она вернулась домой. Если она и была разочарована своей беседой с графиней, то ничем этого не показала, как не поведала никому и о том, что, прибыв в Тауэрз, она прождала целый час в утренней гостиной леди Камнор, довольствуясь лишь обществом своей старой знакомой миссис Брэдли. Потом внезапно в комнату вошла леди Гарриет и, завидев ее, воскликнула:

– Кого я вижу! Клэр! Моя дорогая! Неужели вы здесь совсем одна? А мама знает, что вы уже прибыли?

Обменявшись еще несколькими столь же любезными репликами, она поспешила на поиски ее милости, сознавая, сколь непозволительно долгое время миссис Гибсон провела в терпеливом и уединенном ожидании, но полагая, что матери в неизреченной мудрости ее вовсе необязательно знать об этом. За ленчем миссис Гибсон была втайне уязвлена тем, что милорд решил, будто это обед, и со своего места во главе стола дал волю своему гостеприимству, громогласно заявляя, что она не должна забывать о том, что обед устроен в ее честь. Тщетно она взывала к нему своим мягким, высоким голосом: «Ах, милорд! Я никогда не ем мяса в середине дня, а за ленчем я практически вообще ничего не ем». Ее возражения оказались гласом вопиющего в пустыне, и у герцогини могло сложиться впечатление, будто супруга доктора из Холлингфорда привыкла обедать рано. Впрочем, это можно было утверждать, только исходя из предположения, что ее светлость вообще снизошла до подобных умозаключений, кои, в свою очередь, означали, что ей известно о наличии доктора в Холлингфорде, у которого имеется жена, и что эта жена являет собой симпатичную, элегантную особу не первой молодости, отправляющую назад тарелку с нетронутым угощением, которого ей очень хотелось отведать, поскольку она буквально умирала с голоду после поездки и долгого ожидания.

И наконец, после ленча у нее состоялся тот самый tête-à-tête с леди Камнор, заключавшийся в следующем:

– Что ж, Клэр! Я очень рада видеть вас. Одно время я думала, что более никогда не вернусь в Тауэрз, но вот я вновь здесь! В Бате я встретила одного умного человека, доктора Снейпа, и он наконец-то излечил меня, буквально поставил на ноги. Думаю, что, если мне когда-либо вновь случится занедужить, я пошлю за ним: в наши дни нечасто удается отыскать по-настоящему разумного служителя медицины. Вот, кстати, я все время забываю, что вы вышли замуж за мистера Гибсона, который, разумеется, тоже очень умен, и все такое. (Подайте экипаж к дверям через десять минут, Браун, и прикажите Брэдли снести мои вещи вниз.) О чем это я вас спрашивала? Ах да! Как вы нашли общий язык со своей приемной дочерью? Она показалась мне молодой леди, обладающей довольно решительной и упрямой натурой. Я куда-то положила письмо, чтобы отправить его почтой, но положительно не могу вспомнить, куда именно. Окажите мне любезность и помогите найти его, милочка. Быстренько поднимитесь ко мне в комнату и попросите Брауна отыскать его, потому как оно очень важно для меня.

Миссис Гибсон отправилась выполнять поручение с большой неохотой. Ей очень хотелось поговорить о нескольких вещах, но пока она не услышала и половины того, что желала узнать из семейных сплетен. Но, увы, шансов на это не осталось. Когда она вернулась, так и не выполнив поручения, леди Камнор уже о чем-то оживленно беседовала с герцогиней, размахивая злополучным письмом, как дубинкой, и подчеркивая каждое слово.

– До последней йоты из Парижа! До по-след-ней!

Леди Камнор была слишком хорошо воспитана, чтобы не извиниться за причиненные напрасные хлопоты, но это были практически последние слова, с которыми она обратилась к миссис Гибсон, поскольку ей надо было спешить и ехать с герцогиней. А двуколка, которой предстояло отвезти «Клэр», как она упорно называла миссис Гибсон, уже стояла позади экипажа у дверей. Леди Гарриет отделилась от своей свиты из молодых мужчин и женщин, готовящихся отправиться куда-то в пешую экспедицию, дабы попрощаться с миссис Гибсон.

– До встречи на балу, – сказала она. – Вы, разумеется, будете там вместе с двумя вашими дочерьми, и тогда мы с вами поговорим. Учитывая, сколько гостей собралось у нас в доме, увидеться с вами сегодня было решительно невозможно, сами понимаете.

Таковы были факты, но миссис Гибсон раскрасила их в розовые тона и в таком виде представила своим слушателям по возвращении.

– В Тауэрз нынче собралось много гостей… о да!.. очень много: герцогиня и леди Алиса, мистер и миссис Грей, лорд Альберт Монсон с сестрой и мой старый друг капитан Джеймс из «Синих»[74], как и уйма других. Но, разумеется, я предпочла пройти в приватную гостиную леди Камнор, где смогла с глазу на глаз поболтать с нею и леди Гарриет и где нам не мешали шум и суета внизу. Естественно, нам пришлось сойти вниз на ленч, и там я повидалась со своими старыми друзьями и возобновила некоторые приятные знакомства. Впрочем, завести с кем-либо связный разговор не было никакой возможности. Лорд Камнор пришел в восторг, оттого что увидел меня снова: хотя нас разделяли шесть или семь человек за столом, он то и дело прерывал разговор, чтобы обратиться ко мне с каким-либо любезным или добродушным замечанием. А после ленча леди Камнор буквально забросала меня вопросами о моей новой жизни, причем с таким интересом, как если бы я была ее дочерью. Разумеется, когда к нам присоединилась герцогиня, нам пришлось прерваться и разговор переключился на приданое, которое она готовит для леди Алисы. Леди Гарриет подчеркнула, что на балу мы непременно встретимся. Какая славная и отзывчивая натура, эта леди Гарриет!

Последние слова были произнесены мечтательно-задумчивым тоном.

В полдень того дня, когда должен был состояться бал, из поместья Хэмли прибыл слуга с двумя чудесными букетиками цветов для мисс Гибсон и мисс Киркпатрик и «пожеланиями всего наилучшего от обоих мистеров Хэмли». Первой получила их Синтия. Пританцовывая, она вбежала в гостиную, размахивая зажатыми в каждой руке букетиками, и поспешила к Молли, которая делала вид, что читает, дабы убить время до вечера.

– Смотри, Молли, смотри! Нам прислали букеты! Да здравствуют дарители!

– И от кого же они? – поинтересовалась Молли, завладев одним и с нежным восторгом глядя на его хрупкую красоту.

– Как от кого? От двух образцов совершенства из Хэмли, от кого же еще! Какой приятный знак внимания, ты не находишь?

– Как это мило с их стороны! – сказала Молли.

– Уверена, что это была идея Осборна. Ему часто доводилось бывать за границей, где принято посылать цветы молодым леди.

– Не понимаю, почему ты решила, что это была идея Осборна? – зардевшись, возразила Молли. – Мистер Роджер Хэмли постоянно собирал букеты цветов для своей матери, а иногда – и для меня.

– В общем, какая разница, чья это была идея и кто собирал их, мы получили цветы, и это – главное. Молли, я совершенно уверена, что эти красные цветы изумительно подойдут к твоему коралловому ожерелью и браслетам, – заявила Синтия, вытаскивая из букета несколько камелий, бывших в то время редкостью.

– Ох, прошу тебя, не надо! – воскликнула Молли. – Разве ты не видишь, как тщательно подобраны тона, – они очень старались и приложили массу усилий. Прошу тебя, не надо.

– Вздор! – отрезала Синтия, продолжая вытаскивать их. – Смотри, здесь еще много осталось. Я сделаю из них маленький венок для тебя – пришью их на черный бархат, который не будет виден под ними, – в точности так, как делают во Франции!

– Ой, какая жалость! Теперь букет испорчен, – сказала Молли.

– Какие пустяки! Я возьму этот испорченный букет себе и снова составлю его, так что он будет выглядеть лучше прежнего, а ты возьмешь себе этот, к которому я не прикасалась.

Синтия продолжила подбирать на свой вкус ярко-алые бутоны и цветы. Молли молча наблюдала за тем, как ловкие пальчики Синтии вяжут венок.

– Ну вот, – изрекла наконец Синтия, – если их пришить на черный бархат, чтобы цветы не засохли, ты сама увидишь, как прелестно он смотрится. А вот в этом нетронутом букете осталось еще достаточно красных цветков, чтобы получился великолепный ансамбль!

– Большое спасибо, – медленно проговорила Молли. – Но разве ты не возражаешь против того, что тебе достанутся только разрозненные остатки второго?

– Ничуть, красные цветы не подойдут к моему розовому платью.

– Но… ведь они так старались, составляя эти букеты!

– Очень может быть. Но я не позволю сантиментам вмешиваться в мой выбор цветов, а розовый к тому же обязывает. А вот ты в своем белом муслине с капелькой алого, как маргаритка, можешь надеть что угодно.

Синтия приложила недюжинные усилия, чтобы одеть Молли, предоставив сообразительную и умную служанку в полное распоряжение матери. Миссис Гибсон отнеслась к своему наряду с куда большей тщательностью, чем обе девушки, получив повод для глубоких раздумий и многочисленных тяжких вздохов. Наконец она остановилась на жемчужно-сером атласном свадебном платье, обильно отороченном белыми и сиреневыми кружевами. Синтия же отнеслась к предстоящему увеселению самым легкомысленным образом. Молли смотрела на церемонию одевания на свой первый бал как на серьезную и весьма волнительную процедуру. Помогая подруге, Синтия волновалась едва ли не больше ее самой. Молли хотела выглядеть пристойно и неброско; Синтия, напротив, желала подчеркнуть необычное очарование и красоту Молли – ее кремового цвета кожу, роскошные черные кудри, прекрасные удлиненные глаза с их застенчивым и милым выражением. Она потратила на Молли довольно много времени, стараясь, чтобы та выглядела сообразно ее представлениям, и свой собственный туалет ей пришлось совершать в большой спешке. Молли, уже одетая, сидела на невысоком стуле в комнате Синтии, наблюдая за стремительными движениями очаровательной подружки, которая на миг застыла в нижней юбке перед зеркалом, быстро укладывая волосы и добиваясь нужного эффекта. В конце концов Молли испустила долгий вздох и сказала:

– Как бы мне хотелось быть красивой!

– Молли, что ты такое говоришь? – спросила Синтия, обернувшись. Насмешливое восклицание уже готово было сорваться с ее губ, но, подметив невинное и полное сожаления выражение на лице Молли, она спохватилась и не сказала того, что собиралась. Глядя с полуулыбкой на собственное отражение в зеркале, она произнесла: – Француженки в таких случаях говорят: «Верь, что ты – красавица, и станешь ею».

Молли помолчала немного, прежде чем ответить:

– Полагаю, они имеют в виду, что если ты знаешь, что красива, то тебя ничуточки не беспокоит, как ты выглядишь. Ты настолько уверена в своей неотразимости, что в этом…

– Слушай! – перебила подругу Синтия. – Бьет восемь часов. Не мучай себя, пытаясь понять, что имеют в виду француженки, а лучше помоги мне надеть платье, будь хорошей девочкой.

Обе девушки, полностью одетые, уже стояли у камина в спальне Синтии, ожидая экипажа, когда в комнату поспешно вошла Мария, преемница Бетти. Официально она числилась горничной миссис Гибсон, но, когда у нее выдавалась свободная минутка, она бежала наверх и под предлогом оказания услуг любовалась платьями юных леди. От вида столь роскошных нарядов она пришла в столь неописуемый восторг, что безо всяких возражений поднялась к ним в двадцатый, наверное, раз, держа в руке букет еще более красивый, чем два предыдущих.

– Вот, держите, мисс Киркпатрик! Нет-нет, это не для вас, мисс! – воскликнула она, когда Молли, оказавшаяся ближе подруги к двери, уже хотела принять его и передать Синтии. – Он предназначен мисс Киркпатрик. Кроме того, к нему приложена записка.

Синтия ничего не сказала, а просто молча взяла букет и записку. Последнюю она держала так, чтобы Молли смогла прочитать ее одновременно с нею.

«Я дарю вам эти цветы; а вы должны обещать мне первый танец после девяти часов, поскольку прибыть раньше, боюсь, я не смогу. – Р. П.».

– Кто это? – спросила Молли.

На лице Синтии попеременно отобразились сильнейшее раздражение, негодование и смятение. Ее щеки побелели, а в глазах вспыхнул яростный огонь.

– Это мистер Престон, – сказала она, отвечая на вопрос Молли. – Я не стану танцевать с ним, а его цветы могут отправляться…

С этими словами она сунула букет прямо в янтарные угли, разворошив их прелестными и мгновенно сморщившимися лепестками, словно хотела уничтожить их как можно скорее. Причем голоса она не повысила, он оставался ровным и мягким, да и в движениях ее, хотя и достаточно порывистых, не было и следа спешки или волнения.

– Ой! – воскликнула Молли. – Какие чудесные цветы! Их можно было поставить в воду.

– Нет, – возразила Синтия. – Лучше уничтожить их. Они нам не нужны. Я ненавижу все, что напоминает мне об этом человеке.

– Записка была вызывающе дерзкой и фамильярной, – заметила Молли. – Какое право он имел навязывать тебе свое общество столь беспардонным образом – ни начала, ни конца, одни только инициалы? Ты была знакома с ним, когда вы жили в Эшкомбе, Синтия?

– Давай более не будем говорить и вспоминать о нем, – ответила Синтия. – Мысль о том, что он тоже будет там, способна испортить удовольствие от бала. Но я надеюсь, что меня пригласят еще до его появления, так что я не смогу потанцевать с ним. И ты тоже не вздумай этого делать!

– Ну, наконец-то! Нас зовут! – воскликнула Молли, и быстрым шагом, придерживая свои нарядные платья, девушки сошли вниз, где их уже поджидали мистер и миссис Гибсон.

Да, мистер Гибсон отправлялся с ними, хотя и знал, что позже, возможно, ему придется покинуть их, чтобы откликнуться на срочный вызов. А Молли вдруг залюбовалась отцом, сочтя его исключительно красивым и видным мужчиной, когда он предстал перед нею в вечернем костюме. Да и миссис Гибсон была на загляденье! Короче говоря, среди тех, кто сегодня вечером вступил в бальную залу Холлингфорда, не сыскать было более очаровательной компании, чем эти четверо.

Глава 26. Благотворительный бал

В наши дни на балах редко можно встретить кого-либо, кроме танцующих да их дуэний, включая заинтересованных родственников. Но в те времена, когда Молли и Синтия были молоды – до появления железных дорог и, как неизбежное следствие, экскурсионных поездов, на которых сегодня запросто можно добраться до Лондона, дабы вволю полюбоваться на шумные толпы и модные наряды, – отправиться на ежегодный благотворительный бал, пусть даже без мыслей о танцах, с коими пришлось проститься много лет тому, да еще не взвалив на себя обязанности опекунши, означало вполне позволительное и любимое развлечение для всех добронравных старых дев, коими кишмя кишели провинциальные городки Англии. Они проветривали свои старые кружева и лучшие платья; они получали возможность воочию лицезреть местных деревенских магнатов; они сплетничали со своими ровесницами и обсуждали романы окружающей молодежи в любопытствующей, но вполне добродушной манере.

Обе мисс Браунинг сочли бы, что лишились самого эффектного и яркого события года, если бы что-либо помешало им побывать на благотворительном балу. Мисс Браунинг пришла бы в негодование, а мисс Феба преисполнилась бы меланхолии, если бы, паче чаяния, их не пригласили в Эшкомб или Корхем друзья, которые имелись у них в обоих городках и которые, подобно им самим, миновали танцевальную пору жизни еще лет эдак двадцать пять тому, но по-прежнему любившие наблюдать за сценами собственных былых увеселений и смотреть, как безудержно, «словно завтра наступит конец света», отплясывает молодое поколение. Они прибыли в одном из двух паланкинов, до сих пор бывших в ходу в Холлингфорде. Подобные вечера приносили немалый доход двум пожилым мужчинам, которые, обрядившись в то, что именовалось «городскими ливреями», торопливой рысью семенили туда-сюда, развозя многочисленных дам в их лучших нарядах и украшениях. Разумеется, в наличии имелись почтовые кареты и пролетки, но, по зрелом размышлении, мисс Браунинг предпочла остановиться на более удобном паланкине, который, как она заявила мисс Пайпер, одной из своих гостий, «заходит в гостиную, набирает теплого воздуха, закупоривает тебя и переносит в уютной и защищенной атмосфере в другую теплую комнату, где из него можно выйти, не выставляя на всеобщее обозрение своих ног, когда ты поднимаешься или спускаешься по ступенькам». Разумеется, передвигаться таким способом можно было лишь по одному, но мисс Браунинг сумела устроить все наилучшим образом, как выразилась мисс Хорнблауэр, еще одна гостья. Она поехала в паланкине первой и ждала в теплой гардеробной, пока к ней не присоединилась хозяйка, после чего обе дамы рука об руку направились в бальную залу и подыскали себе удобные места, откуда могли наблюдать за прибывающими гостями и обмениваться репликами с проходящими мимо друзьями. Чуть позже появились мисс Феба и мисс Пайпер, которые опустились на места, заблаговременно занятые для них предусмотрительной мисс Браунинг. Две младшие дамы тоже держались за руки, но при этом проявляли некую робкую поспешность во взглядах и движениях, чем разительно отличались от уверенного и спокойного достоинства своих старших (на два или три года) подруг. Собравшись наконец все вчетвером, они перевели дыхание и начали совещаться.

– Право слово, эта зала нравится мне куда больше, чем комната в нашем суде в Эшкомбе!

– А как мило она декорирована! – вставила мисс Пайпер. – Как замечательно сделаны розы! Впрочем, у вас в Холлингфорде у всех хороший вкус.

– А вот и миссис Демпстер! – воскликнула мисс Хорнблауэр. – Она говорила, что ее с двумя дочерьми пригласил остановиться у себя мистер Шипшенкс. Мистер Престон тоже должен быть здесь, но, полагаю, они не смогут прийти одновременно. Смотрите! Это же Роско, наш новый доктор. Положительно, здесь собрался весь Эшкомб. Мистер Роско! Мистер Роско! Идите сюда и позвольте мне представить вас обеим мисс Браунинг, они – наши друзья, у которых мы остановились. Мы очень высокого мнения о нашем молодом докторе, уверяю вас, мисс Браунинг.

Мистер Роско поклонился и глупо заулыбался, выслушивая похвалы собственной персоне. Но мисс Браунинг отнюдь не собиралась распевать дифирамбы какому-то врачу, пусть даже тот пристроился на самом краю практики мистера Гибсона, и заявила мисс Хорнблауэр:

– Должно быть, вы очень рады, что можете вызвать к себе кого-нибудь, если вдруг в том возникнет срочная надобность или же если дело настолько пустяковое, чтобы беспокоить им мистера Гибсона. И я не сомневаюсь, что мистер Роско полагает большой удачей тот факт, что может наблюдать за искусной работой мистера Гибсона, ибо это сулит ему несомненные выгоды в будущем!

Пожалуй, подобные речи уязвили бы мистера Роско куда сильнее, чем он хотел показать, если бы его внимание в этот самый момент не отвлекло появление вышеупомянутого мистера Гибсона. Не успела еще мисс Браунинг завершить свою суровую и уничижительную отповедь, как он обратился к своей доброй знакомой, мисс Хорнблауэр, с вопросом:

– Кто эта славная девушка в розовом, которая только что вошла?

– Как же, это Синтия Киркпатрик! – сказала мисс Хорнблауэр, поднося к глазу чудовищный лорнет в золотой оправе, дабы лишний раз удостовериться в собственной правоте. – Как она выросла! Минуло уже два или три года с тех пор, как она покинула Эшкомб. Она уже тогда была очень красива, и мне говорили, что мистер Престон буквально преклонялся перед нею. Но ведь она была так молода!

– Вы можете представить меня? – поинтересовался нетерпеливый молодой врач. – Я хотел бы пригласить ее на танец.

После того как мисс Хорнблауэр поприветствовала миссис Гибсон, свою бывшую знакомую, и исполнила просьбу мистера Роско, представив его Синтии, она склонилась к мисс Браунинг и доверительно зашептала:

– Нет, ну надо же! Какие мы снисходительные! А ведь я прекрасно помню те времена, когда миссис Киркпатрик носила старые черные шелка и вела себя благодарно и вежливо, как и подобает школьной учительнице, вынужденной самой зарабатывать себе на хлеб. А сейчас она вся в атласе и со мною разговаривает так, словно только что вспомнила, кто я такая, да и то с трудом! Кажется, совсем еще недавно миссис Демпстер приходила спросить у меня совета, не оскорбится ли миссис Киркпатрик, если она пошлет ей новый отрез для ее сиреневого шелкового платья взамен испорченного слугой миссис Демпстер, когда он пролил на него кофе накануне вечером. И она приняла его, рассыпавшись в благодарностях, но вот теперь вырядилась в жемчужно-серый атлас! В те дни она бы с радостью вышла замуж за мистера Престона.

– А мне показалось, что вы говорили, будто он восторгался ее дочерью, – заметила мисс Браунинг своей раздраженной подруге.

– Ну и что? Быть может, и говорила, да он и впрямь мог приударить за нею, но сказать определенно не берусь. Во всяком случае, он часто бывал у них дома. Сейчас той же самой школой заведует мисс Диксон, причем получается у нее куда лучше, можете быть уверены.

– Граф и графиня души не чают в миссис Гибсон, – заявила мисс Браунинг. – Уж я-то знаю, потому что об этом нам говорила леди Гарриет, когда приходила к нам на чай минувшей осенью. И они пожелали, чтобы мистер Престон был к ней очень внимателен, когда она жила в Эшкомбе.

– Ради всего святого, только не вздумайте повторить ее милости все то, что я рассказала вам о мистере Престоне и мисс Киркпатрик. Я ведь могу и ошибаться, тем более что мне всего лишь говорили об этом.

Мисс Хорнблауэр явно встревожилась из-за того, что ее болтовня может быть передана леди Гарриет, которая, судя по всему, состояла в близких отношениях с ее друзьями из Холлингфорда. Да и миссис Браунинг не спешила развеять ее иллюзии на этот счет. Леди Гарриет пила с ними чай и запросто может заглянуть к ним снова, а тот легкий страх, который она вселила в свою подругу, был неплохим ответом на похвальбы, кои она расточала мистеру Роско, что изрядно уязвило мисс Браунинг в ее лучших чувствах, которые она питала к мистеру Гибсону.

Тем временем мисс Пайпер и мисс Феба, коим не было нужды изображать esprit-forts[75], обсуждали платья присутствующих гостей, начав с комплиментов друг другу.

– Какой у вас замечательный тюрбан, мисс Пайпер, если мне будет позволено высказать свое мнение: он чудесно гармонирует с цветом вашего лица!

– Вы так полагаете? – осведомилась мисс Пайпер с нескрываемым удовлетворением. Иметь «цвет лица» в сорок пять – это было уже что-то. – Я приобрела его у Брауна в Сомертоне, как раз для этого бала. Я решила, что мне нужно что-либо, чтобы освежить мое платье, которое уже не такое новое, каким было когда-то. Кроме того, у меня нет таких прекрасных украшений, как у вас. – И она восторженным взглядом окинула большую миниатюру, украшенную жемчугами, которая, словно щитом, прикрывала грудь мисс Фебы.

– Да, она довольно симпатичная, – согласилась та. – Это портрет моей матери, а Салли носит портрет отца. Обе миниатюры были сделаны в одно и то же время. Примерно тогда же скончался мой дядя, который и оставил каждой из нас наследство в пятьдесят фунтов, и мы решили, что закажем на них наши миниатюры. Но поскольку они весьма ценные, Салли неизменно держит их под замком вместе с нашим лучшим столовым серебром, а шкатулку где-то прячет. Где именно, она не признается, потому как утверждает, что у меня очень слабые нервы и, если грабитель приставит заряженный пистолет к моей голове и спросит, где мы храним свое серебро и драгоценности, я обязательно выдам ему все. Сама же она уверяет, что не откроет этого ни при каких обстоятельствах. Мне остается лишь надеяться, что до этого никогда не дойдет. Именно поэтому я нечасто ношу эту миниатюру. Откровенно говоря, я надеваю ее лишь второй раз, а раньше у меня даже не было возможности взять ее в руки и как следует рассмотреть, хотя мне очень хотелось. Я бы и сегодня ее не надела, но Салли сама вручила ее мне, заявив, что это будет данью уважения герцогине Ментейт, которая должна появиться на балу во всем блеске своих бриллиантов.

– Боже мой! Неужели? Вы себе не представляете, но я еще никогда в жизни не видела живую герцогиню.

С этими словами мисс Пайпер выпрямилась на стуле и вытянула шею, словно вознамерившись «вести себя прилично» в присутствии «ее светлости», как ее учили в пансионе для девочек тридцать лет тому. Вскоре она сообщила мисс Фебе, резко дернув головой и подавшись вперед:

– Смотрите, смотрите! Это же наш мистер Чолмли, мировой судья, важная персона в Корхеме. А в красном атласе рядом с ним – миссис Чолмли, а за ними – мистер Джордж и мистер Харри из Оксфорда. А еще мисс Чолмли и прелестница мисс Софи. Я бы хотела пойти и поговорить с ними, но это же чудовищно – пересечь комнату без сопровождения джентльмена. А вот и мясник Кокс со своей женой! Такое впечатление, что здесь собрался весь Корхем! Кстати, каким образом миссис Кокс может себе позволить такое платье, я решительно не постигаю, потому что мне доподлинно известно, что у Кокса возникли трудности с оплатой последней овцы, которую он купил у моего брата.

В эту самую минуту оркестр, составленный из двух скрипок, арфы и случайного кларнета, закончив настраивать инструменты и придя к согласию, заиграл быстрый контрданс, и партнеры поспешили занять свои места. Миссис Гибсон испытала глухое раздражение, оттого что Синтия приняла участие в первом же танце, да еще таком раннем, исполнителями которого стали исключительно пунктуальные плебеи Холлингфорда. Ведь если бал был назначен на восемь, то этим простолюдинам и в голову не могло прийти опоздать и, таким образом, лишиться возможности лицезреть часть увеселения, за которое они заплатили. Она не преминула сообщить о своем отношении к происходящему Молли, которая сидела рядом с ней и, сгорая от желания пуститься в пляс, отбивала такт своей очаровательной маленькой ножкой.

– Твой дорогой папа всегда так точен! Но сегодня вечером об этом остается лишь сожалеть, поскольку мы пришли раньше, чем появился кто-либо из тех, кого мы знаем.

– Что вы! Я вижу многих из тех, с кем я знакома. Вон мистер и миссис Смитоны и их славная симпатичная дочка.

– Фи! Продавцы книг и мясники – хорошая компания, нечего сказать.

– Папа уже встретил многих старых друзей, с которыми ему есть о чем поговорить.

– Пациентов, моя дорогая, едва ли можно назвать друзьями. Хотя и здесь попадаются некоторые весьма милые люди, – миссис Гибсон окинула мимолетным взглядом чету Чолмли, – но, скорее всего, они приехали откуда-нибудь из окрестностей Эшкомба или Корхема и потому не могли в точности рассчитать, как быстро доберутся сюда. Хотела бы я знать, когда сюда прибудут гости из Тауэрз. А! Вот и мистер Эштон, и мистер Престон. Похоже, приглашенные начинают собираться.

Так оно и случилось, поскольку бал, по всеобщему мнению, должен был удаться на славу. Помимо всего прочего, ожидали компанию гостей из Тауэрз, включая герцогиню в бриллиантах. По этому случаю все большие дома в округе были полны гостей, но в столь ранний час танцпол был предоставлен в полное распоряжение исключительно горожан; важные особы предпочитали появляться несколько позже, и главным среди них, без сомнения, считался лорд-наместник из Тауэрз. Но сегодня вечером они отчего-то изрядно припозднились, и атмосфера праздника, лишенная аристократического озона, выглядела пресной, поскольку танцевали только те, кто полагал себя выше плебейского сословия торгового люда. Они, однако же, наслаждались от души, прыгали и притопывали до тех пор, пока глаза их не засверкали, а щеки не разрумянились от восторга и усердия. Кое-кто из самых предусмотрительных и благоразумных родителей, помня о завтрашнем дне, уже начал прикидывать, в котором часу следует отправиться домой. Тем не менее в праздничной атмосфере ощущалось явственно или подспудно выраженное любопытство – всем хотелось взглянуть на герцогиню и ее бриллианты: драгоценности Ментейтов пользовались заслуженной известностью и в кругах более высоких, нежели собравшиеся здесь, так что их слава просачивалась к обывателям через посредство горничных и экономок.

Мистер Гибсон, как он и предполагал, оказался вынужден покинуть бал на время, но обещал вернуться к супруге сразу же после того, как покончит со своими обязанностями. В его отсутствие миссис Гибсон с отстраненной прохладцей держалась подальше от обеих мисс Браунинг и тех своих знакомых, которые охотно вступили бы с нею в разговор, явно рассчитывая присоединиться к компании из Тауэрз, как только она появится здесь. Если бы только Синтия не отвечала согласием на приглашения всех подряд партнеров, ведь в Тауэрз наверняка гостили молодые люди, высматривающие симпатичных девушек, и кто знает, к чему может привести самый обыкновенный танец. Да и у Молли, пусть она танцевала далеко не так хорошо, как Синтия, а в силу собственной робости еще и вела себя скованно и сдержанно, тоже не было отбоя от кавалеров; причем, следует признать, танцевать она была готова с кем угодно, лишь бы не сидеть на месте. И даже она могла не дождаться появления более аристократичных партнеров, на которых рассчитывала миссис Гибсон. Весь ход сегодняшнего вечера вызывал у нее все большее раздражение, как вдруг она почувствовала, что кто-то остановился рядом с нею. Слегка повернув голову, она увидела, что возле стульев, которые только что покинули Синтия и Молли, встал на страже мистер Престон. Он выглядел настолько мрачным, что, если бы взгляды их не встретились, миссис Гибсон предпочла бы не заговаривать с ним, но теперь это, увы, было неизбежно.

– Комнаты не слишком хорошо освещены нынче вечером, вы не находите, мистер Престон?

– Да, – согласился он. – Но разве можно достойно осветить эту старую выцветшую краску, к тому же перегруженную вечнозелеными растениями, которые неизменно затемняют любое помещение?

– А общество? Я всегда полагала, что яркие и свежие платья способны украсить любую залу. Но вы только взгляните на собравшуюся публику: большинство женщин одеты в темные шелка, носить которые можно только утром. Но я надеюсь, что все изменится, и достаточно скоро, когда прибудут оставшиеся гости из знатных семейств.

Мистер Престон не ответил. Он вставил в глаза монокль, чтобы иметь возможность наблюдать за танцующими. Достаточно было проследить за его взглядом, чтобы стало ясно, что он пристально и сердито разглядывает порхающую фигурку в розовом муслине. Впрочем, кроме него, многие из присутствующих на балу мужчин не сводили глаз с Синтии, но никто не смотрел на нее с такою злобою и гневом. Миссис Гибсон не отличалась особой наблюдательностью, чтобы тотчас же разобраться в этих нюансах. Ее вполне устраивало, что рядом с ней обретался симпатичный молодой человек с замашками джентльмена, с которым она могла поболтать, вместо того чтобы заводить разговор с куда более неприятными людьми или же сидеть в гордом одиночестве, ожидая прибытия компании из Тауэрз. И потому она продолжила обмен репликами:

– Вы не танцуете, мистер Престон?

– Нет! Партнерша, которую я пригласил, сделала ошибку. И вот теперь я жду, чтобы она объяснилась.

Миссис Гибсон умолкла. На нее вдруг нахлынули неприятные воспоминания, и она, подобно мистеру Престону, отыскала взглядом Синтию. Танец закончился, и девушка беззаботно обходила комнату, не подозревая о том, что ее ожидает. Наконец партнер Синтии, мистер Гарри Чомли, привел ее обратно. Она опустилась на свободное место рядом с мистером Престоном, оставив незанятый стул рядом со своей матерью для Молли. Спустя минуту ее подруга тоже вернулась. Синтия, казалось, упорно не замечала присутствия мистера Престона. Миссис Гибсон подалась вперед и обратилась к дочери:

– Твой последний партнер был настоящим джентльменом, моя дорогая. Постепенно ты учишься делать правильный выбор. А вот перед этим я была готова сгореть со стыда, когда ты умчалась с тем клерком, что служит у стряпчего. Молли, а ты знаешь, с кем танцевала? Оказывается, он торговец книгами в Корхеме.

– Вот, значит, откуда он так хорошо разбирается в книгах, о которых я хотела узнать побольше, – с готовностью ответила Молли, затаив в душе не такой уж и безобидный умысел. – Он оказался очень приятным собеседником, мама, – добавила она. – Да и выглядит как джентльмен и танцует превосходно!

– Очень хорошо. Но помни, что если ты и дальше будешь продолжать в том же духе, то завтра тебе придется здороваться, протягивая руку через прилавок, с некоторыми из твоих сегодняшних партнеров, – холодно заявила в ответ миссис Гибсон.

– Но я не умею отвечать отказом, когда люди представляются и приглашают меня на танец, а мне так хочется танцевать. Вы же знаете, что сегодня благотворительный бал, и папа сказал, что можно танцевать с кем угодно, – умоляющим тоном отозвалась Молли, которая не могла получать искреннее удовольствие от любого увеселения, если находилась с кем-либо в натянутых отношениях.

Впрочем, какой ответ могла бы ей дать миссис Гибсон, так и осталось неизвестным, потому что, прежде чем она успела открыть рот, вперед шагнул мистер Престон и заговорил тоном, в коем должно было сквозить ледяное равнодушие, но на деле его голос дрожал от ярости:

– Если мисс Гибсон не знает, как отказать какому-либо партнеру, ей довольно обратиться к мисс Киркпатрик за советом.

Синтия подняла свои прекрасные глаза и, вперив взгляд в лицо мистера Престона, негромко проговорила, словно констатируя факт:

– Полагаю, вы ошибаетесь, мистер Престон. Мисс Гибсон дала понять, что желала танцевать с человеком, который пригласил ее, – в этом и заключается вся разница. Я не могу помочь ей советом в том, как выйти из этого затруднительного положения.

После этих слов Синтия более не принимала участия в разговоре и даже как будто не прислушивалась к нему. К тому же ее почти немедленно пригласил следующий партнер. К вящему негодованию Молли, мистер Престон опустился на освободившееся место. Поначалу она опасалась, что он намеревался пригласить на танец ее саму, но вместо этого он лишь потянулся к букетику Синтии, который та, поднимаясь со стула, вручила на сохранение Молли. Букет сильно пострадал от жары и духоты в комнате и уже не был сочным и свежим, в отличие от букета Молли, который изначально не был раздерган на части, когда из него вытаскивали ярко-алые цветы, украшавшие теперь волосы девушки. Кроме того, Молли куда бережнее обращалась с ними. Впрочем, букет Синтии сохранился достаточно, чтобы понять, что это совсем не те цветы, что прислал ей мистер Престон. Быть может, чтобы окончательно убедиться в этом, он без слов протянул руку, прося позволения рассмотреть его. Но Молли, повинуясь тому, что она полагала невысказанным желанием Синтии, не позволила ему прикоснуться к цветам и лишь крепче прижала их к груди.

– Вижу, мисс Киркпатрик не удостоила меня чести носить букет, который я послал ей. Полагаю, она получила цветы и мою записку?

– Да, – подтвердила Молли, в глубине души устрашившись тона, каким это было сказано. – Но к тому времени мы уже приняли вот эти цветы.

Миссис Гибсон принадлежала к числу людей, которые умеют прийти на помощь в самый щекотливый момент и сгладить неприятную ситуацию медовыми речами. Она явно боялась мистера Престона и желала во что бы то ни стало сохранить мир.

– О да, и нам очень жаль! То есть, разумеется, я вовсе не имею в виду, будто мы сожалеем о том, что нам выказали добрые чувства, но эти два чудесных букета были присланы из Хэмли-холла. Об их красоте вы можете судить по тому, что держит в руках Молли, и… они были доставлены нам раньше вашего, мистер Престон.

– Я бы чувствовал себя польщенным, если бы его приняли вы, раз уж о молодых леди позаботился кто-то другой. Я потратил много времени и сил, выбирая его у «Гринза». Полагаю, что с полной ответственностью могу заявить, что он получился куда более recherché[76], нежели тот, который мисс Гибсон столь преданно и нежно держит в руке.

– О, но это потому, что Синтия вытащила из него самые яркие цветы, чтобы воткнуть их мне в волосы! – горячо воскликнула Молли.

– В самом деле? – осведомился мистер Престон, и в голосе его прозвучали нотки удовлетворения, словно он обрадовался тому, как мало значения придала Синтия подаренному ей букету.

С этими словами он отошел, чтобы встать позади Синтии в кадрили, которую только что начали танцевать в зале, и Молли заметила, что он заставил ее ответить, – несомненно, против воли девушки. И было нечто такое в выражении его лица и манерах, что подсказывало ей, что он имеет над подругой какую-то власть. Синтия выглядела серьезной, не внимающей ему, равнодушной, негодующей и готовой бросить вызов, но после того, как он что-то шепотом сказал ей, она явно ответила ему вынужденным согласием. После этого он отошел с неприятной улыбкой удовлетворения на смазливом лице.

А в зале уже живо обсуждали непривычную задержку свиты из Тауэрз, и гости один за другим потянулись к миссис Гибсон, как если бы та была полномочным представителем графа и графини. С одной стороны, это было весьма лестно, но, с другой, расписавшись в собственном неведении, она как бы понизила себя до уровня остальных любопытствующих. Особенно огорчилась миссис Гуденоу, последние полтора часа не снимавшая очки, чтобы не пропустить ничего, едва только первый гость из Тауэрз переступит порог залы.

– У меня ужасно разболелась голова, – пожаловалась она, – и мне следовало бы ограничиться тем, что просто послать деньги, а самой не выходить из дома сегодня вечером. Ведь я видела много подобных балов, а заодно и милорда с миледи. Да и смотреть на них было куда приятнее, нежели сейчас, особенно учитывая, что их здесь нет. Но все только и делали, что обсуждали герцогиню с ее бриллиантами, и я решила, что никак не могу остаться непричастной и не увидеть ни герцогиню, ни ее драгоценности… И вот я здесь, а дома напрасно жгут уголь и свечи, потому что я попросила Салли дождаться меня, хотя больше всего на свете не люблю напрасных расходов. Эту черту я унаследовала от своей матери, которая ненавидела расточительность так, как никто другой. Она была умелой и экономной распорядительницей, каких нечасто встретишь, и вырастила нас, девятерых детей, на столь ничтожное вспомоществование, что никто другой не смог бы этого сделать, уверяю вас. Ба! Она не позволяла нам ни малейшей экстравагантности – даже в вопросе простуды. Стоило одному из нас серьезно простудиться, как она тут же пользовалась представившейся возможностью и обстригала нам волосы. При этом она утверждала, что нет смысла трястись в двух ознобах, когда вполне достаточно и одного, и мы, подстриженные, мерзли от холода. Однако же, несмотря ни на что, мне бы очень хотелось, чтобы герцогиня приехала.

– Ах! Только представьте, каково мне, – вздохнула миссис Гибсон. – Ведь я так долго не видела членов этого дорогого семейства! Вот и вчера, когда я гостила у них, мне тоже не удалось как следует поговорить с ними. Герцогиня пожелала узнать мое мнение по поводу приданого для леди Алисы и буквально засыпала меня вопросами, поэтому ни на что иное времени попросту не осталось. А леди Гарриет на прощание пообещала, что уж сегодня мы обязательно встретимся. Между тем уже почти двенадцать часов.

Все, кто питал хоть какие-либо претензии на аристократичность, были раздосадованы отсутствием знатной фамилии из Тауэрз, и даже скрипачи не спешили играть очередной танец из опасения быть прерванными появлением важных особ. Мисс Феба Браунинг извинилась за них, мисс Браунинг со спокойным достоинством обвинила их. И лишь мясники, булочники да свечных дел мастера радовались отсутствию ограничений и веселились от души.

Наконец послышались шум и суета, начались перешептывания, музыка остановилась, и ее примеру вынуждены были последовать и танцующие. В залу вступил лорд Камнор в парадном мундире, на руку которого опиралась полненькая женщина средних лет. Одета она была, как юная девушка, – в муслиновое платье с узором из веточек и с живыми цветами в волосах, но при этом на ней не было и следа драгоценностей или бриллиантов. Тем не менее это, несомненно, была сама герцогиня. Но что же это за герцогиня без бриллиантов? Да еще в платье, которое скорее подошло бы дочери фермера Ходсона! Неужели это и есть герцогиня? Может ли эта женщина быть ею? Толпа любопытствующих вокруг миссис Гибсон стала гуще, и она подтвердила эту неутешительную догадку. Вслед за герцогиней появилась леди Камнор, похожая в своем черном бархате на леди Макбет; чело ее было нахмурено, из-за чего более явственно выделялись морщины, избороздившие ее все еще привлекательное лицо. За ней вошли леди Гарриет и прочие дамы, среди которых обнаружилась одна, одетая в точности как герцогиня, что, судя по ее платью, наводило на мысль о сестре, нежели о дочери. Был среди них и лорд Холлингфорд с простым и непримечательным лицом, неловкий в движениях, но истый джентльмен в манерах, и еще полудюжина мужчин помоложе: лорд Альберт Монсон, капитан Джеймс и другие господа их возраста и положения, окидывающие критическим взглядом залу и ее обитателей. Эта столь давно ожидаемая компания проследовала к зарезервированным для них местам во главе комнаты, совершенно не обращая внимания на произведенный ими фурор. Танцующие расступились, едва ли не пятясь к своим местам, а когда вновь зазвучала мелодия «Манимаск»[77], закончить танец пожелала едва половина тех, кто прежде веселился на танцполе.

Леди Гарриет, будучи полной противоположностью мисс Пайпер, совсем не возражала против того, чтобы в одиночку пересечь большую комнату, словно взгляды любопытных зрителей волновали ее ничуть не больше, чем кочаны капусты в огороде, а потому, высмотрев в толпе семейство Гибсонов, она тут же направилась к ним.

– А вот и мы наконец. Как поживаете, дорогая? Привет, маленькая, – обращаясь уже к Молли, сказала она, – как славно ты выглядишь! Похоже, мы опоздали самым беспардонным образом?

– Что вы! Сейчас всего лишь начало первого, – уверила ее миссис Гибсон. – А вы, наверное, ужинали очень поздно.

– Дело не в этом. Все из-за одной дурно воспитанной особы, которая отправилась к себе в комнату после того, как мы встали из-за стола. Она с леди Алисой оставалась там так долго, что мы все подумали, будто они основательно принарядились – что им и следовало сделать, – а в половине одиннадцатого, когда мама послала за ними горничную с сообщением, что экипажи уже поданы, герцогиня пожелала крепкого бульону. И только после этого наконец появилась в наряде à l’enfant[78], в котором вы ее сейчас имеете счастье лицезреть. Мама очень зла на нее, некоторые раздосадованы тем, что мы не приехали раньше, а кое-кто аффектирует, будто и вовсе не хотел ехать сюда. Папа – единственный, кто сохранил присутствие духа. – После чего, обернувшись к Молли, леди Гарриет осведомилась: – Вы много танцевали, мисс Гибсон?

– Да. Не каждый танец, конечно, но почти все.

Вопрос был достаточно невинным, но то, что леди Гарриет вот так запросто обратилась к Молли, подействовало на миссис Гибсон, как красная тряпка на быка; это была одна из немногих вещей, которые незамедлительно выводили ее из себя. Но она ни за что на свете не выдала бы своего раздражения леди Гарриет, а потому ограничилась тем, что попыталась пресечь их дальнейшие попытки завязать разговор, поместившись между леди Гарриет и Молли, которую первая пригласила занять освободившееся место Синтии.

– К этим особам я ни за что больше не вернусь, так я на них зла, – сказала леди Гарриет. – Кроме того, мы с вами давеча практически не виделись, а мне нужно посекретничать.

Итак, она устроилась рядом с миссис Гибсон и, как впоследствии выразилась миссис Гуденоу, «ничуть не важничала при этом». Следует заметить, что миссис Гуденоу сказала это в оправдание маленькому несчастью, приключившемуся с ней самой. Нацепив очки, она внимательно обозрела всех до единой важных персон, собравшихся в комнате, после чего, не озаботившись понизить голос, осведомилась, кто есть кто, у мистера Шипшенкса, агента милорда и своего доброго соседа, который тщетно старался умерить ее громогласный пыл и отвечал приглушенным шепотом. Но она была туговата на ухо настолько же, насколько и подслеповата, так что его тихий голос порождал лишь новые расспросы. В конце концов, удовлетворившись, насколько это было возможно, и направившись к выходу, она остановилась напротив миссис Гибсон и обратилась к ней, возвращаясь к теме их предыдущего разговора:

– Такого позора со стороны герцогини я никак не ожидала. Подумать только, не надеть ни одного бриллианта! Там вообще не на кого смотреть, кроме графини, а она неизменно остается презентабельной женщиной, хотя и не такой энергичной, как раньше. Но они никак не стоят того, чтобы ожидать их до столь позднего часа.

На мгновение воцарилось неловкое молчание. А потом леди Гарриет протянула руку и сказала:

– Вы меня не помните, но я знаю вас, поскольку видела вас в Тауэрз. Леди Камнор сильно похудела, но мы надеемся, что здоровье ее от этого только улучшилось.

– Это – леди Гарриет, – с упреком пояснила миссис Гибсон миссис Гуденоу.

– Прошу прощения, ваша милость! Надеюсь, что ничем не обидела вас! Но, видите ли… то есть ваша милость сама видит, что для таких людей, как я, час и впрямь очень поздний. И я до сих пор не легла только потому, что надеялась увидеть герцогиню в бриллиантах и тиаре, ведь в моем возрасте это очень огорчительно – упустить единственный шанс полюбоваться столь выдающимся зрелищем.

– Я тоже очень расстроена, – сказала леди Гарриет. – Я хотела прийти пораньше, а вместо этого мы слишком припозднились. И сейчас я настолько сердита, что с удовольствием отправилась бы в постель вместе с вами.

Это было сказано настолько любезным тоном, что миссис Гуденоу расплылась в улыбке, а ее раздражительная ворчливость сменилась комплиментом.

– Я не верю, что такая красивая леди, как вы, ваша милость, способна сердиться и пребывать в дурном расположении духа. Я уже старая женщина, и мне позволительно говорить вам подобные вещи.

Леди Гарриет встала и отвесила ей низкий книксен. А потом, вновь протягивая руку, сказала:

– Не смею вас больше задерживать. Но я обещаю вам одну вещь в ответ на вашу любезность: если я когда-либо стану герцогиней, то предстану перед вами в своем лучшем платье и прочей блестящей мишуре. Доброй ночи, мадам!

– Ну вот! Так я и знала! – сообщила она, не садясь на прежнее место. – Да еще и в самый канун выборов в графстве.

– О! не стоит придавать слишком большого значения словам старой миссис Гуденоу, дорогая леди Гарриет. Она всегда была несносной ворчуньей! Уверена, что более никто не станет жаловаться на то, что вы прибыли так поздно, – заявила миссис Гибсон.

– А ты что скажешь, Молли? – поинтересовалась леди Гарриет, неожиданно устремив взгляд на девушку. – Не кажется ли тебе, что мы, явившись на бал так поздно, лишились некоторой доли популярности, что в данный момент означает голоса? Ну же, отвечай! Ведь ты у нас известная правдолюбка.

– Я не разбираюсь в популярности или голосах, – неохотно призналась Молли. – Но мне кажется, что многие пожалели о том, что вы не смогли прибыть раньше. Но разве это не свидетельство популярности? – добавила она.

– Очень лаконичный и дипломатический ответ, – с улыбкой заметила леди Гарриет и потрепала Молли веером по щеке.

– Молли ничего в этом не понимает, – вмешалась миссис Гибсон, застигнутая врасплох. – Было бы неуместной дерзостью с ее стороны или со стороны кого-либо оспаривать неотъемлемое право леди Камнор приходить тогда, когда ей вздумается.

– Итак, мне пора возвращаться к маме, но я еще совершу набег в ваши края в самом скором времени, и вы должны придержать для меня местечко. Ага! А вот и они, обе мисс Браунинг. Видите, я не забыла свой урок, мисс Гибсон.

– Молли, я не могу позволить тебе разговаривать с леди Гарриет в подобном тоне, – заявила миссис Гибсон, как только осталась со своей приемной дочерью наедине. – Если бы не я, ты с ней вообще никогда не познакомилась бы, так что впредь не вмешивайся, пожалуйста, в наш разговор.

– Но ведь я должна ответить, если она задает мне вопрос, – попыталась оправдаться Молли.

– Что ж! Если так, то должна, не стану спорить. Во всяком случае я остаюсь искренней и беспристрастной. Но в твоем возрасте необязательно спешить и иметь собственное мнение.

– Не знаю, что тут можно поделать, – заметила Молли.

– Леди Гарриет очень переменчива. Смотри, вот сейчас она разговаривает с мисс Фебой, а та настолько слабохарактерная особа, что с легкостью поверит, будто отныне она пребывает на короткой ноге с леди Гарриет. Если есть что-то на свете, чего я терпеть не могу, так это попыток незаслуженно сблизиться с сильными мира сего.

Молли не считала себя виноватой и потому предпочла промолчать, не сделав даже попытки оправдаться. Сейчас ее куда больше занимала Синтия, за которой она наблюдала. Она не могла понять, что происходит с подругой. Да, Синтия танцевала с прежним изяществом, но воздушная легкость, с которой она еще недавно скользила по зале, словно пушинка, подхваченная ветром, исчезла без следа. Она разговаривала о чем-то со своим партнером, но без прежнего оживления, озарявшего всю ее натуру. А когда девушку подвели к ее месту, Молли заметила побледневшее лицо и отсутствующий взгляд.

– Что случилось, Синтия? – негромко осведомилась она.

– Ничего, – ответила та с необычной резкостью, вскидывая на подругу глаза. – А почему что-то должно было случиться?

– Не знаю. Но ты изменилась и выглядишь усталой… или еще что-то.

– Ничего не случилось, а если и случилось, давай не будем говорить об этом. Тебе показалось.

Заявление было довольно противоречивым, и его следовало толковать, повинуясь голосу сердца, а не разума. Молли поняла, что Синтия желает, чтобы ее оставили в покое. Но каково же было ее удивление, когда после давешних речей и всей манеры поведения Синтии по отношению к мистеру Престону последний подошел к ней и, не говоря ни слова, увлек ее на танцпол. Похоже, миссис Гибсон тоже была поражена в самое сердце, поскольку, забыв о своих препирательствах с Молли, она изумленно осведомилась, словно не веря собственным глазам:

– Синтия намерена танцевать с мистером Престоном?

Молли едва успела ответить, прежде чем ее саму пригласил очередной партнер. Она почти не слушала его, как и не следила за фигурами кадрили, будучи слишком занята тем, что высматривала Синтию среди танцующих пар.

Один раз она мельком увидела ее – стоящую с опущенными глазами перед мистером Престоном, который что-то с жаром говорил ей. А потом она вновь заскользила среди танцующих, не обращая внимания на происходящее. Когда же они встретились в танце, то Молли заметила, что тень на лице Синтии превратилась в грозовую тучу. И если бы на нее сейчас взглянул какой-нибудь физиономист, он прочел бы в выражении ее лица не только гнев и неповиновение, но и, пожалуй, некоторую растерянность. А пока продолжалась кадриль, леди Гарриет обратилась к своему брату.

– Холлингфорд! – сказала она и, взяв его под локоть, отвела чуть в сторону от толпы высокородных особ, в которую затесался и он, молчаливый и рассеянный. – Ты даже не представляешь, насколько эти славные люди были уязвлены и разочарованы тем, что мы так сильно опоздали, а герцогиня явилась на бал в простом до нелепости платье.

– А какое им до этого дело? – осведомился он, пользуясь тем, что она умолкла, переводя дыхание после столь запальчивого начала.

– Не притворяйся идиотом и умником. Неужели ты не видишь, что мы являем собой зрелище и спектакль, а это то же самое, что смотреть пантомиму с Арлекином и Коломбиной в повседневной одежде.

– Не понимаю, при чем… – начал было он и умолк.

– Тогда поверь мне на слово. Они и впрямь разочарованы, представляется тебе это логичным или нет, и мы должны постараться исправиться в их глазах. Во-первых, потому что я терпеть не могу, когда наши подданные выглядят неудовлетворенными и неблагожелательными, а во-вторых, в июне у нас выборы.

– Я бы предпочел выйти из Парламента, а не избираться в него.

– Вздор! Этим ты только расстроил бы отца сверх всякой меры. Впрочем, у нас нет времени рассуждать на эту тему сейчас. Ты должен потанцевать с кем-нибудь из горожанок, а я попрошу Шипшенкса познакомить меня с каким-нибудь респектабельным молодым фермером. Почему бы тебе не воспользоваться услугами капитана Джеймса? Вон он танцует с леди Алисой! Я буду не я, если не представлю его самой некрасивой дочери какого-нибудь портного для следующего танца!

С этими словами она вновь взяла его под руку, словно собираясь подвести к какой-нибудь партнерше. Он воспротивился, однако же с видом жалким и достойным лишь сочувствия.

– Прошу тебя, не надо, Гарриет. Ты же знаешь, что я не умею танцевать. Я ненавижу танцы и всегда ненавидел. Я даже не знаю, как нужно двигаться в кадрили.

– Это контрданс! – решительно заявила она.

– Все равно. И что я скажу своей партнерше? Я не имею ни малейшего понятия, о чем с ней говорить: у нас нет ничего общего, никаких точек соприкосновения. Ты говоришь о разочаровании – да они будут разочарованы в десять раз сильнее, когда поймут, что я не умею не только танцевать, но и поддерживать разговор!

– Я буду милосердна, а ты не трусь. В их представлении лорд может танцевать, как медведь – некоторые благородные господа и впрямь недалеко ушли от него, – если ему взбредет такая блажь, а они примут это за высочайшую милость. И начнешь ты с Молли Гибсон, дочери своего друга доктора. Она добрая, простая и разумная маленькая девочка, что, на мой взгляд, должно понравиться тебе куда больше, чем тот фривольный факт, что она еще и красива. Клэр! Вы позволите мне представить своего брата мисс Гибсон? Он надеется пригласить ее на следующий танец. Лорд Холлингфорд, мисс Гибсон!

Бедный лорд Холлингфорд! Ему не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться железной воле сестры, и они с Молли заняли свои места на танцполе, причем каждый из них желал, чтобы этот танец поскорее закончился. Леди Гарриет упорхнула к мистеру Шипшенксу, дабы подыскать себе респектабельного молодого фермера, и миссис Гибсон осталась одна, втайне желая, чтобы леди Камнор прислала ей одного из джентльменов своей свиты. Было бы куда лучше сидеть на задворках благородного общества, чем на скамье с простолюдинами, и надеяться, что присутствующие обратят внимание на то, что Молли танцует с лордом; и при этом злиться, что именно Молли, а не Синтии волею судьбы выпал такой шанс; и спрашивать себя, уж не стал ли простой и безыскусный покрой платья последней модой; и размышлять над тем, как бы половчее вынудить леди Гарриет представить лорда Альберта Монсона своей собственной красавице дочери.

А Молли обнаружила, что лорд Холлингфорд, просвещенный и ученый муж, невероятно глуп и решительно неспособен воспринять таинство «скрестить руки и разомкнуть их, отступить назад и вновь шагнуть вперед». Он все время подавал ей не ту руку, неизменно останавливался, вернувшись на свое место, совершенно не подозревая о том, что законы общества и правила танца требовали от него, чтобы он проделывал все па до тех пор, пока не окажется в конце комнаты. Он сообразил, что выступил чрезвычайно неудачно, и извинился перед Молли, когда они наконец-то начали двигаться в такт, причем выразил свое сожаление столь просто и искренне, что она моментально успокоилась, особенно после того, как лорд признался ей в своем крайнем нежелании танцевать и в том, что отважился на это только по настоянию сестры. Молли он казался пожилым холостяком, почти таким же старым, как и ее отец, и постепенно у них завязалась очень приятная беседа. От него она узнала, что Роджер Хэмли готовится опубликовать свою статью в одном из научных журналов и что она вызвала нешуточный ажиотаж, поскольку в ней опровергалась одна из теорий знаменитого французского физиолога. Заодно Роджер доказал, что он обладает просто невероятными знаниями об этом предмете. Эта новость не на шутку взволновала Молли, и в своих расспросах она продемонстрировала такой интеллект и ум, открытый для восприятия новых сведений, что лорд Холлингфорд вполне мог бы счесть свою задачу обретения популярности крайне легким делом, если бы имел возможность невозбранно общаться с Молли до конца вечера. Но, подведя Молли обратно к ее месту, он встретил там мистера Гибсона и заговорил с ним, пока леди Гарриет вновь не напомнила ему о его обязанностях. Впрочем, вскоре он вновь вернулся к мистеру Гибсону и принялся рассказывать ему о статье Роджера Хэмли, о которой тот еще не слышал. В самый разгар их беседы, когда они стояли рядом с миссис Гибсон, лорд Холлингфорд заметил вдали Молли и прервался, чтобы сказать:

– Какая очаровательная юная леди ваша дочь! С большинством девушек в ее возрасте так трудно найти общий язык, а она чрезвычайно умна и проявляет интерес ко всем разумным вещам. Да и начитана к тому же, она даже знакома с «Le Règne Animal»[79]. И очень красива!

Мистер Гибсон поклонился, весьма польщенный комплиментом, полученным от такого человека, лорд он или нет. Весьма вероятно, окажись Молли просто недалекой слушательницей, лорд Холлингфорд и не заметил бы ее красоты, хотя верно и обратное – не будь она молода и красива, он и не подумал бы утруждать себя, заводя с нею разговор на темы науки в понятной ей манере. Но каким бы образом Молли ни завоевала его восхищение и одобрение, не было сомнения в том, что ей это удалось. И когда она в следующий раз вернулась на свое место, миссис Гибсон приветствовала ее ласковыми словами и милостивой улыбкой. Не требуется большого ума, чтобы понять: быть тещей могущественного треххвостого восточного вельможи[80] очень приятно, но при этом следует иметь в виду, что жена, служащая мостиком между двумя семействами, должна жить в мире и благолепии со своей матерью. И посему мысли миссис Гибсон устремились в будущее. Она жалела лишь о том, что счастливый шанс выпал Молли, а не Синтии. Но ведь Молли и впрямь была послушным и милым созданием, очень красивым и умным, на что обратил внимание сам милорд. Какая жалость, что Синтия предпочитает изготовление шляпок чтению! Впрочем, все еще можно исправить. А вот и лорд Камнор идет поговорить с нею, а леди Камнор кивает ей, показывая на место рядом с собой.

В целом бал прошел для миссис Гибсон вполне удовлетворительно, хотя ей и пришлось заплатить привычную цену за то, что она засиделась дольше обычного среди пристальных взглядов и перемещений. На следующее утро она проснулась усталой и раздраженной; те же самые чувства, хотя и в меньшей степени, обуревали Синтию и Молли. Первая небрежно развалилась на диванчике у окна, держа в руках газету трехдневной давности и делая вид, что читает, когда ее заставил вздрогнуть от неожиданности резкий голос матери:

– Синтия! Неужели ты не можешь взять книгу, чтобы набраться хоть капельку ума? Я уверена, что твои речи никто не станет слушать до тех пор, пока ты не начнешь читать что-либо серьезнее газет. И почему ты забросила свой французский? Вот, например, Молли читала какую-то французскую книгу – «Le Rètgne Animal», по-моему.

– Нет! Я ее не читала! – возразила Молли и жарко покраснела. – Просто во время моего первого пребывания в Холле мистер Роджер Хэмли иногда читал отрывки из нее вслух, и это он рассказал мне, о чем в ней идет речь.

– Вот как! Ладно. В таком случае я, пожалуй, ошиблась. Но это ничего не меняет. Синтия, ты все-таки должна взять себе за правило читать по утрам серьезную литературу.

К некоторому удивлению Молли, Синтия не воспротивилась ни словом, а молча отправилась к себе и вскоре вернулась с «Le Siècle de Louis XIV»[81], который привезла с собой из Булони вместе со своими школьными учебниками. Но спустя некоторое время Молли заметила, что это «серьезное чтение» стало лишь очередным предлогом для Синтии углубиться в собственные мысли, как немногим ранее – газета.

Глава 27. Отец и сыновья

Между тем положение дел в Хэмли-холле отнюдь не улучшилось. Не случилось ничего, что могло бы изменить то состояние неудовлетворенности, в которое погрузились сквайр и его старший сын, а ощущение, что неудовлетворенность эта могла тянуться бесконечно, лишь усугубляло ее. Роджер делал все, что было в его силах, дабы помирить отца и Осборна, но иногда даже он спрашивал себя, а не будет ли лучше оставить их в покое. Отец и брат обзавелись привычкой видеть в нем своего наперсника, тем самым обостряя собственные мысли и чувства, которые, пожалуй, так и оставались бы неопределенными, не будь они выражены вслух. Повседневная жизнь в Холле несла в себе слишком мало облегчения, чтобы помочь им стряхнуть уныние и тоску, и даже сказывалась на здоровье и сквайра, и Осборна. Сквайр похудел, одежда сидела на нем мешком, кожа обвисла, а свежий румянец сменился красными прожилками, так что щеки его стали походить на Эрдистонский пепин[82], а не на «бочок груши Святой Катерины, повернутый к солнцу». Роджеру казалось, что отец стал проводить в четырех стенах намного больше времени и чаще курить у себя в кабинете, что было вредно для его здоровья, но вытащить его в поле становилось все труднее. Сквайр откровенно боялся наткнуться на свидетельства незавершенных дренажных работ или же окончательно впасть в уныние при виде собственного обесценившегося леса. Осборна же с головой захватила идея опубликовать свои стихотворения и, таким образом осуществив свою давнюю мечту, обрести независимость. Учитывая, что он каждый день писал жене – а для этого требовалось отнести письма в почтовое отделение, которое располагалось достаточно далеко, и получить там ее послания – и с болезненной тщательностью редактировал свои сонеты, время от времени позволяя себе невинное удовольствие нанести визит Гибсонам, куда его влекло общество двух приятных молодых девушек, у него банально не оставалось времени для отца. К тому же Осборн был слишком увлечен собственными прихотями или, как он сам выражался, «обладал ранимой натурой», чтобы безболезненно переносить припадки угрюмости отца или его частое ворчание. Осознание того, что он утаивает от отца важное событие собственной жизни, заставляло молодого человека испытывать неловкость в его присутствии. Для обеих сторон оказалось весьма кстати, что Роджер отнюдь не страдал «ранимостью натуры», в противном случае было бы трудно, если вообще возможно, вынести внезапные судорожные приступы домашней тирании, посредством которой отец стремился укрепить свою власть над обоими сыновьями. Один из них и случился вскоре после благотворительного бала в Холлингфорде.

Как-то Роджер уговорил отца отправиться вместе с ним на прогулку. Сквайр по совету сына захватил с собой давно не используемую мотыгу. Они зашли довольно далеко в поля; не исключено, что пожилой мужчина изрядно отвык от столь продолжительных прогулок и сильно устал, а потому на обратном пути, когда они уже подходили к дому, начал придираться к каждому замечанию своего спутника и «капризничать», как говорят нянечки о детях. Роджер интуитивно понял, в чем дело, и попытался сгладить обстановку, сохраняя свое обычное невозмутимое расположение духа. Они вошли в дом через переднюю дверь – она попросту первой попалась им на пути. На плите желтого растрескавшегося мрамора лежала визитная карточка лорда Холлингфорда, которую Робинсон, явно высматривавший их появление, поспешил вручить Роджеру, выскочив из кладовой для продуктов.

– Его милость очень сожалел о том, что не застал вас дома, мистер Роджер, и оставил вам записку. Полагаю, ее забрал мистер Осборн, когда проходил мимо, я спросил его милость, не желает ли он повидать мистера Осборна, который был дома, как я думал. Но его милость ответил, что у него мало времени, и поручил мне передать вам его извинения.

– А меня он что же, не спрашивал? – проворчал сквайр.

– Нет, сэр. О вас его милость не спрашивал. Он бы никогда не вспомнил и о мистере Осборне, сэр, не упомяни я его имя. Он хотел видеть одного лишь мистера Роджера.

– Очень странно, – недовольно произнес сквайр.

Роджер промолчал, хотя и испытывал при этом вполне естественное любопытство. Он вошел в гостиную, не подозревая, что отец последовал за ним. За столом у огня сидел Осборн с пером в руках и просматривал одно из своих стихотворений, ставя точки над «i» и перечеркивая палочками «t». Время от времени он делал паузу, подбирая замену неудачному, на его взгляд, слову.

– А, Роджер! – приветствовал он вошедшего брата. – К нам приезжал лорд Холлингфорд. Он хотел видеть тебя.

– Знаю, – ответил Роджер.

– А еще он оставил тебе записку. Робинсон попытался убедить его, что она должна быть адресована моему отцу, посему он специально дописал «младший» (Роджер Хэмли, сквайр-младший) карандашом.

К этому времени сквайр вошел в комнату, и то, что он услышал, привело его в еще большее негодование. Роджер взял предназначавшуюся ему записку, вскрыл ее и прочел.

– Что там написано? – осведомился сквайр.

Роджер протянул ему письмо. В нем содержалось приглашение на ужин с мистером Джеффри Ст.-Г., чьи взгляды на определенные аспекты Роджер поддерживал в своей статье, о которой лорд Холлингфорд рассказывал Молли, когда танцевал с нею на благотворительном балу. Сейчас мистер Джеффри Ст.-Г. как раз находился в Англии, и его ожидали с визитом в Тауэрз на будущей неделе. Он выразил желание встретиться с автором статьи, которая уже привлекла внимание французских сравнительных анатомов. Лорд Холлингфорд присовокупил несколько слов о своем собственном желании свести знакомство с соседом, чьи вкусы столь напоминали его собственные. Заканчивалось письмо любезным пассажем от лорда и леди Камнор.

Почерк у лорда Холлингфорда оказался мелким и совершенно нечитабельным. Сквайр даже не сразу разобрал его каракули, вследствие чего разозлился настолько, что отверг любую помощь в его расшифровке. Наконец он уразумел все.

– Итак, лорд-наместник все-таки обратил внимание на Хэмли. Приближаются выборы, не правда ли? Но я могу заявить ему, что нас на мякине не проведешь. Полагаю, эта ловушка расставлена для тебя, Осборн. Что ты такого написал, что так тронуло этого французского мусью?

– Это не я, сэр! – возразил Осборн. – И письмо, и приглашение предназначены Роджеру.

– Ничего не понимаю, – сказал сквайр. – Эти приятели-виги до сих пор самым великолепным образом игнорировали меня. Не то что бы я так уж сильно нуждался в них. Герцог Дебенхэм неизменно оказывал Хэмли уважение, которого они заслуживали – как самые старинные землевладельцы в округе, – но после того, как он умер и ему наследовал этот несчастный лорд из вигов, я ни разу не ужинал у лорда-наместника. Да, ни единого разу.

– Но, насколько мне известно, сэр, лорд Камнор приглашал вас, вот только вы предпочитали отвечать отказом, – заметил Роджер.

– Да. Ну и что ты этим хочешь сказать? Или ты полагаешь, что я должен был пожертвовать принципами своего рода, дабы домогаться милостей от вигов? Нет! Подобное поведение как раз в их духе. Они решились быстренько пригласить наследника Хэмли, как только сообразили, что выборы уже на носу.

– Вот что я вам скажу, сэр, – заявил Осборн раздраженным тоном, к которому иногда прибегал, когда отец вовсе уж выводил его из себя. – Лорд Холлингфорд приглашает отнюдь не меня, а Роджера. А Роджер обретает популярность за свои заслуги и делает себе имя, – продолжал Осборн, и укол уязвленного самолюбия смешался с искренней гордостью за брата. – В последнее время он писал о новомодных французских теориях и открытиях, и сей иноземный ученый, что вполне естественно, желает свести с ним знакомство. Именно поэтому лорд Холлингфорд приглашает его на ужин. Здесь все ясно как божий день, – понижая голос, обратился он к Роджеру, – и это не имеет никакого касательства к политике, что должно быть понятно и отцу, если бы только он дал себе труд задуматься над этим.

Разумеется, сквайр расслышал эту маленькую реплику «в сторону» не совсем отчетливо, что было первым признаком приближающейся глухоты, и действие, которая она произвела на него, вылилось в возросшей язвительности его речей.

– Молодые люди в самоуверенности своей полагают, будто им известно все. А я говорю вам, что это – трюк вигов, шитый к тому же белыми нитками. И почему это Роджер – если тому человеку действительно нужен Роджер – должен искать милостей у французов? В мое время мы довольствовались тем, что ненавидели и колошматили их. Но это очередной признак твоего зазнайства, Осборн, когда ты притворяешься, что приглашают твоего младшего брата, а не тебя. А я говорю, что речь идет именно о тебе. Они полагают, что уж старшего сына непременно должны были назвать в честь отца, Роджером. Роджер Хэмли-младший. Это же и слепому видно. Они прекрасно понимают, что я стреляный воробей, и потому пустились на эту дешевую хитрость насчет француза. Чего ради ты вздумал писать о французах, Роджер? Я полагал тебя достаточно умным, чтобы обращать внимание на их фантазии и теории. Но если они действительно приглашают тебя, то я не позволю тебе отправиться туда и встретиться с иноземцами в доме вигов. Они должны были пригласить Осборна. Это он – представитель Хэмли, если уж меня более таковым не считают. А меня им не заполучить, пусть даже не пытаются. Кроме того, у Осборна и замашки французского мусью, которых он нахватался, потому что слишком часто наведывается на континент, вместо того чтобы окончательно вернуться в свой добрый старый английский дом.

И он продолжал в том же духе, повторяя все то, что уже говорил раньше, пока не вышел из комнаты. Осборн же огрызался в ответ на его необдуманные реплики, чем приводил отца в еще больший гнев. Не успела за сквайром захлопнуться дверь, как Осборн развернулся к Роджеру и спросил:

– Ты ведь пойдешь, разумеется, Роджер? Ставлю десять против одного, что к завтрашнему утру он передумает.

– Нет, – не раздумывая, ответил Роджер, поскольку и сам был крайне разочарован. – Я не намерен лишний раз сердить его и потому откажусь.

– Не будь дураком! – вскричал Осборн. – Право слово, отец слишком уж безрассуден. Ты же слышал, как он сам себе противоречит. И обращаться с тобой, как с несмышленым ребенком, когда…

– Давай более не будем говорить об этом, Осборн, – предложил Роджер, быстро набрасывая ответ.

Когда письмо было написано и отправлено, он подошел к Осборну и ласково положил руку ему на плечо, пока тот сидел и делал вид, будто читает, а в действительности злился на отца и брата, хотя и по совершенно разным причинам.

– Как идут дела с поэмами, старина? Надеюсь, они уже почти готовы выйти в свет.

– Нет, еще не готовы. Если бы не деньги, меня бы ничуть не волновало, что их никогда не опубликуют. Какой смысл в славе, если с нее не пожнешь плодов?

– Ладно, давай оставим эту тему и поговорим лучше о деньгах. На следующей неделе я уеду, чтобы сдать экзамен на получение стипендии, и тогда у нас с тобой будет общий кошелек, поскольку теперь, когда я стал старшим ранглером, они не посмеют отказать мне в стипендии. Сейчас у меня самого в карманах пусто, а беспокоить отца мне бы не хотелось. А когда я стану членом научного общества и получу стипендию, ты отвезешь меня в Винчестер и познакомишь со своей крошкой женой.

– В следующий понедельник будет месяц, как я видел ее в последний раз, – обронил Осборн, откладывая в сторону бумаги и глядя в огонь, словно надеясь таким образом вызвать ее образ перед своим внутренним взором. – В письме, которое я получил от нее сегодня утром, она просит передать тебе свои наилучшие пожелания. Переводу на английский оно не подлежит, лучше прочти его сам, – продолжал он, указывая на строчку или две в письме, которое извлек из кармана.

Роджер заподозрил, что несколько слов были написаны с грамматическими ошибками, но в них было столько нежности и любви и они несли на себе такую печать простой и искренней благодарности, что его вновь потянуло к невестке, которую он так и не видел до сих пор. Роджер знал, что Осборн познакомился с ней, помогая ей искать потерявшиеся игрушки детей, которых она повела на прогулку в Гайд-парк. Миссис Осборн Хэмли, в сущности, являла собой француженку-бонну, очень миленькую, очень изящную и очень ранимую, которую буквально тиранили грубые маленькие мальчики и девочки, врученные ее попечению. Она была сиротой, которой удалось произвести впечатление на одно путешествующее английское семейство, когда в гостинице она принесла madame несколько предметов lingerie[83]. Ее поспешили нанять в качестве бонны для детей, отчасти в качестве домашней любимицы и игрушки, а заодно и потому, что детям будет полезно изучать французский под руководством уроженки этой страны (из Эльзаса!). Мало-помалу в суете и сутолоке Лондона госпожа перестала обращать на Эйми внимание; француженка же, чувствуя себя все более одиноко в чужом городе, изо всех сил старалась исполнять свои обязанности. Единственного проявления доброты оказалось достаточно, чтобы фонтан забил с пугающей силой. Они с Осборном вполне закономерно впали в состояние идеальной любви, которое грубо разрушила мать семейства, когда случай открыл ей глаза на привязанность, возникшую между бонной ее детей и молодым джентльменом, принадлежащим совершенно другому классу. На все расспросы своей госпожи Эйми отвечала правду, но ни житейская мудрость, ни опыт, обретенный на чужих ошибках, не смогли пошатнуть ее веру в своего возлюбленного. Быть может, миссис Тауншенд исполнила свой долг, немедленно отправив Эйми обратно в Метц, где и познакомилась с нею и где, как предполагалось, могли и по сей день проживать родственники девушки. Но поскольку она слишком мало знала об окружении и образе жизни, на который обрекла свою бывшую протеже, то Осборн, в нетерпеливом негодовании выслушавший нотацию, прочитанную ему после того, как он настоял на свидании с нею, дабы узнать, что сталось с его любовью, сломя голову бросился в Метц и не успокоился до тех пор, пока Эйми не стала его женой. Все это случилось минувшей осенью, и Роджер даже не подозревал о шагах, предпринятых его братом, пока положение дел не стало необратимым. А потом скончалась их мать, что, помимо ошеломляющей горечи утраты, принесло и осознание потери доброго и терпеливого посредника, ведь миссис Хэмли всегда умела смягчить и переубедить своего супруга. Впрочем, представляется сомнительным, чтобы даже ей в таком безнадежном предприятии сопутствовала удача, поскольку сквайр метил не просто высоко, а очень высоко в смысле супруги для своего наследника; он презирал всех иностранцев, а к католикам питал страх и омерзение сродни той ненависти, что вызывали ведьмы и колдовство у наших предков. А скорбь лишь усилила его предрассудки. Любые доводы отлетали от брони его крайнего безрассудства, хотя порыв любви к сыну мог бы, случись он в нужный момент, смягчить сердце сквайра в отношении того, что он буквально ненавидел прежде. Но счастливые моменты не случались более, а порывы любви оказались безжалостно растоптаны горечью его частых попреков и растущей раздражительностью, и потому Эйми продолжала в одиночестве прозябать в маленьком домике близ Винчестера. Именно здесь поселил ее Осборн после того, как она приехала в Англию в качестве его супруги, и ради изящной и утонченной меблировки влез в столь ошеломляющие долги. Совершая покупки, он, увы, руководствовался своим привередливым, тонким вкусом, а не по-детски простыми пожеланиями и потребностями Эйми, и смотрел на маленькую француженку как на будущую хозяйку Хэмли-холла, а не на жену мужчины, полностью зависящего в данный момент от благожелательности и расположения других. Он намеренно выбрал южный округ как наиболее удаленный от центральных графств, где имя Хэмли из Хэмли было хорошо известно, поскольку не хотел, чтобы его супруга, пусть даже временно, носила имя, которое по справедливости и по закону не было бы ее собственным. Во всех этих приготовлениях Осборн охотно исполнял то, что полагал своим долгом перед нею, и она платила ему страстной привязанностью и почти благоговейной преданностью. Когда его тщеславие бывало уязвлено или же когда его вполне оправданные надежды на получение отличия в колледже не оправдались, он знал, к кому обратиться за утешением, – к той, которая осыпала его похвалами до тех пор, пока слова не застревали у нее в горле, не поспевая за мыслями, и которая изливала свое праведное негодование на любого, кто не признавал заслуг ее супруга и не преклонялся перед оными. Если Эйми и хотела когда-либо отправиться к нему в château[84] – именно так ей представлялся его дом – и быть представленной его семье, то она ни словом не намекнула ему на это. Ей всего лишь очень хотелось быть с ним, и она умоляла его почаще навещать ее, но все те резоны, которые убеждали Эйми в необходимости его частых отлучек, когда он был рядом, неизбежно теряли свою действенность, когда она пыталась воспроизвести их в его отсутствие.

В тот день, когда к ним заезжал лорд Холлингфорд, Роджер, перепрыгивая через три ступеньки, поднимался наверх, как вдруг на площадке лестницы столкнулся с отцом. Он увидел его впервые после разговора о приглашении на ужин, полученного им из Тауэрз. Сквайр вынудил сына остановиться, встав у него на пути.

– А я-то думал, что ты отправился на встречу с мусью, сынок, – проговорил он, и слова его прозвучали наполовину утверждением, а наполовину – вопросом.

– Нет, сэр, я почти немедленно отправил Джеймса с запиской, в которой отклонил приглашение. Мне оно неинтересно, то есть я не придал ему особого значения.

– Роджер, почему тебя так волнуют мои желания? – обиженно вопросил отец. – Вы все так поспешно стремитесь умиротворить меня в последнее время. Полагаю, мужчина может позволить себе чуточку ворчливости, когда он устал и когда у него тяжело на сердце, как у меня.

– Но, отец, я и в мыслях не допускал отправиться с визитом в дом, в котором вами пренебрегли.

– Нет-нет, сынок, – сказал сквайр, светлея лицом, – думаю, это я пренебрег ими. Они раз за разом приглашали меня на ужин после того, как милорда сделали наместником, но я так ни разу и не ответил согласием. Вот что я называю пренебрежением.

В тот раз на этом все и закончилось. Но на следующий день сквайр вновь остановил Роджера.

– Я заставил Джема примерить ливрею, которую он не надевал вот уже три или четыре года, – он слишком растолстел для нее.

– Ну а к чему ему ее носить? А вот парнишка Морган наверняка ей обрадуется – ему отчаянно нужна новая одежда.

– Да-да, согласен. Но кто будет сопровождать тебя, когда ты нанесешь визит в Тауэрз? Простая вежливость требует этого после того, как лорд Как-там-его-зовут взял на себя труд заехать сюда, а мне не хотелось бы, чтобы ты отправился туда без грума.

– Мой дорогой отец! Я не знал бы, что делать с человеком, едущим за моей спиной. Вообще-то, я вполне в состоянии и сам найти дорогу на конюшню, и там наверняка отыщется кто-нибудь, кто примет у меня лошадь. Так что на этот счет можете не беспокоиться.

– Да уж, ты не Осборн, в этом нет сомнения. Быть может, это сумеют понять и в Тауэрз. Но тебе следует держать голову высоко и не забывать о том, что ты один из Хэмли, которые живут на этой земле вот уже несколько веков, тогда как они – пустые людишки, да еще и виги к тому же, которые пришли сюда лишь во времена королевы Анны.

Глава 28. Соперничество

На протяжении нескольких дней после бала Синтия пребывала в апатии и хранила молчание. Молли, мечтавшая получить от обсуждения столь знаменательного события ничуть не меньшее удовольствие, чем от самого пребывания на балу, была разочарована, обнаружив, что подруга уклоняется от разговоров, а не поощряет их. Правда, миссис Гибсон готова была принять участие в обсуждении столько раз, сколько потребуется, но ее слова походили на готовое платье, в котором отсутствует всякая индивидуальность. Воспользоваться ими мог любой, а если изменить имена, то с их помощью можно было описать практически любое увеселение. Раз за разом, отзываясь об этом событии, она использовала одни и те же выражения, пока Молли не выучила наизусть ее обороты речи и порядок их употребления, все чаще вызывавшие у нее раздражение.

– Ах, мистер Осборн! Какая жалость, что вас там не было! Я много раз говорила себе, что уж вам-то следовало бы появиться на балу – и вам, и вашему брату, разумеется.

– Я часто думал о вас тем вечером!

– В самом деле? Это очень мило с вашей стороны. Синтия, дорогая! Ты слышала, что сказал мистер Осборн? – обратилась она к дочери, в эту минуту вошедшей в комнату. – Он думал о нас весь вечер бала.

– Он сделал куда больше, чем просто вспоминал о нас, мама, – со своей мягкой улыбкой заметила Синтия. – Мы обязаны поблагодарить его за прекрасные цветы, мама.

– Что вы! – воскликнул Осборн. – Вы не должны благодарить меня одного. Полагаю, идея была моя, но Роджер взял на себя ее осуществление.

– А я полагаю, что главное – это идея, – заявила миссис Гибсон. – Мысль вообще духовна, тогда как действие материально.

Столь глубокая мысль поразила ее саму, но в такой беседе, как эта, вовсе необязательно точно определять смысл всего сказанного.

– Боюсь, что цветы прибыли слишком поздно, чтобы им можно было найти достойное применение, – продолжал Осборн. – На следующее утро я встретил Престона, и мы, разумеется, заговорили о бале. Я с сожалением узнал о том, что он опередил нас.

– Он прислал всего один букет, да и тот предназначался Синтии, – сообщила ему Молли, поднимая глаза от своей работы. – И его доставили уже после того, как мы получили цветы из Хэмли.

Молли успела заметить выражение, промелькнувшее на лице Синтии до того, как вновь вернуться к своему шитью. Его заливал жаркий румянец, а в глазах вспыхнул гнев. Они с матерью поспешили заговорить, едва только Молли умолкла, но у Синтии от волнения перехватило горло, и потому слово взяла миссис Гибсон.

– Букет мистера Престона был лишь формальным знаком внимания, который любой желающий с легкостью может купить в садовом питомнике, и мне всегда казалось, что в них нет чувства. Я бы предпочла, чтобы мне подарил два или три ландыша человек, который мне нравится, чем получить в виде презента самый роскошный букет, который можно просто купить!

– Мистер Престон не имел никакого права говорить, будто он опередил вас, – сказала Синтия. – Его принесли, когда мы уже собирались уходить, и я немедленно отправила его в огонь.

– Синтия, любовь моя! – воскликнула миссис Гибсон, до сей поры не подозревавшая о том, какая судьба была уготована цветам мистера Престона. – Что о тебе подумает мистер Осборн Хэмли? Но, пожалуй, я вполне тебя понимаю. Ты унаследовала мои чувства – или предрассудки, если угодно, – пусть даже сентиментальные, в отношении покупных цветов.

Помолчав несколько мгновений, Синтия добавила:

– Я воспользовалась несколькими из ваших цветов, мистер Хэмли, чтобы украсить волосы Молли. Искушение было слишком велико, поскольку они изумительно подходили ее коралловым украшениям. Но, как мне показалось, она сочла предательством нарушить гармонию букета, посему я должна взять всю вину на себя.

– Цветы собирал мой брат, как я вам уже говорил, но я уверен, что он предпочел бы увидеть их в волосах мисс Молли, нежели в пылающем огне. Мистеру Престону повезло куда меньше.

Было очевидно, что вся эта ситуация изрядно забавляет Осборна и он не прочь разобраться в мотивах Синтии подробнее. Он не расслышал, как Молли негромко прошептала, словно разговаривая сама с собой:

– Я ношу свои так, как они были присланы.

Услышав эти слова, в беседу тут же вмешалась миссис Гибсон.

– Раз уж мы заговорили о ландышах, правда ли, что они растут в лесу Херст-Вуд? – спросила она, резко меняя тему. – Сейчас ведь еще не сезон для них, и они даже не зацвели. Но, когда он наступит, полагаю, мы должны прогуляться туда, взяв с собой легкие закуски в корзинке, и устроить маленький пикник. Вы ведь присоединитесь к нам, не так ли? – осведомилась она, поворачиваясь к Осборну. – Думаю, что это замечательная идея! Вы могли бы прискакать в Холлингфорд верхом и оставить свою лошадь здесь, и мы все вместе провели бы целый день в лесу. А домой вернулись бы к ужину – и на стол поставили бы полную корзину ландышей!

– Я бы с удовольствием составил вам компанию, – ответил Осборн, – но меня может и не оказаться дома. А вот Роджер, скорее всего, будет здесь в это время, еще через месяц.

Осборн думал о том, что должен будет уехать в Лондон и попытаться продать там свои стихи, а после этого заглянуть в Манчестер. Словом, конец мая обещал быть очень приятным, и он ждал его с нетерпением, причем не только мысленно, но и в письмах к жене.

– О, но вы обязательно должны быть с нами! Мы непременно подождем мистера Осборна Хэмли, не так ли, Синтия?

– Боюсь, что ландыши ждать не станут, – отозвалась Синтия.

– Что ж, в таком случае мы отложим пикник до той поры, пока не зацветет шиповник и жимолость. Тогда вы уже будете дома, не правда ли? Или же сезон в Лондоне сулит слишком много соблазнов?

– Но ведь я даже не знаю, когда зацветает шиповник!

– Не знаете? А еще называете себя поэтом! Разве вы не помните строки:

Было время роз,

И мы срывали их на ходу…?

– Отчего же, но ведь там не говорится, в каком именно месяце они распускаются, а мои перемещения все-таки куда больше зависят от лунного календаря, нежели цветочного. Так что вам лучше взять в спутники моего брата, он практичен в своей любви к цветам, тогда как я всего лишь теоретизирую.

– Неужели столь умное слово «теоретизировать» означает ваше невежество? – осведомилась Синтия. – Разумеется, мы будем счастливы видеть вашего брата. Но почему бы нам не увидеть и вас заодно? Признаюсь, что испытываю некоторую робость в присутствии столь серьезного и образованного человека, как ваш брат. И потому я бы предпочла капельку очаровательного невежества, если уж приходится прибегать к столь нелицеприятному выражению.

Осборн поклонился. Ему очень нравилось получать знаки внимания, хотя он прекрасно понимал, что это всего лишь лесть и ничего больше. Просто контраст с атмосферой собственного дома был слишком разителен, чтобы он не ощущал его здесь, где его всегда ждало общество двух симпатичных девушек и медоточивые речи их матери, когда бы ему ни вздумалось нанести им визит. И это не говоря о разнице, которую Осборн не мог не заметить, обладая, как он говорил себе, поэтической натурой, между гостиной, полной цветов и признаков женского присутствия, где все стулья были мягкими, а столы заставлены приятными глазу безделушками, и большой залой для гостей в Хэмли с просвечивающимися от старости драпировками, ужасно неудобными стульями и меблировкой, навсегда лишенной облагораживающего прикосновения женской руки. Да и угощение, легкое и хорошо приготовленное, было ему по вкусу куда более, нежели сытные и тяжелые кушанья, которые подавали на стол слуги в Холле. Осборн даже немного побаивался того, что может обзавестись привычкой чересчур часто бывать у Гибсонов, но не потому, что опасался последствий своего общения с двумя молодыми дамами, которых, в сущности, он воспринимал всего лишь как друзей и никогда не забывал о том, что женат, ибо Эйми прочно восседала на троне его сердца. Просто он не учитывал того факта, что остальные могут видеть в нем потенциального супруга. Время от времени ему все-таки приходила в голову мысль о том, уж не злоупотребляет ли он доверием, вернуть которое в данный момент не может.

Миссис Гибсон, не подозревая об истинном положении вещей, втайне гордилась привлекательностью своего дома, которая делала Осборна частым его гостем, который проводил у них долгие часы за приятной беседой. Она нисколько не сомневалась в том, что именно Синтия стала для него притягательной силой и соблазном; и если бы последняя проявила больше желания прислушаться к голосу разума, то ее мать куда чаще намекала бы на приближающуюся, по ее мнению, кульминацию. Но ее сдерживала интуитивная убежденность в том, что если дочь хотя бы заподозрит, к чему идет дело, и поймет, что миссис Гибсон тайно и неуклонно пытается ускорить происходящее, то упрямая девчонка воспротивится ей изо всех сил. А пока что миссис Гибсон уповала на то, что чувства Синтии пробудятся раньше, нежели она сообразит, что к чему, и тогда уже не будет возражать против тайных планов матери, пусть даже и раскроет их. Но Синтия уже сталкивалась с обильными и разнообразными проявлениями флирта, восхищения и даже страстной любви, чтобы пасть невинной жертвой тех ненавязчивых и дружеских знаков внимания, что оказывал ей Осборн. Она неизменно принимала его, как брата. Но все изменилось, когда вернулся Роджер, избранный членом совета Тринити. Подкупающая робость и едва сдерживаемая пылкость очень скоро дали понять Синтии, с какой любовью ей предстоит иметь дело. Не прибегая к словам – даже в глубине собственного сердца, – она поняла разницу между отношением к себе Роджера и Осборна задолго до того, как ее уразумела миссис Гибсон. Впрочем, первой природу чувств Роджера раскрыла все-таки Молли. Это случилось в первый же вечер, когда они увидели его после бала, и от ее внимательного взгляда не укрылось ничего. После того раза Синтия выглядела неважно, она бродила по дому бледная и с опухшими глазами, и если раньше она любила свежий воздух и упражнения, то теперь ее было невозможно уговорить выйти из дома на прогулку. Молли с нежным беспокойством наблюдала за этим увяданием, но на все ее расспросы относительно того, не переутомилась ли подруга после танцев и не случилось ли чего такого, что расстроило ее, а также на прочие подобные осведомления Синтия неизменно отвечала вялым «нет». Однажды Молли упомянула мистера Престона и тут же обнаружила, что эта тема остается больной для Синтии. На лице подруги отобразилось возбуждение, она едва не задрожала от сдерживаемого волнения, но ограничилась тем, что обронила несколько резких слов, выражающих что угодно, только не теплые чувства к этому господину, после чего попросила Молли никогда более не вспоминать о нем в ее присутствии. Тем не менее Молли прекрасно понимала, что мистер Престон, несмотря на то, что был неприятен как ее подруге, так и ей самой, не мог быть причиной нынешней хандры Синтии. Но она, эта хандра, продолжалась так долго, не меняясь и не переходя во что-либо иное, что ее заметила даже миссис Гибсон, и вот тогда-то Молли встревожилась по-настоящему. Миссис Гибсон приписывала молчаливость и апатию Синтии тому, что на балу дочь «танцевала со всеми без разбора». Очевидно, по мнению миссис Гибсон, партнеры, чьи имена числились в «Красной книге»[85], при всем желании не могли бы послужить причиной усталости, и, будь Синтия в обычном своем состоянии, она непременно отыскала бы уязвимое место в рассуждениях матери и со свойственным ей сарказмом проехалась бы по нему. Но Синтия не возражала, и миссис Гибсон теряла терпение, обвиняя дочь в том, что она предается ничегонеделанию и пустым фантазиям. В конце концов, отчасти по настоянию Молли, к делу был привлечен мистер Гибсон, дабы произвести профессиональный осмотр больной, который Синтия возненавидела всей душой. Согласно вынесенному вердикту, с ней было все в порядке, за исключением упадка сил и угнетенного состояния тела и духа, что можно было легко поправить тонизирующими средствами, но пока что ей следовало поберечь себя и не перенапрягаться.

– Если и есть что-либо, чего я терпеть не могу, – заявила Синтия мистеру Гибсону после того, как он провозгласил тонизирующие средства самым подходящим лекарством в ее нынешнем состоянии, – так это того, как доктора прописывают столовыми ложками тошнотворные снадобья, полагая их панацеей от печалей и забот.

После этих слов она рассмеялась; у нее всегда находилось для него доброе слово и улыбка, даже в ее нынешнем угнетенном состоянии.

– Полно! Из твоих речей явствует, что тебя преследуют «печали и заботы». Давай заключим сделку: если ты расскажешь мне, в чем они заключаются, я постараюсь подобрать для них другое лекарство, вместо того чтобы назначать тебе, как ты изящно выразилась, «тошнотворное снадобье».

– Нет, – отказалась Синтия и покраснела. – Я никогда не утверждала, будто у меня есть печали и заботы, я всего лишь говорила в общем смысле. Мне не о чем печалиться, ведь вы с Молли и так чрезмерно добры ко мне. – При этих словах глаза девушки увлажнились.

– Так-так, мы больше не будем говорить о столь мрачных вещах, и ты получишь сладкую эмульсию, дабы заглушить привкус горечи того снадобья, к которому я вынужден буду прибегнуть.

– Прошу вас, не надо. Если бы вы только знали, как я ненавижу эмульсии и притворство! Я предпочитаю горькое снадобье, и если временами… если иногда я… если уж сама я не желаю говорить правду, то предпочитаю слышать ее от других, по крайней мере иногда. – Свои слова девушка сопроводила очередной улыбкой, но на сей раз она вышла слабой, неубедительной и полной слез.

И первым посторонним, кто заметил происшедшую в Синтии перемену, стал Роджер Хэмли, хотя он увидел ее тогда, когда она уже пошла на поправку под влиянием целительного действия тошнотворного снадобья. Но он не сводил с нее глаз все те первые пять минут, что провел в комнате. Стараясь поддерживать разговор с миссис Гибсон и отвечая на ее банальные реплики, он пристально всматривался в Синтию, а затем, воспользовавшись первым же удобным случаем, направился к Молли. Он остановился перед девушкой, закрыв ее собой от остальной комнаты, в которую после него уже пожаловали и другие гости.

– Молли, ваша сестра выглядит больной! Что случилось? Она не обращалась за помощью? Вы должны простить меня, но те, кто живет вместе под одной крышей, часто не замечают признаков подкрадывающейся болезни.

Привязанность, которую Молли питала к Синтии, была крепкой и искренней, но, если что-то и могло поколебать ее, так это привычка Роджера, обращаясь к ней, называть Синтию «сестрой». Прозвучи это из уст любого другого человека, она бы отнеслась к этому совершенно равнодушно и даже, пожалуй, могла бы вовсе не заметить этого, но когда это выражение употреблял Роджер, оно резало ей слух и надрывало душу, а посему ответ ее прозвучал коротко и сухо:

– О, она переутомилась на балу. Папа осмотрел ее и сказал, что она скоро поправится.

– Интересно, не нужна ли ей смена обстановки? – мечтательно проговорил Роджер. – Мне бы хотелось… Мне бы очень хотелось принять ее в Холле… и вас с вашей матушкой тоже, разумеется. Впрочем, это решительно невозможно. Но как же это было бы здорово!

Молли поняла, что ее визит в Холл при нынешних обстоятельствах будет настолько отличаться от всех предыдущих, что она совсем не была уверена, что эта идея ей по душе.

А Роджер продолжал:

– Вы ведь получили наши цветы вовремя, не так ли? Ах! Вы даже не представляете, как часто я думал о вас в тот вечер! Но вам он тоже понравился, верно? У вас наверняка было множество галантных кавалеров, и все это вместе делает первый бал событием поистине замечательным. Я слышал, что ваша сестра не пропустила ни одного танца.

– Все действительно было очень мило, – негромко отозвалась Молли. – Но сейчас я не сказала бы, что мне так уж хочется поскорее побывать на другом балу. Слишком все это хлопотно и сопряжено с нешуточным беспокойством.

– Вы, наверное, думаете о своей сестре и о том, что ей нездоровится?

– Нет, я думаю совсем не об этом, – без обиняков ответила Молли. – Я думала о платье, и об одевании, и об усталости на следующий день.

Пусть он считает ее бесчувственной, если хочет; ей же самой казалось, что она чересчур уж дала волю своим эмоциям, потому что сердце ее вдруг болезненно сжалось. Но он был слишком добр по натуре, чтобы услышать излишнюю резкость в ее словах. Перед тем как откланяться, Роджер задержал ее ладошку в своих руках и едва слышно произнес:

– Я могу сделать что-либо для вашей сестры? У нас есть много книг, как вы помните, и если она любит читать… – Не дождавшись от Молли ни утвердительного кивка, ни словесного подтверждения, он продолжил: – Или цветы? Она любит цветы. Да, кстати! Наша выгоночная[86] клубника уже почти созрела, я вам принесу немного на пробу завтра.

– Уверена, она будет очень рада, – сказала Молли.

По какой-то причине, так и оставшейся неизвестной для Гибсонов, промежутки времени между визитами Осборна увеличились, тогда как Роджер стал бывать у них почти каждый день, неизменно принося с собой подношения, коими он открыто домогался исцелить Синтию, насколько это было в его власти. Она же привечала его столь нежно и ласково, что миссис Гибсон начала тревожиться, как бы дочь, невзирая на всю «неотесанность» (как она предпочитала выражаться) Роджера, не предпочла его Осборну, который так странно пренебрегал собственными интересами. В свойственной ей манере миссис Гибсон предпринимала многочисленные попытки выставить Роджера в невыгодном свете, но язвительные стрелы отскакивали от его щедрой и добродушной натуры, которая просто не могла предположить наличие у хозяйки дома подобных мотивов, и попадали в Молли. В детстве ее часто называли непослушной и вспыльчивой, но только сейчас она начала понимать, сколь горячим нравом обладает. То, что не задевало Роджера и не раздражало Синтию, заставляло кипеть кровь Молли; и теперь, стоило ей понять, что миссис Гибсон старается сократить визиты Роджера елико возможно, она неизменно оставалась настороже, высматривая признаки подобного желания. Она читала мысли мачехи, как открытую книгу, когда та намекала на то, что сквайр остается в одиночестве после отъезда Осборна из Холла и что сам Роджер слишком долго гостит у друзей в течение дня.

– Мистер Гибсон и я были бы в восторге, если бы вы могли остаться у нас на ужин. Но, разумеется, мы не можем позволить себе подобное проявление эгоизма, ведь тогда ваш отец останется совсем один. Только вчера мы удивлялись, как он переносит одиночество, бедный старый джентльмен!

Или, стоило Роджеру прийти с букетом ранних роз, как Синтии предписывалось незамедлительно подняться к себе и отдохнуть, тогда как Молли должна была сопровождать миссис Гибсон в какой-нибудь выдуманной прогулке или визите. Невзирая на все это, Роджер, который еще с детства уверился в дружеском к себе расположении мистера Гибсона, отказывался понимать, что стал нежеланным гостем. Если ему не удавалось повидать Синтию, это становилось для него личной трагедией. Во всяком случае он выслушивал, как она себя чувствует, и оставлял какую-нибудь безделицу, которая, по его мнению, должна была ей понравиться. Он мог зайти четыре или пять раз, дабы увидеть ее хотя бы единожды и тем вознаградить себя за верность. В конце концов настал такой день, когда миссис Гибсон перешла все границы своего уничижительного к нему отношения и в приступе непривычной резкости, поскольку по натуре она была мирной, позволила себе откровенную грубость.

Синтии стало намного лучше. Тонизирующее снадобье умиротворило ее растревоженную душу, хотя вслух она в этом ни за что не призналась бы; к ней вернулись прежний цветущий вид и беспечность, так что оснований для тревог не осталось. Миссис Гибсон вышивала гладью в гостиной, а обе девушки сидели у окна; Синтия весело смеялась над попытками Молли имитировать французское произношение, когда та читала страницу из Вольтера. Дело в том, что приказа – или фарса – заняться «серьезным чтением» по утрам никто не отменял, хотя лорд Холлингфорд, который и внушил миссис Гибсон эту мысль, пусть даже невольно, укатил обратно в город, так и не повидав Молли, на что еще в ночь бала рассчитывала миссис Гибсон. Воздушный замок разбился вдребезги. Было раннее утро; июньский денек выдался восхитительным, и воздух благоухал ароматами цветов и свежей зелени. Девушки, для видимости изображая занятия французским, тайком высовывались из открытого окна, пытаясь дотянуться до вьющихся роз. Наконец им это удалось, и букет уже лежал на коленях Синтии. Правда, много лепестков осыпалось и красота его пострадала непоправимо, однако над диванчиком витал сладостный аромат. Миссис Гибсон раз или два упрекнула их за неуместную веселость, что мешало ей считать стежки в узоре. Нынче утром она поставила себе целью непременно вышить определенный объем, ибо принадлежала к тем натурам, кто придает бесконечную важность выполнению мелких намерений в отношении пустяковых задач, поставленных безо всяких на то оснований.

Доложили о приходе мистера Роджера Хэмли.

– Как же он мне надоел! – отодвигая от себя пяльцы, проговорила миссис Гибсон, нимало не заботясь о том, что гость может ее услышать.

Протянув ему ледяную безжизненную руку, она небрежно приветствовала его, не сводя глаз со своей прерванной вышивки. Роджер сделал вид, будто не заметил оказанного ему приема, и отошел к окну.

– Какая прелесть! – вырвалось у него. – Теперь, когда распустились ваши собственные, в розах Хэмли более нет нужды.

– Вынуждена с вами согласиться, – подхватила миссис Гибсон, прежде чем Синтия или Молли успели открыть рот, хотя обращался он именно к ним. – Вы были крайне любезны, так долго принося нам свои цветы. Но теперь, когда у нас есть собственные, вам более не о чем беспокоиться.

Он взглянул на нее с легким удивлением, и его честное лицо омрачилось. Пожалуй, дело было даже не в словах, а в тоне, которым они были сказаны. Миссис Гибсон проявила изрядную смелость, нанеся первый удар, но останавливаться на достигнутом она не собиралась и решила развить успех. Молли, пожалуй, почувствовала бы себя уязвленной куда сильнее, если бы не заметила румянца, окрасившего щеки Синтии. Она ждала, чтобы подруга заговорила первой, потому что защиту Роджера, если он действительно в ней нуждался, можно было благополучно доверить острому язычку Синтии.

Молодой человек протянул руку к осыпавшемуся букету роз, который лежал у Синтии на коленях.

– Во всяком случае, – сказал он, – мое беспокойство, если миссис Гибсон и впрямь полагает его таковым, будет более чем вознаграждено, если мне будет позволено взять вот это.

– Меняем старые лампы на новые, – заметила Синтия, с улыбкой протягивая ему букет. – Хотелось бы мне всегда покупать такие прелестные букеты, что вы прислали нам, и столь же дешево.

– Ты забываешь о потраченном времени, какое, по моему мнению, мы должны записать в оплату, – вмешалась ее мать. – Право слово, мистер Хэмли, нам придется научиться закрывать перед вами двери, если вы и дальше будете приходить так же часто, да еще в столь ранний час! Я полагаю необходимым регулярно трудиться после завтрака вплоть до обеда. А еще я намерена привить Молли и Синтии привычку к серьезному чтению и учебе, столь желанным у девушек их возраста, если они надеются когда-либо стать образованными и воспитанными женщинами. Однако ранние визитеры делают соблюдение этих принципов практически невозможным.

Все это было сказано тоном неискреннего участия, который в последнее время действовал Молли на нервы, как скрип ножа по стеклу. Роджер переменился в лице. Румянец сошел с его щек, и он нахмурился. Но уже в следующий миг к нему вернулась его обычная непосредственность. Почему, задался он вопросом, ему бы и не поверить ей? Время для визита и впрямь было ранним, и он нарушил привычный ритм занятости. Поэтому после недолгой паузы он сказал:

– Полагаю, что действительно проявил легкомыслие, и больше приходить так рано я не буду. Но сегодня у меня есть оправдание: брат посвятил меня в ваши планы относительно прогулки в лес Херст-Вуд, когда расцветет шиповник. В этом году он зацвел раньше обычного – я уже был там и видел собственными глазами. Осборн говорил о том, что вы намеревались провести там целый день, выйдя еще до обеда…

– План был составлен с участием мистера Осборна Хэмли. Не может быть и речи о том, чтобы мы отправились без него! – ледяным тоном заявила миссис Гибсон.

– Сегодня утром я получил от него письмо, в котором он сообщает о вашем желании и добавляет, что, скорее всего, вернется домой только после того, как они отцветут. Как мне представляется, смотреть там особенно не на что, но денек сегодня выдался чудесный, и я решил, что прогулка в лес Херст-Вуд станет отличным поводом побывать на свежем воздухе.

– Благодарю вас. Как вы добры! И как великодушны, если готовы пожертвовать ради нас своим желанием проводить как можно больше времени с отцом.

– Рад сообщить, что моему отцу стало намного лучше и теперь основную часть времени он проводит в полях. У него в обычае гулять в одиночку, и я… мы полагаем, что будет лучше, если удастся настолько вернуть его к прежним привычкам, насколько это возможно.

– А когда вы возвращаетесь в Кембридж?

В ответе Роджера сквозила неуверенность:

– Пока не знаю. Как вам, быть может, известно, меня избрали членом совета колледжа. И мои планы на будущее остаются неопределенными. Я подумываю о том, чтобы в самом скором времени съездить в Лондон.

– Ах! Лондон – самое подходящее место для молодого человека, – заявила миссис Гибсон с такой убежденностью, словно давно размышляла над этим вопросом. – Не будь мы настолько заняты сегодня утром, я, пожалуй, не устояла бы перед соблазном сделать исключение из общего правила. Еще одно исключение, поскольку ваши ранние визиты вынудили нас пойти на и без того многочисленные уступки. Но, быть может, мы все же увидим вас перед отъездом?

– Всенепременно. Я обязательно еще зайду к вам, – ответил он и поднялся, чтобы уйти, все еще держа в руке растрепанные розы. Но потом, обращаясь к одной лишь Синтии, Роджер добавил: – В Лондоне я пробуду не более двух недель или около того. Не могу ли я что-либо для вас сделать? Или для вас? – И он слегка повернулся в сторону Молли.

– Нет, но все равно большое спасибо, – очень мило поблагодарила его Синтия, после чего, повинуясь внезапному порыву, высунулась из окна и сорвала для него несколько полураспустившихся роз. – Вы их заслужили, а этот жалкий букет лучше выбросить.

Глаза его засияли, а на щеках расцвел жаркий румянец. Он взял предложенные цветы, но первый букет выбрасывать не стал.

– Во всяком случае, я могу наведаться к вам после ленча, и тогда полдень и вечер станут самым восхитительным временем дня на месяц вперед. – Эти слова были адресованы Молли и Синтии, но в сердце своем он обращался лишь к последней.

Миссис Гибсон сделала вид, будто не расслышала того, что сказал Роджер, и вновь протянула ему свою вялую ручку.

– Полагаю, мы увидим вас после вашего возвращения. Прошу вас передать вашему брату, что мы очень ждем его в гости.

Когда он вышел из комнаты, сердце Молли переполняли нахлынувшие чувства. Она наблюдала за его лицом и прочла некоторые из охвативших Роджера эмоций: разочарование, оттого что они не согласились провести денек в Херст-Вуд, запоздалое осознание, что супруга мистера Гибсона, старого друга их семьи, полагает его присутствие нежелательным. Пожалуй, все это задело Молли куда сильнее, чем самого Роджера. Его просветлевший взгляд, когда Синтия подарила ему несколько бутонов, означал прилив восхищения куда более очевидного, нежели боль, которая скрывалась за его предыдущей серьезностью и растерянностью.

– Не могу понять, отчего он вечно является в столь неурочный час, – недовольно произнесла миссис Гибсон едва ли не раньше, чем Роджер успел выйти из комнаты. – А вот Осборн – совсем другое дело; с ним мы по-настоящему близки: он пришел и стал нашим другом в то самое время, пока его туповатый братец сушил мозги над математикой в Кембридже. Член совета Тринити, скажите на милость! Как бы мне хотелось, чтобы он остался там и более не наведывался сюда, полагая, что если я пригласила Осборна присоединиться к нам, то мне все равно, который из братьев откликнется на мой зов.

– Короче говоря, одному позволительно украсть лошадь, а другому даже нельзя заглянуть через забор, – заявила Синтия, обиженно надув губы.

– Поскольку их друзья относятся к обоим братьям совершенно одинаково, а они очень дружны между собой, то нет ничего удивительного в том, что Роджер полагает, что и ему будет оказан теплый прием там, куда Осборну позволено приходить в любое время дня и ночи, – с негодованием подхватила Молли. – Роджер «сушит мозги»! Роджер – тупица! Как вы можете так говорить?

– Очень хорошо, дорогие мои! Когда я была молода, то девушкам вашего возраста не подобало возмущаться, когда на часы, в которые они должны были принимать визиты молодых людей, накладывалось небольшое ограничение. И при этом они наверняка пришли бы к выводу, что у их родителей имеются веские причины не одобрять визиты определенных джентльменов, пусть даже они с гордостью и удовольствием принимали других членов той же самой фамилии.

– Но ведь именно об этом и я говорила, мама, – сказала Синтия, глядя на мать с выражением невинной растерянности на лице. – Одному позволительно…

– Помолчи, дитя мое! Все поговорки вульгарны, а уж эта, на мой взгляд, самая вульгарная из всех. Ты уже нахваталась грубости и неотесанности у Роджера Хэмли, Синтия!

– Мама! – вспылила Синтия. – Ты можешь оскорблять меня, но Роджер Хэмли был очень добр ко мне, пока мне нездоровилось, и я не потерплю, чтобы ты унижала его достоинство. Если он груб и неотесан, тогда и я не стану возражать против того, чтобы быть грубой и неотесанной, потому что, как мне представляется, это означает доброту и приятность, а также подношение красивых цветов и презентов.

При этих словах глаза Молли наполнились слезами. Она готова была расцеловать Синтию за ее горячую поддержку, но, боясь выдать обуревавшие ее эмоции и «устроить сцену», как миссис Гибсон называла любые проявления теплых чувств, она поспешно отложила в сторону книгу, взбежала наверх в свою комнату и заперла за собой дверь, чтобы перевести дух. Когда получасом позже Молли вернулась в гостиную, на лице ее были заметны следы слез. Спокойно и сдержанно она прошла прямиком к своему месту, где все еще сидела обиженная и недовольная Синтия, невидящим взглядом уставившись в окно. А миссис Гибсон тем временем громко и увлеченно считала вслух стежки.

Глава 29. Партизанская война

За месяцы, прошедшие после смерти миссис Хэмли, Молли много раз задумывалась о тайне, обладательницей которой стала против своей воли в библиотеке Холла в последний день своего пребывания там. Ее неопытному уму представлялось настолько чуждым и неслыханным, что мужчина может быть женат, но при этом не жить со своей женой, что сын может вступить в священный брачный союз, не испросив согласия у своего отца и не получив признания в качестве мужа женщины, известной или неизвестной тем, с кем он поддерживает ежедневные контакты, что иногда ей казалось, будто те десять минут откровения были всего лишь сном. И Роджер, и Осборн с тех пор никогда больше не заговаривали на эту тему, храня полное и абсолютное молчание. Ни единый взгляд или заминка не выдавали и намека на нее. Создавалось впечатление, будто этой тайне не было места в их жизни. Во время следующей встречи с Молли мысли их были заняты печальным событием и его последствиями – недавней смертью матери, а позже они и вовсе встречались с ней очень редко, с большими перерывами между встречами. Иногда она думала, что братья уже и не помнят, как она узнала их главный секрет. Молли часто ловила себя на том, что и сама забыла о нем, хотя он постоянно присутствовал в ее подсознании, позволяя ей проникнуть в подлинную природу чувств Осборна к Синтии. Как бы там ни было, она ни разу ни на мгновение не заподозрила, что его ласковое и нежное обхождение с Синтией означает еще что-либо, помимо дружеской вежливости. Возможно, это было странно, но в последнее время Молли стало казаться, будто Осборн относится к ней так же, как в свое время Роджер; младшего Хэмли она считала кем-то вроде брата и для себя, и для Синтии, коим мог стать любой молодой человек, с которым они не были знакомы с самого детства и не состояли в родстве. Она решила, что после смерти матери манеры Осборна, как и характер, значительно улучшились. Он избавился от своего сарказма, привередливости и капризности, тщеславия и самоуверенности. Сейчас она была склонна полагать, что вся эта манерность речи или поведения была попыткой скрыть собственную застенчивость или ранимость натуры, а заодно и уберечь свое настоящее «я» от любопытных глаз.

Быть может, замашки Осборна и его манера изъясняться остались бы теми же самыми, окажись он среди новых людей, но Молли видела его лишь в привычном окружении, где он был хорошо знаком со всеми. Тем не менее он действительно изменился, причем в лучшую сторону, хотя, пожалуй, и не настолько, как в то готова была поверить Молли. Подобное преувеличение с ее стороны вполне естественно объяснялось тем, что Осборн, заметив искреннее преклонение Роджера перед Синтией, отошел в сторону, дабы не мешать брату. В таких случаях он переключал свое внимание на Молли и заводил с ней разговор, дабы не становиться между Роджером и Синтией. Пожалуй, можно даже сказать, что Осборн предпочитал Молли, поскольку с нею ему необязательно было поддерживать светскую болтовню, если он был не в настроении, и они пребывали в тех счастливых отношениях, когда молчание вполне допустимо и когда не надо прилагать усилий, чтобы преодолеть собственное расположение духа. Иногда даже случалось, что Осборн, как в былые времена, становился саркастичным и привередливым, приводя Роджера в изрядное раздражение тем, что уверял, будто Молли красивее Синтии.

– Помяни мое слово, Роджер. Через пять лет столь очаровательная блондинистая рыжинка Синтии станет самую чуточку грубоватой, а фигура ее раздастся, тогда как Молли обретет новое изящество и грациозность. Я полагаю, что она еще продолжает расти. Нет, я даже уверен, что она стала выше с тех пор, как я впервые увидел ее прошлым летом.

– Глаза мисс Киркпатрик навсегда останутся образцом совершенства. Не представляю, что могло бы с ними сравниться: мягкие, серьезные, трогательные, нежные… А цвет у них просто божественный! Я часто ищу что-либо сопоставимое в природе. Они не похожи на фиалки – эта лазурь в глазах слишком уж напоминает физическую слабость зрения, но и на небо они тоже не похожи – в том цвете присутствует намек на жестокость.

– Перестань, ты пытаешься подобрать им соответствие так, словно ты драпировщик, а они кусок ленты. Скажи просто: «Ее глаза для меня – путеводная звезда», и все станет понятно! Мне, например, нравятся серые глаза Молли и ее черные кудри. На мой взгляд, ни одна женщина не может сравниться с ней в этом отношении. Но, разумеется, это лишь вопрос вкуса.

И вот теперь уехали оба – и Роджер, и Осборн. Несмотря на все то, что наговорила миссис Гибсон о визитах Роджера – дескать, он приходит всегда не вовремя и только нарушает заведенный распорядок, – теперь, когда они прекратились, она уже начала подумывать, что именно Роджеру, часто навещавшему их, они обязаны некоторым разнообразием своей размеренной жизни. Он привносил некую новизну, отличавшуюся от затхлой атмосферы Холлингфорда. Они с братом всегда готовы были сделать тысячу безымянных незаметных вещей, которые для женщины может сделать только мужчина, или оказать мелкую услугу, на которую у мистера Гибсона вечно не хватало времени, потому что практика доброго доктора расширялась не по дням, а по часам. Он-то полагал, что все дело в его навыках и опыте и, пожалуй, пришел бы в ужас, если бы узнал, что многие из его пациентов посылали за ним только потому, что к его услугам прибегали в Тауэрз. Впрочем, чего-то в этом роде и следовало ожидать, учитывая невысокую плату, давным-давно установленную семейством Камноров. Денег, которые он получал за визиты в поместье, не хватило бы даже на корм для его лошади, но леди Камнор еще в молодости сформулировала это следующим образом:

– Человеку, только-только обзаводящемуся врачебной практикой в здешних местах, очень пригодится упоминание о том, что его всегда рады видеть в этом доме!

Итак, по негласной договоренности, престиж был продан и куплен, но ни продавец, ни покупатель не уточняли природу совершенной сделки. В целом частое отсутствие мистера Гибсона было только к лучшему. Он и сам так думал иногда, слушая бессвязные жалобы супруги или ее пустую болтовню о вещах, которые его ничуть не интересовали, и осознавая, сколь хрупкими и непрочными оказались все ее якобы возвышенные чувства. Тем не менее он не позволял себе сожалеть о сделанном шаге; он совершенно добровольно затыкал уши и закрывал глаза на множество мелочей, которые, по его твердому убеждению, непременно привели бы его в раздражение, если бы он обратил на них внимание, а во время своих одиноких разъездов заставлял себя думать исключительно о преимуществах, коих добился благодаря женитьбе. Он получил непревзойденную дуэнью, если уж не любящую мать, для своей маленькой девочки, а также умелую управительницу своего домашнего хозяйства, прежде пребывавшего в беспорядке, и привлекательную женщину, которую столь приятно было видеть во главе стола. Более того, в положительную сторону чашу весов склоняла и Синтия. Она стала отличной спутницей для Молли; обе девушки были явно привязаны друг к другу. Женское общество матери и дочери вполне устраивало как его самого, так и его ребенка, – правда, только тогда, когда миссис Гибсон демонстрировала хотя бы каплю здравого смысла и не впадала в чрезмерную сентиментальность, мысленно добавлял мистер Гибсон. Но затем он одергивал себя, поскольку не желал углубляться в ее недостатки и слабые стороны, давая им точные определения. Во всяком случае особой она была безобидной и безвредной, да и в роли мачехи относилась к Молли без предубеждения. Конечно, она неизменно ставила себе это в заслугу, обращая внимание на то, что не похожа на других женщин в этом отношении. И вдруг глаза мистера Гибсона наполнились слезами, когда он вспомнил, сколь тихой и сдержанной на эмоции стала его маленькая Молли в своем отношении к нему и как раз или два, когда они столкнулись на лестнице и оказались без свидетелей, дочь крепко обняла его за шею и поцеловала в приливе печальной любви и привязанности. Но уже через мгновение он принялся насвистывать старинный шотландский мотив, услышанный им еще в детстве, который ни разу с той поры не приходил ему на память. А еще пять минут спустя мистер Гибсон был слишком занят, осматривая коленку маленького мальчика, пораженную белой опухолью[87], и раздумывая о том, как помочь его бедной матери, которая весь день занималась поденной работой, а по ночам слушала стоны своего ребенка. Так что задаваться мыслями о собственных тревогах и заботах, которые, если даже и существовали, но были слишком мелкими и пустяковыми по сравнению с жестокой реальностью этой безнадежной напасти, ему было недосуг.

Осборн вернулся домой первым. Собственно говоря, он приехал почти сразу же после отъезда Роджера. Но его одолевала апатия, ему нездоровилось, и он не чувствовал в себе сил для долгих утомительных прогулок, поэтому минула неделя или даже больше, прежде чем Гибсоны узнали о том, что он живет в Холле, да и то помог им в этом случай. Мистер Гибсон встретил Осборна на одной из проселочных дорог близ Хэмли. Будучи опытным хирургом, он сразу же обратил внимание на походку молодого человека и, только подъехав ближе, понял, кто перед ним. Догнав его, он сказал:

– Осборн, это ты? А я поначалу решил, что впереди ковыляет какой-то пожилой мужчина лет этак пятидесяти! А я и не знал, что ты вернулся.

– Да, вернулся, – подтвердил Осборн, – почти десять дней тому. Пожалуй, мне следовало бы дать об этом знать вашим домашним, потому что я пообещал миссис Гибсон нанести ей визит сразу по возвращении. Но, говоря по правде, сейчас я решительно ни на что не годен – здешний воздух угнетает меня, в доме мне нечем дышать и после столь короткой прогулки я уже чувствую себя смертельно уставшим.

– Тебе лучше немедленно вернуться домой, а я загляну к вам и осмотрю тебя сразу же, как только навещу Роу.

– Нет, прошу вас, не надо приезжать только из-за меня! – взмолился Осборн. – Моего отца и так безмерно раздражают мои частые, как он уверяет, отлучки, хотя в последний раз это было шесть недель назад. Мою вялость он приписывает тому, что я долго отсутствовал. Вам ведь известно, что финансами распоряжается он, – добавил Осборн со слабой улыбкой, – а я оказался в нелепом положении нищего наследника, хотя воспитывали меня так… Собственно, время от времени я вынужден уезжать из дому, и, если отец утвердится во мнении, что отлучки дурно сказываются на моем здоровье, он вообще перестанет содержать меня.

– Могу я поинтересоваться, где ты проводишь время, когда отсутствуешь в Хэмли-холле? – осведомился мистер Гибсон после некоторых колебаний.

– Нет! – с неохотой отозвался Осборн. – Я могу сообщить вам только то, что останавливаюсь у друзей. Я веду образ жизни, который должен оказывать благотворное влияние на состояние моего здоровья, поскольку он отличается исключительной простотой и рациональностью, а заодно и делает меня счастливым. Вот видите, я рассказал вам о себе больше, чем известно даже моему отцу. Он никогда не спрашивает у меня, где я был. Впрочем, я и не сказал бы ему, даже если бы он спросил… По крайней мере я думаю, что не сказал бы.

Мистер Гибсон в молчании поехал рядом с Осборном.

– Осборн, в какие бы неприятности ты ни попал, я настоятельно советую тебе рассказать своему отцу обо всем. Я знаю его и не сомневаюсь, что поначалу он рассердится, однако же потом успокоится, можешь мне поверить. Тем или иным способом, но он найдет деньги, чтобы рассчитаться с твоими долгами и освободить тебя от них, если в этом и состоит твоя трудность. Если же дело не в этом, то не забывай, что он по-прежнему остается твоим лучшим другом. Я совершенно уверен в том, что именно отчужденность, возникшая между вами, сказывается столь пагубно на твоем здоровье.

– Нет, – возразил Осборн. – Прошу прощения, но дело не в этом. Я действительно расклеился. Полагаю, нежелание сталкиваться с неудовольствием сквайра является побочным признаком моего недомогания. Но я даю вам слово, что главная причина не в нем. Шестое чувство подсказывает мне, что со мною действительно что-то серьезно не в порядке.

– Не стоит противопоставлять инстинкт профессиональному опыту, – бодро произнес мистер Гибсон.

Он спешился и, забросив поводья на руку, осмотрел язык Осборна и пощупал его пульс, задавая при этом многочисленные вопросы. В конце концов он заявил:

– Мы скоро поставим тебя на ноги, хотя мне и хотелось бы побеседовать с тобой наедине, в отсутствие этого благородного, но непослушного животного. Было бы славно, если бы ты прискакал к нам завтра на ленч, у нас будет и доктор Николс, который приедет взглянуть на старого Роу. Так что тебе представится прекрасная возможность выслушать мнение двух докторов вместо одного. А теперь ступай домой, для столь жаркого полдня ты прогулялся вполне достаточно. И прекращай хандрить, прислушиваясь к голосу своего некомпетентного шестого чувства.

– А что еще мне остается? – вопросил Осборн. – С отцом мы почти не общаемся, а бесконечно читать и писать невозможно, особенно если от этого занятия нет никакого толку. Признаюсь вам – только по секрету, имейте в виду, – что я пытался опубликовать некоторые из своих стихотворений. И теперь знаю: нет никого, кто лучше издателя способен лишить вас самомнения, если оно вам присуще. Ни одна живая душа не согласилась принять их даже в дар.

– Ого! Вот, значит, в чем дело, мастер Осборн! Я так и думал, что у твоей депрессии имеется причина психического толка. На твоем месте я бы не забивал себе голову подобными вещами, хотя прекрасно понимаю, что это легче сказать, чем сделать. Попытай счастья в прозе, если уж не получается удовлетворить издателей поэзией. Но в любом случае не стоит убиваться из-за пролитого молока[88]. Я не могу более задерживаться. Итак, приходи к нам завтра, как я уже говорил. Учитывая мудрость двух докторов и глупость трех женщин, мы наверняка сумеем немного развеселить тебя.

С этими словами мистер Гибсон вновь поднялся в седло и двинулся дальше крупной, подпрыгивающей рысью, известной всей округе под названием «докторская иноходь».

«Мне не нравится, как он выглядит, – сказал себе вечером мистер Гибсон, сидя над своим дневником и вспоминая события минувшего дня. – А тут еще его пульс. Но как часто мы все ошибаемся; ставлю десять против одного, что мой собственный тайный враг затаился ближе ко мне, чем его – к нему, даже принимая во внимание худший из возможных сценариев».

На следующее утро Осборн явился задолго до ленча, и никто не возразил против того, что он нанес визит слишком рано. Он чувствовал себя лучше и почти не проявлял признаков недомогания. Те же немногие, что оставались, быстро рассеялись после радушного приема, оказанного ему домашними мистера Гибсона. Молли и Синтия наперебой рассказывали ему о тех небольших событиях, что произошли за время его отсутствия, или же делились с ним своими умозаключениями по поводу незаконченных прожектов. Синтия то и дело порывалась беззаботно и игриво поинтересоваться у него, где он пропадал и чем занимался, но Молли, прекрасно знавшая правду, всякий раз вмешивалась, умело спасая его от болезненных уклончивых ответов, – причем они оказались бы куда болезненнее для нее, чем для него.

Речь миссис Гибсон была, как обычно, бессвязной и отрывочной, хвалебной и сентиментальной, тем не менее в целом она прозвучала очень мило и подействовала на него успокаивающе, хоть Осборн и улыбался про себя. Наконец к ним присоединились доктор Николс и мистер Гибсон. Они уже успели посовещаться относительно состояния здоровья Осборна, и время от времени старый опытный доктор окидывал молодого человека проницательным взглядом.

Затем последовал ленч, во время которого все были веселы и голодны, за исключением хозяйки, которая пыталась утолить свой дневной аппетит самым щадящим – то есть благовоспитанным – образом, решив (ошибочно), что доктор Николс – наиболее подходящий человек, дабы попрактиковаться на нем в изображении недомогания. Естественно, она рассчитывала на то, что он выкажет вежливое сочувствие ее недугам, которое каждый гость обязан выразить хозяйке, жалующейся на свое хрупкое здоровье. Но старый доктор был слишком умен, чтобы попасть в эту ловушку. Он то и дело предлагал ей попробовать самые грубые кушанья из поданных на стол и в конце концов заявил, что если она не может заставить себя съесть ни кусочка холодной говядины, то пусть отведает маринованного луку. При этом глаза его лукаво поблескивали, так что любому постороннему наблюдателю стало бы ясно, что он изволит шутить. Но поскольку мистер Гибсон, Синтия и Молли в этот момент спорили с Осборном по поводу высказанного им некоего литературного предпочтения, миссис Гибсон оказалась полностью во власти доктора Николса. После ленча она без сожаления покинула комнату, предоставив ее джентльменам, а впоследствии отзывалась о докторе Николсе не иначе, как «тот мужлан».

Вскоре Осборн поднялся наверх и, по своему обыкновению, заговорил о новых книгах и принялся расспрашивать девушек об их успехах в музицировании. Миссис Гибсон пришлось отлучиться, дабы нанести несколько визитов, и она оставила их троих одних. Спустя некоторое время они переместились в сад, где Осборн устроился в кресле, Молли принялась подвязывать гвоздики, а Синтия беззаботно и грациозно собирала цветы.

– Надеюсь, вы заметили разницу в наших занятиях, мистер Хэмли? Как вы сами видите, Молли посвящает себя полезным делам, а я – украшательству. А куда вы отнесете собственное времяпрепровождение? Полагаю, что вы могли бы помочь одной из нас, вместо того чтобы изображать из себя важного сеньора.

– Я даже не знаю, чем мог бы заняться, – ответил он, и в голосе его прозвучала горечь. – Я бы хотел оказаться полезным, но не представляю, как это сделать. Да и украшательство меня более не привлекает. Боюсь, вам придется предоставить меня самому себе. Кроме того, я несколько устал после того, как добрые доктора осматривали и мяли меня, забрасывая вопросами.

– Как, неужели вы хотите сказать, что они опять набросились на вас после ленча? – воскликнула Молли.

– Да, именно так. Пожалуй, они бы и дальше мучили меня, не войди столь кстати миссис Гибсон.

– А я думала, что мама уже давно ушла! – заметила Синтия, порхая между клумбами, когда до нее донеслись обрывки разговора.

– Она вошла в столовую минут пять тому. Она вам нужна? Я вижу, как она прямо сейчас пересекает холл. – И Осборн привстал в кресле.

– О нет, ничуть! – отозвалась Синтия. – Мама столь поспешно покинула нас, что я решила, будто она давно ушла. Ей нужно было выполнить какое-то поручение леди Камнор, и она рассчитывала перехватить экономку, которая всегда бывает в городе по четвергам.

– Семейство приедет в Тауэрз этой осенью?

– Полагаю, что да. Но в точности я не знаю, да и мне нет до этого дела. Они не слишком дружелюбно ко мне расположены, – продолжала Синтия, – и я отвечаю им взаимностью.

– Я бы сказал, что столь неожиданная дискриминация должна была заинтересовать вас и выставить их в несколько экстраординарном свете, – галантно заметил Осборн.

– Это комплимент? – притворившись, будто погрузилась в глубокое раздумье, шутливо поинтересовалась Синтия. – Если кто-то решит сделать мне комплимент, то пусть он будет коротким и ясным. Я становлюсь очень глупой, когда речь заходит о скрытых смыслах.

– В таком случае выражения «вы очень милы» или «у вас очаровательные манеры» – то, что вам нужно. А я, с вашего позволения, льщу себя мыслью о том, что заворачиваю свои засахаренные сливы очень аккуратно.

– В таком случае прошу вас записать их на бумаге, и тогда я на досуге произведу их подробный анализ.

– Нет! Это было бы чрезвычайно хлопотно. Я готов пойти вам навстречу и в следующий раз постараюсь выражаться ясно и недвусмысленно.

– О чем это вы говорите? – спросила Молли, опираясь на свою легкую лопату.

– О том, как лучше всего делать комплименты, – отозвалась Синтия, подхватывая с земли корзинку с цветами, но не собираясь прерывать беседу.

– Мне они не нравятся в любом виде, – заметила Молли. – Хотя, быть может, для меня они что кислый виноград[89].

– Ерунда! – сказал Осборн. – Хотите знать, что я слышал о вас на балу?

– Или мне позвать мистера Престона, – подхватила Синтия, – чтобы он опередил вас? Это будет все равно что повернуть кран – в мгновение ока тебя захлестнет поток льстивых речей. – При этих словах ее губка презрительно оттопырилась.

– В отношении тебя – очень может быть, – сказала Молли, – но только не меня.

– В отношении любой женщины. В его представлении это лучший способ понравиться. С твоего позволения, Молли, я могу устроить эксперимент, и ты сама сможешь судить, окажется он успешным или нет.

– Нет, прошу тебя, ни в коем случае! – всполошилась Молли. – Я его терпеть не могу!

– Почему же? – осведомился Осборн, в котором ее горячность породила слабое любопытство.

– О! Не знаю. Мне кажется, он просто не понимает, какие чувства могут испытывать другие люди.

– Даже если бы он их и понимал, то ему не было бы до твоих чувств никакого дела, – сказала Синтия. – И, кстати, он вполне может догадываться, когда его присутствие нежелательно. Если он решает остаться, то ему все равно, хотят его видеть или нет.

– Послушайте, но это очень интересно, – высказался Осборн. – Это похоже на строфу и антистрофу в греческом хоре. Прошу вас, продолжайте.

– А вы разве незнакомы?

– Нет, я знаю его в лицо, и, по-моему, однажды нас представили друг другу. Но, понимаете ли, у себя в Хэмли мы гораздо дальше от Эшкомба, чем вы в Холлингфорде.

– Вот как! Но он должен занять место мистера Шипшенкса и тогда насовсем переселится сюда, – сказала Молли.

– Молли! Кто тебе такое сказал? – осведомилась Синтия тоном, совершенно не похожим на тот, которым она разговаривала до сих пор.

– Папа. Разве ты не слышала? Или нет! Это было еще до того, как ты сошла вниз сегодня утром. Папа встретил вчера мистера Шипшенкса, и тот сообщил ему, что все уже решено. Неужели вы не помните? Слухи об этом ходили еще весной.

Услышав эту новость, Синтия надолго погрузилась в молчание. В конце концов она заявила, что собрала все цветы, какие хотела, и что жара стала настолько невыносимой, что она предпочитает уйти в дом. Вскоре откланялся и Осборн. Но Молли поставила себе задачу выкопать корни всех растений, которые уже отцвели, а на их месте разбить новую клумбу. Покончив с этим, она почувствовала, что устала и вспотела, и направилась к себе наверх, дабы отдохнуть и переодеться. По своему обыкновению она попробовала разыскать Синтию, но на ее негромкий стук в дверь спальни напротив никто не откликнулся. Решив, что Синтия могла заснуть и теперь лежит на сквозняке под открытым окном, девушка тихонько вошла внутрь. Синтия распростерлась на кровати в такой позе, словно с размаху бросилась на нее, презрев все удобства. Она не шевелилась. Молли взяла шаль и уже собралась накрыть ею подругу, как вдруг та открыла глаза и сказала:

– Это ты, дорогая? Не уходи. Мне приятно сознавать, что ты рядом.

Она вновь закрыла глаза и застыла в неподвижности еще на несколько минут. Потом Синтия села на постели, откинула волосы со лба и вперила в Молли пристальный взгляд горящих глаз.

– Знаешь, о чем я думаю, дорогая? – спросила она. – Я думаю о том, что прожила здесь достаточно долго и что теперь мне лучше наняться куда-нибудь гувернанткой.

– Синтия, что ты такое говоришь? – в ужасе воскликнула Молли. – Тебе, наверное, приснился кошмар. Ты переутомилась, – продолжала она, присаживаясь на краешек кровати.

Она взяла безвольную руку Синтии и принялась ласково поглаживать ее – этому она научилась у своей матери. Мистер Гибсон, подметив этот ее жест, часто спрашивал себя, что это – перешедший по наследству инстинкт или живая память о ласке и нежности давно умершей женщины.

– Молли, какая ты все-таки добрая и милая. Сомневаюсь, что, если бы меня воспитывали так, как тебя, я бы сумела сохранить эти качества. Впрочем, меня изрядно помотало по свету.

– Тогда не уходи, чтобы тебя опять куда-нибудь не забросило, – негромко отозвалась Молли.

– Ах, дорогая! Нет, мне лучше уйти. Но, понимаешь, еще никто и никогда не любил меня так, как ты и, думаю, еще твой отец… Ведь он меня любит, не так ли? А самой отказаться от такого очень трудно.

– Синтия, мне кажется, что тебе нездоровится или же ты еще не проснулась окончательно.

Синтия сидела на постели, подтянув колени к груди и обхватив их обеими руками, и смотрела куда-то в пустоту перед собой.

– Что ж! – сказала она наконец и тяжело вздохнула. Но, заметив встревоженное выражение на лице у Молли, улыбнулась и добавила: – Полагаю, от судьбы не уйдешь, а в любом другом месте я останусь в полном одиночестве и безо всякой защиты.

– Что ты имеешь в виду под «судьбой»?

– Хороший вопрос, маленькая моя, – обронила Синтия, которая, похоже, пришла в себя. – Но это не про меня. Будучи в глубине души отъявленной трусихой, я все-таки буду драться.

– С кем? – с беспокойством осведомилась Молли, желая раскрыть эту тайну – если она существовала – до конца и надеясь отыскать лекарство от отчаяния, в котором она застала подругу, войдя в ее спальню.

А Синтия вновь погрузилась в свои мысли, но потом, уловив эхо последних слов Молли, ответила:

– С кем? О! Драться с кем? Со своей судьбой, с кем же еще? Или я недостойная молодая леди, чтобы иметь ее? Молли, дитя мое, какой бледной и серьезной ты выглядишь! – сказала она и неожиданно поцеловала ее. – Ты не должна так сильно беспокоиться обо мне, я не настолько хороша и добра для этого. Давным-давно я вынуждена была признать, что являюсь совершенно бессердечной обузой!

– Какой вздор! Перестань говорить чепуху, Синтия!

– А еще я бы хотела, чтобы ты не воспринимала меня буквально, как перевела это выражение в школе одна ученица из Англии. О, как же здесь жарко! Неужели прохлада никогда не наступит? Дитя мое! Какие у тебя грязные руки и лицо, а я целовала тебя и теперь, наверное, перепачкалась сама. Правда, так могла бы сказать моя мама? Впрочем, сейчас ты больше похожа на пашущего Адама, чем на прядущую Еву[90].

Слова эти произвели на Молли именно то действие, на которое и рассчитывала Синтия. Чистюля Молли вдруг обратила внимание на то, что вся перепачкалась землей, о чем она совсем забыла, приводя в чувство подругу, и поспешно убежала к себе в комнату.

Когда Молли ушла, Синтия бесшумно заперла дверь. Затем, достав из стола кошель, она стала пересчитывать наличные деньги. Пересчитав их один раз, девушка пересчитала их во второй, словно желая отыскать и исправить ошибку, в результате чего денег оказалось бы больше, чем было сейчас, но все закончилось глубоким вздохом.

– Какая же я дура! Какой же я была набитой дурой! – вырвалось у нее. – Но даже если я не стану гувернанткой, то все равно наверстаю упущенное.

Роджер вернулся в Холл на несколько недель позже, чем предполагал, когда говорил о своем отъезде у Гибсонов. Как-то утром, во время очередного визита, Осборн сообщил им, что его брат вернулся домой вот уже два или три дня тому.

– Тогда почему же он не навестил нас? – осведомилась миссис Гибсон. – Это не слишком вежливо с его стороны – не нанести нам визит при первой же возможности. Прошу вас, передайте ему мои слова.

Осборн уже имел некоторое представление о том, как она обошлась с Роджером во время его последнего визита. Вплоть до этого самого утра Роджер ни словом не обмолвился об этом, как и не думал жаловаться, но уже перед самым отъездом Осборна, когда тот принялся уговаривать Роджера составить ему компанию, последний поведал ему о том, что наговорила ему на прощание миссис Гибсон. Судя по его тону, ее поведение скорее позабавило его, нежели раздосадовало, но Осборн видел, что брат чрезвычайно раздосадован ограничениями, наложенными на визиты, которые составляли единственную отраду в его жизни. Ни один из них и не подумал заикнуться о подозрении, которое пришло на ум им обоим одновременно, вполне обоснованном подозрении, проистекающем из того факта, что визиты самого Осборна, сколь бы ранними или поздними они ни были, ни разу не встретили подобного отпора.

И вот теперь Осборн упрекал себя за то, что был несправедлив к миссис Гибсон. Совершенно очевидно, что она была слабой, но явно незаинтересованной женщиной. По всей вероятности, она лишь дала волю своему дурному нраву, который и вынудил ее говорить с Роджером в столь неподобающей манере.

– Полагаю, с моей стороны было большой дерзостью нанести им визит в такой неурочный час, – заявил Роджер.

– Ничуть не бывало, я захожу к ним в любое время, и никто и никогда не пенял мне на это. Просто в то утро она явно была не в духе, только и всего. Можешь мне поверить, сейчас она уже сожалеет о том досадном недоразумении, так что впредь ты можешь заходить к ним, когда тебе вздумается.

Тем не менее Роджер предпочел воздержаться от поспешных визитов еще недели на две или три и в результате, зайдя к ним в следующий раз, не застал дам дома. Ему опять не повезло, зато вскоре он получил сложенную втрое любезную записку от миссис Гибсон.

«Дорогой сэр!

Как могло случиться, что Вы вдруг стали таким большим поклонником формальностей, что оставляете свою визитную карточку, вместо того чтобы дождаться нашего возвращения? Стыдитесь! Если бы Вы увидели те полные разочарования лица, что имела несчастье наблюдать я, когда нашим глазам предстали эти ужасные кусочки картона, Вы бы не посмели таить на меня обиду так долго, поскольку своим поведением Вы наказываете не только меня за мой дурной нрав, но и остальных. Если Вы соблаговолите навестить нас завтра – так рано, как только захотите, – и останетесь на ленч, я признаю, что была неправа, и пообещаю раскаяться в содеянном.

Искренне ваша,

Гиацинта С. К. Гибсон».

Соблазн оказался слишком велик, пусть даже красивые слова не подкреплялись соответствующими намерениями. Роджер отправился с визитом, и миссис Гибсон обласкала его и осыпала знаками внимания, проявив неслыханную любезность. Из-за небольших ограничений, наложенных на их общение, ему показалось, будто Синтия выглядит милее прежнего. С Осборном она могла быть веселой и остроумной, с Роджером же она вела себя мягко и серьезно. Синтия каким-то шестым чувством понимала своих мужчин. Она видела, что интересна Осборну только из-за своего положения в семье, с которой он состоял в близком знакомстве, что его дружба с нею не таит в себе ни капли нежных чувств и что его восхищение – всего лишь теплый отклик художника на ее необычную красоту. Зато она прекрасно понимала, что Роджер относится к ней совсем по-другому. Для него она была той самой женщиной, которую называют единственной и неповторимой. Если она не ответит на его любовь, то пройдут долгие годы, прежде чем он сможет удовлетвориться пресной дружбой. Ее красота и очарование в совокупности заставляли его трепетать от страсти. Синтия не могла ответить взаимностью на подобные чувства; в своей жизни она слишком редко встречала истинную любовь, зато слишком часто – неприкрытое восхищение. Тем не менее она оценила по достоинству искреннюю страсть и непоколебимое обожание, которые были для нее внове. Подобное бережное отношение к его чувствам и уважение к его честной и любящей натуре придавало ей нежности в общении с Роджером, отчего его лишь еще сильнее влекло к ней и он открывал в ней новые и доселе неизвестные ему притягательные стороны. Молли наблюдала за происходящим и спрашивала себя, чем все это закончится или, точнее, как скоро все это закончится, поскольку полагала, что ни одна девушка не сможет устоять перед столь благоговейным обожанием; а в том, что Роджер испытывает именно такие чувства, не могло быть – увы! – никаких сомнений. Посторонний наблюдатель, обладающий бо́льшим жизненным опытом, мог бы попытаться заглянуть далеко вперед и задаться вопросом о фунтах, шиллингах и пенсах. Откуда возьмутся необходимые для брака средства? Да, действительно, Роджер стал членом совета колледжа, но в случае женитьбы он лишится этого источника доходов; профессии, как и ремесла, у него не было, а пожизненная рента в две или три тысячи фунтов, которую он унаследовал от матери, принадлежала отцу. Этот зрелый наблюдатель, пожалуй, даже удивился бы empressement[91] миссис Гибсон по отношению к младшему сыну Хэмли, особенно если бы разбирался в самых сокровенных ее мотивах. Она больше не демонстрировала свою готовность услужить Осборну, но и ее попытки испытать силу своего обаяния на Роджере неизменно заканчивались провалом, ибо тот даже не знал, что ответить на них, поскольку сомневался в ее искренности. Однако Роджер видел, что миссис Гибсон старается дать ему понять, что отныне он стал желанным гостем в ее доме, и потому был слишком рад воспользоваться представившейся возможностью, чтобы пытаться разобраться в мотивах, которые заставили ее столь радикально изменить отношение к нему. Он, как говорится, закрыл глаза на эту недосказанность и предпочел поверить, что она старается загладить свою вину за ту несдержанность, что проявила к нему во время его последнего визита.

Результатом совещания Осборна с двумя докторами стали некоторые предписания, которые не только вернули бы ему здоровье, но и принесли бы много пользы в будущем, если бы он смог забыть о своей маленькой терпеливой супруге, прозябающей в одиночестве близ Винчестера. Благодаря Роджеру он теперь не испытывал столь острой нужды в деньгах, как прежде, и навещал ее при первой же возможности. Но Осборн по-прежнему опасался, причем все сильнее и сильнее, рассказывать отцу о своей женитьбе. Какой-то инстинкт заставлял его страшиться ожидаемых им перемен. Не получай он деньги от Роджера, то, пожалуй, все-таки рискнул бы и рассказал отцу обо всем и попросил бы у него денег на содержание жены и будущего ребенка. Но, располагая некоторыми средствами и будучи втайне убежден – хотя и мучимый угрызениями совести – в том, что пока у Роджера водятся деньги, половина будет принадлежать ему, он все меньше и меньше желал открыть отцу свою тайну, дабы не вызвать его раздражения. «Еще не время, может быть, немного погодя, – то и дело успокаивал он Роджера и самого себя. – Кстати, если у нас родится сын, я назову его Роджером», – говорил Осборн, после чего принимался мечтать о возвышенном и романтическом примирении отца с сыном благодаря рождению ребенка, плода запретной любви и брака, что на время позволяло ему забыть о неприятной действительности. Принимая от Роджера деньги, он успокаивал себя тем, что в случае женитьбы Роджера он полностью лишится этого источника дохода. Тем не менее Осборн не воздвигал препятствий на пути к этому, а, напротив, всеми силами способствовал тому, чтобы брат как можно чаще виделся с дамой своего сердца. Подобные размышления неизменно заканчивались тем, что Осборн упивался осознанием собственного великодушия.

Глава 30. Методы старые и новые

Мистер Престон благополучно поселился и обустроился в своем новом доме в Холлингфорде; мистер Шипшенкс удалился на заслуженный отдых в дом своей замужней дочери, которая жила в главном городе графства. Его преемник энергично принялся вводить всевозможные новшества и среди прочего занялся осушением заброшенных и неосвоенных земель лорда Камнора, располагавшихся неподалеку от владений сквайра Хэмли. Работы велись вблизи того самого участка, для которого сквайр получил правительственный заем, но который сейчас пребывал в небрежении, осушенный лишь наполовину. Груды покрытой мхом плитки и перевернутые желоба были немыми свидетелями нереализованных планов. В последнее время сквайр нечасто бывал здесь, но каменный домик человека, который в более благополучные времена исполнял обязанности егеря, по-прежнему стоял неподалеку от заросшего камышом и осокой участка. Этот старый слуга и арендатор был болен и потому отправил в Холл записку с просьбой получить разрешение повидаться со сквайром. Не для того, чтобы поведать какую-либо тайну или сообщить что-либо важное, а просто из чувства феодальной верности. Преданность своему хозяину заставляла умирающего думать, будто на него снизойдет умиротворение, если он пожмет руку и взглянет в глаза господина, которому служил он сам и предкам которого верой и правдой служили его собственные прародители. Сквайр ничуть не хуже старого Сайласа отдавал себе отчет в том, какие узы их связывают, хотя одно только воспоминание об этом, как, впрочем, и вид той земли, на краю которой располагалось жилище Сайласа, были ему ненавистны. Однако, несмотря ни на что, сквайр приказал оседлать лошадь и уже через полчаса после получения записки выехал из усадьбы. Когда он подъехал ближе, ему показалось, будто оттуда доносится шум работ и гул множества голосов, совсем так, как он слышал их год или два тому. Он с удивлением прислушался. Да. Вместо мертвой тишины, которую он ожидал встретить, там раздавались лязг железа и тяжелые глухие удары переворачиваемых тачек с землей, равно как и возгласы рабочих. Но все это происходило не на его земле, которая заслуживала расходов и труда куда больше, чем заросший тростником пустырь, на котором, собственно, и развернулись работы. Он знал, что этот участок является собственностью лорда Камнора. Понимал он и то, что лорд Камнор со своим семейством поднимался по социальной лестнице («мошенники-виги!»), в то время как Хэмли опускались по ней все ниже. Невзирая на эти давно известные факты и вопреки голосу разума, сквайра охватил гнев при виде того, что делает его сосед и на что сам он оказался неспособен, причем сосед-виг, семья которого обосновалась в графстве лишь во времена королевы Анны. Он дошел до того, что даже спросил себя, а не воспользуются ли они – он имел в виду работников – его плиткой, которая бесхозной так удачно лежала совсем рядом, буквально под рукой. Все эти мысли, сожаления и вопросы теснились у него в голове, когда он подъехал к каменному домику, бывшему конечной целью его поездки, и передал коня мальчугану, который все утро забавлялся тем, что играл с сестрой в «домики», строя их из заброшенной сквайром плитки. Но он приходился старому Сайласу внуком и потому мог разнести грубые изделия из красной глины на куски – весь штабель, одну за другой, – и сквайр не сказал бы ему ни слова. Но вот отдавать ее работникам лорда Камнора он не желал. Ни за что! Ни единой штуки.

Старый Сайлас лежал в маленьком закутке, похожем на чулан, который выходил в общую гостиную. Небольшое окно, сквозь которое сюда проникал свет, смотрело прямо на «торфяник», как его называли. Днем клетчатая занавеска была отдернута, дабы он мог наблюдать за ходом работ. Старик выглядел чисто и опрятно, пусть одежда его и была грубоватой, и теперь, когда Смерть, великий уравнитель, уже дышала ему в затылок, первый шаг навстречу сделал старый работник и протянул мозолистую руку сквайру.

– Я так и думал, что вы придете, сквайр. Ваш отец приезжал к моему отцу, когда тот лежал на смертном одре.

– Ну-ну, старина, перестань! – сказал сквайр, легко приходя в волнение, что случалось с ним всегда. – Не стоит говорить о смерти, ты скоро выкарабкаешься, помяни мое слово. Тебе ведь прислали немного супу из Холла, как я просил, не так ли?

– Да, да, у меня есть все, что нужно, из еды и питья. Молодой сквайр и мастер Роджер были здесь вчера.

– Да, я знаю.

– Но сегодня я еще на шаг приблизился к небесам, верно вам говорю. Я бы хотел, чтобы вы позаботились о растительном покрове в Уэст-Спинни, сквайр. Там, где растет утесник и где у старой лисы было ее логово, откуда она совершала свои набеги. Вы должны помнить об этом, сквайр, хотя и были в те времена совсем еще мальчонкой. Ее проделки забавляют меня и посейчас. – И, сделав слабую попытку засмеяться, старик зашелся сильным кашлем, чем изрядно встревожил сквайра, которому показалось, что больной уже не переведет дыхание.

На хриплые звуки пришла невестка старика и сообщила сквайру, что приступы у него случаются все чаще и что, по ее мнению, от одного из них он вскоре уже не оправится. Она, не чинясь, высказала свое мнение при старике, который сейчас, хватая воздух широко раскрытым ртом, застыл в неподвижности, откинувшись на подушку. Бедняки принимают неизбежное и приближение смерти гораздо проще, чем это в обычае у более образованной публики. Подобное бессердечие потрясло сквайра, но невестка трогательно и нежно ухаживала за стариком, и то, что она только что сказала, было для него не большей новостью, чем завтрашний восход солнца. Сейчас его тревожило лишь то, что он не успеет рассказать сквайру всего, ради чего позвал его.

– Эти землекопы – я называю их землекопами, поскольку многие пришли издалека, хотя кое-кто – это те самые люди, кто трудился на вас и кто был уволен прошлой осенью, когда пришла команда остановить работы, – они рубят утесник и подлесок на костры, чтобы согреться. Отсюда им далеко возвращаться по домам, и потому они и ужинают здесь. Так что если вы не присмотрите за ними, то скоро здесь останется голая земля. Я подумал, что должен предупредить вас об этом, пока смерть не пришла за мной. Здесь был священник, но ему я не стал говорить ничего. Он думает только о людях графа, а меня попросту не стал бы и слушать. Сдается мне, это граф поставил его на церковь, потому как он заявил, что, дескать, славно, когда бедные люди получают такую работу. Но когда здесь трудились ваши люди, он ничего такого не говорил, сквайр.

Эта непривычно долгая для него речь прерывалась приступами кашля, после которых старик долго приходил в себя. Облегчив же душу и высказав все, что хотел, он отвернулся лицом к стене и, похоже, заснул. Но вскоре проснулся, словно от толчка.

– Я хорошенько вздул его. Но он лазил за яйцами фазанов, а я не знал, что он сирота. Господи, прости меня!

– Он думает о Дэвиде Мортоне, калеке, который ставил силки на хищных птиц, – прошептала женщина.

– Но ведь он умер давным-давно, лет двадцать тому, пожалуй, – заметил сквайр.

– Да, но, когда дедушка засыпает после долгого разговора, вот как сейчас, ему, наверное, снятся прежние времена. Он еще не до конца проснулся, сэр, так что вам бы лучше присесть, если вы намерены остаться, – продолжала она, входя в большую комнату и смахивая фартуком пыль со стула. – Он строго-настрого предупредил нас, что мы должны обязательно разбудить его, если придете вы или мистер Роджер. Мистер Роджер сказал, что заглянет к нам еще раз сегодня утром. Но дедушка проспит еще час или около того, если его не трогать.

– Я жалею, что не простился с ним, мне хотелось бы сказать ему «до свидания».

– Он так внезапно засыпает, – оправдываясь, сказала женщина. – Но если вам доставит удовольствие сказать ему это, сэр, я могу разбудить его.

– Нет-нет! – воскликнул сквайр, когда женщина уже собралась исполнить свое обещание. – Я лучше зайду еще раз, быть может, прямо завтра. И передайте ему, что мне очень жаль. И это правда. А если вам что-либо понадобится, без стеснения обращайтесь в Холл! Значит, говорите, мистер Роджер обещал заехать вновь? Вот он мне и сообщит, как у вас дела. Все-таки я бы очень хотел попрощаться с ним.

Вручив шестипенсовую монету мальчугану, который держал его коня, сквайр поднялся в седло. Он немного посидел в неподвижности, глядя на деловитую суету впереди, после чего перевел взгляд на собственный незаконченный дренаж. Пилюля была горькой. Он с самого начала возражал против того, чтобы одалживать деньги у правительства, но супруга убедила его пойти на этот шаг. Сделав же его, он гордился тем, что идет в ногу со временем, как никогда прежде. Он тщательно изучил проект и прочел о нем все, что только можно, пусть и медленно, пока супруга уговаривала его. Он неплохо разбирался в сельском хозяйстве, которое было его единственным увлечением, и даже прослыл первопроходцем среди местных землевладельцев, когда начал выкладывать дренажные канавы плиткой. В те дни люди частенько обсуждали хобби сквайра Хэмли, но в тавернах или за ужинами в ратуше опасались заводить его, чтобы избежать долгих повторений аргументов, которые он вычитал во всевозможных брошюрах, посвященных этой теме. Теперь же все собственники земель вокруг занимались осушением, а по его правительственному займу продолжали накапливаться проценты, невзирая на то, что все работы остановились, а плитка обесценилась. Подобные мысли не давали ему покоя, и сквайр уже был готов поссориться с собственной тенью. Ему надо было дать выход своему дурному настроению, и, внезапно вспомнив об уничтожении растительного покрова, о котором ему рассказывали не далее четверти часа тому, он направил коня к людям, работающим на землях лорда Камнора. Но прежде чем добраться до них, сквайр встретил мистера Престона, также верхом на коне, который приехал проконтролировать своих работников. Сквайр не был знаком с ним лично, но по манере речи агента и по тому нескрываемому почтению, с которым тот обращался к нему, он заключил, что перед ним – ответственный человек. И поэтому он обратился к нему с вопросом:

– Прошу прощения, но я полагаю, что вы здесь управляющий?

Мистер Престон ответил:

– Несомненно. Я – здешний управляющий, но помимо этих работ занимаюсь еще многими делами. Я сменил мистера Шипшенкса на посту управляющего собственностью милорда. Итак, я к вашим услугам. А вы – мистер Хэмли из Хэмли, верно?

Сквайр чопорно поклонился. Ему не понравилось, в какой манере у него осведомились о его имени. Равный ему по положению человек мог бы, пожалуй, высказать предположение о том, кто он такой, или же узнать его, но до тех пор, пока он не представился сам. Агент, стоящий ниже его на социальной лестнице, не имел права обращаться к нему иначе, как «сэр». Таков был кодекс поведения старого сквайра.

– Я – мистер Хэмли из Хэмли. Полагаю, вы еще не ознакомились с границами владений лорда Камнора, и потому сообщаю вам, что моя собственность начинается вон от этого пруда – там, где вы видите небольшой холм.

– Я прекрасно осведомлен об этом, мистер Хэмли, – заявил мистер Престон, которому не понравилось, что ему приписывают незнание этого факта. – Но я могу поинтересоваться, почему вы решили именно сейчас обратить на это мое внимание?

Несмотря на то что сквайр начал закипать, он попытался обуздать свой нрав. Уже к одной этой попытке следовало отнестись с должным уважением, поскольку она была нешуточной и далась ему нелегко. Было нечто такое в тоне и манерах симпатичного и хорошо одетого агента, что невыразимо раздражало сквайра, а невольное сравнение прекрасной верховой лошади, на которой восседал мистер Престон, с его собственной старой и неухоженной клячей отнюдь не способствовало умиротворению.

– Мне доложили, что ваши люди нарушают эти границы и вырубают утесник на моей земле, чтобы разжечь костры.

– Очень может быть! – согласился мистер Престон, недоуменно приподнимая брови. Его манера поведения куда больше, чем слова, свидетельствовала о том, сколь мало значения он придает этому прискорбному факту. – Пожалуй, они полагают, что в том нет особого вреда. Тем не менее я узнаю, так ли это.

– Вы сомневаетесь в моих словах, сэр? – осведомился сквайр, горяча свою лошадь, пока она не затанцевала под ним. – Говорю вам, что мне сообщили об этом не далее как полчаса тому.

– Я вовсе не собираюсь подвергать сомнению ваши слова, мистер Хэмли, ибо это последнее, что пришло бы мне в голову. Но вы должны извинить меня, поскольку я полагаю, что аргумент, который вы вот уже дважды привели в подтверждение своих слов: «Мне сообщили об этом не далее как полчаса тому», – не настолько убедителен, чтобы полностью исключать возможность ошибки.

– Было бы лучше, если бы вы на простом и понятном английском языке заявили мне, что сомневаетесь в моих словах, – сказал сквайр, крепко сжимая и слегка приподнимая хлыст. – Вы крайне словоохотливы, и я никак не могу взять в толк, что вы имеете в виду.

– Прошу вас не выходить из себя, сэр. Я пообещал вам, что узнаю. Сами вы не видели, как эти люди вырубают ваш утесник, иначе непременно сказали бы об этом. Вполне естественно, что я могу сомневаться в правоте вашего информатора до тех пор, пока не наведу справки. Во всяком случае именно так я и намерен действовать, а если вы полагаете это оскорбительным, то мне очень жаль, но я все равно поступлю по-своему. Когда же я буду убежден в том, что вашей собственности был причинен вред, то приму меры, дабы избежать этого в будущем и, разумеется, от имени милорда выплачу вам компенсацию – она может составить целых полкроны. – Последние слова он произнес, понизив голос, словно бы разговаривая сам с собой, и на губах его заиграла легкая презрительная улыбка.

– Тише, милая, тише, – обратился к своей лошади сквайр, не отдавая себе отчета в том, что сам стал причиной ее беспокойства, беспрестанно натягивая вожжи. Кроме того, он, пожалуй, подсознательно адресовал собственную команду и самому себе.

Никто из них не видел Роджера Хэмли, который приближался к ним широким, размеренным шагом. Он увидел отца от дверей дома старого Сайласа и, поскольку бедняга еще спал, решил подойти к сквайру, чтобы поговорить. Молодой человек оказался уже достаточно близко, чтобы расслышать следующие слова.

– Я не знаю, кто вы такой, но мне доводилось знавать земельных агентов, которые были джентльменами, как и тех, кто таковыми не являлся. Так вот, вы принадлежите к последним, молодой человек, – заявил сквайр, – в этом нет сомнения. Мне следовало бы отстегать вас хлыстом за вашу неподобающую дерзость.

– Мистер Хэмли, – холодно отозвался мистер Престон, – прошу вас поумерить ваш пыл. Мне и вправду очень жаль видеть человека вашего возраста в таком гневе.

С этими словами он подал своего коня немного назад, но сделано это было из желания не дать раздраженному пожилому мужчине привести свою угрозу в исполнение и тем самым избежать измышлений и скандала, которые он мог за собой повлечь, нежели из страха за собственную безопасность. В эту самую минуту Роджер Хэмли оказался рядом с ними. Он слегка запыхался, и в глазах его бушевало темное пламя, но заговорил он достаточно спокойно:

– Мистер Престон, мне непонятен смысл ваших последних слов. Не забывайте, что мой отец – уважаемый джентльмен соответствующего возраста и положения, и он не привык получать советы относительно своего поведения от таких молодых людей, как вы.

– Я хотел, чтобы его рабочие держались подальше от моей земли, – сказал сквайр, обращаясь к сыну. Желание выглядеть достойно в глазах Роджера заставило его вести себя сдержаннее. Однако, несмотря на то что голос его прозвучал сейчас куда спокойнее, остальные признаки гнева были очевидны: побледневшее лицо, дрожащие руки и полыхавшая ярость в глазах. – Он отказался и подверг сомнению мои слова.

Мистер Престон развернулся к Роджеру, словно обращаясь с жалобой к Филиппу трезвому на Филиппа пьяного, и пустился в объяснения. Ледяной тон управляющего вряд ли можно было назвать оскорбительным, но его слова вызывали крайнее раздражение.

– Ваш отец неправильно меня понял, и в этом, пожалуй, нет ничего удивительного, – сказал мистер Престон, пытаясь выразительным взглядом дать понять Роджеру, что, по его мнению, сквайр был не в состоянии прислушаться к голосу разума. – Я и в мыслях не имел отказываться от того, чтобы поступить честно и по справедливости. Я всего лишь потребовал дополнительных доказательств причинения вреда, а ваш отец счел это оскорблением. – И он пожал плечами и приподнял брови в манере, которой научился во Франции.

– Как бы там ни было, сэр! Я едва ли могу смириться с вашими манерами и словами, обращенными к моему отцу, которые я прекрасно расслышал, когда подходил к вам. Они решительно противоречат тому почтению, которое вы обязаны выказывать человеку его возраста и положения. Что же до факта нарушения…

– Они вырывают утесник, Роджер, и очень скоро для дичи не останется укрытия и корма, – вставил сквайр.

Роджер наклонился к отцу, но продолжил с того места, на котором его прервали:

– Я сам займусь этим в более подходящее время и, если обнаружу, что таковое нарушение прав собственности или причинение вреда имело место быть, разумеется, буду ожидать, что вы положите этому конец. Пойдем, отец! Я намерен повидать старого Сайласа. Быть может, ты еще не знаешь, что он очень болен.

С помощью подобной уловки он надеялся увести отца, дабы избежать дальнейшей ссоры. Но его попытка не увенчалась успехом.

Спокойное и полное достоинства поведение Роджера привело мистера Престона в ярость, и он выпустил ему в спину отравленную стрелу, сделав вид, будто разговаривает с самим собой:

– Положение, скажите на милость! И что прикажете думать о положении мужчины, который начинает подобные работы, не просчитав их стоимости, а потом вынужден остановить их и уволить работников в самом начале зимы, лишив людей…

К этому моменту они были уже слишком далеко, чтобы расслышать остальное. Сквайр собрался было развернуть свою лошадь, но Роджер взял старую кобылу под уздцы и перевел ее через болотистое место, словно для того, чтобы она ощутила твердую почву под ногами, но на самом деле из желания предотвратить дальнейшую ссору. Хорошо, что лошадь знала его и была слишком стара, чтобы предпочесть повиновение протесту, потому как мистер Хэмли резко натянул поводья и разразился проклятиями:

– Черт возьми, Роджер! Я не ребенок, не нужно обращаться со мной подобным образом. Отпусти ее, говорю тебе!

Роджер отпустил поводья. Он чувствовал себя не очень уверенно, а потому не хотел, чтобы посторонние подумали, будто он оказывает давление на своего отца. И это молчаливое повиновение его нетерпеливому распоряжению успокоило сквайра куда быстрее, чем что-либо иное в данный момент.

– Я знаю, что лишил их заработка, но что еще мне оставалось делать? У меня больше не было денег для еженедельных выплат. Для меня это стало сильным ударом, как тебе известно. Он этого не знает, как и не знает никто другой, за исключением разве что твоей матери, которая понимала, как невыносимо больно и нестерпимо стыдно было для меня рассчитать их в самом начале зимы. Я не спал много ночей, думая об этом, и отдал им все, что у меня было, честное слово. У меня не было денег, чтобы заплатить им, но у меня были три яловые откормленные коровы, и я отдал им все мясо до последнего кусочка. А потом я позволил им отправиться в лес, собрать сушняк и упавшие деревья, и не возражал, когда они ломали старые ветки. А теперь этот негодяй – этот слуга – упрекает меня в том, что я оставил людей без заработка. Но я продолжу работы, клянусь, хотя бы только для того, чтобы досадить ему. Я еще покажу ему, кто я такой! Мое положение, надо же! Хэмли из Хэмли занимает более высокое положение, чем его господин. Я продолжу осушение, вот увидишь! В год я плачу от сотни до двух по одним только процентам по правительственному займу. Я найду деньги, даже если мне придется обратиться к евреям. Осборн подсказал мне выход, и этот наглец непременно заплатит за свои оскорбления. Я не стану мириться с этим! Ты не должен был меня останавливать, Роджер! Ах, как мне хотелось отстегать его!

Он вновь доводил себя до состояния беспомощной ярости, за которой его сын наблюдал с болью в душе. Но в следующую минуту маленький внучонок Сайласа, тот самый, который держал лошадь сквайра, пока он навещал больного старика, подбежал к ним, запыхавшись, и выкрикнул:

– Прошу вас, сэр, пожалуйста, сквайр, меня послала мамочка! Дедушка внезапно проснулся, и мамочка говорит, что он умирает. Она спрашивает, не могли бы вы прийти. Она говорит, что он примет это за благословение, пожалуйста!

И они отправились в маленький домик. Сквайр не проронил ни слова, но у него было такое чувство, будто неведомая сила вырвала его из самого центра урагана и перенесла в тихое и величественно-спокойное место.

Глава 31. Покорная кокетка

Было бы большой ошибкой полагать, будто ссора, случившаяся давеча у мистера Престона с Роджером Хэмли, никак не повлияет на отношения двух молодых людей. Они виделись крайне редко и при встрече обменивались короткими приветствиями. Сфера деятельности земельного агента не выходила за пределы Эшкомба, который располагался в шестнадцати или семнадцати милях от Хэмли. Мистер Престон был старше Роджера на несколько лет, и в то время, пока он находился вдалеке, Осборн и Роджер учились сначала в школе, а потом в колледже. Мистер Престон был готов невзлюбить всех представителей клана Хэмли по целому ряду совершенно необоснованных причин. Обе девушки, и Синтия, и Молли, отзывались о братьях с фамильярностью, подразумевающей близкое знакомство, и по случаю бала цветам Хэмли было отдано предпочтение перед теми, что прислал он. А еще мистер Престон, повинуясь инстинкту, проявлял поистине животную ревность и зависть в отношении всех молодых людей, пользующихся какой бы то ни было популярностью. Их «положение» в графстве – сколь бы бедны ни были Хэмли – все-таки было значительно выше его собственного; более того, он был агентом знатного лорда-вига, чьи политические интересы были диаметрально противоположны принципам старого сквайра-тори. Не то чтобы лорд Камнор придавал большое значение своим политическим интересам. Его семья получила собственность и титул от вигов во времена ганноверской династии[92], и потому, следуя традиции, он всегда был вигом, в молодости состоял членом клубов вигов, где проигрывал весьма значительные суммы азартным игрокам-вигам. Все это было вполне нормально и не противоречило одно другому. А вот если бы лорда Холлингфорда не удалось вернуть в графство в качестве представителя интересов партии вигов – как до этого его отца, после которого он сам и унаследовал титул, – то, скорее всего, лорд Камнор счел бы, что британской конституции грозит опасность, а патриотизм его предков подвергся неблагодарному игнорированию. Впрочем, за исключением выборов, партийная принадлежность к вигам или тори не имела для него особого значения. Он слишком долго прожил в Лондоне и обладал слишком общительной натурой, чтобы отказать кому бы то ни было, кто готов был смеяться его шуткам, в своем гостеприимстве, которое он предлагал всем и каждому, будь он вигом, тори или радикалом. Но в графстве, наместником которого он оставался, старинная партийная вражда сохранялась во всей своей красе, как особенность поведения и принадлежности к определенной группе, посредством которой людей оценивали по степени их умения завязывать и поддерживать социальные контакты, равно как и приносить пользу во время избирательной кампании. Если волею случая виг оказывался за обеденным столом тори – или наоборот, – то ему кусок не лез в горло, угощения оказывались несъедобными, а вина и прочие напитки удостаивались самой суровой критики, не доставляя ни малейшего наслаждения. Брачный союз двух молодых людей, принадлежащих к разным партиям, был делом столь же неслыханным и запретным, как и женитьба Ромео и Джульетты. Разумеется, мистер Престон не принадлежал к числу тех, кто готов был легко расстаться с подобными предрассудками. Во-первых, они служили ему неиссякаемым источником вдохновения, а во-вторых, давали ему возможность сполна использовать свой талант к интригам для той партии, сторонником которой он себя полагал. Более того, по его мнению, лояльность к нанимателю требовала от него необходимости «рассеивать врагов» последнего любыми доступными ему средствами. Он всегда ненавидел и презирал тори в целом, а после ссоры на болотистом пустыре перед окнами старого Сайласа возненавидел Хэмли и Роджера, в частности, причем особой и осознанной ненавистью. «Этот щеголь, – как он стал впоследствии неизменно величать Роджера, – еще заплатит за это», – сказал он себе в утешение после того, как отец и сын оставили его одного.

– Какая деревенщина! – пробормотал он, глядя вслед удаляющейся фигуре. – А у старика-то храбрости побольше! – заметил он, когда сквайр натянул поводья, пытаясь остановить лошадь. – Старая кобыла сама способна найти дорогу и без того, чтобы вести ее под уздцы, мой мальчик. Но я вижу тебя насквозь. Ты боишься, что твой старик отец повернет назад и взбесится окончательно. «Положение», нечего сказать! Нищий сквайр – человек, сподобившийся рассчитать своих людей перед самым наступлением зимы, бросив их на произвол судьбы, чтобы они умерли с голоду. И то, что ему нет до них никакого дела, вполне в духе старого жестокого тори.

Так, под предлогом заботы об уволенных работниках, мистер Престон тешил свое уязвленное самолюбие.

У мистера Престона было много поводов для радости. Пожалуй, он и вовсе мог забыть об этой незадаче, как он предпочел называть столкновение на пустыре, в свете увеличения собственного жалованья и доходов, равно как и популярности, коей он наслаждался в своем новом качестве. Весь Холлингфорд наперебой спешил засвидетельствовать свое почтение новому агенту графа. Мистер Шипшенкс был ворчливым, раздражительным и закоренелым старым холостяком, который наведывался в гостиницу в базарные дни, где не прочь был дать обед в честь троих-четверых избранных друзей и знакомых, с коими, в свою очередь, он тоже обедал при случае, дружески соперничая в вопросе вин. Но он «не ценил женского общества», как элегантно объясняла мисс Браунинг его нежелание принимать приглашение холлингфордских дам. Он обладал настолько грубой натурой, что в обществе своих близких друзей называл эти приглашения «старушечьей суетой», но, разумеется, те так и не узнали об этом. Мистер Шипшенкс и обе мисс Браунинг, миссис Гуденоу и остальные изредка обменивались клочками бумаги в четверть листа без конвертов – это изобретение в те времена было еще неизвестно, – но запечатанными в углах, вместо того чтобы быть заклеенными, как это делается сейчас. Поначалу они гласили: «Мисс Браунинг со своей сестрой, мисс Фебой Браунинг, передают мистеру Шипшенксу свои наилучшие пожелания и уведомляют его о том, что несколько друзей ответили любезным согласием на приглашение составить им компанию на чай в будущий четверг. Мисс Браунинг и мисс Феба будут чрезвычайно благодарны мистеру Шипшенксу, если он присоединится к их маленькому обществу».

А вот что писала миссис Гуденоу:

«Миссис Гуденоу приветствует мистера Шипшенкса и надеется, что он пребывает в добром здравии. Она была бы очень рада, если бы он почтил ее чаепитие своим присутствием в понедельник. Моя дочь, проживающая ныне в Комбермере, прислала мне парочку цесарок, и миссис Гуденоу надеется, что мистер Шипшенкс останется и отужинает с нею».

Указывать дату необходимости не было. Славные дамы сочли бы, что мир катится в преисподнюю, если бы приглашение было отправлено за неделю до указанного в нем события. Но даже цесарки на ужин не смогли соблазнить мистера Шипшенкса. Вспоминая домашние наливки, которыми его потчевали в прежние времена на приемах в Холлингфорде, он невольно вздрагивал всем телом. Хлеб с сыром и стакан горького пива или капелька бренди с водой, коими он наслаждался в старой одежде (поношенной и насквозь пропахшей табаком, но зато удобной), нравились ему куда больше жареных цесарок и березового вина[93], не говоря уже о жестком неудобном сюртуке, шейном платке с тугим узлом и тесных башмаках. Посему бывшего агента видели крайне редко, если видели вообще, на чайных приемах в Холлингфорде. Он мог бы писать свои отказы под копирку, настолько неизменными и одинаковыми они были.

«Мистер Шипшенкс считает своим долгом поблагодарить мисс Браунинг и ее сестру (или миссис Гуденоу, или кого-то еще, в зависимости от адресата), но дела безотлагательной важности не позволяют ему воспользоваться их любезным приглашением, за которое он выражает им свою чрезвычайную признательность».

Но теперь, когда его место занял мистер Престон и переселился в Холлингфорд, положение дел изменилось.

Он стал принимать оказываемые ему знаки внимания без разбору, в результате чего заслужил весьма лестное – золотое, как говорили в те времена – о себе мнение. В его честь устраивались приемы, «словно он был невестой на выданье», как выразилась мисс Феба Браунинг, и на всех из них он бывал непременно.

«Что нужно этому человеку?» – задавался вопросом мистер Шипшенкс, прослышав о любвеобильности, дружелюбии, общительности и прочих, достойных всяческих похвал, свойствах натуры своего преемника от своих друзей, которых старый управляющий еще сохранил в Холлингфорде.

– Престон не из тех людей, которые стараются угодить всем за просто так. Ему нужно нечто куда более весомое, нежели популярность.

Проницательный и дальновидный старый холостяк оказался прав. Мистеру Престону нужно было «нечто» куда более значимое, нежели простая популярность. Он взял себе за правило неизменно бывать везде, где можно было встретить Синтию Киркпатрик.

Не исключено, что Молли пребывала в куда более подавленном расположении духа, чем обычно, или же Синтия чрезмерно увлеклась, сама того не сознавая, вниманием и восхищением, которое ей оказывали Роджер днем, а мистер Престон – по вечерам, но настроение обеих девушек было прямо противоположным. Молли неизменно сохраняла мягкость, оставаясь молчаливой и строгой. Синтия же, напротив, искрилась весельем, сыпала остротами и болтала без умолку. Когда она только приехала в Холлингфорд, одним из ее величайших достоинств было то, что девушка умела внимательно слушать своего собеседника, а теперь возбуждение, чем бы оно ни было вызвано, сделало ее слишком беспокойной, чтобы она могла умолкнуть хоть ненадолго. Однако Синтия была слишком красива и остроумна, чтобы те, кто подпал под власть ее очарования, воспротивились ее сверкающему и искрящемуся вмешательству. Мистер Гибсон был единственным, кто заметил эту перемену, и попытался найти ей разумное объяснение.

«У нее, очевидно, развилась некая разновидность умственной лихорадки, – подумал он про себя. – Она очаровательна, но я ее не совсем понимаю». Не будь Молли настолько верна своей подруге, то могла бы счесть это постоянное великолепие несколько утомительным в ежедневной жизни, поскольку это был не ровный блеск водной глади под солнцем, а сверкание осколков разбитого зеркала, обманывающий и вводящий в заблуждение. Синтия более не могла разговаривать ни о чем размеренно и спокойно, и со стороны казалось, что темы для размышлений или разговоров утратили свою относительную ценность. Правда, пребывая в таком расположении духа, она иногда погружалась в глубокое молчание, которое можно было бы назвать угрюмым, если бы не ее несокрушимое добросердечие. Если следовало проявить доброту по отношению к мистеру Гибсону или Молли, первенство неизменно оставалось за Синтией. Она не отказывалась делать то, чего требовала от нее мать, сколь бы нелепыми ни казались ее желания. Но в этом случае вся жизнерадостность уходила из глаз Синтии.

Молли чувствовала себя удрученной и подавленной, сама не зная почему. Синтия отдалилась от нее, но причина была не в этом. Мачеха отличалась перепадами настроения и капризами; стоило Синтии вызвать ее неудовольствие, как она принималась осыпать Молли мелкими знаками внимания и деланой привязанности. Или же наоборот: все шло из рук вон плохо, мир катился в тартарары, и Молли не справлялась со своей миссией сделать его лучше и, следовательно, была во всем виновата. Но Молли обладала слишком уравновешенной натурой, чтобы страдать от переменчивости неблагоразумной особы. Она могла испытывать досаду, раздражение, но никак не депрессию. Нет, дело было не в этом. Настоящая причина заключалась в следующем. Пока Роджера неудержимо влекло к Синтии и он по собственной воле добивался ее расположения, в сердце Молли не заживала кровоточащая рана. Но это была любовь с первого взгляда, и девушка смиренно признавала ее как самую естественную вещь в мире. Глядя на красоту и изящество Синтии, она понимала, что никто не в силах устоять перед ними. Становясь же свидетельницей всех тех мелких знаков искреннего обожания, которые Роджер и не думал скрывать, она, вздыхая, говорила себе, что любая девушка с радостью распахнет свое сердце перед таким надежным и нежным мужчиной, как Роджер. Она бы с готовностью дала отсечь себе правую руку, если бы в том возникла надобность, чтобы ускорить его помолвку с Синтией. Самопожертвование лишь придавало пикантной остроты счастливому разрешению кризиса. Она негодовала, как ей казалось, из-за бестолковости миссис Гибсон, неспособной по достоинству оценить подобную искренность и преданность. И когда та называла Роджера «деревенским увальнем» или еще каким-нибудь уничижительным эпитетом, Молли судорожно прикусывала губу, чтобы промолчать. Но после всего этого случались тихие и спокойные дни, когда она, видя оборотную сторону происходящего, по обыкновению тех, кто жил в одном доме с интриганкой, осознавала, что отношение миссис Гибсон к Роджеру изменилось самым кардинальным образом, причем по совершенно непонятной Молли причине.

А ведь он оставался тем же самым: «надежным, как старые времена», как величала его миссис Гибсон со своей обычной оригинальностью; «твердыней силы, в тени которой можно обрести покой», как выразилась однажды миссис Хэмли. Так что причина изменения отношения к нему миссис Гибсон заключалась отнюдь не в нем самом. Тем не менее он мог рассчитывать на теплый прием, в котором бы часу ни пожаловал. Его ласково упрекали за то, что он воспринял слова миссис Гибсон слишком уж буквально и никогда не приходит раньше ленча. В ответ Роджер заявил, что полагает, будто у нее были веские причины для подобного заявления и что он должен уважать их. Такое поведение было продиктовано исключительно непритязательным простодушием молодого человека, в котором не было и следа злого умысла. А в домашних разговорах миссис Гибсон постоянно строила планы о том, как бы свести Роджера и Синтию вместе, столь явно демонстрируя желание устроить помолвку, что Молли приходила в неистовство при виде сетей, расставленных на самом виду, и слепоты Роджера, который охотно лез в приготовленную для него ловушку. Она забыла о его прежнем усердии и многочисленных доказательствах его преданной верности прекрасной Синтии; сейчас она видела лишь коварный умысел, в котором ему была уготована роль жертвы, а Синтии – пассивной наживки, вполне, впрочем, осознающей отведенную ей роль. Молли понимала, что никогда не смогла бы вести себя так, как Синтия, даже для того, чтобы завоевать любовь Роджера. Подобно ей самой, Синтия видела и слышала все, что творилось за кулисами домашней жизни, тем не менее она охотно приняла к исполнению предложенную ей роль! Да, почти наверняка Синтия играла ее подсознательно, не отдавая себе в том отчета, просто потому, что она и так сделала бы все, что от нее требовалось, поскольку воспринимала это как нечто вполне естественное. Но именно потому, что все ее поступки были предписаны заранее, причем кем-то другим – пусть даже не явно, а намеками, – Молли на ее месте непременно воспротивилась бы. Молли наверняка отправилась бы с визитом, например, если бы от нее ожидали, что она останется дома; или задержалась бы в саду, если бы планировалась долгая загородная прогулка. В конце концов, не в силах разлюбить Синтию, как бы она ни пыталась это сделать, Молли убедила себя в том, что ее подруга ни сном, ни духом не подозревает о происходящем. Впрочем, подобная убежденность далась ей нелегко.

Разумеется, было очень приятно «…играть с Амарильей на приволье, и Неэре кудри трепать»[94], но у молодых людей в начале независимой жизни имелись в той прозаической Англии и другие заботы, занимавшие их мысли и время. Да, Роджер стал членом совета Тринити, и со стороны казалось, что это место, если он предпочтет сохранить его за собой до тех пор, пока не свяжет себя узами брака, было простой синекурой. Однако же он не принадлежал к числу тех, кто готов погрязнуть в безделье, располагая при этом недурным источником дохода. Нет, он стремился вести активный образ жизни, но в какую сторону направить свои усилия, он еще не решил. Он знал, в чем заключаются его таланты и предпочтения, и не желал, чтобы первые остались бы невостребованными, а вторые, кои он полагал даром, дающим ему возможность заняться какой-либо определенной профессией, лежали бы мертвым грузом, пребывая в небрежении и забвении. Он предпочитал выжидать, когда появится цель, сознавая, что способен достичь ее, как только она станет ему ясна. Роджер отложил достаточно денег для удовлетворения своих личных нужд и осуществления любого проекта, который он сочтет подходящим. Остальную же часть своего дохода он предоставил в распоряжение Осборна, причем один отдавал, а другой принимал это с таким благородством, что братские узы, соединявшие их, становились только крепче. И лишь мысль о Синтии выводила Роджера из равновесия. Сильный мужчина во всем остальном, рядом с нею он превращался в ребенка. Он знал, что, женившись, не сможет сохранить членство в совете; он не намеревался связывать себя обязательствами или занимать первую попавшуюся должность до той поры, пока не найдет себе ремесло по душе, так что перспектива брака в ближайшем будущем – точнее, на долгие годы вперед – выглядела весьма туманной. Тем не менее он постоянно искал милого его сердцу общества Синтии, вслушивался в музыку ее голоса, нежился в лучах ее обаяния и подпитывал свою страсть всеми доступными способами, совсем как неразумный ребенок. Он понимал, что ведет себя глупо, – и потворствовал ей; пожалуй, именно поэтому он так сочувствовал Осборну. Над тем, как помочь брату выпутаться из того незавидного положения, в которое он угодил, Роджер ломал голову куда чаще самого Осборна. И впрямь, в последнее время старший брат стал настолько вял и апатичен, что даже сквайр высказывал лишь слабые возражения против его тяги к частой перемене мест, хотя совсем еще недавно громогласно ворчал по поводу расходов, которые она за собой влекла.

– В конце концов, обходится это мне не так уж и дорого, – признался как-то Роджеру отец. – Выбор за ним, и он предпочел дешевизну. Если раньше он просил у меня двадцать фунтов, то теперь довольствуется пятью. Но мы с ним утратили общий язык, который у нас был когда-то! А мой словарный запас (отец называл его «лексиконом») не позволяет мне исправить положение из-за этих проклятых долгов, в которых он не желает объясниться или хотя бы просто поговорить о них. Он не подпускает меня к себе, стоит лишь коснуться этой темы… И это со мной, Роджер, его стариком отцом, которого он любил больше всех на свете, когда был маленьким!

Сквайр так часто раздумывал над отчуждением, которое питал к нему Осборн, что, в свою очередь, его манера обращения со старшим сыном становилась все более замкнутой и угрюмой и он все сильнее страдал от отсутствия доверия и привязанности, которые сам же и порождал своим поведением. Временами это становилось невыносимым, и Роджер, который старательно избегал играть роль отдушины для отцовских жалоб на Осборна – а внимание Роджера становилось для старого сквайра чем-то вроде успокоительного, – часто вынужден был переводить разговор на дренажные работы в качестве отвлекающего средства. Обвинение, выдвинутое мистером Престоном в том, что он рассчитал своих работников, глубоко задело сквайра. Оно прозвучало в унисон с угрызениями его совести, хотя он раз за разом повторял Роджеру: «Я ничего не мог поделать, у меня не было другого выхода… В карманах у меня было пусто…» А потом с горьким юмором добавлял: «Хотел бы я, чтобы та земля стала такой же сухой, как и мои запасы наличных». После чего, осознав, что еще способен шутить, грустно улыбался: «Что еще мне оставалось делать, я спрашиваю тебя, Роджер? Я знаю, что был в ярости, и на то у меня было множество причин. Быть может, я не подумал о последствиях в той мере, как должен был, когда отдал распоряжение уволить их, но и поступить по-другому я тоже не смог бы, даже если бы год хладнокровно размышлял над этим. Последствия! Ненавижу последствия! Они всегда были против меня, да и сейчас остаются таковыми. Я настолько связан по рукам и ногам, что более не могу срубить ветку, а ведь это является «последствием» того, что собственность так чертовски хорошо закреплена за наследниками. Иногда я жалею о том, что у меня столь длинная родословная. Да-да, смейся, если тебе угодно! Мне приятен твой смех, особенно после вытянутой физиономии Осборна, которая при виде меня вытягивается еще сильнее!»

– Послушай, отец! – как-то заявил Роджер. – Я думаю, что смогу каким-то образом изыскать деньги для продолжения работ. Доверься мне, дай мне два месяца, и тогда у тебя появятся деньги, по меньшей мере хотя бы для того, чтобы вновь начать их.

Сквайр взглянул на него, и лицо его просветлело, как у ребенка, которому пообещал новую игрушку тот, на кого он привык полагаться. Однако же, задавая вопрос, он посерьезнел:

– Но как ты их добудешь? Это нелегкая задача.

– Не беспокойся, я достану их – сотню или около того для начала, – хотя еще и сам не знаю, каким образом. Но помни, отец, что я старший ранглер и «очень многообещающий молодой писатель», как обо мне отозвались в той рецензии. Ты даже не представляешь, какой отличный малый твой младший сын. Тебе следовало бы прочесть рецензию, чтобы получить полное представление о моих достоинствах.

– Я читал ее, Роджер. Услышав, как о ней упоминает Гибсон, я попросил его привезти ее мне. Я бы, пожалуй, понял ее лучше, если бы животных называли английскими именами, а не пихали в нее французский жаргон через каждое слово.

– Но это же был ответ на статью французского автора, – взмолился Роджер.

– Я бы вообще не отвечал ему! – без обиняков признался сквайр. – Мы должны были разбить их и сделали это под Ватерлоо. Но на твоем месте я не стал бы унижаться, опровергая каждую их ложь. Тем не менее я дочитал эту рецензию до конца, пусть даже она была напичкана французским и латынью. Честное слово – а если ты мне не веришь, можешь заглянуть в самый конец вон той большой бухгалтерской книги, перевернув ее вверх ногами, и тогда сам увидишь, – я тщательно переписал все похвалы в твой адрес: «внимательный наблюдатель», «сильный выразительный англичанин», «будущий философ». Да! Я выучил их наизусть, и много раз, когда меня донимают мысли о безнадежных долгах, счетах Осборна или о невозможности свести баланс, я переворачиваю бухгалтерскую книгу, закуриваю трубочку и начинаю перечитывать те отрывки из рецензии, где речь идет о тебе, мой мальчик!

Глава 32. Грядущие события

Роджер мысленно перебирал планы, посредством которых рассчитывал получить сумму денег, достаточную для цели, которую желал достигнуть. Его предусмотрительный дед, городской коммерсант, таким образом связал те несколько тысяч фунтов, которые он оставил своей дочери при условии, что, если она умрет раньше своего супруга, последний сможет до конца жизни пользоваться процентами с этой суммы, но в случае кончины обоих их младший сын сможет вступить в наследство только по достижении им двадцати пяти лет от роду, а если и он умрет ранее этого срока, то деньги перейдут к одному из его кузенов по материнской линии. Короче говоря, старый торговец предпринял такие меры предосторожности, словно речь шла о десятках или даже сотнях тысяч фунтов. Разумеется, Роджер мог обойти все эти препятствия, застраховав свою жизнь до наступления вышеупомянутого возраста, и, скорее всего, если бы он обратился к какому-нибудь стряпчему, тот предложил бы ему именно такой образ действий. Но Роджеру претила мысль о том, чтобы посвящать кого-либо из посторонних в то, что его отец отчаянно нуждался в наличных деньгах. Он получил копию завещания своего деда в Коллегии юристов гражданского права в Лондоне, не без оснований полагая, что со всеми непредвиденными обстоятельствами, предусмотренными в нем, можно будет разобраться с помощью здравого смысла. Здесь он несколько ошибался, что, впрочем, отнюдь не уменьшило его решимости любым способом раздобыть деньги, обещанные им отцу, и, таким образом, пробудить в сквайре интерес, который отвлек бы его от ежедневных тревог и хлопот. Он начал с объявления «Роджер Хэмли, старший ранглер и член совета Тринити, готов к честной работе на того, кто предложит наивысшую цену», а закончил понижением ставок до «того, кто нуждается в его услугах».

Но была у Роджера и еще одна забота, которая не давала ему покоя. У Осборна, наследника поместья, скоро должен был родиться ребенок. Собственность Хэмли была ограничена в порядке наследования исключительно «наследником мужского пола, рожденным в законном браке». Но вот был ли его «брак» законным? Осборну, похоже, даже не приходило в голову усомниться в этом – так он был в этом уверен. Но если в этом не сомневался супруг, то Эйми, его жена, вообще не задумывалась об этом. Тем не менее разве можно быть уверенным в том, что любое сомнение в законности рождения не обернется бедой в будущем? Однажды вечером Роджер, сидя рядом с апатичным, бездеятельным и не загадывающим наперед Осборном, попытался расспросить его о подробностях бракосочетания. Осборн моментально догадался, к чему тот клонит. И дело было не в том, что он не желал безукоризненной законности для своей жены. Просто в тот момент ему настолько нездоровилось, что любое посягательство на его покой вызывало у него нешуточное раздражение. Словом, все было в полном соответствии с припевом о скандинавской пророчице у Грея: «О, дай же, дай же мне покоя».

– Попробуй рассказать мне, как ты все это устроил.

– Какой же ты все-таки зануда, Роджер, – вздохнул Осборн.

– Что ж, пожалуй, ты прав. Итак, начинай!

– Я уже говорил тебе, что нас поженил Моррисон. Помнишь старого Моррисона из Тринити?

– Да уж, второго такого тупоголового болвана я и не припомню.

– В общем, он принял духовный сан, а экзамены для его получения утомили его настолько, что он уговорил своего отца дать ему сотню-другую для поездки на континент. Он собирался отправиться в Рим, потому как слышал, будто там на редкость мягкие зимы. Вот так он и оказался в Метце в августе.

– Не понимаю, почему именно там.

– Как и он сам. Видишь ли, он никогда не был силен в географии и почему-то решил, что Метц, название которого произносится на французский манер, должен располагаться на дороге, ведущей в Рим. Кто-то хорошо над ним подшутил. А вот мне, однако, повезло, что я встретил его там, поскольку я твердо решил жениться, причем безотлагательно.

– Но ведь Эйми – католичка?

– Правильно! Зато я – нет. Неужели ты думаешь, что я способен обойтись с ней дурно, Роджер? – спросил Осборн, выпрямляясь в кресле. В голосе его прозвучало негодование, а лицо залил румянец.

– Нет, что ты! Я уверен, что у тебя и в мыслях не было ничего подобного. Но, видишь ли, у тебя скоро родится ребенок, а это поместье ограничено по завещанию для «наследников мужского пола». И поэтому я бы хотел уточнить, законен твой брак или нет? Как мне представляется, это скользкий вопрос.

– Вот оно что! – проговорил Осборн, вновь откидываясь на спинку кресла. – Полагаю, что следующий по очередности наследник мужского пола – это ты, и я могу доверять тебе, как самому себе. Ты же понимаешь, что мой брак совершен с намерением bonâ fide[95], и я полагаю, что по факту он является законным. Мы вместе отправились в Страсбург, Эйми прихватила с собой знакомую, славную француженку средних лет, которая сыграла роль подружки невесты и дуэньи, после чего мы предстали перед мэром – préfet[96]… Как это будет по-нашему? По-моему, забава пришлась Моррисону по вкусу. В префектуре я подписал все необходимые бумаги. Правда, читать их все я не стал из страха, что потом не смогу с чистой совестью поставить под ними свою подпись. Так было безопаснее всего. Эйми дрожала всем телом, и я даже испугался, как бы с нею не случилось обморока, после чего мы направились в ближайшее английское капелланство, Карлсруэ, но капеллан отсутствовал, и тогда Моррисон легко заполучил часовню в полное свое распоряжение. А на следующий день мы обвенчались.

– Но ведь наверняка же вам понадобился какой-нибудь сертификат или разрешение?

– Моррисон сказал, что позаботится обо всем, а уж он должен разбираться в таких вещах. Мне же известно лишь то, что я хорошо заплатил ему за работу.

– Ты должен обвенчаться еще раз, – после недолгого раздумья вынес вердикт Роджер, – причем еще до рождения ребенка. У тебя есть свидетельство о браке?

– Пожалуй, оно должно быть у Моррисона. Но я полагаю, что женат самым легальным образом по законам Англии и Франции, так оно и есть, старина. Где-то у меня даже валяются бумаги этого préfet.

– Ничего страшного! Обвенчаешься еще раз в Англии. Эйми ходит в католическую церковь в Престхэме, не так ли?

– Да. Она настолько добродетельна, что я ни за что на свете не осмелился бы посягнуть на ее религию.

– В таком случае ты должен будешь обвенчаться сначала здесь, а потом и в церкви прихода, в котором живет она, – решительно заявил Роджер.

– Это повлечет за собой массу хлопот, причем ненужных, и большие расходы, по моему мнению, – возразил Осборн. – К чему они нам? Ни я, ни Эйми не принадлежим к нечестивым особам, готовым отрицать законность нашего брака, а если у нас родится мальчик, а мой отец и я умрем, то я уверен, что ты поступишь с ним по справедливости, как поступил бы я сам, старина!

– А если умру и я? И поместье Хэмли вдруг в одночасье превратится в гекатомбу, пока ты раздумываешь и колеблешься. Кто же тогда заполучит его в качестве наследника мужского пола?

Осборн ненадолго задумался.

– Полагаю, кто-нибудь из ирландских Хэмли. Как мне представляется, эти ребята не слишком-то состоятельные. Пожалуй, ты прав. Но откуда у тебя взялись столь мрачные предчувствия?

– Потому что закон в таких случаях требует проявлять предусмотрительность, – отозвался Роджер. – Итак, на следующей неделе я съезжу к Эйми и, пока буду в столице, сделаю все необходимые приготовления к твоему приезду. Думаю, что, когда с этим будет покончено, тебе станет легче.

– Мне станет легче, когда я увижу эту маленькую женщину, в этом можешь не сомневаться. Но для чего ты собрался в Лондон? Хотелось бы мне иметь деньги, чтобы разъезжать по миру так, как это делаешь ты, а не сидеть взаперти в этом постылом старом доме.

Время от времени Осборн принимался жаловаться, сравнивая собственное положение с положением Роджера, забывая о том, что все это стало следствием его поведения, как и о том, что бо́льшую часть своего жалованья Роджер жертвовал на содержание его жены. Впрочем, если бы эта подленькая мыслишка встала перед совестью Осборна, то он ударил бы себя кулаком в грудь и вскричал бы: «Mea culpa!»[97] Вот только он был слишком ленив и бездеятелен, чтобы постоянно держать свою совесть чистой.

– Мне бы и в голову не пришло уехать, – ответил Роджер и покраснел, словно собирался потратить чужие деньги, а не свои собственные, – но есть кое-какие неотложные дела. Мне написал лорд Холлингфорд. Он знает, что я ищу себе достойное место, и ему показалось, что он нашел кое-что подходящее. Вот его письмо, можешь прочесть, если хочешь. Но в нем не сказано ничего определенного.

Осборн прочел письмо и вернул его Роджеру. После недолгого молчания он осведомился:

– Для чего тебе понадобились деньги? Или мы забираем у тебя слишком много? С моей стороны это стыд и позор, но что мне остается делать? Предложи мне какое-нибудь достойное занятие, и я возьмусь за него завтра же. – Он говорил таким тоном, словно Роджер в чем-то обвинял его.

– Дружище, выброси все мысли об этом из головы! Время от времени мне приходится делать что-либо и для себя, и потому я нахожусь в постоянном поиске. Кроме того, я хочу, чтобы отец возобновил дренажные работы. Это пойдет на пользу и его здоровью, и душе. Если я смогу раздобыть необходимую сумму, вы с ним будете выплачивать мне проценты до тех пор, пока ты не сможешь вернуть мне долг.

– Роджер, ты – благословение всей нашей семьи! – вскричал Осборн, неожиданно приходя в восхищение от поведения брата и на этот раз позабыв сопоставить его со своим собственным.

Итак, Роджер отправился в Лондон, Осборн последовал за ним, и на протяжении двух или трех недель Гибсоны не виделись с обоими братьями. Но как одна волна следует за другой, так и один интерес сменяется другим. «Семейство», как называли Камноров, прибыло с осенним визитом в Тауэрз, и большой особняк вновь наполнился гостями. На двух улицах Холлингфорда так же, как и в минувшие годы, вновь появились слуги, экипажи и ливреи из поместья.

Жизнь вновь пошла своим чередом. Миссис Гибсон обнаружила, что возможность встречи с представителями семейства доставляет ей куда большее удовольствие, нежели визиты Роджера или Осборна Хэмли, случавшиеся значительно реже. Синтия питала давнюю антипатию к семейству, которое благоволило к ее матери и совсем не обращало внимания на нее саму. К тому же она считала их в некотором роде виновными в том, что она так редко видела свою мать в те годы, когда, будучи маленькой девочкой, отчаянно нуждалась в любви, но не получала ее. Кроме того, Синтии недоставало ее раба, хотя Роджер интересовал ее в тысячу раз меньше, чем она его. Тем не менее она не видела ничего зазорного в том, чтобы иметь у своих ног мужчину, которого уважала и которого уважали и все остальные, который был готов исполнить любую ее прихоть и для которого любое ее слово было образцом мудрости, любой ее поступок превращался в небесное благодарение, ибо его мысли целиком и полностью были заняты ею. Она не страдала отсутствием скромности, но и тщеславной назвать ее тоже было нельзя. Синтия осознавала, что он ее обожает, и, в силу обстоятельств лишившись этого обожания, она скучала по нему. Граф и графиня, лорд Холлингфорд и леди Гарриет, лорды и леди, ливреи, платья, корзины с дичью и пересуды во время верховых прогулок значили для нее куда меньше, чем отсутствие Роджера. Но при этом она не любила его. Да, не любила. И Молли знала, что Синтия не любит его. Всякий раз, убеждаясь в этом, Молли приходила в негодование. Она не могла разобраться в собственных чувствах, да и Роджер не проявлял к ним особого интереса, потому что каждый свой шаг и вздох он сверял с мыслями и чувствами Синтии. Вот почему Молли «читала» сердце своей подруги, словно раскрытую книгу, и знала, что Синтия не любит Роджера. Молли готова была разрыдаться от горя при мысли о том, сколь бесценное сокровище оказалось брошенным к ногам Синтии, и в этом сожалении не было ни капли эгоизма. В нем присутствовала одна лишь глубокая нежность. «Не проси у меня луну с неба, любовь моя, я не могу подарить ее тебе». Любовь Синтии и была той луной, которую так жаждал заполучить Роджер. Молли видела, что она остается для него далекой и недостижимой, в противном случае она не остановилась бы ни перед чем, чтобы помочь Роджеру.

«Я ему как сестра, – говорила она себе. – И эта прежняя связь между нами не разорвана, хотя сейчас он слишком поглощен Синтией, чтобы думать об этом. Его мать называла меня «Фанни» и почти удочерила меня. Я должна ждать и смотреть, чтобы понять, как и чем можно помочь своему брату».

Как-то раз к Гибсонам пожаловала леди Гарриет. Точнее, она пожелала увидеться с миссис Гибсон, которая по-прежнему ревновала знатное семейство к любому обитателю Холлингфорда, который мог бы похвастать близким знакомством с ними или быть осведомленным об их планах. Пожалуй, в этом с нею мог бы поспорить мистер Гибсон, но он был связан профессиональным обетом хранить тайну. Если говорить о посторонних, то она полагала мистера Престона своим основным соперником, о чем тот был прекрасно осведомлен и даже получал ни с чем не сравнимое удовольствие, дразня ее тем, будто знает о планах и делах семейства нечто такое, что остается неизвестным ей самой. В своем же собственном доме она ревновала леди Гарриет к той привязанности, которой миледи прониклась к ее приемной дочери, и старалась всеми силами помешать слишком частому общению между ними. Эти воздвигаемые ею препятствия чем-то походили на рыцарский щит из старинной легенды, к которому с противоположных сторон приближались два путешественника, видя его золотую и серебряную стороны. Вот только леди Гарриет видела ровное желтое сияние, тогда как Молли доводилось наблюдать лишь тусклую и хмурую серость свинца. Для леди Гарриет у миссис Гибсон было припасено оправдание:

– Молли только что вышла. Она будет очень расстроена, когда узнает, что вы заходили. Ей пришлось отправиться с визитом к старинным подругам ее матери, забывать которых она не вправе. Я всегда говорю ей, что главное в жизни – постоянство. По-моему, еще Стерн[98] сказал: «Не следует пренебрегать друзьями своей матери и своими собственными». Но, дорогая леди Гарриет, вы ведь задержитесь у нас, пока она не вернется, не так ли? Я знаю, как вы привязаны к ней. Собственно, – с показной шутливостью добавляла она, – иногда мне кажется, что вы приходите ради нее, а не ради вашей бедной старой Клэр.

Перед этим Молли она говорила следующее:

– Сегодня утром сюда придет леди Гарриет. Нам никто не должен помешать. Передай Марии, пусть отвечает всем, что меня нет дома. Леди Гарриет всегда нужно столько рассказать мне! Дорогая леди Гарриет! Я знаю все ее тайны еще с тех пор, когда ей было всего двенадцать. Так что вы, девочки, постарайтесь не попадаться нам на глаза. – И добавляла, обращаясь к Молли: – Разумеется, из чистой вежливости она спросит о тебе, но ты лишь помешаешь нам, если войдешь в комнату, как давеча. Мне не хотелось бы так говорить, но это было крайне непочтительно с твоей стороны.

– Мария сказала мне, что она спрашивала обо мне, – просто отвечала Молли.

– Крайне непочтительно! – продолжала миссис Гибсон, пропустив реплику падчерицы мимо ушей и старательно подчеркивая интонацией слова, призванные поставить Молли на место, хотя та и не думала оправдываться.

– Полагаю, что на сей раз я должна уберечь ее милость от постороннего вмешательства, сделав так, чтобы тебя не было дома, Молли. Так что тебе лучше отправиться на ферму Холли-Фарм и разузнать насчет заказанного мною тернослива, который нам так и не доставили.

– Пойду я, – заявила Синтия. – Для Молли это слишком далеко. Она сильно простудилась и потому чувствует себя не так хорошо, как две недели тому. А мне нравятся долгие прогулки. И если ты хочешь, мама, чтобы Молли не путалась у тебя под ногами, отправь ее к обеим мисс Браунинг – они всегда рады видеть ее.

– Я никогда не говорила, будто хочу, чтобы Молли не путалась у меня под ногами, Синтия, – ответила миссис Гибсон. – Ты всегда все преувеличиваешь, причем в весьма грубой манере, должна заметить. Я уверена, что ты, Молли, поймешь меня правильно. Я беспокоюсь лишь об удобстве леди Гарриет.

– Не думаю, что смогу благополучно дойти до фермы Холли-Фарм. Ваше послание передаст им папа, так что Синтии нет никакой необходимости идти туда.

– Что ж! Я буду последней, кто вздумает испытывать кого-либо на выносливость. Уж лучше мы обойдемся без консервированного тернослива. Предположим, ты, Молли, отправишься к мисс Браунинг. Можешь задержаться у нее подольше, ей это нравится. И поинтересуйся у нее от моего имени, поправилась ли мисс Феба. Они были подругами твоей матери, дорогая, и мне бы не хотелось разрушать вашу дружбу. «Постоянство превыше всего» – вот мой девиз, как тебе известно. Память умерших следует чтить неизменно.

– Итак, мама, куда же пойти мне? – спросила Синтия. – Хотя леди Гарриет и не проявляет ко мне такого интереса, как к Молли, – совсем напротив, я бы сказала, – тем не менее она может спросить, где я и чем занимаюсь. А мне не хотелось бы никому мешать.

– Действительно! – задумчиво протянула миссис Гибсон, не заметив сарказма в словах дочери. – Впрочем, едва ли она спросит о тебе, моя дорогая. Пожалуй, ты даже можешь остаться дома… Или нет, все-таки сходи на ферму Холли-Фарм, мне очень нужен тернослив. Хотя ты можешь побыть и здесь, в столовой, чтобы быстро и красиво накрыть стол для ленча, если вдруг ей придет в голову блажь и она задержится у нас. Она такая непредсказуемая, дорогая леди Гарриет! Мне бы не хотелось, чтобы она подумала, будто ради нее мы подаем на стол совсем другие блюда. Я всегда говорю ей, что мы стремимся к простой элегантности. Тем не менее ты можешь накрыть праздничный стол, украсить его цветами и поинтересоваться у поварихи, что у нас есть на обед такого, что она может подать на ленч, при этом сделав так, чтобы это выглядело мило, оригинально и естественно. Думаю, что тебе все-таки лучше остаться дома, Синтия, а после обеда ты зайдешь за Молли к обеим мисс Браунинг, после чего вы прогуляетесь вдвоем.

– А к этому времени леди Гарриет почти наверняка уйдет! Я все поняла, мама. Ступай, Молли. И поспеши, иначе может прийти леди Гарриет и спросить о тебе или маме. Так и быть, я притворюсь, будто забыла, куда ты ушла. И от меня никто не узнает, куда подевалась Молли, так что вся ответственность за мамину забывчивость ляжет на меня.

– Дитя мое! Ты говоришь такие глупости, что я положительно теряюсь, – заявила миссис Гибсон, раскрасневшаяся и уязвленная, как бывало всегда, когда Синтия принималась метать в нее свои стрелы лилипутов. Ей опять пришлось прибегнуть к своему излюбленному, но тщетному и бессильному способу отмщения – осыпать знаками внимания Молли, что, впрочем, не произвело на Синтию ни малейшего впечатления.

– Молли, дорогая, ветер на улице очень холодный, хотя отсюда погода кажется прекрасной. Тебе лучше набросить на плечи мою индийскую шаль, она будет чудесно смотреться на твоем сером платье – алый и серый. Я не даю ее носить всем подряд, так что будь осторожна.

– Благодарю вас, – сказала Молли и вышла из комнаты, оставив миссис Гибсон пребывать в беспечном неведении относительно того, будет ли принято ее предложение или нет.

Леди Гарриет высказала сожаление по поводу отсутствия Молли, поскольку была привязана к девушке, но, будучи полностью согласной с миссис Гибсон в ее трюизмах относительно «постоянства» и «старых друзей», она не сочла нужным возвращаться к этой теме, а опустилась в низкое удобное кресло и водрузила ноги на каминную решетку. Последняя была выкована из блестящей стали, и всем домашним и прислуге с их плебейскими ногами подобное вольное с нею обращение запрещалось строго-настрого; да и такая поза, по общему мнению, считалась проявлением дурного воспитания и вульгарности.

– Вот и славно, дорогая леди Гарриет! Вы не представляете, какое это для меня удовольствие – принимать вас у моего собственного камина, в этом скромном и непритязательном доме.

– Скромном и непритязательном! Я, разумеется, прошу прощения, но вы говорите глупости, Клэр. Эту премиленькую маленькую гостиную никак не назовешь «скромной». В ней очень уютно, кроме того, в ней полно всяких милых безделушек, как и в любой комнате подобного размера.

– Ах! Должно быть, вам она представляется очень маленькой! Мне самой пришлось даже поначалу привыкать к ней.

– Что ж! Пожалуй, ваша классная комната была побольше, но вспомните, какой голой она выглядела, ведь в ней не было решительно ничего, кроме простых сосновых парт, скамеек и матов. Знаете, Клэр, я неизменно соглашаюсь с мамой, когда она говорит, что вы очень хорошо устроились, да и мистер Гибсон тоже! Какой воспитанный и начитанный мужчина!

– Да, это действительно так, – медленно протянула миссис Гибсон, словно ей не хотелось немедленно признавать за собой роль жертвы случайных обстоятельств. – Он и впрямь очень мил, очень. Вот только видимся мы с ним редко и мало. Ну и, разумеется, он приходит домой усталый и голодный, решительно не склонный к разговорам со своей собственной семьей и сразу же отправляется спать.

– Ну же, перестаньте! – возразила леди Гарриет. – Теперь моя очередь. Мы только что выслушали жалобы жены доктора, а теперь послушайте стоны дочери пэра. В нашем доме не протолкнуться от гостей, так что сегодня я пришла к вам в поисках уединения.

– Уединения! – воскликнула миссис Гибсон. – Так вы предпочли бы остаться одна? – В голосе ее прозвучало нескрываемое сожаление.

– Нет, моя дорогая глупая женщина. Мое уединение требует слушателя, коему я могла бы сказать: «Как приятно побыть одной». Но я уже устала от ответственности развлекать других. Папа такой добросердечный, он приглашает всех друзей, кого встречает, приехать к нам и погостить. Мама, которая на самом деле очень больна, не желает отказываться от своей репутации, поскольку всегда полагала недомогание признаком отсутствия самоконтроля. И потому ее чрезвычайно утомляет вся эта толпа людей, которых требуется забавлять и развлекать. Они как выводок птенцов в гнезде, и мне приходится исполнять роль мамы-птички, совать крошки еды в их раскрытые желтые клювы, а они глотают их прежде, чем я успеваю придумать, где взять следующую порцию. О, это «развлечение» в самом широком, буквальном и ужасном смысле слова. Так что сегодня утром мне пришлось немножко приврать, чтобы прийти сюда в поисках тишины, покоя и возможности поплакаться в жилетку!

Леди Гарриет откинулась на спинку кресла и зевнула. Миссис Гибсон ласково взяла миледи за руку и негромко пробормотала:

– Бедная леди Гарриет!

После этого она принялась осыпать гостью сочувственными банальностями.

Спустя некоторое время леди Гарриет встряхнулась и сказала:

– В детстве я полагала вас судией и арбитром в вопросах морали. Скажите мне, как, по-вашему, это очень дурно – лгать?

– Ох, моя дорогая! Как вы можете задавать подобные вопросы? Разумеется, это очень дурно. Думаю, что могу добавить: это грешно и безнравственно. Но я же понимаю, что вы пошутили, когда сказали, что вам пришлось прибегнуть ко лжи.

– Нет, я нисколько не шутила. Я солгала намеренно, сказав, что мне «нужно съездить в Холлингфорд по делам», тогда как на самом деле никаких обязанностей в этом смысле у меня здесь нет, зато было неутолимое желание освободиться от гостей на часок-другой. А все мои дела заключались в том, чтобы прийти сюда, позевать, пожаловаться и хоть немного отдохнуть. Полагаю, что чувствую себя несчастной, оттого что мне пришлось поведать свою историю, как говорят дети.

– Но, моя дорогая леди Гарриет, – возразила миссис Гибсон, несколько озадаченная смыслом тех слов, что уже готовы были сорваться с ее языка, – я уверена, что вы полагали, будто действительно имели в виду то, что сказали, когда говорили это.

– Нет, не имела, – вставила леди Гарриет.

– В таком случае вся вина лежит на надоедливых людях, поставивших вас в столь затруднительное положение… Да, конечно же, это исключительно их вина, а не ваша. И потом, вам известны условности общества – они создают столько помех и препятствий!

Леди Гарриет немного помолчала, а потом сказала:

– Ответьте мне, Клэр, вам ведь приходилось лгать, не так ли?

– Леди Гарриет! Полагаю, что уж вы-то знаете меня достаточно хорошо, чтобы задавать подобные вопросы. Однако же я понимаю, что вы не имели в виду ничего такого, дорогая.

– Нет, имела. Во всяком случае, к невинной лжи, или лжи во спасение, вы определенно должны были прибегать. И как вы чувствовали себя потом?

– Я бы чувствовала себя жалкой и несчастной… Угрызения совести замучили бы меня до смерти. «Правда, только правда и ничего, кроме правды» – это утверждение всегда представлялось мне исключительно важным. Но у меня есть принципы, которые не позволяют мне колебаться, да и в моей жизни соблазнов и искушений совсем немного. Смирение подразумевает простоту, и здесь этикет ни в чем нас не ограничивает.

– В таком случае вы готовы обвинить меня? Если бы это сделал кто-либо другой, я бы и вполовину не была так несчастна после того, что наговорила сегодня утром.

– Нет, я никогда и ни в чем не винила вас, даже в глубине души, дорогая леди Гарриет. Обвинить вас! Как вы могли подумать такое! Это было бы самонадеянностью и дерзостью с моей стороны.

– Пожалуй, мне пора обзавестись исповедником! Но вы не годитесь для этого, потому что всегда баловали меня.

После недолгой паузы она попросила:

– Вы не могли бы угостить меня ленчем, Клэр? Я не собиралась появляться дома раньше трех часов пополудни. «Дела» не позволят мне освободиться раньше, о чем должным образом осведомлены обитатели Тауэрз.

– Разумеется. С превеликим удовольствием! Но вы же знаете, что у нас очень простые привычки.

– Послушайте, меня вполне устроит хлеб с маслом, да еще, пожалуй, ломтик холодного мяса, так что на мой счет можете не беспокоиться, Клэр. Быть может, вы распорядитесь подать обед? Позвольте мне побыть членом вашей семьи.

– Да-да, разумеется. Я не стану ничего менять, мне будет приятно, если вы разделите с нами семейную трапезу, дорогая леди Гарриет. Но мы обедаем поздно, а об эту пору предпочитаем ленч. Огонь в камине почти погас, право же, я позабыла обо всем в ходе нашего с вами замечательного tête-à-tête!

И она дважды дернула шнур звонка, очень сильно и с долгой паузой между ними. Мария принесла уголь.

Но этот же сигнал правильно истолковала и Синтия, как и слова «Зал Аполлона» были правильно поняты слугами Лукулла[99]. На огонь немедленно поставили разогреваться пару куропаток, достали лучший китайский сервиз, а Синтия украсила стол цветами и фруктами со своей обычной ловкостью и вкусом. Поэтому когда было объявлено, что кушать подано и леди Гарриет вошла в комнату, то извинения хозяйки показались ей совершенно излишними. Она в очередной раз убедилась в том, что ее бывшая гувернантка Клэр устроилась в жизни очень даже неплохо. Сейчас к ним присоединилась и Синтия, красивая и элегантная, как всегда. Но почему-то девушка никогда не нравилась леди Гарриет, и она замечала ее только потому, что Синтия была дочерью своей матери. В ее присутствии беседа обрела общий характер, и леди Гарриет поделилась с ними кое-какими новостями, которые не представляли для нее особого значения, но о которых много рассуждали гости, собравшиеся в Тауэрз.

– К нам должен был присоединиться и лорд Холлингфорд, – среди прочего сообщила она. – Но он обязан или, точнее, думает, что обязан, что, в общем-то, одно и то же, остаться в городе[100] из-за наследства Крайтона.

– Наследство? Для лорда Холлингфорда? Как я рада!

– Не спешите радоваться! Пока что оно сулит ему одни неприятности. Разве вы не слышали об этом богатом эксцентрике, мистере Крайтоне, который умер некоторое время тому? Следуя, как я полагаю, примеру лорда Бриджуотера, он оставил некоторую сумму денег доверенным лицам, одним из которых является и мой брат, с тем чтобы они разыскали человека, обладающего тысячей добродетелей и талантов, и отправили его в научную экспедицию. Из дальних земель этот ученый муж должен привезти образчики флоры и фауны, которые составят центральную экспозицию и ядро будущего музея. И, дабы увековечить имя его основателя, музей назовут «Музеем Крайтона». Какие, однако, нелепые и разнообразные формы может принять человеческое тщеславие! Иногда оно служит развитию филантропии, а иногда порождает любовь к науке!

– Как мне представляется, это очень полезный и достойный похвалы объект, – ничем не рискуя, заявила миссис Гибсон.

– Что ж, пожалуй, вы правы с точки зрения общественного блага. Но для нас, в частном порядке, это довольно утомительно, поскольку Холлингфорд вынужден оставаться в городе – или курсировать между ним и Кембриджем, – причем каждое из этих мест настолько унылое и пустое, что второго такого еще поискать. И это в тот самый момент, когда он так нужен нам в Тауэрз! Эту проблему следовало решить давным-давно, а теперь еще возникла опасность того, что завещание потеряет силу. Двое остальных доверенных лиц уже сбежали на континент, заявив, как они выразились, что полностью полагаются на него, но на самом деле это не что иное, как уклонение от своих обязанностей. Однако же, как мне представляется, ему это нравится, посему и мне не следует ворчать и жаловаться. Он полагает, что и впрямь сумеет найти нужного человека, – или уже нашел. Причем тот родом из этого самого графства. Речь идет о молодом Хэмли из Хэмли. Правда, лорду придется постараться, чтобы уговорить руководство колледжа отпустить его, поскольку тот – член совета Тринити, старший ранглер или что-то в этом роде. А они не настолько глупы, чтобы отправить своего лучшего студента на съедение к тиграм и львам!

– Наверняка это Роджер Хэмли! – вскричала Синтия, и глаза ее засверкали, а щеки порозовели.

– Он не старший сын, и едва ли его можно с полным правом называть Хэмли из Хэмли! – заметила миссис Гибсон.

– Человек Холлингфорда – член совета Тринити, как я уже говорила.

– Тогда это и впрямь мистер Роджер Хэмли, – сказала Синтия. – И он сейчас уехал в Лондон по делам! Вот это будет новость для Молли, когда она вернется домой!

– А какое отношение к этому имеет Молли? – спросила леди Гарриет. – Или?.. – Она перевела взгляд на миссис Гибсон и посмотрела ей в лицо в поисках ответа. Та, в свою очередь, метнула многозначительный и крайне выразительный взгляд на Синтию, которая сделала вид, будто ничего не заметила.

– О нет, что вы! Никакого отношения, разумеется, – произнесла миссис Гибсон и слегка кивнула в сторону своей дочери, словно говоря: «Если кто и имеет к нему отношение, так только она».

Леди Гарриет начала посматривать на прелестную мисс Киркпатрик с новым интересом. Ее брат отзывался об этом молодом мистере Хэмли в такой манере, что любой, связанный с Фениксом, заслуживал самого пристального внимания. Но потом, словно имя Молли вновь всплыло в ее памяти, леди Гарриет осведомилась:

– Кстати, где все это время была Молли? Я бы хотела повидаться со своим маленьким ментором. Я слышала, что она сильно выросла и повзрослела с тех пор, как мы виделись с нею в последний раз.

– Ах! Как только она начинает сплетничать с обеими мисс Браунинг, то совершенно забывает о времени, – отозвалась миссис Гибсон.

– С обеими мисс Браунинг? Ах да! Я рада, что вы напомнили мне о них! Я очень привязана к ним. Несушка и Хлопушка… В отсутствие Молли могу называть их так. Перед тем как отправиться домой, я заеду к ним и тогда, быть может, повидаюсь и с моей дорогой малышкой Молли. Знаете, Клэр, эта девочка мне очень нравится!

Итак, миссис Гибсон после всех принятых ею мер предосторожности была вынуждена смириться с тем, что леди Гарриет ушла на полчаса раньше, чтобы «опуститься до уровня» (как выразилась миссис Гибсон) обеих мисс Браунинг.

Но Молли ушла от них до приезда леди Гарриет.

В качестве покаяния она совершила долгую прогулку на ферму Холли-Фарм, чтобы заказать тернослив. При мысли о том, что ее удаляют из дома столь примитивным способом, к которому прибегла ее мачеха, она не на шутку разозлилась. Разумеется, ни с какой Синтией она не встретилась и потому в одиночестве зашагала по прелестным тропинкам с поросшими травой обочинами и высокими живыми изгородями, совершенно не свойственными современным представлениям о сельском хозяйстве. Поначалу она испытала неловкость и некоторое неудобство, спрашивая себя, до каких пор позволительно не замечать маленьких домашних подлостей – ловушек и искажения правды, которые вошли в их жизнь после женитьбы отца на Клэр. Она понимала, что должна была бы возмутиться, но не делала этого из желания уберечь отца от лишних неприятностей. По его лицу она видела, что и он изредка замечает вещи, которые причиняют ему боль, поскольку со всей ясностью показывают, что моральные принципы его супруги отнюдь не настолько высоки, как ему того хотелось бы. И вот сейчас Молли раздумывала над тем, правильно ли она поступает, храня молчание. Учитывая свойственные юности отсутствие терпения и недостаток жизненного опыта, которые могли бы научить ее оценивать силу обстоятельств и соблазнов, ее частенько буквально так и подмывало высказать мачехе нелицеприятную правду. Но пример отца, предпочитающего хранить молчание, и проявление доброты со стороны миссис Гибсон (которая, пребывая в хорошем расположении духа, была очень добра к Молли, правда, на свой манер) заставляли девушку держать язык за зубами.

Тем вечером за ужином миссис Гибсон пересказала разговор, состоявшийся между нею и леди Гарриет, придав ему соответствующую окраску, что вполне входило в ее намерения. Поведав почти обо всем, она по привычке намекнула, что еще больше осталось недосказанным, поскольку носило конфиденциальный характер и она связана словом чести не разглашать этого. Аудитория миссис Гибсон, состоящая из трех человек, выслушала ее, почти не прерывая и, говоря по правде, не слишком-то обращая внимание на то, что она говорит. Но затем миссис Гибсон перешла к факту пребывания лорда Холлингфорда в Лондоне и причине его нахождения там.

– Роджер Хэмли отправляется в научную экспедицию! – воскликнул мистер Гибсон, разом стряхнувший с себя оцепенение.

– Да. По крайней мере ничего еще окончательно не решено, но, поскольку лорд Холлингфорд остался единственным доверенным лицом, кто проявляет интерес… и к тому же он сын лорда Камнора, дело почти наверняка идет к этому.

– Думаю, что имею право выразить свое мнение, – заявил мистер Гибсон и погрузился в молчание, внимательно прислушиваясь, правда, к дальнейшему разговору.

– Долго он будет отсутствовать? – осведомилась Синтия. – Нам будет ужасно его не хватать.

Молли уже совсем было собралась сказать «да», но с губ ее не сорвалось ни звука. В ушах ее звучал неумолчный гул, как если бы остальные продолжали разговор, но слова казались ей невнятными, и она скорее догадывалась об их смысле, ибо они проходили мимо ее сознания, не пересекаясь с единственным важным известием. Остальным казалось, будто она преспокойно ужинает, как обычно, а если и хранит молчание, то лишь потому, что внимательно прислушивается к болтовне миссис Гибсон и репликам Синтии и мистера Гибсона.

Глава 33. Радужные перспективы

Только день или два спустя мистер Гибсон выкроил время, дабы завернуть в Хэмли и узнать все подробности плана, непосредственно касающегося Роджера, так сказать, из первых уст, одновременно пребывая в некотором смятении и задаваясь вопросом, стоит ли ему вмешиваться или нет. Дело было вот в чем: по мнению мистера Гибсона, у Осборна наблюдались симптомы смертельной болезни. Доктор Николс был категорически с ним не согласен, и мистер Гибсон, зная, что старый врач обладает огромным опытом и что его не зря считают выдающимся представителем своей профессии, не мог не прислушаться к мнению коллеги. Тем не менее мистер Гибсон полагал, что в этом вопросе прав именно он: болезнь Осборна в ее нынешнем состоянии могла тянуться годами, но в то же время могла оборвать жизнь молодого человека и через час, и через минуту. Если допустить, что он не ошибается в своем диагнозе, позволительно ли будет Роджеру уехать в дальние края на целых два года – туда, где призыв вернуться немедленно попросту не дойдет до него? Однако неожиданное вмешательство врача в это дело может лишь ускорить трагическую развязку. К тому же нельзя исключать и то, что доктор Николс все-таки прав, утверждая, что симптомы болезни могут проистекать из развития какого-либо иного заболевания. Могут? Да. А вот проистекают ли? Нет. Мистеру Гибсону никак не удавалось заставить себя ответить положительно на последний вопрос.

Погруженный в раздумья, он ехал, отпустив вожжи и понурив голову. Стоял один из тех чудесных осенних деньков, когда на алых и желтых осенних листьях повисает тончайшая паутина, на которой, переливаясь на солнце, сверкают капельки росы; когда на живых изгородях, густо увитых плетями ползучей ежевики, раскачиваются спелые ягоды; когда воздух полнится прощальными криками птиц, короткими и звонкими, – совсем не теми долгими трелями, что звучат весной; когда на мощеных дорожках раздается отчетливый стук копыт и в покрытых жесткой стерней полях слышно хлопанье крыльев куропатки; когда здесь и там на землю, кружась, опускаются листья, хотя в воздухе не ощущается ни малейшего дуновения ветерка. Пожалуй, деревенский врач ощущал красоту времен года острее большинства людей, поскольку видел ее днем и ночью, в бурю и ясную погоду, тихим солнечным утром и в дождливый ветреный вечер. Он никогда и никому не признавался в своих чувствах, даже самому себе, но если когда-либо его настроение и приближалось к сентиментальному, то случалось это именно в такие дни.

Мистер Гибсон заехал на конный двор, передал лошадь конюху и вошел в дом через боковой вход. В коридоре он увидел идущего навстречу сквайра.

– Вот так встреча, Гибсон! Чертовски рад видеть вас! Каким попутным ветром занесло вас сюда? Надеюсь, вы не откажетесь от завтрака? Он еще на столе, я сам не далее как минуту тому вышел из комнаты.

Он возбужденно тряс руку мистера Гибсона и не выпускал ее до тех пор, пока, не слушая возражений, не усадил того за богато накрытый обеденный стол.

– Что это я слышу насчет Роджера? – поинтересовался мистер Гибсон, немедленно переходя к делу.

– Ага! Значит, и вы тоже слышали, не так ли? Какая удача, верно? Таким малым, как наш старина Роджер, можно только гордиться. Надежный, как скала, этот Роджер. Мы считали его недалеким, а теперь мне представляется, что верна поговорка: тише едешь – дальше будешь. Но скажите мне, что именно слышали вы? Что вам известно? Нет, давайте сначала наполним ваш стакан. Это старый эль, такого сейчас уже не варят, он ровесник Осборна. Мы сварили его в ту осень и назвали «элем молодого сквайра». Я рассчитывал выбить пробку из бочонка в день его свадьбы, но не знаю, когда это случится, и потому мы открыли его теперь, в честь Роджера.

Очевидно, старый сквайр уже распробовал «эль молодого сквайра» чуть ли не до потери благоразумия. Тот и впрямь, как он уверял, оказался «крепким, как бренди», и мистер Гибсон прихлебывал его очень осторожно, воздавая должное холодному ростбифу.

– Итак, что же вы слышали? Рассказывают много всего, причем только хорошее, хотя, должен признаться, я буду скучать по своему мальчику.

– Я не знал, что все уже решено. Я слышал лишь, что переговоры продолжаются.

– Ну, в общем, они продолжались, как вы это называете, до прошлого вторника. Но он мне ничего о них не рассказывал. Роджер говорит, что он боялся, как бы я не перенервничал, взвешивая все «за» и «против». Так что я ровным счетом ничего не знал вплоть до тех самых пор, пока не получил письмо от милорда Холлингфорда. Где же оно, кстати?

Сквайр извлек на свет божий огромную папку черной кожи, в которой у него хранились самые разные бумаги. Нацепив на нос очки, он принялся перебирать их.

– «Обмер леса, новая изгородь», «лекарство для коров от фермера Хайеса», «счета Добсона»… гм… гм… – бормотал он, читая вслух заголовки. – Вот оно! А теперь прочтите сами. – С этими словами сквайр протянул лист бумаги мистеру Гибсону.

Это оказалось вполне мужское, прочувствованное и разумное письмо, объясняющее старику отцу простым и понятным языком работу, предусмотренную по условиям завещания, душеприказчиками которого являлись сам милорд и еще два или три человека; весьма приличная сумма на расходы, еще более приличное вознаграждение, подвигнувшее нескольких довольно известных личностей предложить себя в качестве кандидатов для ее выполнения. Далее лорд Холлингфорд продолжал, что, имея возможность в последнее время пристально наблюдать за Роджером, особенно после публикации его статьи в качестве ответа французскому остеологу, он пришел к выводу, что в его лице душеприказчики обретут соединение разнообразных качеств, кои в большей степени необходимы для исполнения завещания, нежели у всех остальных соискателей, заявивших о себе к тому времени. Роджера глубоко интересовал этот вопрос, и он приобрел обширные знания по теме. В то же время молодой человек обладает природным даром сопоставления и классификации фактов. Он зарекомендовал себя внимательным и беспристрастным наблюдателем, вполне подходит по возрасту, пребывает в расцвете сил и не связан семейными узами. Здесь мистер Гибсон прервал чтение и призадумался. Его не интересовало, с помощью каких шагов достигнут результат, – он уже знал, в чем тот заключался, – но его внимание приковало к себе вознаграждение, которое действительно было более чем щедрым. После небольшой паузы он вновь принялся перечитывать похвалы, расточаемые сыну в письме к отцу. А сквайр не сводил глаз с мистера Гибсона в ожидании, пока тот не дочитает до нужного места, после чего потер руки и заявил:

– Ага! Наконец-то вы дошли до этого. Эти строки – лучшие во всем письме, не так ли? Да благословит мальчика Господь! Услышать такое, да еще от вига, дорогого стоит. А ведь это не все. Говорю вам, Гибсон, кажется, фортуна вновь поворачивается ко мне лицом! – И сквайр протянул ему очередное письмо. – Оно пришло только сегодня утром. Но я уже начал действовать и немедленно отправил бригадира на место проведения дренажных работ, так что уже завтра с Божьей помощью они возобновятся.

Мистер Гибсон прочел второе письмо, оно было от Роджера. До некоторой степени послание это выглядело крайне умеренным повтором слов лорда Холлингфорда, но с объяснением того, как он отважился на столь решительный шаг, не посоветовавшись с отцом. Во-первых, Роджер не хотел оставлять его в неведении. Во-вторых, он был уверен, что, приняв предложение, начнет вести образ жизни, для которого был подготовлен лучше всего. После этого Роджер перешел к сугубо деловым рассуждениям. Он писал, что прекрасно знает, через какие тяготы и страдания пришлось пройти отцу, когда он вынужден был из-за нехватки денег остановить дренажные работы, и что ему, Роджеру, представилась возможность единовременно занять необходимые деньги под вознаграждение, которое он должен был получить за свой двухгодичный труд. Далее молодой человек сообщал, что он немедленно застраховал собственную жизнь, дабы обеспечить возмещение займа на тот случай, если в Англию живым он более не вернется. Заканчивал он тем, что сумма, одолженная им под такое обеспечение, будет незамедлительно направлена отцу.

Мистер Гибсон отложил письмо в сторону и некоторое время хранил молчание. А потом сказал:

– Ему придется выложить кругленькую сумму, чтобы застраховать свою жизнь для работы в столь отдаленных краях.

– У него есть жалованье члена совета колледжа, – напомнил ему сквайр, несколько обескураженный словами мистера Гибсона.

– Да, действительно. К тому же Роджер – крепкий молодой человек, насколько мне известно.

– Жаль, что его мать не дожила до этого, – негромко обронил сквайр.

– Что ж, кажется, теперь все действительно решено, – заметил мистер Гибсон в ответ скорее на собственные мысли, нежели на замечание сквайра.

– Да! – согласился сквайр. – И они не намерены ждать у моря погоды. Роджер отправится в путь, как только соберет личные вещи и подготовит научные принадлежности. Признаться, я почти жалею, что он должен будет уехать. А вам, похоже, это не слишком-то по душе, доктор, а?

– Нет, совсем напротив, – заявил мистер Гибсон тоном куда более жизнерадостным, нежели ранее. «Пожалуй, придется пойти на хитрость», – подумал он про себя и сказал: – Что ж, сквайр, таким сыном можно только гордиться. Я вам завидую, честное слово. Перед нами парнишка двадцати трех или двадцати четырех лет от роду, заслуживший многочисленные отличия, простой и любящий, как и полагается сыну, – и ни капли зазнайства или притворства.

– Да-да, он стал мне в два раза ближе Осборна, который всю свою жизнь лишь набивал себе цену, не имея ничего за душой, если так можно сказать.

– Перестаньте, сквайр, я не желаю слышать хулу на Осборна. Мы ведь вполне можем хвалить одного, не унижая другого. Осборн не может похвастать таким крепким здоровьем, как Роджер, что и позволило ему сделать эту работу. Давеча я встретил одного человека, который знаком с его наставником в Тринити, и, разумеется, мы заговорили о Роджере. Не каждый день случается такое, что среди твоих друзей появляется старший ранглер, и я, честно говоря, испытываю почти такую же гордость за парнишку, как и вы. Так вот, этот самый мистер Мейсон сообщил мне, что, по мнению его наставника, только половиной успеха Роджер обязан своим умственным способностям, другой же половиной он обязан железному здоровью, которое позволило ему работать усерднее, чем большинству людей, и не испытывать при этом особых мучений. Он сказал, что, несмотря на весь свой опыт, еще ни разу не встречал того, кто бы мог сравниться с Роджером в способности к умственному труду, и что он мог вернуться к занятиям с куда большим рвением, чем остальные, даже после очень короткого перерыва. И я, как врач, склонен в значительной мере объяснять превосходство Роджера сугубо материальной причиной его крепкого здоровья и сложения, что не может поставить себе в заслугу Осборн.

– И Осборн обладал бы им, если бы не сидел взаперти, а больше времени проводил на свежем воздухе, – угрюмо возразил сквайр. – Но он не желает выходить на улицу, разве что только когда ему надо наведаться в Холлингфорд. Надеюсь, – продолжал он, метнув подозрительный взгляд на мистера Гибсона, – он не увивается за одной из ваших девчонок? Сами понимаете, я вовсе не хочу обидеть вас, но Осборн получит поместье, а оно не свободно от обязательств, и, значит, он должен жениться на больших деньгах. Не думаю, что сумею как-то помешать в этом смысле Роджеру, но Осборн – старший сын, и этим все сказано.

Мистер Гибсон покраснел и даже на миг почувствовал себя оскорбленным. Но потом он сообразил, что в словах сквайра есть доля правды, да еще вспомнил о старой дружбе, связывающей их долгие годы, и потому коротко ответил:

– Не думаю, что имеет место быть что-либо в этом роде. Как вам известно, дома я бываю редко, но я ни разу не видел и не слышал чего-либо, что дало бы мне повод подозревать, будто назревает нечто подобное. Если такое случится, я немедленно дам вам знать.

– Послушайте, Гибсон, прошу вас, не обижайтесь. Я рад, что есть такой славный дом, куда мои мальчики могут пойти, и я благодарен вам и миссис Гибсон за то, что вы так радушно принимаете их. Только давайте оставим в стороне любовь, ни к чему хорошему это не приведет. Вот и все. Я не верю, что до тех пор, пока я жив, Осборн сумеет заработать хоть фартинг, чтобы содержать супругу, а если я умру завтра, ей придется принести с собой какие-то деньги, чтобы вызволить поместье из долгов. И если сейчас я заговорил совсем не так, как раньше, – резче, чем, возможно, следовало бы, – то это потому, что на меня свалилось великое множество забот, о которых никому, кроме меня, не известно.

– Я не собираюсь оскорбляться, – заявил в ответ мистер Гибсон. – Но давайте поговорим начистоту. Если вы не желаете, чтобы ваши сыновья бывали в моем доме так часто, как они это делают, будьте любезны сказать им об этом сами. Мне нравятся ваши мальчики, и я рад видеть их. Но если они все-таки приходят, вы должны смириться с последствиями, а не винить меня или их в том, что может выйти из частого общения двух молодых людей и двух юных женщин. Более того, как я уже говорил, в настоящий момент я не вижу никаких признаков того, чего вы опасаетесь. И я сразу же сообщу вам о первых симптомах, которые замечу, но дальше этого я заходить не намерен. И если в будущем у них возникнет привязанность друг к другу, я не стану вмешиваться.

– Я бы, пожалуй, не возражал, если бы Роджер влюбился в вашу Молли. Понимаете, он умеет постоять за себя, а она – необычайно милая девушка. Моя бедная жена была так привязана к ней, – отозвался сквайр. – Но я должен думать об Осборне и поместье!

– Что ж, в таком случае скажите ему, чтобы он перестал бывать у нас. Мне будет очень жаль, зато вы окажетесь в безопасности.

– Я подумаю об этом. Но с ним крайне трудно разговаривать, он никого не слушает. Я неизменно выхожу из себя, прежде чем мне удается высказать ему все, что у меня на душе.

Мистер Гибсон уже выходил из комнаты, но при этих словах обернулся и положил руку на плечо сквайра.

– Послушайтесь моего совета, сквайр. Насколько мне известно, ничего страшного пока не произошло. Однако профилактика лучше лечения. Поговорите с Осборном, но только осторожно и немедленно. Я все пойму, если он не будет показываться в моем доме в течение нескольких месяцев. Если вы поведете себя деликатно, он воспримет ваш совет как помощь друга. Если же он заверит вас, что никакой опасности не существует, то, разумеется, может приходить к нам как обычно, в любое удобное для него время.

Столь добрый совет мог бы, конечно, пригодиться сквайру, но, поскольку Осборн уже заключил тот самый брак, против которого так резко выступал его отец, все получилось совсем не так хорошо, как на то рассчитывал мистер Гибсон. Сквайр завел разговор, стараясь вести себя сдержанно, но затем его охватило раздражение, когда Осборн отказался признавать право отца вмешиваться в любой брачный союз, который он мог рассматривать. Он стал отрицать его с упрямством и явным нежеланием вообще разговаривать на эту тему, чем привел отца в негодование. И хотя, поразмыслив, сквайр вспомнил, что вырвал у старшего сына обещание и честное слово даже не рассматривать Синтию или Молли в качестве своей будущей супруги, у отца и сына все-таки состоялась та самая размолвка, которая способна на всю жизнь отдалить близких людей друг от друга. Каждый из них наговорил другому массу неприятных и горьких вещей, и, не будь братская любовь между Роджером и Осборном столь сильна, они могли бы стать врагами друг для друга вследствие преувеличенного и несправедливого сравнения сквайром их характеров и поступков. Но как Роджер в детстве, игнорируя замечания по поводу собственной медлительности и тупоумия, слишком сильно любил Осборна, чтобы ревновать старшего брата к похвалам и обожанию, в которых тот, умный и славный ребенок, буквально купался, так и Осборн сейчас изо всех сил старался подавить любые чувства зависти или ревности. Но усилия Осборна носили сознательный характер, тогда как действия Роджера были продиктованы исключительно привязанностью, отчего в конце концов у бедного старшего брата началась депрессия духа и тела. Но оба, отец и сын, скрывали свои чувства в присутствии Роджера. Когда он перед самым отплытием приехал домой, увлеченный и счастливый, сквайр заразился его бьющей через край энергией, и даже Осборн воспрянул духом и оживился.

Времени терять было нельзя. Он направлялся в страны с жарким климатом и потому должен был сполна воспользоваться всеми преимуществами, которые предоставляли ему зимние месяцы. Для начала его ждали в Париже, где у него должны были состояться встречи с некоторыми светилами науки. Предполагалось, что кое-какое оборудование и снаряжение последуют за ним в Гавр, откуда он и рассчитывал отплыть после того, как закончит свои дела в Париже. Сквайр выслушал полный отчет об этих планах и приготовлениях и в ходе послеобеденных дискуссий попытался было даже проникнуть в суть исследований, которые предстояло провести его сыну. Но Роджер не мог задержаться дома более чем на пару дней.

В последний день своего пребывания он отправился в Холлингфорд, намереваясь проститься с Гибсонами, и выехал несколько раньше, чтобы успеть на дилижанс до Лондона. В последнее время он был слишком занят, чтобы предаваться мыслям о Синтии, но в новых размышлениях о ней не было нужды. Ее образ как идеал, к которому следует стремиться и которому следует поклоняться дважды по семь лет, навеки запечатлелся в его сердце. Роджер страдал, оттого что уезжает и вынужден проститься с нею на два долгих года. Во время поездки в Холлингфорд он спрашивал себя, а имеет ли он право открыть ее матери и, быть может, ей само́й, любимой и единственной, какие чувства испытывает к ней, не требуя немедленного ответа и даже противясь ему. Тогда бы она знала, как сильно любит ее тот, кого сейчас нет рядом, и как во всех невзгодах и опасностях мысль о ней станет для него путеводной звездой, сверкающей в небесах. И так далее, и тому подобное… Со всей живостью влюбленного воображения и пылкостью чувств он величал ее звездою, цветком, нимфой, колдуньей, ангелом, русалкой, соловушкой и сиреной, едва только перед его внутренним взором вставали ее милые черты.

Глава 34. Ошибка влюбленного

Был уже полдень. Молли отправилась на прогулку. Миссис Гибсон решила нанести несколько визитов. Синтия предпочла безделье и отказалась сопровождать обеих. Ежедневная прогулка отнюдь не являлась для нее такой же необходимостью, как для Молли. Впрочем, в погожий денек, с приятным спутником, а может, повинуясь мимолетной прихоти, она могла гулять долго, как и любая другая женщина на ее месте. Но это были исключительные случаи, в целом же она не склонна была нарушать заведенный ритм домашних забот. И действительно, ни одной из дам даже в голову не пришло бы уйти из дома, зная, что Роджер находится поблизости. Они прекрасно знали, что его пребывание в поместье было кратким и что перед отъездом он обязательно зайдет хотя бы один раз, а потому непременно хотели попрощаться с ним перед долгой разлукой. Но тут им стало известно, что в Холле он появится только на будущей неделе, и сочли, что вправе распорядиться второй половиной дня по собственному усмотрению.

Молли отправилась прогуляться по тропинке, которая оставалась любимой ею еще с детства. Правда, перед самым уходом случилось нечто такое, что заставило ее задуматься над тем, а правильно ли ради мира в доме закрывать глаза на некоторые отклонения в худшую сторону у тех, с кем вам приходится делить кров. Или же когда эти отклонения происходят в семье намеренно, а вовсе не случайно. Разве не существует у ее членов определенных обязанностей, касающихся этой стороны жизни, и не идут ли они наперекор собственной совести, делая вид, будто не замечают чужих слабостей? Вот такие мысли не давали покоя Молли, пока она раздумывала, замечает ли отец постоянную ложь мачехи и является ли эта слепота сознательной. А потом она с горечью заключила, что хотя они с отцом и не отдалились друг от друга, их некогда нормальному общению постоянно что-то мешает. Молли со вздохом подумала, что если бы он решил употребить свою власть, то смог бы вернуть былую близость в отношения с собственной дочерью. И тогда они вновь могли бы гулять и разговаривать, как прежде, шутить и смеяться, всецело доверять друг другу. То были вещи, которые мачеха ничуть не ценила, но которыми, словно собака на сене, не давала наслаждаться и Молли.

Впрочем, Молли была совсем еще юной девушкой, едва начавшей взрослеть, и в самый разгар невеселых душевных терзаний ее внимание вдруг привлекли спелые ягоды ежевики, виднеющиеся на самом верху живой изгороди, среди алых россыпей шиповника и калейдоскопа зеленых и красно-коричневых листьев. Вообще-то, Молли не особенно любила ежевику, но она слышала, как Синтия говорила, что ей нравятся эти ягоды. Кроме того, в том, чтобы добраться до них и собрать, таилось и свое очарование, и Молли, забыв обо всех своих тревогах, ступила на обочину, потянулась и сорвала свой бесценный приз, после чего с торжеством соскользнула обратно, прихватив по пути большой лист, который должен был заменить ей корзинку. Она попробовала съесть пару ягод, но они показались ей такими же безвкусными, как и всегда. На ее платье из набивного ситца оторвались оборки, губы почернели и перепачкались соком каких-то двух несчастных ягод, когда она, собрав их столько, сколько смогла унести, решила вернуться домой, надеясь незамеченной прошмыгнуть в свою комнату и починить платье до того, как столь непотребное зрелище оскорбит взор опрятной миссис Гибсон. Входная дверь легко отпиралась снаружи, и Молли быстро шагнула с яркого солнечного света в полумрак коридора. Из столовой выглянуло и тут же скрылось чье-то лицо, прежде чем она успела распознать, кто это был, а затем оттуда выплыла миссис Гибсон, показавшись ровно настолько, чтобы поманить ее в комнату. Когда Молли вошла, мачеха притворила за ее спиной дверь. Бедная девушка ожидала, что сейчас на ее голову обрушатся упреки за порванное платье и неопрятный вид, но вскоре с облегчением отметила, что на лице миссис Гибсон написано совсем другое выражение – загадочное и сияющее.

– Я ждала тебя, дорогая. Не надо тебе пока подниматься наверх, в гостиную, иначе ты можешь помешать. Там сейчас находятся Роджер Хэмли и Синтия, и у меня есть резоны полагать… Собственно, я чуточку приоткрыла дверь, но тут же затворила ее, так что они ничего не заметили. Ну, разве это не очаровательно? Первая любовь, как тебе наверняка известно, так кружит голову!

– Вы хотите сказать, что Роджер сделал предложение Синтии? – спросила Молли.

– Не совсем так. Я не знаю… разумеется, я и не могу ничего знать. Правда, я слышала, как он говорил, будто намеревался покинуть Англию, не заикнувшись о своей любви, но соблазн повидаться с нею оказался слишком велик. Все это очень симптоматично, ты не находишь, милочка? Впрочем, я всего лишь хотела, чтобы наступлению кульминации ничто не помешало, и потому высматривала тебя… Так что не поднимайся наверх, чтобы ничего не испортить.

– Но ведь в свою комнату я подняться могу, не правда ли? – взмолилась девушка.

– Разумеется, – с некоторой язвительностью согласилась миссис Гибсон. – Вот только я ожидала от тебя сочувствия в такой напряженный момент.

Но Молли этих последних слов не услышала. Бегом поднявшись наверх, она заперла за собой дверь. Уже в комнате выяснилось, что она машинально прихватила с собой лист с ягодами ежевики. Но что значит теперь ежевика для Синтии? Ей казалось, будто она решительно ничего не понимает. Впрочем, что здесь было непонятного? Голова у нее пошла кругом, и вихрь каждодневного вращения Земли подхватил ее и понес, кружа вместе со скалами, камнями и деревьями, не спрашивая у нее позволения, словно она была уже мертвой. А потом в комнате вдруг стало душно, и она инстинктивно подошла к раскрытому створчатому окну и, выглянув наружу, стала хватать воздух широко раскрытым ртом. Постепенно зрелище мягкого и спокойного пейзажа оказало на нее свое умиротворяющее действие, смятение улеглось. Перед нею, купаясь в почти горизонтальных лучах осеннего солнца, предстал пейзаж, который она знала и любила с самого детства, мирный и безмятежный, наполненный тихим течением жизни, каким оставался в этот час на протяжении вот уже многих поколений. В саду яркими россыпями пестрели цветы, на лугу, в зеленой дали, неспешно бродили коровы, пережевывая свою жвачку, а еще дальше, в каменных домиках, женщины начали разводить очаги, готовясь к возвращению мужей, и голубой дым мягкими кольцами устремился в неподвижное небо. Где-то вдали весело перекликалась детвора, вырвавшаяся из школы, а она…

В следующий миг до Молли донеслись какие-то звуки. Затем открылась дверь и на нижней площадке лестницы послышались чьи-то шаги. Он не мог уйти, не повидавшись с нею. Он никогда, никогда не поступил бы с нею так жестоко! Никогда не забыл бы о бедной маленькой Молли, сколь бы счастливым ни был сам. Нет! Вновь раздались шаги и голоса, вновь отворилась и закрылась дверь гостиной. Она опустила голову на руки, лежавшие на подоконнике, и заплакала. Она оказалась настолько недоверчивой, что позволила себе хотя бы на минуту предположить, что он может уйти, не простившись с нею; с той, которую так любила его мать и которую она называла именем его младшей умершей сестренки. Вспоминая нежную любовь к ней миссис Хэмли, она заплакала еще горше, поскольку та любовь исчезла с лица земли без следа. И вдруг дверь гостиной отворилась, кто-то стал подниматься по лестнице. Это были шаги Синтии. Молли поспешно вытерла глаза, выпрямилась и постаралась придать себе как можно более беззаботный вид. Это было все, на что у нее хватило времени, перед тем как Синтия, приостановившись перед запертой дверью, постучала. Получив ответ, она, не входя, крикнула:

– Молли! Мистер Роджер Хэмли здесь, и он хочет попрощаться с тобой перед отъездом.

После этого Синтия вновь спустилась вниз, словно стремясь именно в эту минуту любой ценой избежать tête-à-tête с Молли. Сделав над собой усилие и проглотив комок в горле, словно ребенок, готовящийся выпить горькое лекарство, Молли немедленно сошла вниз.

Роджер о чем-то горячо разговаривал с миссис Гибсон в эркере у окна, когда Молли вошла в комнату. Синтия стояла рядом и прислушивалась к их разговору, не принимая, однако, в нем участия. Она смотрела себе под ноги и даже не подняла глаз, когда Молли неуверенно приблизилась к ним.

– Я бы никогда не простил себе, если бы потребовал и получил от нее обещание, – говорил Роджер. – Она будет свободна вплоть до моего возвращения. Но надежда, слова, ее доброта и великодушие сделали меня счастливейшим из людей. Ох, Молли! – Он вдруг заметил ее присутствие и, повернувшись к ней, взял ее руку в свои. – Думаю, что вы давно уже догадались о моей тайне, не правда ли? Я даже подумывал о том, чтобы поговорить с вами перед отъездом и открыться вам. Но искушение оказалось слишком велико, и я признался Синтии в том, что люблю ее так сильно, что это невозможно передать словами. И она ответила… – Роджер перевел взгляд на Синтию, и в глазах его засветился неподдельный восторг, так что он даже позабыл о том, что оборвал себя на полуслове, разговаривая с Молли.

Синтия, похоже, не намеревалась повторять сказанное, но вместо нее это сделала ее мать.

– Моя дорогая славная девочка ценит вашу любовь, как никто другой. И, похоже, – сказала она, глядя на Роджера и Синтию с насмешливым лукавством, – теперь я знаю, в чем заключалась причина ее весеннего недомогания.

– Мама, – вдруг заявила Синтия, – ты же прекрасно понимаешь, что ничего такого не было. Прошу тебя, не надо выдумывать обо мне невесть что. Мы обручились с мистером Роджером Хэмли, и этого довольно.

– Довольно! Более чем довольно! – подхватил Роджер. – Я не приму ваше обещание. Я связан своим чувством, но вы свободны. Мне нравится быть связанным, это делает меня счастливым и умиротворенным, но в последующие два года много чего может случиться, и потому вы не должны связывать себя обещанием.

Синтия ответила не сразу. Она явно над чем-то раздумывала. Слово вновь взяла миссис Гибсон:

– Вы очень великодушны, в этом нет сомнения. Пожалуй, лучше и впрямь более не говорить об этом.

– Я бы предпочла вообще сохранить нашу помолвку в тайне, – заявила Синтия.

– Разумеется, любовь моя. Именно это я и собиралась сказать. Когда-то я знавала одну молодую леди, которая прослышала о смерти в Америке одного молодого человека, ее хорошего знакомого, и она тут же заявила, чтобы была с ним помолвлена. Она дошла до того, что стала носить вдовий траур. Но сведения о его кончине оказались преувеличенными, и он вернулся обратно, живой и здоровый, и заявил всем и каждому, что ни разу даже не вспоминал о ней. Так что она попала в очень неловкое положение. Посему такие вещи лучше хранить в тайне, пока не настанет подходящее время раскрыть их.

Но даже в этот момент Синтия не устояла перед соблазном и сказала:

– Мама, обещаю тебе, что не стану надевать траур, какие бы сообщения ни пришли о мистере Роджере Хэмли.

– Зовите меня просто Роджером! – трепетным шепотом вставил он.

– А вы все будете свидетелями того, что он обещал думать обо мне, если впоследствии он вдруг откажется от своих слов. Но при этом я хочу, чтобы все оставалось в тайне до его возвращения. И я уверена, что все вы будете так любезны, что пойдете мне навстречу. Пожалуйста, Роджер! Пожалуйста, Молли! Мама! Тебя это касается в первую очередь!

Когда она обращалась к нему таким тоном и с такой просьбой, Роджер был готов на все. Но он лишь молча сжал ее руку, давая понять, что она может на него рассчитывать. У Молли же возникло такое ощущение, будто она никогда не сможет назвать происходящее обычным делом. И потому за всех ответила миссис Гибсон:

– Мое дорогое дитя! Почему же «в первую очередь» относится ко мне? Чтобы уязвить меня? Ты же знаешь, что мне можно доверять ничуть не меньше, чем кому бы то ни было.

Маленькие часы на каминной полке отбили полчаса.

– Я должен идти! – с досадой воскликнул Роджер. – Я даже не подозревал, что уже так поздно. Я напишу вам из Парижа. Дилижанс вот-вот прибудет к «Георгу», и останавливается он там всего на пять минут. Дорогая Синтия… – Он взял ее за руку, но потом, словно искушение оказалось слишком уж велико, привлек ее к себе и поцеловал. – Помни, что ты свободна! – сказал он, разжимая объятия, и повернулся к миссис Гибсон.

– Если бы я полагала себя свободной, – заявила Синтия, на щеках которой расцвел румянец, но которая и сейчас была готова дать остроумный ответ, – если бы я считала себя свободной, то неужели ты думаешь, что я позволила бы так с собой обращаться?

Настал черед Молли, и прежняя братская нежность вновь вернулась в его взгляд, голос и манеры.

– Молли! Вы не забудете меня, я знаю. А я никогда не забуду ни вас, ни вашей доброты по отношению… к ней. – Голос у него дрогнул и сорвался, и стало очевидно, что ему лучше уйти.

Миссис Гибсон разразилась прощальной речью, на которую никто не обратил внимания. Синтия принялась машинально, пожалуй, даже не отдавая себе отчета в том, что делает, поправлять цветы в вазе на столе, некий изъян в которых привлек ее внимание, по обыкновению, полное художественного вкуса. Молли же застыла на месте, в душе ее царила пустота. Она не испытывала ни радости, ни горести, ею овладело оцепенение. Вот она ощутила слабое прикосновение теплого рукопожатия. Девушка подняла глаза – до этого момента они были опущены долу, словно веки оказались слишком тяжелыми для них, – но место, на котором он только что стоял, опустело. Вот его быстрые шаги раздались на лестнице, открылась и захлопнулась входная дверь. Молли с быстротою молнии метнулась на чердак – в чулан, окно которого выходило вниз на улицу, где он должен был пройти. Оконная защелка оказалась тугой и неподатливой, Молли потянула за нее изо всех сил – она должна открыть окно и высунуть голову наружу, иначе последний шанс будет упущен безвозвратно.

– Я должна увидеть его вновь. Я должна! Должна! – всхлипывала она, дергая неподатливую створку. А вот показался и он, бегущий, чтобы не опоздать на дилижанс до Лондона. Роджер оставил свой багаж у «Георга», перед тем как отправиться с прощальным визитом к Гибсонам. Несмотря на спешку, Молли вдруг увидела, как он остановился и приложил ладонь козырьком ко лбу, прикрывая глаза от лучей заходящего солнца, и окинул дом прощальным взглядом – в надежде, как прекрасно знала Молли, еще раз увидеть Синтию. Но, очевидно, он не увидел никого, даже Молли в чердачном окне, потому что она отпрянула в тот же миг, как только он обернулся, и старательно держалась в тени, потому что не имела права выступать вперед, ибо этот прощальный взгляд предназначался не ей. Но он даже не взмахнул рукой, а еще через миг исчез из виду на несколько месяцев.

Она осторожно закрыла окно, и по телу ее пробежала дрожь. Спустившись с чердака, Молли вошла в свою спальню. Но, лишь заслышав шаги Синтии на лестничной площадке, она принялась переодеваться и снимать платье для прогулок. Она поспешно подошла к туалетному столику и стала развязывать тесемки шляпки, но они завязались узлом, и ей потребовалось некоторое время, чтобы распутать их. Шаги Синтии замерли подле двери Молли. Затем, чуточку приоткрыв ее, она спросила:

– Я могу войти, Молли?

– Конечно, – откликнулась Молли, жалея, что у нее не хватает духу сказать «нет».

Молли не обернулась ей навстречу, поэтому Синтия сама подошла к ней сзади и, обняв ее за талию, вытянула шею, заглядывая ей через плечо и подставляя губы для поцелуя. Молли не смогла воспротивиться этому молчаливому призыву к ласке. Но за миг до этого она вдруг увидела отражение двух лиц в зеркале: ее собственного, бледного, с красными глазами и почерневшими от ежевичного сока губами, с растрепанными кудрями, на которых криво сидела шляпка, в порванном платье, – чему резко контрастировал сияющий и цветущий облик Синтии в строгом и элегантном платье. «А чему тут удивляться», – подумала бедная Молли, оборачиваясь, обнимая Синтию и на мгновение кладя ей подборок на плечо, – ее несчастной, разрывающейся от боли голове в эту минуту как никогда требовалась мягкая и любящая подушка! Но уже в следующий миг она встрепенулась, взяла Синтию за руки и чуточку отстранилась, вглядываясь в ее лицо.

– Синтия! Ты ведь по-настоящему любишь его, не так ли?

Синтия слегка поморщилась, ей стало немного неуютно под пронизывающим взглядом подруги.

– В твоем голосе я слышу мольбу и торжественное заклинание, Молли! – ответила она и рассмеялась, чтобы скрыть нервозность, после чего взглянула на Молли. – Тебе не кажется, что я только что доказала это? Но ты же помнишь, как часто я говорила тебе, что не обладаю даром беззаветной любви. То же самое я повторила и ему. Я могу уважать и думаю, что способна и на восхищение, и на привязанность. Но я еще никогда не теряла голову из-за кого-либо, даже из-за тебя, малышка Молли, а ведь я уверена, что люблю тебя сильнее всех на…

– Нет, не надо! – воскликнула Молли, в порыве нетерпения выставляя ладошку перед лицом Синтии. – Не надо, не надо, я не желаю тебя слушать. Мне не следовало спрашивать тебя об этом, потому что тогда ты вынуждена лгать!

– Молли! – сказала Синтия, в свою очередь вглядываясь в лицо подруги. – Что с тобой происходит? Этак можно подумать, что он небезразличен тебе самой.

– Мне? – переспросила Молли, чувствуя, как кровь прилила к ее сердцу.

А потом к ней вернулось самообладание и она заговорила и сказала ту правду, в которую верила, хотя и не ту, которая была настоящей правдой.

– Да, он действительно мне небезразличен. Полагаю, что ты завоевала любовь лучшего из мужчин. Что ж, а я горжусь уже тем, что он был мне как брат и что я люблю его как сестра, а тебя я люблю вдвойне, потому что он удостоил тебя своей любви.

– Перестань, это уже не комплимент! – со смехом заявила Синтия, хотя ей было очень приятно выслушивать похвалы своему возлюбленному, и она решила даже чуточку принизить его, чтобы услышать больше. – Что ж, он твердо стоит на ногах и слишком учен и умен для такой глупой девчонки, как я. Но даже ты должна признать, что при этом он зауряден и неуклюж, а мне нравятся красивые вещи и красивые люди.

– Синтия, я не стану обсуждать его с тобой. Ты и сама понимаешь, что вовсе не имеешь в виду то, что говоришь сейчас. Просто в тебе пробудился дух противоречия, потому что я хвалю его. Но тебе не удастся унизить его даже в шутку.

– Что ж, в таком случае давай вообще не станем говорить о нем. Я так удивилась, когда он заговорил… так… – Синтия, вспоминая его слова и взгляды, выглядела очаровательно – раскрасневшаяся, с ямочками на щеках, с блеском в глазах.

Внезапно она пришла в себя, и взгляд ее упал на лист с ягодами ежевики – он был широким и твердым всего какой-нибудь час тому, когда Молли сорвала его, но сейчас завял и сморщился, готовясь умереть. Молли тоже увидела его и ощутила странное сочувствие и даже жалость к этому бедному неодушевленному листику.

– Ой! Какая чудесная ежевика! Ты собрала ее для меня, я знаю! – воскликнула Синтия, присаживаясь и аккуратно отправляя по одной ягодке в рот, осторожно касаясь их кончиками пальцев. Съев примерно половину, она вдруг замерла. – Как бы мне хотелось поехать с ним в Париж, – заявила она. – Впрочем, полагаю, это было бы неприлично, зато приятно. Помню, еще в Булони, – в рот отправилась очередная ягода, – я ужасно завидовала тем англичанкам, которые ехали в Париж. Мне казалось, что в Булони останавливаются только скучные и глупые школьницы.

– Когда он там будет? – поинтересовалась Молли.

– В среду, по его словам. Я должна буду написать ему туда, во всяком случае, он пришлет мне оттуда письмо.

Молли принялась деловито оправлять платье, не говоря при этом ни слова. Синтия, хотя и сидела неподвижно, казалось, не находила себе места. Ах! как Молли хотелось, чтобы подруга ушла.

– Быть может, в конце концов, – заявила Синтия после недолгой паузы, – мы все-таки не поженимся.

– Почему ты так говоришь? – едва ли не с горечью спросила Молли. – У тебя ведь нет никаких оснований для подобных выводов. Я только удивляюсь, как ты вообще можешь думать об этом, пусть даже мимолетно.

– А! – отозвалась Синтия. – Ты не должна воспринимать меня au grand sérieux[101]. Пожалуй, я действительно не имею в виду то, что говорю, но, видишь ли, происходящее до сих пор кажется мне сном. Тем не менее я думаю, что шансы примерно равны – «за» и «против» нашей женитьбы, я имею в виду. Два года! Это долгий срок. Мы – и он, и я – можем передумать. Или подвернется кто-либо другой, и тогда я возьму да и обручусь с ним. Что ты на это скажешь, Молли? Видишь, о такой мрачной возможности, как смерть, я вообще не упоминаю и оставляю ее в стороне, но за два года всякое может случиться.

– Не надо так говорить, Синтия, прошу тебя, – жалобно произнесла Молли. – Иначе я стану думать, что тебе нет до него дела, а ведь он так любит тебя!

– Как, разве я сказала, что мне нет до него дела? Я всего лишь взвешивала шансы. От всей души надеюсь, что нашей женитьбе ничто не помешает. Вот только, сама посуди, произойти может все, что угодно, и я подумала, что поступаю мудро, пытаясь предвидеть все несчастья, что могут обрушиться на нас. Уверена, что все умные люди, которых я знала, считали мрачные прогнозы будущего добродетелью. Но я вижу, что сейчас ты не в настроении для мудрости или добродетели, поэтому ухожу, чтобы переодеться к обеду, а тебя оставляю твоей тщеславной возне с платьем.

Она взяла лицо Молли в свои руки и, прежде чем та успела сообразить, что происходит, шутливо поцеловала ее, после чего вышла из комнаты, оставив подругу одну.

Глава 35. Материнские маневры

К ужину мистер Гибсон домой не вернулся – скорее всего, задержался у одного из своих пациентов. В этом не было ничего необычного, зато крайне необычно со стороны миссис Гибсон было сойти в столовую и составить ему компанию за поздним ужином, когда он все-таки появился дома час или два спустя. Она предпочитала свое мягкое удобное кресло или уголок на софе в гостиной наверху, но при этом очень редко позволяла Молли воспользоваться привилегией, которой сама же и пренебрегала. Молли охотно сбега́ла бы вниз и сидела бы с отцом за одним столом всякий раз, когда его поджидал такой вот ужин в одиночестве, но ради мира и спокойствия в доме ей приходилось отказываться от собственных желаний.

Миссис Гибсон уселась у камина в столовой и терпеливо ждала подходящего момента, когда мистер Гибсон, удовлетворив свой здоровый аппетит, отодвинется от стола и присоединится к ней. Когда этот момент наступил, она тут же встала и, проявив необычайное внимание, передвинула вино и бокалы таким образом, чтобы он мог дотянуться до них, не вставая с кресла.

– Ну вот! Так вам удобно? Я должна сообщить вам сногсшибательные новости, – заявила она, когда все было готово.

– Признаться, я догадался, что это неспроста, – с улыбкой заметил он. – Приступайте!

– Сегодня днем к нам заходил Роджер Хэмли, чтобы попрощаться.

– Попрощаться! Он уехал? А я и не знал, что это должно было случиться так скоро! – воскликнул мистер Гибсон.

– Да. Впрочем, это не важно, дело совсем не в этом.

– А в чем же тогда? Так он уехал совсем? А я хотел повидаться с ним.

– Да-да. Он просил передать вам свои наилучшие пожелания и сожаления, и все такое прочее. А теперь, с вашего позволения, я продолжу свой рассказ. Он застал Синтию одну, сделал ей предложение, и оно было принято.

– Синтия? Роджер сделал ей предложение, и она приняла его?.. – медленно повторил мистер Гибсон.

– Да, разумеется. А почему бы и нет? Вы говорите так, словно произошло нечто из ряда вон выходящее.

– В самом деле? Но я действительно удивлен. Он очень славный молодой человек, и я желаю Синтии одного лишь счастья. Но неужели вас это устраивает? Помолвка обещает стать необычайно долгой.

– Быть может, – многозначительно согласилась она.

– По меньшей мере он будет отсутствовать целых два года, – сказал мистер Гибсон.

– А за это время может случиться многое, – согласилась она.

– Да! Ему придется идти на риск, сталкиваться со многими опасностями, и домой он вернется, будучи все так же не в состоянии содержать жену, как и до отъезда.

– Не знаю, не знаю, – отозвалась миссис Гибсон столь же многозначительно, словно намекая, что ей известно нечто такое, чего еще не знает ее супруг. – Одна маленькая птичка напела мне, что здоровье Осборна оставляет желать лучшего, и тогда кем станет Роджер? Наследником поместья.

– Кто рассказал вам об Осборне? – спросил мистер Гибсон, разворачиваясь к ней всем телом.

Неожиданная резкость и суровость его тона напугали ее. Миссис Гибсон вдруг показалось, что в его черных глазах полыхнул жаркий огонь.

– Кто вам это сказал, я спрашиваю? – мрачно произнес он.

Она попыталась – впрочем, безуспешно – спрятаться за своей беззаботной игривостью.

– Какая разница? Или вы станете отрицать это? Разве это не правда?

– Я еще раз спрашиваю вас, Гиацинта, кто сказал вам, что жизнь Осборна Хэмли подвергается большей опасности, нежели моя или ваша?

– Ох, не разговаривайте со мной столь пугающим тоном. Уверяю вас, моей жизни ничего не грозит, как и вашей тоже, любовь моя, на что я искренне надеюсь.

Мистер Гибсон сделал нетерпеливый жест и смахнул со столика бокал с вином. На мгновение она обрадовалась происшествию, которое позволило отвлечь его внимание, и принялась подбирать осколки.

– О них можно порезаться, – сообщила она, но тут же вздрогнула, пораженная властным тоном, какого еще никогда не слышала от мужа.

– Оставьте бокал в покое. Я еще раз спрашиваю вас, Гиацинта, кто рассказал вам о состоянии здоровья Осборна Хэмли?

– Я не желаю ему ничего дурного и смею надеяться, что он пребывает в добром здравии, – пролепетала она.

– Кто сказал… – начал он опять, причем еще более суровым тоном, чем прежде.

– Что ж, если вы желаете знать и поднимаете из-за этого такой шум, – заявила она, доведенная до крайности, – то это были вы сами – или ваш доктор Николс, – уж и не упомню в точности.

– Я никогда не заговаривал с вами на эту тему и не верю, что это сделал Николс. Вам лучше немедленно сообщить мне то, на что вы намекаете, потому что я намерен добиться от вас ответа до того, как мы выйдем из этой комнаты.

– Как я жалею о том, что вновь вышла замуж, – заявила она, чуть не плача.

Миссис Гибсон окинула комнату взглядом, словно в поисках мышиной норки, куда можно было бы забиться. А потом, словно вид двери, ведущей в кладовую, придал ей мужества, она повернулась и взглянула ему в лицо.

– В таком случае я скажу… Вам не следует столь громко обсуждать свои медицинские тайны, если вы не хотите, чтобы их услышали другие. В тот день, когда здесь был доктор Николс, мне пришлось пойти в кладовку по делам: кухарке понадобилась банка варенья. Она остановила меня, когда я как раз собиралась уйти из столовой. Ее просьба не доставила мне ни малейшего удовольствия, потому как я боялась, что испачкаю свои перчатки и они станут липкими, – и все ради того, чтобы подать вам вкусный обед.

Она сделала вид, будто вновь собирается заплакать, но он лишь жестом велел ей продолжать, обронив:

– Итак! Вы подслушали наш разговор, полагаю?

– Не весь, – с готовностью подтвердила она, явно радуясь тому, что он облегчил ей вынужденное признание. – Всего лишь заключительные предложения… или два.

– Какие именно? – требовательно спросил мистер Гибсон.

– Ну, вы что-то сказали, а доктор Николс заметил: «Если у него аневризма аорты, то дни его сочтены».

– Хорошо. Что-либо еще?

– Да, вы сказали: «От всей души надеюсь, что ошибаюсь, но, по моему мнению, симптомы очевидны».

– Как вы догадались, что мы говорили об Осборне Хэмли? – продолжил мистер Гибсон свои расспросы, рассчитывая, вероятно, сбить ее со следа. Сообразив, что он опустился до ее уровня уверток и отговорок, она набралась смелости и проговорила тоном, разительно отличавшимся от ее прежнего испуганного голоса:

– О! Я просто знала. Я услышала, как вы упомянули его имя до того, как начала подслушивать.

– Значит, вы признаете, что подслушивали?

– Да, – после некоторого колебания подтвердила она.

– А теперь объясните мне, будьте любезны, как вам удалось запомнить название болезни?

– Потому что я вошла… Прошу вас, не сердитесь, потому что я не вижу ничего дурного в том, что сделала…

– В таком случае не заставляйте меня гневаться. Вы вошли…

– …в хирургический кабинет и заглянула в справочник. Почему мне нельзя было этого делать?

Мистер Гибсон не ответил, он вообще не смотрел на супругу. Лицо его побледнело, губы плотно сжались, а лоб прорезали глубокие морщины. В конце концов он встряхнулся, глубоко вздохнул и сказал:

– Что ж! Полагаю, тот, кто заварил кашу, должен ее и расхлебывать?

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – произнесла она, обиженно надув губы.

– Очень может быть, – согласился он. – Полагаю, именно то, что вы подслушали из нашего разговора, и заставило вас изменить отношение к Роджеру Хэмли? Я заметил, что в последнее время вы стали вести себя с ним значительно вежливее.

– Если вы хотите сказать, что я полюбила его так же, как Осборна, то позвольте заметить вам, что вы сильно ошибаетесь. Нет и нет, пусть даже он сделал предложение Синтии и должен стать моим зятем.

– Давайте-ка расставим все точки над «i». Вы подслушали разговор – признаю, мы действительно вели беседу об Осборне, но мы к этому еще вернемся, – и потому, если я правильно вас понял, изменили свое отношение к Роджеру, распахнув перед ним двери этого дома, чего не делали раньше, поскольку рассматривали его как проксимального[102] наследника поместья Хэмли?

– Не понимаю, что вы имеете в виду под словом «проксимальный».

– Ступайте в хирургический кабинет и посмотрите в словаре, – сказал он, впервые выходя из себя за все время разговора.

– Я знала, – всхлипывая и давясь слезами, сказала она, – что Роджеру нравилась Синтия. Это и слепому видно… И до тех пор, пока Роджер оставался всего лишь младшим сыном, не имеющим никакой профессии, кроме своего членства в совете колледжа, я полагала правильным не поощрять его ухаживания. На моем месте так поступил бы любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, потому как более неуклюжего, заурядного и недалекого молодого человека не сыскать… Сущий деревенский увалень, право слово.

– Выбирайте выражения, иначе вам придется пожалеть о своих словах, когда вы решите, что в один прекрасный день Хэмли достанется ему.

– Ни о чем я не буду жалеть, – возразила она, не поняв, куда клонит ее супруг. – Вы злитесь, оттого что он остановил свой выбор не на Молли. И такое поведение я считаю несправедливым и нечестным по отношению к моей бедной девочке-сиротке. А вот я всегда помнила об интересах Молли, как если бы она была моей собственной дочерью.

Но мистер Гибсон пропустил ее обвинения мимо ушей и вновь вернулся к тому, что имело для него куда большее значение.

– А теперь я хочу прояснить еще один момент. Вы действительно изменили свое отношение к Роджеру вследствие того, что подслушали из моего профессионального разговора с доктором Николсом. И с тех пор стали благосклонно воспринимать его ухаживания за Синтией, полагая, на основе знания, почерпнутого из нашего разговора, что у него появился весомый шанс унаследовать Хэмли, не так ли?

– Да, это действительно так, – насупившись, обиженно ответила она. – И я по-прежнему не вижу в этом ничего дурного. Я не понимаю, почему вы допрашиваете меня так, словно я сижу на скамье для дачи свидетельских показаний. Он влюбился в Синтию задолго до вашего разговора, да и он ей нравился. Не в моих правилах ставить палки в колеса настоящей любви. Не понимаю, в чем тогда заключается материнская любовь, если она не может обратить случайные обстоятельства на пользу своей дочери. Синтия, пожалуй, могла бы и умереть, если бы оказалась обманута в своих лучших чувствах. Ее бедный отец был очень слаб здоровьем…

– Разве вы не знаете, что все разговоры на профессиональные темы являются сугубо конфиденциальными? Или вам невдомек, что я почел бы для себя бесчестьем выдать секреты, которые стали мне известны в ходе исполнения мною моих обязанностей?

– Да, разумеется, известно. Но ведь это касается вас.

– Отлично! Но разве в этом отношении мы с вами – не единое целое? Вы не можете совершить бесчестный поступок без того, чтобы в нем не обвинили и меня. И если для меня было бы сущим позором выдать профессиональную тайну, то как же расценивать то, что я стал бы торговать этим знанием?

Он изо всех сил старался держать себя в руках, но проступок супруги был настолько серьезен, что раздражение его не знало границ.

– Не понимаю, что вы имеете в виду под словом «торговать». Играть на привязанностях и чувствах своей дочери – последнее, на что бы я отважилась. А еще мне казалось, что вы скорее были бы рады удачно выдать Синтию замуж и, таким образом, сбыть ее с рук.

Мистер Гибсон встал с кресла и, засунув руки в карманы, прошелся по комнате. Раз или два он хотел было заговорить, но нетерпеливо обрывал себя на полуслове.

– Не знаю, что и сказать вам, – заявил он наконец. – Вы или не можете, или не желаете понимать, что я имею в виду. Я рад, что Синтия живет с нами. Я принял ее с распростертыми объятиями и искренне надеюсь, что под моей крышей она чувствует себя как дома, в такой же мере, как и моя собственная дочь. Но в будущем мне придется быть настороже и накрепко запирать двери, если я еще раз совершу такую глупость, как… Однако сделанного не исправить, и мне лишь остается постараться не допустить повторения чего-нибудь подобного в будущем. А теперь давайте послушаем, как у нас обстоят дела на текущий момент.

– Не думаю, что должна рассказывать вам что-либо. Пока это секрет, точно такой же, как и ваши тайны.

– Очень хорошо. Вы рассказали мне достаточно, чтобы я мог действовать, что я и не премину сделать. Только вчера я обещал сквайру, что расскажу ему о своих подозрениях, буде таковые у меня возникнут, – о любовной интриге или связи, не говоря уже о помолвке между кем-либо из его сыновей и нашими девочками.

– Но это же еще не обручение в полном смысле слова! Роджер сам не позволил считать его таковым. Если бы вы меня выслушали, я бы рассказала вам все. Вот только я от всей души надеюсь, что вы не станете рассказывать об этом сквайру и всем прочим. Синтия очень просила, чтобы их уговор остался в тайне. И только моя злосчастная откровенность заманила меня в ловушку. У меня никогда не было секретов от тех, кого я люблю.

– Я обязательно должен буду рассказать об этом сквайру. Больше никому я не скажу ни слова. Кстати, как соотносится с вашей откровенностью тот факт, что вы подслушали мой разговор и ни словом не обмолвились об этом мне? Тогда бы я сказал вам, что доктор Николс решительно не согласен со мной и что он полагал и полагает, что недомогание, по поводу которого я консультировался с ним от имени Осборна, является исключительно временным. Да и сам доктор Николс охотно заверил бы вас, что Осборну не грозит решительно ничего. И что он будет жить и обзаведется детьми, как и любой другой мужчина на его месте.

Если мистер Гибсон и прибегнул к хитрости, чтобы скрыть свое собственное мнение, то миссис Гибсон оказалась недостаточно проницательна, чтобы заметить ее. Она явно была разочарована, чем доставила мистеру Гибсону несказанное удовлетворение. Во всяком случае, к нему вернулось нечто похожее на его обычное расположение духа.

– Давайте обсудим эту незадачу, поскольку я вижу, что вы расстроились, – предложил он.

– Это не что бы незадача, – задумчиво произнесла миссис Гибсон. – Впрочем, если бы мнение доктора Николса было известно мне заранее… – Она умолкла, явно испытывая сомнения.

– Теперь вы сами видите всю необходимость и преимущество предварительной консультации со мной, – продолжал мистер Гибсон самым серьезным тоном. – Ведь теперь Синтия помолвлена…

– Она еще не помолвлена, как я вам уже говорила неоднократно. Он не позволил ей считать это помолвкой с ее стороны.

– Итак, она оказалась вовлечена в любовную связь с парнишкой двадцати трех лет от роду, у которого за душой нет ничего, кроме членства в совете колледжа и призрачного шанса унаследовать обремененное долгами поместье. У него нет даже профессии, и он уехал на два года за границу. Вдобавок завтра я должен буду рассказать его отцу обо всем.

– О боже! Прошу вас, скажите сквайру, что, если ему что-либо не нравится, то достаточно лишь выразить свое мнение.

– Не думаю, что в этом деле вы можете принимать решение вместо Синтии. Если не ошибаюсь, у нее имеется и собственное, совершенно определенное мнение на сей счет.

– Знаете, я как-то не думаю, что она слишком уж беспокоится об этом. Она не из тех, кто все время влюбляется, да и вообще не склонна принимать подобные вещи близко к сердцу. Но, разумеется, спешка здесь решительно не к месту. Два года – достаточный срок, чтобы все хорошенько обдумать и разобраться в своих чувствах.

– Кажется, совсем недавно нас пытались убедить в том, что у Синтии слабое здоровье и ей угрожает безвременная кончина, если ее привязанность будет отвергнута.

– Ах, дорогой вы мой, как хорошо вы запомнили мои глупые слова! Но все действительно может случиться именно так. Бедный дорогой мистер Киркпатрик отличался слабым здоровьем, и Синтия могла унаследовать его, так что большое потрясение вполне может пробудить дремлющие ростки. Временами я так боюсь за нее. Хотя я склонна полагать подобное развитие событий маловероятным, поскольку не думаю, что она принимает происходящее близко к сердцу.

– Значит ли это, что я имею полное право отказаться от всех обязательств в качестве доверенного лица Синтии, если сквайр выскажет свое неодобрение?

Вопрос явно поставил бедную миссис Гибсон в тупик, и она задумалась.

– Нет! – изрекла она после довольно продолжительной паузы. – Мы не станем ни от чего отказываться. Я уверена, что Синтия не хотела бы этого, особенно в том случае, если бы полагала, что от ее имени действует кто-то другой. А Роджер влюблен по-настоящему. Как бы мне хотелось, чтобы на месте Осборна оказался он.

– Сказать вам, как поступил бы я? – в порыве искренности предложил мистер Гибсон. – Как бы там ни было, но вот перед нами двое влюбленных молодых людей. Один из них – славный молодой человек, какого еще поискать; другая – красивая, живая, воспитанная девушка. Об этом необходимо рассказать отцу молодого человека, и тот, скорее всего, рассердится и станет возражать, поскольку поступок этот и впрямь можно назвать неблагоразумным и неосмотрительным. Но если они сохранят свои чувства и останутся верны друг другу, то лучшей судьбы для молодой женщины и желать нельзя. Мне бы только хотелось, чтобы подобная удача выпала когда-нибудь и Молли.

– Я постараюсь сделать для нее все, что смогу, честное слово, – пообещала миссис Гибсон, испытавшая нешуточное облегчение после того, как он заговорил с нею совсем другим тоном, не таким суровым, как прежде.

– Нет, не надо. Я запрещаю вам вмешиваться. И не допущу, чтобы кто-либо «старался» в этом смысле для Молли.

– Прошу вас, не сердитесь, дорогой! Знаете, я ведь очень испугалась, когда мне показалось, будто вы готовы выйти из себя!

– Это было бы совершенно бесполезно! – мрачно обронил он и встал, словно давая понять, что разговор окончен.

Его жена с превеликой радостью выскользнула из комнаты. Беседа двух супругов не доставила удовольствия ни одному из них. Мистер Гибсон вынужден был взглянуть правде в глаза и признать, что его вторая жена предпочитает совсем другие правила, нежели те, которых всю жизнь придерживался он сам и которые надеялся привить дочери. Мистер Гибсон испытывал куда более сильное раздражение, но при этом он скорее упрекал себя и поэтому не высказывал возмущения открыто, чтобы не позволить чувству подозрительной неудовлетворенности и недовольства собственной супругой захватить его целиком, причем настолько, что со временем оно распространилось бы и на ни в чем не повинную Синтию. Но сейчас он последовал за супругой в гостиную и сумрачно поздравил пораженную Синтию. В его обращении с матерью и дочерью появилась некая суровость, отчего последняя была застигнута врасплох и немало дивилась подобной перемене.

– Значит, мама все-таки все вам рассказала? – спросила девушка, метнув недовольный взгляд на мать. – Впрочем, это не помолвка в полном смысле слова. Кроме того, мы дали слово сохранить ее в тайне, и мама в том числе!

– Но, моя дорогая Синтия, неужели ты могла подумать… Ты же не могла всерьез пожелать, чтобы у меня появились тайны от собственного мужа? – взмолилась миссис Гибсон.

– Нет, пожалуй, нет. Во всяком случае, сэр, – продолжала Синтия, с изящной грациозностью обернувшись к нему, – я рада, что вы узнали обо всем. Я всегда полагала вас своим добрым другом и, скорее всего, сама рассказала бы вам об этом. Но я по-прежнему не хочу, чтобы наша договоренность стала всеобщим достоянием, пусть она останется нашей маленькой тайной. Собственно говоря, нашу помолвку трудно назвать таковой. Он… – на мгновение Синтия зарделась и ослепительно улыбнулась, давая понять, что под эвфемизмом «он» имеет в виду одного-единственного человека, – не позволил мне связать себя любым обещанием до его возвращения!

Мистер Гибсон строго смотрел на нее, стараясь не поддаться ее очарованию, так как в этот момент поведение девушки живо напомнило ему ее собственную мать. Затем он взял девушку за руку и серьезно сказал:

– Надеюсь, ты окажешься достойна его, Синтия, потому как тебе достался по-настоящему ценный приз. Еще никогда в жизни я не встречал сердца более верного и теплого, чем у Роджера, а ведь я знаю его с самого детства.

Молли готова была расцеловать отца у всех на глазах за его поддержку и высокое мнение о том, кого сейчас не было с ними. Но Синтия в ответ лишь обиженно надула губы, после чего ослепительно улыбнулась ему.

– То, что вы мне сказали, едва ли можно принять за комплимент, не правда ли, мистер Гибсон? – произнесла она. – Но он, полагаю, считает меня вполне достойной себя. А если уж вы придерживаетесь о нем столь высокого мнения, то должны и уважать его суждение обо мне. – Признаться, она надеялась услышать от него лестные слова, но ее ждало разочарование, потому как мистер Гибсон рассеянно выпустил ее ладошку из своих рук и опустился в кресло подле камина, глядя на горячие угли с таким видом, словно надеялся прочесть в них будущее. Молли увидела, как глаза Синтии наполнились слезами, и последовала за нею в другой конец комнаты, куда подруга отправилась, чтобы найти какие-то подручные материалы.

Она ограничилась тем, что сказала:

– Дорогая Синтия… – И ласково пожала ей руку, пытаясь помочь в поисках.

– Ох, Молли, я так люблю твоего отца, но почему он сегодня разговаривает со мною таким тоном?

– Не знаю, – отозвалась Молли. – Быть может, он просто устал.

Их дальнейший разговор прервал мистер Гибсон. Очнувшись от своих размышлений, он обратился к Синтии:

– Надеюсь, ты не сочтешь это злоупотреблением доверия, Синтия, но я должен буду рассказать сквайру о… о том, что произошло здесь сегодня между тобой и его сыном. Я связал себя данным ему обещанием. Он боялся – тебе лучше узнать правду, – он боялся, – мистер Гибсон подчеркнул последнее слово, – того, что нечто подобное может случиться между его сыновьями и кем-либо из вас, девочки. И только давеча я заверил его, что ничего похожего даже не намечается. Но я пообещал сквайру, что немедленно уведомлю его, как только замечу первые симптомы.

На лице Синтии отобразилась крайняя досада и недовольство.

– Единственное условие, о котором я просила, – сохранить все в тайне.

– Но почему? – осведомился мистер Гибсон. – Я понимаю твое нежелание предавать это огласке при нынешних обстоятельствах. Но ведь это же ближайшие друзья с обеих сторон! Неужели у тебя имеются возражения и на этот счет?

– Да, имеются, – заявила в ответ Синтия. – Будь на то моя воля, я бы не сказала об этом ни единой живой душе.

– Я почти уверен, что Роджер сам расскажет обо всем отцу.

– Нет, не расскажет, – возразила Синтия, – я потребовала от него дать мне слово. А он, и в этом нет сомнений, из тех людей, кто держит его.

Она метнула выразительный взгляд на мать, которая, чувствуя, что впала в немилость и у супруга, и у собственной дочери, благоразумно хранила молчание.

– Как бы там ни было, вся эта история выглядела бы куда лучше, прозвучи она из его уст, и потому я дам ему шанс, – сказал мистер Гибсон. – В Холл я попаду не ранее конца недели, а к тому времени он сможет написать отцу и сам.

Синтия прикусила язычок, правда, ненадолго, и со слезами в голосе обидчиво поинтересовалась:

– Получается, что слово мужчины важнее желания женщины, правильно?

– Не вижу в этом ничего особенного.

– А вы готовы поверить в то, что у меня имеются свои, особенные резоны полагать, что помолвка принесет мне много горя, если о ней станет известно? – Она произнесла это с такой мольбой, что, не будь мистер Гибсон крайне раздосадован и выведен из себя своим предыдущим разговором с ее матерью, он мог бы пойти ей навстречу. Но сейчас он ограничился тем, что холодно ответил:

– Рассказать о вашей помолвке отцу Роджера – это вовсе не значит сделать ее общественным достоянием. Мне не нравится твое преувеличенное желание сохранить тайну, Синтия. Мне представляется, за этим кроется нечто большее.

– Идем, Молли, – сказала вдруг Синтия. – Давай споем дуэтом, как я тебя учила. В любом случае это лучше, чем вести подобные разговоры.

Это была живая и очаровательная французская песенка на два голоса. Молли исполняла ее небрежно, ибо у нее было тяжело на сердце. А Синтия, напротив, казалось, вкладывала в исполнение всю душу и веселье, вот только закончилось все тем, что с нею случилась истерика и, оборвав себя на полуслове, она бегом поднялась по лестнице в свою комнату. Молли, не слушая ничьих увещеваний – ни отца, ни миссис Гибсон, – последовала за нею, но обнаружила, что дверь спальни подруги заперта, и на все уговоры впустить ее изнутри доносились лишь плач и всхлипы Синтии.

Минуло более недели после всех этих происшествий, пока у мистера Гибсона не появилась наконец возможность нанести визит сквайру. Честно говоря, он искренне надеялся, что задолго до этого из Парижа прибыло письмо от Роджера, в котором тот изложил отцу всю историю. Но он с первого же взгляда на сквайра понял, что тот не слышал ничего необычного, что могло бы нарушить его спокойствие и невозмутимость. Он выглядел куда лучше, нежели на протяжении многих последних месяцев. В глазах его появился огонек надежды, лицо обрело здоровый румянец, а кровь вновь весело струилась в жилах, что объяснялось отчасти тем, что он стал больше бывать на свежем воздухе, надзирая за возобновившимися работами, а отчасти – ощущением счастья и покоя, которые вернулись к нему благодаря Роджеру. Да, отъезд младшего сына, безусловно, сказался на нем, но, когда тоска о сыне наваливалась на него особенно сильно, он набивал трубочку и принимался неспешно и со вкусом перечитывать письмо лорда Холлингфорда, каждое слово которого он уже выучил наизусть. Впрочем, перед самим собой он притворялся, будто сомнения все еще не отпускают его, что давало ему лишний повод еще раз прочесть похвалы своему сыну. Как только с приветствиями было покончено, мистер Гибсон перешел прямо к делу.

– От Роджера никаких вестей?

– О да! Вот его письмо, – ответил сквайр, доставая большую папку черной кожи, в которой, наряду с прочими разнообразными бумагами, хранилось и письмо Роджера.

Мистер Гибсон, окинув его беглым взглядом, убедился, что Синтия в нем не упомянута ни словом, и потому прочел его довольно-таки невнимательно.

– Гм! Я вижу, он даже не заикнулся об одном весьма знаменательном событии, которое произошло с ним с тех пор, как он расстался с вами, – начал мистер Гибсон с места в карьер. – Полагаю, что, с одной стороны, злоупотребляю доверием, но, с другой, намерен сдержать обещание, данное в тот последний раз, когда я был здесь. Как мне стало известно, происходит то, чего вы опасались – вы меня понимаете, – между ним и моей приемной дочерью, Синтией Киркпатрик. В ожидании дилижанса на Лондон он зашел к нам, чтобы попрощаться, застал ее одну и признался ей в своих чувствах. Оба не считают это помолвкой, но, разумеется, она, несомненно, является таковой.

– Верните мне письмо, – сдавленным голосом потребовал сквайр, после чего перечел его вновь, словно в прошлый раз не до конца уяснил себе его смысл и в нем могли остаться не замеченные им фразы или предложения. – Нет! – со вздохом признался он наконец. – Роджер ничего не пишет мне об этом. Сыновья, конечно, могут играть с отцами в открытость и полное доверие, но при этом о многом умалчивают.

Мистеру Гибсону показалось, что сквайра больше расстроило то, что эту новость он узнал не от сына, нежели сам факт помолвки. Но он предпочел промолчать.

– Он не старший сын, – продолжал сквайр, словно бы разговаривая сам с собой. – Но не такого союза я бы желал для него. Кстати, как могло так получиться, сэр, – внезапно набросился он на мистера Гибсона, – что в свой прошлый визит сюда вы заявили, что между моими сыновьями и вашими девочками ничего такого не замечается? А ведь это наверняка происходило вот уже некоторое время!

– Боюсь, что вы правы. Но я не подозревал об этом ни сном, ни духом. И узнал я обо всем только вечером того дня, когда Роджер уехал.

– Это было неделю назад, сэр. Почему же вы так долго хранили молчание?

– Я надеялся, что Роджер сам расскажет вам обо всем.

– Это лишний раз свидетельствует о том, что у вас нет сыновей. Бо́льшая половина их жизни остается неизвестной отцам. Взять, к примеру, Осборна. Мы живем вместе – то есть, строго говоря, мы едим вместе и спим под одной крышей, но… Впрочем, да! Жизнь такова, какой ее устроил Господь. Вы говорите, что это еще не помолвка? Но я спрашиваю себя – а что делать мне? Надеяться на то, что мой мальчик разочаруется в той глупости, в которую он вложил всю душу, причем в тот самый момент, когда помогает мне? Так это действительно глупость или нет? Я спрашиваю вас, Гибсон, потому что вы должны знать девушку. У нее ведь совсем немного денег, верно?

– Примерно тридцать фунтов в год, с моего согласия, пока ее мать жива.

– Н-да. Хорошо, что он не Осборн. Что ж, им придется подождать. Из какой она семьи? Судя по тому, что она бедна, как церковная мышь, особо похвастаться ей нечем?

– Полагаю, ее отец был внуком некого сэра Джеральда Киркпатрика. Ее мать говорила мне, что та семья владеет старинным титулом баронета. Собственно, я в таких делах не разбираюсь.

– Это уже кое-что. В отличие от вас, я немного смыслю в таких делах, как вы изволили выразиться. Мне нравится благородная кровь.

Мистер Гибсон не смог удержаться, чтобы не сказать:

– Боюсь, только одну восьмую крови Синтии можно назвать благородной, об остальных ее родственниках мне ровным счетом ничего не известно, за исключением того, что ее отец был викарием.

– Имел профессию. Что ж, в любом случае это на ступеньку выше торговца. Сколько ей лет?

– Восемнадцать или девятнадцать.

– Красивая?

– Думаю, да. По крайней мере такого мнения придерживается большинство людей. Но все это в конечном счете лишь вопрос вкуса. Послушайте, сквайр, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Приезжайте и отобедайте с нами в любой удобный для вас день. Меня может не оказаться дома, но вас встретит моя жена, и вы познакомитесь с будущей супругой своего сына.

Однако же, возлагая особые надежды на спокойствие, с которым сквайр расспрашивал его, он, похоже, поспешил со своим предложением. Мистер Хэмли тут же укрылся в своей раковине и ворчливо заметил:

– «Будущая супруга» Роджера! Надеюсь, он поумнеет к тому времени, как вернется домой. Два года, проведенные среди чернокожих, не пройдут для него даром и добавят ему здравомыслия.

– Это возможно, но совсем не обязательно, я бы сказал, – возразил мистер Гибсон. – Чернокожие сами не отличаются особым здравомыслием, по моему скромному мнению, и потому едва ли способны повлиять на его мнение своими доводами, даже если они и найдут общий язык. И уж наверняка, если он разделяет мои вкусы, их необычный цвет кожи лишь заставит его сильнее ценить белый цвет лица.

– Но вы сами сказали, что это не было помолвкой в общепринятом смысле, – проворчал сквайр. – Если он передумает, вы ведь не станете требовать от него сдержать слово, не так ли?

– Вот что я вам скажу: если он пожелает разорвать помолвку, я, несомненно, буду советовать Синтии последовать его примеру. А сейчас я более не вижу смысла и далее переливать из пустого в порожнее. Я рассказал вам о том, как обстоят дела, потому что обещал вам это, если замечу что-либо подобное. Но при нынешних обстоятельствах нам не остается ничего иного, кроме как только ждать. – И доктор взялся за шляпу, чтобы откланяться.

Но сквайр придерживался иного мнения и еще не удовлетворил своего любопытства.

– Не уходите, Гибсон. Не обижайтесь на мои слова, хотя, честно говоря, не понимаю, что в них такого уж обидного. Что она собой представляет, эта ваша девочка?

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – заявил в ответ мистер Гибсон.

На самом деле он все прекрасно понимал, но сейчас был зол и не желал продолжать этот разговор.

– Она… как бы это сказать… похожа на вашу Молли? Воспитанная и разумная, в неизменно заштопанных перчатках, аккуратная и опрятная, всегда готовая сделать то, о чем ее попросят, причем так, словно это и есть ее самое любимое занятие на свете?

Мистер Гибсон расслабился. Теперь он вполне понимал косноязычие сквайра и скрытый смысл его вопросов.

– Начнем с того, что она намного красивее и обаятельнее Молли. Она всегда хорошо одета и выглядит изысканно, хотя, насколько мне известно, на свои наряды она не может тратить особенно много. Она всегда выполняет то, о чем ее просят, и не лезет за словом в карман. Не думаю, что когда-либо видел, как она выходит из себя, но при этом я не уверен, что она вообще принимает что-либо близко к сердцу, а некоторая бесчувственность вполне может сойти за уравновешенность и добродушие, в чем я неоднократно имел возможность убедиться. В целом же, полагаю, такие, как Синтия, встречаются одна на сотню.

Сквайр ненадолго задумался.

– На мой взгляд, такая, как ваша Молли, – одна на тысячу. Но, вы сами понимаете, она происходит из такой семьи, которая попросту недостойна упоминания, и я не думаю, что она может рассчитывать на какие-либо деньги.

Все это он проговорил, словно размышляя вслух, не глядя на мистера Гибсона, но последний оскорбился и нетерпеливо бросил:

– Молли тут вообще ни при чем, и потому я не вижу смысла впутывать ее в это дело, да еще и рассуждать о ее семье или состоянии.

– Да, разумеется, – опомнился сквайр. – Что-то я увлекся, но, признаюсь вам, я сожалею о том, что она не годится в жены Осборну. Но, естественно, об этом не может быть и речи… Решительно не может быть и речи.

– Да, – сказал мистер Гибсон, – а теперь прошу прощения, сквайр, но мне действительно пора идти, и тогда вы сможете помечтать невозбранно.

На сей раз он успел дойти до двери, прежде чем сквайр вновь окликнул его. Доктор остановился, нетерпеливо постукивая себя по голенищу сапога хлыстом для верховой езды, ожидая прощальных слов, которые казались ему бесконечными.

– Вот что я вам скажу, Гибсон. Мы с вами старые друзья, а вы – идиот, если обижаетесь на мои слова. Мы с мадам, вашей супругой, не нашли общего языка в тот единственный раз, когда я виделся с нею. Я не хочу сказать, что она сглупила, но один из нас оказался глупцом, и это был не я. Однако не будем ворошить прошлое. Предположим, вы привезете ее и эту девчонку Синтию (что за нелепое имечко!), а заодно и малышку Молли сюда на ленч как-нибудь – в собственном доме я чувствую себя свободнее да и веду себя куда вежливее. Мы не станем говорить о Роджере – ни я, ни эта девица, – а вы постараетесь, если сможете, сделать так, чтобы ваша супруга тоже держала язык за зубами. Представим дело так, словно я хочу сделать вам приятное по случаю вашей женитьбы, и только. Но имейте в виду – ни единого слова о Роджере и этой несусветной глупости. Я увижу девушку и составлю о ней собственное мнение. Вы ведь сами сказали, что так будет лучше всего. Осборн тоже будет здесь, а уж он-то всегда чувствует себя с женщинами, как рыба в воде. Иногда мне кажется, будто он и сам наполовину женщина, настолько он неблагоразумен и тратит невесть сколько денег.

Сквайр был весьма доволен собственной речью и ходом своих мыслей и даже слегка улыбнулся после того, как умолк. Мистер же Гибсон испытывал удовлетворение и немалое изумление и потому тоже улыбнулся, стремясь поскорее откланяться. Вскоре они договорились о том, что будущий четверг – самый подходящий день для того, чтобы мистер Гибсон привез своих женщин в Холл. Последний счел, что встреча прошла куда лучше, чем он ожидал, да и полученное приглашение дало ему повод гордиться собой. Поэтому та манера, с какой миссис Гибсон приняла его, привела доктора в нешуточное раздражение. А его супруга с самого отъезда Роджера искренне полагала себя оскорбленной в лучших чувствах. Какое право имел кто-либо утверждать, будто шансы Осборна еще пожить на этом свете были ничтожно малы, если вся история его болезни покрыта мраком неопределенности? Осборн нравился ей очень сильно, куда больше Роджера, и она предпочла бы заполучить для Синтии именно его, если бы ее не страшила мысль о том, что дочь может остаться вдовой. Потому как миссис Гибсон если и переживала из-за чего-либо, так только из-за смерти мистера Киркпатрика, и, оставаясь дружелюбно бесчувственной почти ко всему на свете, она с содроганием представляла себе, что могла сознательно подвергнуть дочь тем же страданиям, что выпали на ее долю. Но если бы мнение доктора Николса стало бы известно ей заранее, она никогда бы не приняла сватовства Роджера. Никогда. Да и сам мистер Гибсон тоже хорош. Почему после того приснопамятного вечера, когда она призналась ему во всем, он так холоден и сдержан с нею? Она ведь не сделала ничего дурного, но с нею обращались так, как если бы она впала в немилость. В доме воцарилась ужасная скука. Ей очень не хватало даже тех маленьких удовольствий, что доставляли ей визиты Роджера и возможность наблюдать за тем, как он ухаживает за Синтией. Да и дочь по большей части упорно хранила молчание. Что же касается Молли, то та пребывала в меланхолии, и это расположение духа падчерицы настолько сильно действовало на нервы миссис Гибсон, что она позволила себе сорвать раздражение на бедной девочке, не опасаясь услышать от нее жалобу или получить отпор.

Глава 36. Домашняя дипломатия

Вечером того дня, когда мистер Гибсон навещал сквайра, три женщины оставались в гостиной одни, поскольку главе семейства предстоял долгий обход пациентов и он еще не вернулся домой. Им пришлось даже подождать с ужином до его возвращения, и некоторое время спустя за столом звучали лишь те разговоры, что имели непосредственное касательство к еде. Пожалуй, прошедшим днем и своими трудами мистер Гибсон был удовлетворен не менее своих сотрапезниц, поскольку необходимость нанести визит сквайру давила на него с тех самых пор, как он узнал о том, как обстоят дела между Роджером и Синтией. Ему очень не хотелось ехать в Холл и рассказывать о любовном романе практически сразу же после того, как он выразил полную уверенность в том, что ничего подобного не происходит. По сути это было признание в ошибочности собственных взглядов и суждений, что, конечно же, претит многим мужчинам. Не обладай сквайр простой и даже прямолинейной натурой, он мог бы, пожалуй, сделать собственные выводы из того, что от него скрыли важные факты, и даже усомниться в искренности мистера Гибсона в таком щекотливом деле. Однако сквайр был тем, кем был, а потому опасность превратного толкования мотивов доктору не грозила. Тем не менее мистер Гибсон отдавал себе отчет в том, со сколь горячим и несдержанным нравом ему предстоит иметь дело, и ожидал большей невоздержанности на язык от своего собеседника во время их встречи, когда таковая наконец состоится. Их договоренность при расставании, согласно которой Синтия, ее мать и Молли – последняя, как с улыбкой подумал про себя мистер Гибсон, непременно сыграет роль миротворца во время этого визита, – должны были отправиться в Холл и свести формальное знакомство со сквайром, представлялась мистеру Гибсону немалым успехом, коим он по праву гордился. В общем и целом он выглядел вежливее и жизнерадостнее, нежели на протяжении многих последних дней. А когда через несколько минут после ужина он вошел в гостиную перед тем, как вновь отправиться уже на вечерний обход своих пациентов, то даже что-то негромко насвистывал себе под нос, стоя спиной к огню, глядя на Синтию и думая о том, что был к девушке несправедлив, когда описывал ее сквайру. В устах мистера Гибсона этот негромкий и немузыкальный свист означал то же самое, что и довольное мурлыканье кошки. Услышать от него что-либо подобное, когда голова его была занята особенно тяжелым случаем, или когда его бесконечно раздражала человеческая глупость, или же когда он испытывал голод, было столь же вероятно, как и увидеть, как мистер Гибсон парит над землей, словно птица. Молли интуитивно чувствовала настроение отца и потому бывала счастлива, даже не отдавая себе в этом отчета, стоило ей только заслышать его немелодичный свист. Но миссис Гибсон подобные выходки своего супруга воспринимала в штыки. Она считала это вульгарным и ничуть не «артистичным»; последний эпитет в ее представлении компенсировал некоторый недостаток утонченности. А сегодня вечером его свист вызвал у нее особенно сильное раздражение. Но с момента ее разговора с мистером Гибсоном о помолвке Синтии она не чувствовала себя в настолько хорошем положении, чтобы жаловаться.

Мистер Гибсон, прекратив насвистывать, заговорил:

– Что ж, Синтия, сегодня я повидался со сквайром и облегчил душу.

Синтия быстро вскинула на него глаза, в которых читался вопрос, Молли отложила в сторону вязание и прислушалась, но никто не проронил ни слова.

– Ты отправишься туда в четверг на ленч. Он пригласил вас всех, и я принял его приглашение от вашего имени.

По-прежнему никакого ответа, реакция вполне естественная, но, пожалуй, обескураживающая.

– Ты ведь рада этому, Синтия, не правда ли? – продолжал мистер Гибсон. – Быть может, со стороны это и выглядит чересчур устрашающе и официально, но я надеюсь, что этот визит положит начало взаимопониманию и хорошим отношениям между вами.

– Благодарю вас! – явно сделав над собой усилие, сказала она. – Но… не выставляем ли мы себя на всеобщее обозрение? Мне бы не хотелось, чтобы все узнали о моей помолвке и начали обсуждать ее, пока Роджер не вернется или пока мы не назначим дату свадьбы.

– Не понимаю, при чем тут всеобщее обозрение, – возразил мистер Гибсон. – Моя жена идет на ленч к моему другу, взяв с собой дочерей. Что тут такого?

– Я вовсе не уверена, что пойду, – тут же вставила миссис Гибсон.

Она и сама не знала, отчего у нее вдруг вырвались эти слова, потому что с самого начала собиралась пойти. Но, сказав «А», теперь следовало говорить и «Б», к тому же, имея такого супруга, как у нее, ей следовало тут же найти причину для отказа.

Таковая, впрочем, не замедлила подвернуться.

– Почему же нет? – спросил он, поворачиваясь к ней.

– О, потому что… потому что я думаю, что он должен первым нанести Синтии визит. Я настолько щепетильна в этом вопросе, что мне буквально невыносима мысль о том, что сквайр может пренебречь ею из-за того, что она бедна.

– Какой вздор! – воскликнул мистер Гибсон. – Уверяю вас, ни о каком пренебрежении и речи быть не может. Он не хочет сообщать о помолвке кому бы то ни было, даже Осборну. Таково ведь и твое желание, Синтия, не так ли? Равным образом не намерен он обсуждать его и с вами, пока вы будете у него в гостях. Но, вполне естественно, он хочет познакомиться со своей будущей невесткой. А вот если он нарушит свою привычную манеру поведения и нанесет визит нам…

– Я вовсе не хочу, чтобы он приходил сюда, – перебила супруга миссис Гибсон. – В тот единственный раз, когда он побывал здесь, он был не очень-то обходителен и вежлив. Но у меня такой характер, что я не могу мириться с пренебрежением, которое выказывают тем, кого я люблю, только потому, что им вовремя не улыбнулась удача. – При этих словах она демонстративно вздохнула.

– Что ж, в таком случае вы никуда не поедете! – заявил раздосадованный мистер Гибсон, которому не хотелось затевать долгую дискуссию еще и потому, что он чувствовал, что терпение его на исходе.

– Ты хочешь съездить в Холл, Синтия? – озабоченно поинтересовалась миссис Гибсон, которой нужен был предлог, чтобы уступить.

Но, к несчастью, дочь прекрасно понимала мотивы, что двигали ее матерью, и потому негромко ответила:

– Не особенно, мама. Я склоняюсь к тому, чтобы отказаться от приглашения.

– Оно уже принято, – холодно произнес мистер Гибсон, готовый клятвенно пообещать, что никогда в жизни больше не будет вмешиваться в дела, в которых участвуют женщины, и в будущем это решение надежно избавит его ото всех любовных романов и интриг.

Его тронула уступчивость сквайра, он с радостью ухватился за возможность, как ему показалось, сделать приятное своим домашним, но только взгляните, что из этого вышло!

– Синтия, поезжай, прошу тебя! – взмолилась Молли, с укоризной глядя на Синтию. – Поезжай! Я уверена, тебе понравится сквайр. Кроме того, там очень красиво, да и он будет разочарован.

– Мне бы не хотелось терять собственное достоинство, – с притворной скромностью заявила в ответ Синтия. – К тому же ты слышала, что сказала мама!

Со стороны девушки это было большим лукавством. Она намеревалась принять предложение и была совершенно уверена в том, что мать уже мысленно примеряет новый наряд ради такого случая. Что касается мистера Гибсона, который хоть и был хирургом, но так и не сподобился анатомировать женское сердце, то он принял все за чистую монету и изрядно рассердился как на Синтию, так и на ее мать. Он был настолько зол, что не отваживался заговорить, боясь, что голос выдаст его. Добрый доктор быстро направился к двери, намереваясь выйти из комнаты, но возглас супруги заставил его остановиться.

– Мой дорогой, так вы хотите, чтобы я поехала? – спросила она. – Если да, то я готова переступить через собственные чувства.

– Разумеется, хочу! – коротко и гневно бросил он, после чего вышел из комнаты.

– В таком случае я поеду! – сообщила миссис Гибсон таким тоном, словно решила принести себя в жертву.

Но супруг, которому предназначались эти слова, уже не слышал их.

– Мы закажем карету в «Георге» и приобретем ливрею для Томаса, о которой я уже давно мечтаю, – продолжала миссис Гибсон. – Правда, она не нравилась мистеру Гибсону, но ради такого он не станет возражать, я уверена. И Томас будет сидеть на облучке, и…

– Но, мама, у меня тоже есть свои чувства, – заметила Синтия.

– Вздор, дитя мое! Особенно когда все устраивается столь замечательным образом.

Итак, в назначенный день женщины дома Гибсонов отправились в гости. Мистер Гибсон, разумеется, был поставлен в известность о перемене планов – о том, что в конце концов они изъявили согласие нанести визит, – но его настолько раздосадовала манера, в которой его супруга приняла приглашение, что миссис Гибсон не услышала от него ни единого заинтересованного слова как в отношении самого визита, так и оказанного им приема. Мистер Гибсон, которому приглашение сквайра показалось куда любезнее того, чего он ожидал, поскольку знал и характер, и пожелания последнего относительно женитьбы собственных сыновей, был неприятно удивлен поведением супруги накануне. К тому же показное равнодушие Синтии относительно того, будет ли приглашение принято или отклонено, вызвало у него явное неудовольствие. Он не разбирался в тех уловках и приемах, которые она использовала в общении с матерью, и потому не понимал, что вышеупомянутое равнодушие по большей части объяснялось желанием девушки не дать миссис Гибсон прибегнуть к притворству и ложным сантиментам. Но, несмотря на свое крайнее недовольство, его чрезвычайно занимало, как прошел визит, и потому при первой же возможности на следующий день он устроил Молли настоящий допрос о том, как их приняли за ленчем в Хэмли-холле.

– Значит, в конце концов вчера вы все-таки ездили в Хэмли?

– Да. Я думала, что и ты поедешь с нами. Сквайр, как мне показалось, ожидал тебя.

– Поначалу я тоже собирался составить вам компанию, но потом передумал. Не понимаю, почему монополия на переменчивость должна принадлежать исключительно женщинам. Но оставим это! Итак, как все прошло? Полагаю, что все остались довольны, поскольку давеча вечером и твоя мать, и Синтия пребывали в приподнятом расположении духа.

– Да. Старый добряк сквайр принарядился и старался вести себя как можно лучше, выказывая максимум внимания Синтии, а та выглядела просто чудесно, разгуливая с ним по поместью и слушая его рассказы о ферме и саде. Мама чувствовала себя усталой и осталась внутри, и потому они чудесно поладили, проведя много времени вдвоем.

– А моя маленькая девочка следовала за ними по пятам?

– О да. Ты же знаешь, что там я всегда чувствую себя как дома и, кроме того… разумеется… – Молли залилась краской, оборвав себя на полуслове.

– Как ты полагаешь, она достойна его? – поинтересовался ее отец с таким видом, словно ничего не случилось, и она закончила свою мысль:

– Роджера, папа? Ах да, кого же еще?.. Но ведь она очень мила и очень, очень очаровательна.

– Пусть будет так, очаровательна, если тебе угодно, но иногда я не совсем понимаю ее. К чему ей вся эта таинственность? Почему она не хотела ехать, чтобы выказать уважение отцу Роджера? Она приняла это с такой холодностью, словно я предложил ей сходить в церковь!

– Не думаю, что она приняла твое приглашение с холодностью. Пожалуй, я и сама не до конца понимаю Синтию, но все равно очень люблю ее.

– Гм… Мне нравится разбираться в людях, но, думаю, к женщинам это не относится. Так ты действительно полагаешь, что она достойна его?

– Ох, папа, – начала было Молли и умолкла.

Ей хотелось благожелательно отозваться о Синтии, но почему-то лестные слова не шли у нее с языка. А отца, похоже, ничуть не заботило, дождется ли он ответа на свой повторный вопрос или нет, и все закончилось тем, что, занятый собственными мыслями, он спросил у нее, не получала ли Синтия известий от Роджера.

– Да, в среду утром.

– Она показывала тебе его письмо? Впрочем, о чем это я. Разумеется, нет. К тому же я читал письмо, которое пришло сквайру, и из него узнал о нем все, что нужно.

Но Синтия, к некоторому удивлению Молли, сказала ей, что она может прочесть письмо, если та хочет, но Молли не отважилась воспользоваться полученным разрешением – ради Роджера. Она решила, что он, скорее всего, изливает душу своей избраннице и потому с ее стороны было бы нечестно выслушивать его признания.

– Осборн был дома? – поинтересовался мистер Гибсон. – Сквайр говорил, что не рассчитывает на его возвращение к сроку. Но молодой человек настолько непредсказуем…

– Нет, дома его не было.

И тут Молли залилась краской до корней волос, потому что ей вдруг пришло в голову, что он, скорее всего, укатил к жене – той таинственной женщине, о существовании которой она была осведомлена, но и только, и о которой его отец даже не подозревал. Мистер Гибсон с тревогой отметил про себя румянец дочери. Что это означает? Тот факт, что один из драгоценных сыновей сквайра влюбился против воли отца, доставил ему достаточно неприятностей, но что прикажете делать, если нечто подобное произойдет между Молли и Осборном? И, чтобы избавиться от этого нового опасения, он сразу же заговорил о том, что занимало его сейчас более всего.

– Молли, роман между Синтией и Роджером Хэмли застал меня врасплох. И если что-либо подобное может произойти вновь, дай мне об этом знать немедленно, честно и открыто. Понимаю, что тебе неловко и нелегко отвечать на мой вопрос, но я бы не задавал его, не имея на то веских оснований.

При этих словах он взял дочь за руку. Она взглянула на него своими искренними глазами, которые наполнились слезами. Девушка сама не понимала, откуда вдруг взялись слезы. Пожалуй, это произошло потому, что она уже не была такой сильной, как прежде.

– Если ты имеешь в виду, что опасаешься того, что Осборн думает обо мне так же, как Роджер о Синтии, папа, то ты ошибаешься, – произнесла Молли. – Мы с Осборном всего лишь друзья, не более того, и никогда не станем кем-либо еще. Вот и все, что я могу сказать тебе.

– Этого мне вполне довольно, малышка. Признаюсь тебе, что испытываю облегчение. Я еще не готов к тому, что мою Молли может умчать какой-нибудь молодой человек. Я бы отчаянно скучал по ней. – Он не мог удержаться, чтобы не вложить в свои слова всю душу, но был удивлен той реакцией, которую они вызвали. Молли обхватила отца обеими руками за шею и горько заплакала, спрятав лицо у него на груди. – Ну же, – сказал он, поглаживая ее по спине и подводя к софе, – перестань. С меня довольно слез для одного дня, пролитых взаправду, чтобы сталкиваться с ними еще и дома, где, как мне хочется верить, для них нет никаких реальных оснований. У тебя ведь ничего страшного не случилось, родная моя? – продолжал он, отстраняя девушку от себя на расстояние вытянутой руки, чтобы заглянуть ей в лицо.

Она улыбнулась ему сквозь слезы, и он не заметил печали в ее глазах, вернувшейся после того, как он отвел взгляд.

– Ничего, милый папочка, решительно ничего. Ты здесь, со мной, и больше мне ничего не надо. Я так счастлива.

Мистер Гибсон понял все, что она хотела сказать, отчетливо сознавая, что положение дел, сложившееся в результате его собственных поступков, уже ничем не исправишь. Для них обоих будет лучше, если они не станут и далее развивать эту тему. Поэтому он ограничился тем, что поцеловал дочь и сказал:

– Вот и хорошо, дорогая моя! Теперь я могу покинуть тебя с чистой совестью, потому что и так уже непозволительно задержался, болтая с тобой о всяких пустяках. А ты ступай прогуляйся. И можешь взять с собой Синтию, если хочешь. А мне пора. До свиданья, малышка.

Его самые обычные слова произвели на Молли отрезвляющее действие. Таково, впрочем, было его намерение. Он явил дочери самую искреннюю доброту и сердечность, хотя уходил от нее с болью в сердце, которую постарался заглушить, с головой окунувшись в дела и заботы о своих пациентах.

Глава 37. Непредвиденная случайность, или что из нее вышло

Честь и слава обзавестись личным возлюбленным вскоре выпали и Молли; правда, ее самолюбию был нанесен некоторый урон тем, что мужчина, вышедший на сцену с намерением сделать предложение ей, закончил свое выступление, предложив руку и сердце Синтии. Им стал мистер Кокс, который вернулся в Холлингфорд, дабы довершить начатое два года тому, как он и обещал мистеру Гибсону, а именно: уговорить Молли стать его женой сразу же, едва только он вступит во владение поместьем дяди. Теперь он был богат, хотя, как и прежде, оставался рыжеволосым молодым человеком. Остановился он в гостинице «Георг», прибыв туда на собственных лошадях и с грумом. Не то чтобы он намеревался много разъезжать верхом, просто полагал, что столь явные внешние признаки успеха помогут ему достичь поставленной цели. Кроме того, в оценке собственной личности он был настолько скромен, что почел за благо прибегнуть к посторонней помощи. Мистер Кокс ставил себе в заслугу свое постоянство. И впрямь, учитывая ограничения, наложенные на него чувством долга, привязанностью и ожиданиями, кои он питал в отношении старого и ворчливого дяди, равно как и то, что он не мог часто бывать в обществе, крайне редко оказываясь в компании молодых дам, подобная верность Молли заслуживала самых добрых слов, во всяком случае, в его собственных глазах. Мистер Гибсон тоже был тронут ею и потому счел для себя делом чести предоставить ему шанс, при этом искренне надеясь, что Молли не окажется гусыней, которая станет слушать щеголеватого юнца, не способного запомнить разницу между апофизой[103] и эпифизом[104]. Кроме того, добрый доктор почел за благо ничего не рассказывать своей супруге о прошлом мистера Кокса, за исключением того, что тот был его учеником, который отказался от медицинской профессии (то есть от приобретенных знаний) из-за того, что престарелый дядюшка оставил ему столько денег, что отныне он мог невозбранно предаваться ничегонеделанию. Миссис Гибсон, которая никак не могла отделаться от ощущения, что каким-то образом уронила себя в глазах супруга, вбила себе в голову, что сможет восстановить свое реноме тем, что найдет подходящего жениха для его дочери Молли. Она прекрасно помнила, что муж строго-настрого запретил ей вмешиваться в это дело, причем весьма недвусмысленно и однозначно. Но собственные речи весьма редко выражали ее подлинное мнение, а если и выражали, то она не считала нужным придерживаться его, поэтому миссис Гибсон решила, что и с остальными все обстоит в точности так же. Соответственно, она оказала мистеру Коксу весьма радушный прием.

– Мне очень приятно свести знакомство с бывшим учеником моего супруга. Он так часто рассказывал о вас, что у меня сложилось впечатление, будто вы были членом семьи, кем, я уверена, мистер Гибсон по-прежнему вас полагает.

Мистер Кокс почувствовал себя польщенным, сочтя подобные речи счастливым предзнаменованием, сулящим ему удачу в любовных делах.

– А мисс Гибсон дома? – осведомился он и жарко покраснел. – Я знавал ее в прежние времена, то есть жил с нею под одной крышей на протяжении более чем двух лет, и для меня стало бы большим удовольствием…

– Разумеется, я уверена, что и она будет рада видеть вас. Я отправила ее вместе с Синтией… Полагаю, вы еще не знакомы с моей дочерью Синтией, мистер Кокс? Они с Молли – лучшие подруги. Так вот, девушки отправились на прогулку в этот славный морозный денек, но, думаю, скоро они должны вернуться.

Она продолжала изрекать милые банальности в адрес молодого человека, который внимал ей с некоторым даже самодовольством, одновременно с куда бо́льшим вниманием прислушиваясь, не раздастся ли знакомый щелчок открывающейся входной двери и звуки легкой поступи на лестнице. Наконец они прозвучали. Первой вошла Синтия, свежая и цветущая, с жарким румянцем на лице и с искристым блеском в глазах. Вид незнакомца, очевидно, поразил ее, и на мгновение она замерла в дверях, словно застигнутая врасплох. За нею в комнату тихонько вошла Молли, улыбающаяся и счастливая, с ямочками на щеках. Но ей было далеко до ошеломительной красоты Синтии.

– Как, мистер Кокс, это вы? – воскликнула Молли, подходя к нему с протянутой рукой и приветствуя его с простотой давней знакомой.

– Да. Кажется, минула целая вечность с тех пор, как мы виделись в последний раз. Вы так повзрослели… так сильно… то есть, полагаю, я не должен был этого говорить, – затараторил он в ответ, не выпуская ее ладошки, чем доставил Молли некоторое неудобство.

После этого миссис Гибсон представила его своей дочери, и обе девушки принялись с восторгом живописать свою прогулку. Мистер Кокс с первой же секунды разговора безнадежно испортил все дело – если вообще мог рассчитывать хоть на какой-либо успех – тем, что безрассудно продемонстрировал собственные чувства, а миссис Гибсон лишь еще сильнее усугубила положение, придя ему на помощь. Поведение Молли моментально лишилось дружеской открытости, и она принялась уклоняться от общения с ним в манере, которую он счел неблагодарной в свете своей верности ей в течение двух минувших лет. Да и вообще, она вовсе не выглядела той восхитительной красавицей, которую рисовало ему его воображение или любовь. А вот эта самая мисс Киркпатрик казалась куда красивее и доступнее. Синтия же и впрямь пустила в ход свои чары, изображая явную заинтересованность в том, что он говорил ей, независимо от выбранной темы, словно только это и волновало ее более всего на свете, и демонстрируя молчаливое преклонение перед молодым человеком. Короче говоря, она прибегла ко всем тем подсознательным уловкам, которыми владела в совершенстве, дабы польстить мужскому тщеславию. Итак, пока Молли незаметно отталкивала мистера Кокса, Синтия ненавязчиво притягивала его к себе, пустив в ход свое обаяние. Мистер же Кокс превозносил себя за то, что не зашел слишком далеко в преклонении перед Молли, и мысленно благодарил мистера Гибсона, поскольку два года тому тот не дал ему вслух заявить о своих чувствах. Потому что отныне сделать его счастливым могла одна только Синтия. Спустя две недели, в течение которых объект его привязанности изменился самым радикальным образом, он счел желательным поговорить об этом с мистером Гибсоном. Что он и сделал, испытывая некоторое даже бурное ликование от осознания собственного безупречного поведения в этом деле, к которому, впрочем, примешивалось и чувство стыда от собственного непостоянства, кое, пожалуй, следовало считать вполне естественным. Так получилось, что мистер Гибсон крайне редко бывал дома на протяжении тех двух недель, что мистер Кокс якобы прожил в «Георге», а на самом деле проводя бо́льшую часть времени у Гибсонов, и посему он почти не видел своего бывшего ученика, хотя и счел, что в целом тот изменился в лучшую сторону, особенно после того, как поведение Молли уверило отца, что у мистера Кокса в этом смысле нет ни единого шанса. Зато мистер Гибсон даже не подозревал о том влечении, которым молодой человек воспылал к Синтии. Если бы он заметил это, то сразу же постарался бы задавить его в зародыше, поскольку и мысли не допускал о том, что любая девушка, пусть даже частично помолвленная с кем-либо, должна выслушивать предложение руки и сердца от другого, если этому может помешать простой мужской разговор. Мистер Кокс попросил его о беседе наедине. Они сидели в старом хирургическом кабинете, который теперь именовался приемной, но в котором до сих пор оставалось столько от прежнего предназначения, что это было единственное место, где мистер Кокс мог чувствовать себя как дома. Покраснев до корней своих огненно-рыжих волос, он так и эдак вертел в руках новенькую лоснящуюся шляпу, не зная, с чего начать, и не в силах подобрать нужных слов. В конце концов он очертя голову бросился в воду, не обращая внимания на обороты речи.

– Мистер Гибсон, подозреваю, что вы будете удивлены, как и я сам… когда услышите то, что я намерен вам сказать. Но я полагаю, что любой порядочный человек – вы сами говорили об этом, сэр, год или два тому – должен сначала обратиться к отцу… И поскольку вы, сэр, в некотором смысле, выступаете в роли отца мисс Киркпатрик, я хотел бы выразить свои чувства, свои надежды или, пожалуй, следует сказать, желания… Короче…

– Мисс Киркпатрик? – изрядно удивленный, осведомился мистер Гибсон.

– Да, сэр! – подтвердил мистер Кокс и поспешно продолжил, осознавая, что терять ему нечего. – Я понимаю, что выгляжу непостоянным и ветреным, но уверяю вас, что прибыл сюда, храня в сердце верность вашей дочери, как и подобает настоящему мужчине. Я намеревался предложить ей всего себя и все, чем располагаю, еще до своего отъезда. Но, говоря откровенно, сэр, как вы могли заметить и сами, всякий раз, стоило мне хотя бы намекнуть на свои чувства, как она демонстрировала не просто робость или кокетство, а самое настоящее отвращение. И здесь не может быть никакой ошибки… Тогда как мисс Киркпатрик…

Тут он скромно потупился и, погладив ворсовую ткань, едва заметно улыбнулся при воспоминании о чем-то.

– Тогда как мисс Киркпатрик?.. – повторил мистер Гибсон столь суровым тоном, что мистер Кокс, обретший недавно статус нетитулованного дворянина, испытал такое же смятение и неудобство, как если бы оставался простым учеником, когда наставник отчитывал его за какую-либо провинность.

– Я всего лишь хотел сказать, сэр, что, насколько можно судить по манерам и готовности выслушать, а также очевидному удовольствию от моих визитов… Словом, я льщу себя надеждой, что мисс Киркпатрик не совсем уж равнодушна ко мне… а я готов ждать… Вы ведь не станете возражать, сэр, если я откроюсь ей, я имею в виду? – сбивчиво пролепетал мистер Кокс, которого встревожило выражение, появившееся на лице мистера Гибсона. – Уверяю вас, что в отношении мисс Гибсон у меня нет ни малейшего шанса, – продолжал он, не зная, что еще сказать, и воображая, будто доброго доктора раздражает его непостоянство.

– Да! Полагаю, что так оно и есть. Но только не следует предполагать, будто именно это и вызывает у меня негодование. Однако же вы ошибаетесь и насчет мисс Киркпатрик. Я попросту не верю, что она намеренно могла поощрять вас!

Лицо мистера Кокса покрылось смертельной бледностью. Очевидно, его чувства были по-настоящему сильными, пусть даже и мимолетными.

– Полагаю, сэр, если бы вы только видели ее… Я не считаю себя тщеславным, а описать неуловимые нюансы всегда нелегко. Как бы там ни было, вы не можете возражать против того, чтобы я рискнул и открылся ей.

– Разумеется, если вы решительно не желаете ничего слушать, я не стану возражать. Но послушайте моего совета, и вы убережете себя от разочарования и боли отказа. Пожалуй, можно сказать, что я злоупотребляю доверием, но я должен сообщить вам, что сердце ее уже занято.

– Этого не может быть! – воскликнул мистер Кокс. – Мистер Гибсон, здесь произошла какая-то ошибка. В выражении своих чувств я зашел так далеко, как только осмелился, но ее манеры были исключительно благосклонными. Не думаю, что она могла неправильно истолковать мои слова. Быть может, она передумала? Вполне возможно, что по некотором размышлении она поняла, что отдает предпочтение другому, нет?

– Полагаю, под «другим» вы имеете в виду себя. Я вполне могу поверить в подобное непостоянство, – заявил мистер Гибсон, не в силах отказать себе в удовольствии посмеяться над сидящим перед ним субъектом, – но мне было бы крайне огорчительно думать, что мисс Киркпатрик можно обвинить в нем.

– Но она может… шанс есть. Вы позволите мне увидеться с нею?

– Разумеется, мой бедный настойчивый друг. – К толике презрения, которое вызывал у него молодой человек, примешивалась и значительная доля уважения к безыскусной простоте, искренности и силе его чувств, пусть даже преходящих. – Я немедленно пришлю ее к вам.

– Благодарю вас, сэр. Да благословит вас Господь за то, что вы проявили себя моим добрым другом!

Мистер Гибсон поднялся наверх в гостиную, где рассчитывал найти Синтию. Там она и оказалась, живая и беззаботная, по своему обыкновению, украшая шляпку для своей матери и оживленно болтая при этом с Молли.

– Синтия, сделай мне одолжение и немедленно спустись в приемную. С тобой желает поговорить мистер Кокс!

– Мистер Кокс? – удивилась девушка. – Что ему от меня нужно?

Очевидно, она сама ответила на собственный вопрос, едва он был задан, поскольку покраснела и отвела глаза, избегая строгого взгляда мистера Гибсона. Как только она вышла из комнаты, мистер Гибсон опустился на стул и, взяв в руки экземпляр справочника «Эдинбург», лежащий на столе, углубился в чтение, дабы избежать расспросов. Неизвестно, что он прочел в статье, но спустя минуту или две он обратился к Молли, хранившей растерянное молчание и ничего не понимающей в происходящем:

– Молли, никогда нельзя играть с чувствами честного человека. Ты даже не представляешь себе, какую боль можешь причинить ему.

Вскоре в гостиную вернулась Синтия, на лице которой читалось несомненное смятение. Пожалуй, она бы ни за что не вернулась сюда, если бы знала, что мистер Гибсон все еще будет здесь. На самом деле это было настолько неслыханно для него – посреди бела дня рассиживаться в гостиной, читая или делая вид, что читает, что ей и в голову не пришло, что он может остаться. Он взглянул на нее, едва только она переступила порог, так что ей ничего не оставалось, как с беспечным видом вернуться к прерванной работе.

– Мистер Кокс все еще внизу? – осведомился мистер Гибсон.

– Нет. Он уже ушел. Он просил меня передать вам обоим свои наилучшие пожелания. Полагаю, сегодня днем он уезжает. – Синтия изо всех сил старалась придать своему лицу беззаботное выражение, но при этом не поднимала глаз, да и голос ее слегка дрожал.

Мистер Гибсон еще несколько минут смотрел в книгу, но Синтия чувствовала, что ничего еще не кончилось, и желала только одного – чтобы все завершилось как можно скорее, поскольку гнетущее молчание становилось невыносимым. Наконец разразилась гроза.

– Надеюсь, этого больше никогда не повторится, Синтия! – с нескрываемым неудовольствием заявил мистер Гибсон. – Меня не может удовлетворить поведение девушки, сколь бы свободной она себя ни полагала, которая способна беспечно принимать знаки подчеркнутого внимания от молодого человека. К тому же поощрять его сделать предложение, на которое она изначально не намеревалась отвечать согласием. Что я должен думать о молодой женщине в твоем положении, помолвленной… и тем не менее «исключительно благосклонно», как выразился Кокс, принимающей ухаживания другого мужчины? Неужели ты ни на миг не задумалась о том, какую совершенно излишнюю боль причинила ему своим неразумным и беззаботным поведением? Я называю его «неразумным», но это – самый мягкий эпитет, который можно к нему применить. Очень надеюсь, что ничего подобного более не повторится, в противном случае мне придется прибегнуть к более сильным выражениям.

Молли боялась даже представить себе, что это может быть, поскольку манеры отца в своей суровости выглядели даже не строгими, а жестокими. Синтия сначала зарделась, как маков цвет, потом побледнела и, наконец, подняла свои прелестные, полные мольбы и слез глаза на мистера Гибсона. Этот взгляд тронул его, но он тут же сказал себе, что не должен поддаваться ее очарованию, а придерживаться строгого осуждения ее безответственного поведения.

– Прошу вас, мистер Гибсон, выслушать мое изложение этой истории, прежде чем порицать меня столь сурово. Я вовсе не собиралась… флиртовать с ним. Я всего лишь хотела выглядеть вежливой и приветливой, и я ничего не могу поделать с этим… А этот простофиля мистер Кокс, похоже, счел, что я поощряю его ухаживания.

– Ты хочешь сказать, будто не видела, что он влюбляется в тебя? – Мистер Гибсон уже готов был растаять и поверить этому сладкому голосу, полному мольбы и раскаяния.

– Что ж, полагаю, что должна сказать правду. – Синтия зарделась и улыбнулась, пусть и слабой, но улыбкой, и сердце мистера Гибсона вновь ожесточилось. – Несколько раз мне действительно показалось, что в своих комплиментах он переходит границы дозволенного. Но мне не нравится разочаровывать и окатывать людей ушатом холодной воды, и я даже подумать не могла, что он вобьет в свою глупую голову мысль о том, будто всерьез любит меня, да еще и устроит настоящую сцену после всего-то двух недель знакомства.

– Похоже, ты прекрасно отдавала себе отчет в его глупости, которую я предпочитаю называть «неискушенностью». А тебе не кажется, что ты должна была бы помнить о том, что подобное поведение могло внушить ему преувеличенное представление о твоих словах и поступках, каковые он счел поощрением?

– Пожалуй. Что ж, я кругом виновата, а он во всем прав, – обиженно огрызнулась Синтия и надула губки. – Во Франции мы говорили: «Les absens ont toujours tort»[105], но здесь, очевидно… – И она вдруг оборвала себя на полуслове.

Ей не хотелось выглядеть дерзкой и непочтительной в глазах мужчины, которого она уважала и любила. Но Синтия попыталась зайти с другой стороны и все-таки оправдаться, чем лишь ухудшила свое положение.

– Кроме того, Роджер не позволил мне считать себя окончательно помолвленной с ним. Я бы охотно согласилась на это, но он не дал мне такой возможности.

– Вздор. Давай не будем более говорить об этом, Синтия! Я сказал все, что хотел и намеревался. Полагаю, что ты всего лишь проявила легкомыслие, как я уже говорил. Но не позволяй ничему подобному повториться вновь.

С этими словами мистер Гибсон вышел из комнаты, дабы положить конец дальнейшим препирательствам, продолжение которых не привело бы ни к чему хорошему и, пожалуй, лишь еще сильнее разозлило бы его.

– «Не виновен, но мы рекомендуем заключенному не повторять прежних ошибок». Очень на это похоже, не так ли, Молли? – сказала Синтия, и по щекам ее потекли слезы, несмотря на то, что она улыбалась. – Я все еще верю, что твой отец способен сделать из меня достойную женщину, если только приложит больше усилий и не будет столь суров. Но подумать только – какую кашу заварил этот глупец! Он притворился, будто любит меня долгие годы, хотя мы знакомы всего несколько дней. Я бы даже сказала, несколько часов!

– Я боялась, что он чрезмерно увлекся тобой, – призналась Молли. – Во всяком случае, подобная мысль приходила мне в голову. Но я знала, что он не может задержаться здесь надолго, и сочла, что поставлю тебя в неловкое положение, если заговорю об этом. И теперь я жалею, что ничего тебе не сказала!

– Это было бы пустой тратой времени, – ответила Синтия. – Я знала, что нравлюсь ему, а мне нравится, когда меня любят. Это у меня врожденное – стремиться сделать так, чтобы все, кто оказывается рядом, увлекались бы мною. Но при этом они не должны заходить слишком далеко, потому что тогда это становится обременительным. Ну вот, теперь до конца дней своих я буду ненавидеть рыжих. Подумать только, причиной неудовольствия твоего отца стал такой тип!

У Молли на кончике языка вертелся вопрос, который ей очень хотелось задать, и хотя она понимала, что ведет себя бестактно, ничего не могла с собой поделать.

– Ты расскажешь об этом Роджеру?

Синтия ответила:

– Я даже не думала об этом… Нет! Не думаю, что ему следует знать, в этом нет нужды. Быть может, если мы когда-нибудь поженимся…

– Когда-нибудь поженимся! – едва слышно пробормотала себе под нос Молли, но Синтия не обратила внимания на ее восклицание и закончила предложение так, словно не слышала его:

– …и я буду видеть его лицо, и знать его настроение, тогда – и только тогда – я, не исключено, расскажу ему об этом. Но только не в письме, когда его нет рядом, ибо это может расстроить его.

– Боюсь, это поставит его в неудобное положение, – просто сказала Молли. – Тем не менее как это, должно быть, приятно – иметь возможность рассказывать ему обо всех своих тревогах и неприятностях.

– Да. Вот только я не беспокою его подобными вещами. Лучше писать жизнерадостные и веселые письма, чтобы поднять ему настроение, пока он находится среди чернокожих. Ты только что повторила «…когда-нибудь поженимся»… А знаешь, Молли, я думаю, что никогда не выйду за него замуж. Не знаю почему, но у меня вдруг появилось предчувствие. Так что лучше не рассказывать ему мои секреты, потому что ему будет неловко знать их, если у нас ничего не получится!

Молли выронила рукоделие и застыла в молчании, словно вглядываясь в будущее.

– Думаю, это разобьет ему сердце, Синтия! – наконец проговорила она.

– Вздор. Кстати, я уверена, что мистер Кокс прикатил сюда с намерением влюбиться в тебя. И можешь не краснеть столь жарко. И еще я уверена, что ты поняла это не хуже меня, вот только повела себя неприветливо, а я сжалилась над ним и утешила его уязвленное самолюбие.

– Как ты можешь… Как ты смеешь сравнивать Роджера Хэмли с мистером Коксом? – с негодованием воскликнула Молли.

– Ничего подобного! Никого и ни с кем я не сравниваю! – тут же заявила в ответ Синтия. – Они настолько не похожи друг на друга, насколько это вообще возможно. Не воспринимай все так серьезно, Молли. Собственные упреки слишком угнетают тебя, и мне уже кажется, как будто я устроила тебе головомойку, которой подверг меня твой отец.

– Потому что я думаю, что ты не ценишь Роджера так, как он того заслуживает! – упрямо возразила Молли, которой потребовалось немалое мужество, чтобы заставить себя произнести эти слова, хотя она и не понимала почему.

– Неправда! Просто не в моем характере впадать в экстаз, и еще я думаю, что никогда и никого не полюблю. Но я рада, что он любит меня, и считаю его самым лучшим и приятным изо всех мужчин, которых знаю, за исключением твоего отца, когда он не сердится на меня. Что я могу еще сказать, Молли? Или ты хочешь, чтобы я назвала его привлекательным?

– Я знаю, что большинство людей полагают его некрасивым, но…

– Что ж, в таком случае я присоединяюсь к большинству, за что их нельзя винить. Но мне нравится его лицо – да, в десять тысяч раз сильнее, чем смазливость мистера Престона!

Казалось, впервые за все время разговора Синтия дала волю своим подлинным чувствам. Почему ею вдруг был упомянут мистер Престон, не понимала ни она сама, ни Молли. Это произошло совершенно неожиданно, но в глазах Синтии вспыхнул яростный огонь, а мягкие губы презрительно сжались, когда она произнесла его имя. Молли уже доводилось видеть подобный взгляд у подруги и раньше, причем это случалось при упоминании одного-единственного имени.

– Синтия, отчего ты так недолюбливаешь мистера Престона?

– А неужели тебе он нравится? Почему ты спрашиваешь меня об этом? – вспыхнула Синтия, а затем, внезапно смягчившись и словно бы погружаясь в депрессию, что проявилось не только в тоне голоса и выражении ее лица, но и в том, как безвольно повисли у нее руки, вдруг спросила: – Скажи, Молли, что ты станешь думать обо мне, если я все-таки выйду за него замуж?

– Выйдешь за него замуж! Разве он уже сделал тебе предложение?

Но Синтия, вместо того чтобы ответить на вопрос, продолжала высказывать вслух собственные мысли:

– Случались вещи и куда невероятнее. Разве тебе не доводилось слышать о том, как сильная воля способна подчинить себе слабую? Одна девочка из школы мадам Лефевр уехала гувернанткой в русскую семью неподалеку от Москвы. Иногда мне хочется написать ей и узнать, как ей живется в России и можно ли приискать там место мне самой, хотя бы только ради того, чтобы каждый день не видеть этого человека!

– Но мне иногда кажется, что вы с ним очень близки, и ты разговариваешь с ним так…

– А что мне остается? – в нетерпении вскричала Синтия. Но потом, спохватившись, добавила: – В Эшкомбе мы хорошо его знали, а он из тех, от кого не так-то просто отделаться, можешь мне поверить. Я должна быть с ним вежливой. И это не потому, что он мне нравится, – и он, кстати, знает об этом, потому что я сама ему сказала. Однако же давай больше не будем вспоминать о нем. Не понимаю, как так получилось, что мы заговорили о мистере Престоне, но сам факт его существования, как и то, что он живет в какой-нибудь полумиле от нас, уже достаточно плохо само по себе. Ах! Как бы мне хотелось, чтобы Роджер сейчас оказался дома, и был бы богат, и мог бы жениться на мне немедленно, и увез бы меня от этого человека! Если хорошенько подумать, то мне, пожалуй, следовало бы ответить согласием на предложение бедного рыжеволосого мистера Кокса.

– Ничего не понимаю, – призналась Молли. – Мне тоже не нравится мистер Престон, но мне бы никогда и в голову не пришло предпринимать столь радикальные шаги, как те, о которых ты говоришь, только ради того, чтобы уехать из округи, в которой живет и он.

– Да, потому что ты – славная благоразумная малышка, – заметила Синтия, к которой вернулось ее обычное спокойствие. Подойдя к Молли, она поцеловала ее. – По крайней мере ты должна признать, что я умею ненавидеть!

– Признаю. Как и то, что по-прежнему ничего не понимаю.

– Ах, не обращай внимания! Это все старые осложнения наших прежних отношений в Эшкомбе. И в основе их лежат денежные проблемы. Ужасная нищета… Но давай поговорим о чем-нибудь другом! Или, что еще лучше, позволь мне закончить письмо Роджеру, иначе я попросту не успею к отправке почты на африканский континент!

– А она разве еще не ушла? О, я должна была напомнить тебе! Кажется, уже слишком поздно. Ты разве не видела уведомление на стене почтового отделения о том, что письма должны быть в Лондоне утром десятого числа, а не вечером? Мне очень жаль!

– Мне тоже, но тут уже ничего не поделаешь. Будем надеяться, что оно станет для него приятным сюрпризом, когда он все-таки получит его. На сердце у меня лежит куда бо́льшая тяжесть, и все из-за того, что твой отец, похоже, очень мною недоволен. Я так любила его, а теперь он делает из меня настоящую трусиху. Видишь ли, Молли, – жалостливо продолжала Синтия, – до сих пор мне не приходилось жить с людьми, которые придерживались бы столь высоких правил поведения, и я не совсем представляю, как должна вести себя.

– Тебе придется научиться, – с нежностью отозвалась Молли. – Ты убедишься, что и Роджер придерживается тех же строгих правил в отношении того, что хорошо, а что дурно.

– Ах, но ведь он меня любит! – воскликнула Синтия с полным осознанием своей власти.

Молли отвернулась и умолкла. Было бы бесполезно отрицать очевидное, и она старалась не подавать виду, что и у нее, бедной девочки, на сердце лежит камень. Откуда он там взялся, она не знала и страшилась даже подумать об этом. Всю эту долгую зиму ей казалось, будто солнышко ее скрылось за мрачными тучами, и теперь ни один его лучик не пробьется сквозь них, чтобы вновь засиять для нее теплым светом. По утрам Молли просыпалась с тягостным и тоскливым ощущением, что что-то идет не так – что весь мир сошел с ума и что, если она рождена для того, чтобы сделать его лучше, она просто не знает, как подступиться к этой задаче. Несмотря на то что Молли пыталась закрывать глаза на происходящее, она не могла не видеть, что отец ее недоволен своей новой женой. Молли долго удивлялась его очевидной удовлетворенности; иногда, в порыве альтруизма, она даже радовалась тому, что он всем доволен. Но куда чаще природа брала свое, и ее едва ли не раздражало то, что она полагала его слепотой. Но теперь что-то в нем переменилось: нечто такое, что произошло после помолвки Синтии. Он вдруг стал болезненно внимателен к недостаткам собственной супруги, а манеры его обрели сухость и саркастичность, причем не только к ней, но и к Синтии тоже – и даже, хотя и крайне редко, к самой Молли. Он был не из тех, кто дает волю чувствам или хотя бы выказывает их, что, несомненно, принесло бы ему облегчение, даже если бы это уронило его в собственных глазах. Однако и речи, и поведение отца стали жестче и язвительнее. Теперь Молли отчаянно недоставало той былой слепоты, в которой отец провел первый год своей женитьбы.

Тем не менее явных нарушений домашнего покоя пока что не наблюдалось. Кое-кто мог бы сказать, что мистер Гибсон «смирился с неизбежным», но сам он объяснял это самым обыденным образом: «сделанного не воротишь». Он принципиально старался избегать всяческих разногласий с супругой, предпочитая обрывать разговор саркастическим замечанием или же попросту выходить из комнаты. Более того, миссис Гибсон и сама обладала смирным нравом и неистощимым запасом терпения, и ее кошачья натура буквально купалась, мурлыча от удовольствия, в атмосфере приятного спокойствия и умиротворения. В силу умственных способностей сарказм зачастую оставался ей недоступен. Да, он доставлял ей некоторое неудобство, но оттого что скрытый смысл был ей непонятен и неприятен, она старалась как можно скорее забыть о нем. Тем не менее она не могла не заметить, что впала в немилость у супруга, отчего испытывала легкое неудобство и тревогу. В этом она была очень похожа на Синтию: ей нравилось быть любимой. А потому миссис Гибсон всеми силами стремилась вернуть былое уважение, утраченное навсегда, чего она, увы, не понимала. В глубине души Молли иногда готова была принять сторону мачехи. Ей казалось, что сама она ни за что не смогла бы столь благодушно воспринимать язвительные речи отца: они больно ранили бы ее в самое сердце. К тому же она или потребовала бы объяснений, дабы разобраться во всем раз и навсегда, или же впала бы в отчаяние, перестав обращать внимание на происходящее. Но вместо этого миссис Гибсон после того, как ее супруг выходил в таких случаях из комнаты, изрекала тоном скорее озадаченным, нежели уязвленным:

– По-моему, дорогой папочка сегодня немного не в духе. Когда он вернется, мы должны подать ему его любимый ужин. Я часто замечала, как много зависит от того, чувствует ли мужчина себя уютно в собственном доме.

И она продолжала в том же духе, пытаясь вслепую нащупать средства, которые вернули бы ей его хорошее расположение, причем действительно пыталась, в полном соответствии с собственными представлениями, отчего Молли против воли частенько жалела ее, хотя и понимала, что именно мачеха стала причиной участившего недовольства и суровости отца. А он и впрямь стал чрезмерно восприимчив к недостаткам собственной супруги, и это его состояние проявлялось лучше всего телесным раздражением, вызываемым бесконечным повтором определенных звуков. Те, кто хоть раз заметил их и оказался в пределах слышимости, постоянно ожидают их повторения, а их нервы пребывают в неизменном напряжении.

Вот так и получилось, что зима оказалась для бедняжки Молли совсем не радостной, вне зависимости от того, какие печали поселились в ее собственном сердечке. Выглядела она тоже далеко не лучшим образом. Не болея по-настоящему, девушка постепенно скатывалась к угнетенному расположению духа. Сердце у нее стало биться реже и слабее, живительный стимул надежды – даже бессознательной – исчез из ее жизни. Казалось, в этом мире уже ничто не способно уладить разногласия, возникшие между ее отцом и его супругой. День за днем, месяц за месяцем, год за годом Молли сочувствовала бы отцу и жалела мачеху, остро сопереживая обоим, причем куда сильнее самой миссис Гибсон. Молли не понимала, как могла желать, чтобы у отца открылись глаза и он смог бы изменить характер миссис Гибсон. Все это было безнадежно, и единственное спасение заключалось в том, чтобы думать об этом как можно меньше. Но ведь и отношение Синтии к Роджеру внушало Молли нешуточное беспокойство. Она не верила, что он небезразличен Синтии, во всяком случае, по сравнению с собственной любовью, которой она была готова одарить его – нет-нет, дело было совсем не в этом, – окажись она на месте Синтии. Она чувствовала себя так, словно простерла бы к нему руки и отдала бы ему свое сердце, переполненное нежностью, и была бы бесконечно благодарна за каждое слово, доверенное ей. Но Синтия принимала его письма с видимой беспечностью, читая их со странным равнодушием, пока Молли сидела у ее ног, глядя на нее снизу вверх с обожанием, словно собака, ожидающая крошек с хозяйского стола или прочих знаков внимания.

В подобных случаях она старалась не выказывать собственного нетерпения, но в конце концов не выдерживала и спрашивала:

– Где он, Синтия? Что он пишет? – К этому моменту Синтия уже клала письмо на стол рядом с собой и со слабой улыбкой мысленно перебирала ласковые комплименты, которые оно содержало.

– Где? О, я не совсем поняла. Где-то в Абиссинии[106] – в Хуоне[107]. Я не смогла прочесть название, да оно и не имеет особого значения, поскольку я все равно не имею понятия, где это.

– Он здоров? – жадно спрашивала Молли.

– Сейчас – да. Он пишет, что с ним случился легкий приступ лихорадки, но теперь уже все прошло, и он надеется, что наконец-то акклиматизировался.

– Лихорадка! А кто ухаживал за ним? Ему ведь нужна была сиделка – особенно вдали от дома. Ох, Синтия!

– Не думаю, что за ним, бедняжкой, кто-нибудь ухаживал! Едва ли можно рассчитывать на сиделок, больницы и докторов в Абиссинии. Но он взял с собой много хинина, и, я полагаю, именно он был ему нужнее всего. Во всяком случае, Роджер пишет, что сейчас уже совершенно здоров!

Минуту или две Молли хранила молчание.

– Каким числом датировано письмо, Синтия?

– Я не посмотрела. Декабрем… Десятым декабря.

– То есть почти два месяца тому, – заметила Молли.

– Да. Но я решила, что не стану тревожиться понапрасну, пока его нет рядом. Если случится… что-нибудь плохое, – сказала Синтия, используя эвфемизм для обозначения смерти, как поступает большинство (столь грубое слово не принято употреблять в расцвете лет), – то к тому моменту, как я узнаю о его болезни, все уже кончится и я ничем не смогу ему помочь. Верно, Молли?

– Да. Ты все правильно говоришь; вот только я полагаю, что бедному сквайру от этого не легче.

– Я всегда пишу ему коротенькую записочку, когда получаю письмо от Роджера, но, по-моему, упоминать о приступе лихорадки не стоит, не так ли, Молли?

– Не знаю, – ответила Молли. – Говорят, что скрывать ничего нельзя, но я почти жалею, что услышала о его болезни. Он не пишет более ничего такого, что мне можно было бы узнать?

– Ах, письма влюбленных обыкновенно глупые, а это еще и глупее остальных, – заявила Синтия, вновь пробегая письмо глазами. – Вот отрывок, который ты можешь прочесть… От этой строчки до этой, – сказала она, ногтем отмечая нужные места. – Сама я не стала их читать, поскольку они показались мне ужасно скучными, что-то об Аристотеле и Плинии. А я хочу закончить эту шляпку до того, как мы отправимся с визитом.

Молли взяла письмо, и ей сразу же подумалось о том, что Роджер касался его, держал в руках в этих дальних и пустынных краях, где он запросто может погибнуть, и никто никогда не узнает о том, что с ним сталось. Читая, она буквально гладила тонкую бумагу кончиками своих смуглых пальчиков. Она заметила, что он упоминает книги, которые без особых хлопот могла отыскать в Холлингфорде. Пожалуй, из-за некоторых подробностей и ссылок письмо и впрямь могло показаться кому-нибудь сухим и скучным, но только не ей, ведь он сумел пробудить в ней интерес к своим исследованиям. Но, как он сам сказал, извиняясь, о чем еще можно писать в этом диком краю, если не о своей любви, исследованиях и странствиях? В глуши Абиссинии не было ни общества, ни увеселений, ни новых книг или сплетен, достойных упоминания.

Молли не отличалась крепким здоровьем, отчего, наверное, ей была свойственна некоторая мечтательность, но ее мысли днем и сны ночью занимали одни и те же видения – Роджер, больной и умирающий, лежит один в этом суровом краю, и некому прийти ему на помощь. Ее непрестанная молитва: «О, господин мой! Отдайте ей этого ребенка живого и не умерщвляйте его»[108], – исходила от сердца верного и любящего, как и у настоящей матери во время суда царя Соломона. «Пусть он останется жив, пусть он будет жить, даже если более я никогда не увижу его. Сжалься над его отцом! Сделай так, чтобы он вернулся домой целым и невредимым и жил счастливо с нею, той, которую любит так нежно… так нежно. О Господи». Затем она начинала плакать и, всхлипывая, засыпала в слезах.

Глава 38. Мистер Киркпатрик, королевский адвокат[109]

В отношениях с Молли Синтия демонстрировала постоянство: она была неизменно ровна и ласкова с нею, дружелюбна и, изображая сестринскую любовь, всегда была готова прийти на помощь. Пожалуй, она и впрямь относилась к ней ничуть не хуже, чем ко всем остальным. Но Молли познала эту поверхностную привязанность и близость еще в самые первые недели пребывания Синтии в доме ее отца. И если бы она была склонна к анализу внутренних качеств той, кого полюбила всей душой, то могла бы отметить, что, несмотря на всю видимую откровенность Синтии, ее доверительность имела определенные пределы, за которыми начиналась сдержанность, а ее подлинное «я» окутывал покров тайны. Например, ее отношения с мистером Престоном частенько повергали Молли в недоумение. Она была уверена, что в Эшкомбе они были очень близки и что воспоминания об этом вызывали неприкрытое раздражение у Синтии, которая в той же мере стремилась забыть о них, как и мистер Престон – заставить ее помнить. Но куда подевалась прежняя близость, почему Синтия прониклась к нему такой неприязнью, а также вопросы, касающиеся множества других необъяснимых обстоятельств, которые имели отношение к этим двум фактам, оставались тайной. И эту тайну Синтия надежно хранила. Еще в самом начале их дружбы она безжалостно пресекла все невинные и наивные попытки Молли узнать хоть что-нибудь о прошлом подруги. Молли то и дело натыкалась на глухую стену, преодолеть которую была не в силах, – по крайней мере с помощью тех деликатных инструментов, что имелись в ее распоряжении. Быть может, Синтия и рассказала бы все, что ей хотелось знать, если бы Молли проявила больше настойчивости и любопытства и сумела воспользоваться всеми оговорками и перепадами настроения своей названой сестры. Но интерес Молли диктовался исключительно нежной привязанностью, а не низменным желанием узнать все ради нескольких волнительных минут. Как только ей стало понятно, что Синтия не горит желанием рассказывать об этом периоде своей жизни, она вообще перестала упоминать о нем.

Синтия была неизменно дружелюбна и добра с Молли той зимой, о которой идет речь, и Молли же оставалась единственной, к кому отношение красавицы не переменилось. Влияние мистера Гибсона оставалось благоприятным ровно до того момента, пока она была уверена, что нравится ему; она старалась так долго сохранить его хорошее мнение о себе, как только могла, пресекая многочисленные саркастические замечания в адрес своей матери и передергивания фактов, когда он бывал рядом. Но теперь в ней ощущалась постоянная напряженность и ожидание подвоха, отчего она сделалась куда более сдержанной и пугливой, нежели ранее. И даже Молли, ее тайная сторонница, не могла не заметить уловок и увиливаний, к которым прибегала Синтия, если слова или манеры мистера Гибсона донимали ее слишком уж сильно. Остроумные ответы на замечания матери сделались настоящей редкостью, зато все чаще стала проявляться неслыханная прежде обидчивость и раздражительность, адресованная миссис Гибсон. Эти перемены в расположении духа и поведении, которые в нашем описании проявились внезапно, но во всей полноте, на самом деле постепенно набирали силу на протяжении многих месяцев – в те долгие зимние вечера с ненастной погодой, когда разногласия становятся особенно заметными, наподобие того, как ведро холодной воды возвращает прежнюю яркость поблекшим краскам старинной фрески.

Бо́льшую часть этого времени мистер Престон провел в Эшкомбе, поскольку лорду Камнору так и не удалось найти управляющего на его место. И пока это место оставалось вакантным, мистер Престон исполнял обязанности за двоих. Миссис Гуденоу серьезно заболела, а маленькое общество Холлингфорда не желало собираться вновь, пока один из его наиболее почтенных членов не окажется вне опасности. Вот так и случилось, что визиты стали редкими. Мисс Браунинг уверяла, что отсутствие соблазнов общества идет на пользу искушенному уму, особенно после легкомысленных увеселений минувшей осени, когда каждую неделю устраивались приемы в честь мистера Престона. А мисс Феба призналась по секрету, что они с сестрой обзавелись привычкой ложиться спать уже в девять часов, поскольку игра в криббедж, которой они предавались вечер за вечером, с пяти до десяти часов напролет, оказалась слишком уж утомительной. Говоря по правде, та зима, сколь угодно спокойная и умиротворенная, все-таки выдалась в Холлингфорде на редкость унылой и монотонной, и все благородные дамы испытали нешуточное возбуждение, когда в марте стало известно, что мистер Киркпатрик, новоиспеченный королевский адвокат, собирается нанести визит и погостить пару дней у своей невестки, миссис Гибсон. Комната миссис Гуденоу стала настоящим средоточием и рассадником сплетен и слухов, которые составляли хлеб насущный на протяжении всей ее жизни, а теперь так и вовсе стали вином и мясом.

– Боже милостивый! – сказала пожилая леди, устраиваясь поудобнее в мягком кресле и упираясь обеими руками в подлокотники. – Кто бы мог подумать, что у нее сыщутся столь важные родственники! Мистер Эштон говорил мне, что королевский адвокат станет судьей с той же непреложностью, с какой котенок превратится в кошку. А ведь тогда она будет считаться сестрой самого настоящего судьи! Однажды мне довелось лицезреть такого. Помню, я еще подумала, что не желала бы лучшей зимней накидки, чем его потрепанная старая мантия, если бы только знать, где ее можно приобрести из вторых рук. А еще мне известно, что пока она жила в Эшкомбе, то без конца перелицовывала, стирала и перекрашивала свои атласные платья, а потом перелицовывала их вновь. И все это время она оставалась почти что родственницей королевского адвоката – и держала школу! Да, следует признать, что это была не школа, а одно название – в лучшие времена в ней обучались не более десяти юных леди за один раз. Так что, пожалуй, он даже не слыхал о ней.

– А я все время спрашиваю себя, что они подадут ему на ужин, – заметила мисс Браунинг. – Сейчас не самое подходящее время для визитов: дичи нет, овцы окотились поздно, а уж цыплят так и вообще не достать ни за какие деньги.

– Ему придется довольствоваться телячьей головой, только и всего, – торжественно заявила миссис Гуденоу. – Будь у меня прежнее здоровье, я бы переписала рецепт своей бабки о том, как готовить рулет из телячьей головы[110], и отослала бы его миссис Гибсон. Доктор был весьма любезен со мной, пока мне нездоровилось, и очень жаль, что моя дочь из Комбермера не смогла прислать нам осенних цыплят. Я бы отдала их доктору, всех до единого, честное слово. Но она уже зарезала всех и передала записку, что это действительно последние.

– А мне вот интересно, станут ли они устраивать прием в его честь? – подхватила мисс Феба. – Я бы хотела хоть одним глазком взглянуть на живого королевского адвоката. Я видела копьеносцев[111], но они были единственными законниками, с которыми мне доводилось сталкиваться.

– Они, разумеется, пригласят мистера Эштона, – сказала мисс Браунинг. – Три черные грации – Юриспруденция, Медицина и Богословие, как поется в песне. Как только речь заходит о второй перемене блюд, можно не сомневаться, что в благородное семейство приглашен приходской священник.

– Хотела бы я знать, женат он или нет? – озадачилась миссис Гуденоу.

Тот же самый вопрос не давал покоя и мисс Фебе, но она сочла его не приличествующим девице, чтобы задать вслух даже сестре, которая и принесла эту новость, встретив миссис Гибсон на улице, когда шла навестить миссис Гуденоу.

– Да, он наверняка женат и должен иметь нескольких детей, потому что миссис Гибсон сообщила, что Синтия Киркпатрик гостила у них в Лондоне, чтобы брать уроки вместе со своими кузинами. А еще она добавила, что его супруга – образованная и воспитанная женщина из хорошей семьи, хотя и не принесла ему значительного приданого.

– Очень полезное родство, я уверена. Остается только удивляться, что мы ничего не слышали о них раньше, – заметила миссис Гуденоу. – Никогда бы не подумала, что миссис Гибсон готова скрывать от общества столь желанных родственников. Если уж на то пошло, все мы горазды выставлять товар лицом. Вот, кстати, раз уж речь зашла о лице, то мне приходилось много раз перелицовывать свои юбки, чтобы жирное пятно оказалось рядом с мистером Гуденоу. Когда мы только поженились, у него было доброе сердце и он всегда говорил: «Патти, просунь свою правую руку в мою левую, чтобы оказаться поближе к моему сердцу». Мы свято блюли эту привычку даже тогда, когда его голова была уже занята куда более серьезными размышлениями, чем воспоминаниями о том, с какой стороны у него находится сердце. Посему, как я уже говорила, испорченные места я неизменно помещала на правую сторону, и, когда мы шли рука об руку, как бывало всегда, никто ничего не замечал.

– Не удивлюсь, если он пригласит Синтию еще раз погостить у него в Лондоне, – заявила мисс Браунинг. – Уж если он сподобился на такой шаг, когда был беден, то теперь, став королевским адвокатом, повторит приглашение наверняка.

– Не зря же говорят: «Бог троицу любит», и ей представится недурной шанс. Остается только надеяться, что это не вскружит ей голову – я имею в виду поездку в гости в Лондон в ее возрасте. Мне, например, сравнялось уже пятьдесят, когда я впервые побывала в столице!

– Но ведь Синтия училась во Франции, так что в этом смысле она уже повидала свет, – возразила мисс Феба.

Миссис Гуденоу добрую минуту покачивала головой, прежде чем высказать свое просвещенное мнение.

– Это риск, – изрекла она, – большой риск. Я бы не стала говорить подобные вещи доктору, но мне бы не понравилось, если бы моя дочь, будь я на его месте, тесно подружилась с девчонкой, которая выросла в стране, породившей Робеспьера и Буонапарта.

– Но ведь Буонапарт был корсиканцем, – возразила мисс Браунинг, куда более образованная и свободомыслящая, нежели миссис Гуденоу. – Кроме того, посещение иностранных государств дает новые возможности для развития зрелого ума. Я всегда восхищалась изяществом манер Синтии, которая никогда не лезет за словом в карман, но при этом и не стремится оказаться на переднем плане. Эту девушку полезно иметь среди приглашенных на любом мероприятии, а если с ней и случаются какие-то неловкости, так это же вполне естественно в ее возрасте! А вот что касается дорогой Молли, то в ней до сих пор чувствуется некоторая неуклюжесть. Когда она в последний раз была у нас в гостях, то разбила чашку из нашего лучшего китайского сервиза и пролила кофе на ковер, после чего бедняжка так смешалась, что весь остаток вечера просидела в уголке, не проронив ни слова.

– Она крайне сожалела о том, что натворила, сестрица, – с мягким упреком в голосе заметила мисс Феба, неизменно хранившая верность Молли.

– Разве я утверждала обратное? Вот только какая нужда заставила ее себя так глупо вести весь последующий вечер?

– Но ведь ты была очень резка и выказала крайнее неудовольствие…

– Я полагаю своим долгом быть резкой, а заодно и сердитой при виде беспечности, которую проявляют молодые люди. А когда мне ясен мой долг, я просто исполняю его. Я не из тех, кто уклоняется от него, и за это они должны быть мне благодарны. Отнюдь не всякий возьмет на себя труд упрекнуть нынешнюю молодежь, как прекрасно известно миссис Гуденоу. Я очень люблю Молли Гибсон, очень, ради нее самой и ради ее матери. Пожалуй, она стоит полудюжины таких, как Синтия, но все равно это не повод, чтобы разбивать чашку моего лучшего фарфора, а потом весь вечер сидеть с убитым и несчастным видом.

К этому времени миссис Гуденоу начала демонстрировать явные признаки усталости. Проступки Молли и разбитая чашка мисс Браунинг оказались далеко не столь волнующими темами для разговора, как привалившая миссис Гибсон удача заполучить в родственники успешного лондонского стряпчего.

Подобно многим другим, мистер Киркпатрик, обремененный большой семьей, с величайшим трудом сводил концы с концами, пока не выбился в люди. Он был готов прийти на выручку своим родственникам, если для этого не требовалось слишком уж много времени и, что было главным условием, если он помнил об их существовании. Визит Синтии на Даути-стрит, состоявшийся девять или десять лет тому, не отложился у него в памяти после того, как он заикнулся о нем своей добродушной супруге. В сущности, его повергало в шок появление симпатичной девочки среди его собственных детей, когда они выстраивались в шеренгу за десертом, и ему даже приходилось напоминать себе, кто она такая. Но, поскольку у него вошло в привычку выходить из-за стола почти сразу же после приема пищи и удаляться в маленькую комнатку в задней части дома, именуемую кабинетом, чтобы провести остаток вечера за разбором бумаг и газет, ребенок не произвел на него особого впечатления. Пожалуй, в следующий раз он вспомнил о ее существовании только после того, как миссис Киркпатрик написала ему письмо с просьбой приютить на одну ночь Синтию, которая направлялась в школу в Булони. Та же самая просьба повторилась и по ее возвращении. Но так получилось, что оба раза он ее не видел и лишь смутно припомнил какое-то замечание собственной супруги насчет того, как опасно отправлять юную девушку в столь дальнее путешествие без дополнительных мер безопасности, кроме тех, что предприняла миссис Киркпатрик. Он знал, что его супруга в этом случае сделает все необходимое, как если бы Синтия была их собственной дочерью. Он и думать забыл о ней, пока не получил приглашение на свадьбу миссис Киркпатрик с мистером Гибсоном, глубокоуважаемым и достославным врачом-хирургом из Холлингфорда и прочая, прочая, – этот знак внимания вызвал у него вместо удовлетворения одно лишь раздражение.

– Неужели эта женщина полагает, что мне больше нечем заняться, кроме как рыскать по стране в поисках женихов и невест, когда вскоре мне предстоит столь громкое дело, как Хоутон против Хоутона, и у меня нет ни минуты свободного времени? – заявил он своей супруге.

– Быть может, она просто не слышала о нем, – предположила миссис Киркпатрик.

– Вздор! Газеты трубят об этом деле уже много дней.

– Но ведь она может и не знать, что ты в нем участвуешь.

– Да, может, – задумчиво протянул он, поскольку подобное невежество представлялось ему вполне возможным.

Но теперь, когда громкое дело Хоутона против Хоутона стало уже достоянием прошлого, тяжкая борьба за хлеб насущный закончилась, а его поджидало относительно безбедное существование в должности королевского адвоката, у мистера Киркпатрика появилось время для семейных чувств и воспоминаний. Однажды во время пасхальных каникул он обнаружил, что оказался неподалеку от Холлингфорда. Воскресенье у него было свободным, и он написал Гибсонам, предложив им себя в качестве гостя с пятницы до понедельника, выразив недвусмысленное пожелание (которое испытывал на самом деле, хотя и не столь сильное) немедленно свести знакомство с мистером Гибсоном. Последний, хотя и изрядно отягощенный профессиональными обязанностями, всегда отличался гостеприимством. Более того, он был только рад вырваться из затхлой и ограниченной атмосферы собственного дома и вдохнуть глоток свежего воздуха: узнать, что творится в большом мире за пределами его ежедневных мыслей и поступков. Итак, мистер Гибсон был готов оказать самый сердечный прием своему дотоле неизвестному родственнику. Миссис Гибсон пришла в состояние трепетного сентиментального восторга, который она полагала семейными узами, но который мог бы оказаться и не столь искрящимся, оставайся мистер Киркпатрик в своей прежней должности незаметного стряпчего с семью детьми, проживающего на Даути-стрит.

Двое джентльменов встретились, и их незамедлительно потянуло друг к другу благодаря сходству характеров; неизбежное же расхождение во мнениях, в основе которого лежал разный жизненный опыт, лишь сделало их сближение еще ценнее для обоих. Миссис Гибсон, несмотря на роль связующего звена между ними, осталась не у дел. Мистер Киркпатрик обошелся с нею весьма вежливо; собственно говоря, он был очень рад за нее, поскольку она сумела выйти замуж за разумного и приятного во всех отношениях мужчину, способного обеспечить достойное содержание не только ей самой, но и ее дочери. Молли поразила его своей деликатностью и хрупкостью, и он решил, что она могла бы стать очень красивой девушкой, если бы обладала толикой крепкого здоровья и умением радоваться жизни. И впрямь, на взгляд критически настроенного постороннего наблюдателя, она располагала несомненными достоинствами: мягкие серые глаза удлиненной формы, длинные черные ресницы, загибающиеся кверху, очаровательные ямочки на щеках, которые, правда, появлялись очень редко, и безупречные зубки делали ее весьма привлекательной. Но надо всем этим довлела какая-то болезненная апатия и даже, возможно, депрессия, что создавало разительный контраст с яркой и деятельной Синтией, искрящейся, стремительной, изящной и остроумной. Как выразился впоследствии мистер Киркпатрик в разговоре со своей супругой, он буквально влюбился в эту девушку. А Синтия, стремящаяся завлечь в свои сети любого незнакомца, с рвением маленькой девчушки трех или четырех лет от роду тут же воспользовалась представившейся возможностью. Забыв все свои тревоги и несчастья и уже не сожалея об утрате доброго расположения мистера Гибсона, она принялась внимательно слушать и негромко отвечать на вопросы мистера Киркпатрика, разбавляя свои замечания забавными шутками, пока он не оказался бесповоротно очарован ею. Уезжая из Холлингфорда, мистер Киркпатрик с удивлением отметил, что исполнил свой долг и даже получил от этого удовольствие. К миссис Гибсон и Молли он проникся всецело дружеским расположением, но ничуть не пожалел бы, если бы более никогда не встретился с ними. А вот к мистеру Гибсону он стал испытывать теплое уважение и сильную личную приязнь, которая могла перерасти в крепкую дружбу, чему он был бы только рад, если бы для нее нашлось время в этом суетном мире. Что же касается Синтии, то он твердо решил, что должен увидеться с нею еще раз; его супруга непременно должна познакомиться с этой замечательной девушкой, и они просто обязаны пригласить ее к себе в Лондон и показать ей капельку новой жизни. Но, вернувшись домой, мистер Киркпатрик обнаружил, что его ждет столько работы, что ему пришлось запереть нарождающуюся дружбу и щедрые планы в самый дальний уголок души, отдавшись душой и телом во власть своего требовательного ремесла. Тем не менее в мае месяце у него оказалось довольно свободного времени, чтобы отвести супругу на ежегодную выставку живописи и скульптуры в Лондоне, и здесь какой-то портрет поразил его таким несомненным сходством с Синтией, что он рассказал жене о ней и своем визите в Холлингфорд намного больше, чем раньше. В результате уже на следующий день миссис Гибсон ушло письмо с приглашением для Синтии навестить своих кузин в Лондоне, в котором, дабы перекинуть мостик дружбы из прошлого в настоящее, упоминалось о многочисленных забавных обстоятельствах предыдущего визита ее дочери, когда она была еще совсем маленькой.

По получении письмо было по-разному встречено четырьмя людьми, сидящими вокруг обеденного стола. Сначала миссис Гибсон прочла его про себя. Затем, не раскрывая его содержания остальным, так что ее слушатели пребывали в полном неведении относительно того, кому предназначались ее замечания, она сказала:

– Полагаю, они могли бы вспомнить, что я на целое поколение ближе к ним, чем она, но в наше время о семейных узах никто уже не думает. А ведь он так мне понравился! Я купила ему новую поваренную книгу и вообще постаралась сделать его пребывание здесь максимально комфортным и приятным, к чему он, несомненно, привык.

Эту сентенцию она произнесла жалобным и полным тоски голосом, но поскольку никто не понимал, что имеет в виду миссис Киркпатрик, то, соответственно, и никакого утешения не последовало. Первым заговорил ее супруг:

– Если вы хотите, чтобы мы выразили вам сочувствие, расскажите нам о причине своих сожалений и горестей.

– Смею надеяться, он полагал, что оказывает нам особое внимание, вот только мне кажется, что сначала ему нужно было бы поинтересоваться моим мнением, – заявила она, вновь перечитывая письмо.

– Кто такой «он»? И что вы имеете в виду под «особым вниманием»?

– Мистер Киркпатрик, кто же еще? Это письмо от него. И он хочет, чтобы Синтия нанесла им визит, но ни словом не упоминает обо мне или о вас, мой дорогой. А ведь мы оба старались, чтобы ему здесь понравилось. Думаю, что для начала он должен был спросить у нас разрешения.

– Поскольку я все равно не могу поехать, это едва ли имеет какое-либо значение.

– Зато вполне могла поехать я! Как бы там ни было, он мог бы сделать нам комплимент: это было бы всего лишь данью уважения. Какая неблагодарность с его стороны, а ведь я уступила ему свою гардеробную!

– А я, пока он был здесь, каждый день переодевался к ужину, если уж вы хотите перечислить принесенные нами жертвы. Но, несмотря на все это, я вовсе не ожидал, что он пригласит меня к себе домой. Просто я буду рад, если он когда-либо навестит нас вновь.

– Пожалуй, я никуда Синтию не отпущу, – задумчиво протянула миссис Гибсон.

– Я и не могу поехать, мама, – заметила Синтия и покраснела. – Я ужасно поизносилась, мои платья никуда не годятся, а шляпка едва протянет нынешний сезон.

– Что ж, ты можешь купить себе новую. Кстати, тебе давно пора приобрести еще одно атласное платье. Ты ведь должна была много сэкономить, потому что я уже и не припомню, когда ты в последний раз покупала себе обновки.

Синтия начала было возражать, но тут же оборвала себя на полуслове и принялась намазывать тост маслом. После минутного молчания, так и не поднеся его ко рту, девушка, не поднимая глаз, заговорила вновь:

– Я не могу поехать. Мне бы очень этого хотелось, но я действительно не могу. Пожалуйста, мама, напиши им немедленно и откажись.

– Вздор, дитя мое! Когда такой человек, как мистер Киркпатрик, делает тебе одолжение, не годится отвергать его без веской на то причины. С его стороны это так любезно!

– А ты не могла бы поехать вместо меня? – предложила Синтия.

– Нет, нет! Это никуда не годится, – решительно заявил мистер Гибсон. – Нельзя передавать приглашение от одного к другому. Вот только отказ от него из-за отсутствия платьев выглядит чересчур уж тривиально, Синтия. Неужели ты не могла придумать ничего умнее?

– Для меня это и есть настоящая причина, – сказала Синтия, в упор глядя на него. – Вы должны предоставить мне право судить самой. Не годится ехать в Лондон в старых платьях, потому как даже на Даути-стрит, насколько я помню, моя тетя была очень щепетильна в вопросах нарядов. А теперь, когда Маргарет и Хелен выросли и начали сами выходить в свет… прошу вас не говорить более ничего, поскольку я знаю, что это ни к чему не приведет.

– Интересно, что ты сделала со своими деньгами? – полюбопытствовала миссис Гибсон. – Благодаря мистеру Гибсону и мне, ты располагаешь двадцатью фунтами в год, причем я уверена, что ты истратила не более десяти.

– Когда я вернулась из Франции, у меня было с собой совсем немного вещей, – негромко ответила Синтия, которой эти расспросы явно не доставили удовольствия. – Давайте условимся сразу же: я никуда не еду и на том покончим. – Она вдруг поднялась и быстро вышла из комнаты.

– Ничего не понимаю, – сказала миссис Гибсон. – А ты, Молли?

– Я тоже. При этом я точно знаю, что она не любит тратить деньги на свои платья. И вообще Синтия очень бережлива, – произнеся эти слова, Молли испугалась, что сказала слишком много.

– Но в таком случае у нее должны быть деньги. Мне всегда казалось, что если у человека нет экстравагантных привычек и он не тратит весь свой доход, то к концу года у него должна скопиться некоторая сумма. Я ведь часто так говорила, не правда ли, мистер Гибсон?

– Очень может быть.

– Ну, тогда, значит, эти рассуждения вполне применимы и к Синтии. И что же, я вас спрашиваю, сталось с ее деньгами?

– Не знаю, что и сказать, – ответила Молли, видя, что мачеха обращается к ней. – Она могла отдать их тому, кто в них нуждается.

Мистер Гибсон отложил газету в сторону и сказал:

– Совершенно очевидно, что у нее нет ни платья, ни денег, необходимых для визита в Лондон, и она не хочет, чтобы ее расспрашивали по этому поводу. Собственно говоря, она обожает тайны, тогда как я их ненавижу. Тем не менее мне представляется желательным, чтобы она поддерживала знакомство, или дружбу, или как это еще можно назвать, с семьей своего отца, для чего я с радостью дам ей десять фунтов. А если этого недостаточно, то в таком случае или вы должны ей помочь, или же ей придется обойтись без какого-нибудь совершенно лишнего платья или еще чего-нибудь в этом роде.

– Я еще не встречала такого доброго, милого и щедрого мужчину, как вы, мистер Гибсон, – заявила его супруга. – А ведь вы всего лишь отчим! И так добры к моей бедной девочке, оставшейся без отца! Но, Молли, дорогая моя, думаю, ты тоже можешь подтвердить, что и тебе очень повезло с мачехой. Разве не так, любовь моя? И как мило мы будем болтать вдвоем, когда Синтия уедет в Лондон. Пожалуй, можно с уверенностью утверждать, что с тобой мне легче найти общий язык, нежели с нею, хотя она моя родная дочь. Как правильно заметил дорогой папочка, она обожает таинственность, а я, если что-то и ненавижу, так это самомалейшую скрытность и сдержанность. Десять фунтов! На эти деньги она вполне обновит свой гардероб, купит себе пару платьев, новую шляпку… и даже не знаю, что еще! Дорогой мистер Гибсон, вы очень щедры!

Из-под газеты донеслось нечто очень похожее на «Гм!».

– Я могу подняться к Синтии и рассказать ей об этом? – спросила Молли, вставая с места.

– Да, милочка, сделай одолжение. Скажи ей, что отказаться с ее стороны было бы черной неблагодарностью. И передай, что твой отец хочет, чтобы она совершила эту поездку. А еще скажи, что было бы глупо не воспользоваться приглашением, которое со временем может распространиться и на остальных членов семьи. А когда они спросят меня – что они сделают непременно, – я не стану им говорить ничего, пока они не узнают мнение Синтии. Я никогда не думаю о себе и остаюсь самым снисходительным созданием на всем белом свете, а потому всегда готова простить выказанное мне пренебрежение. Ну, так вот, когда меня спросят, что случится обязательно, я не успокоюсь до тех пор, пока не намекну им, что было бы неплохо прислать приглашение и тебе. Месяц-другой в Лондоне пойдут тебе на пользу, Молли.

Молли вышла из комнаты, не дожидаясь окончания этого монолога, а мистер Гибсон вновь уткнулся в газету, но миссис Гибсон, к полному своему удовлетворению, все-таки закончила спич, потому как, в конце концов, лучше, когда кто-нибудь из членов семьи едет с визитом, пусть даже не самый подходящий человек, чем вообще отказаться от приглашения и, таким образом, лишиться возможности рассказать о нем другим. Поскольку мистер Гибсон был очень добр к Синтии, она ответит такой же любезностью по отношению к Молли. Она оденет ее соответственно и пригласит в дом молодых людей, то есть сделает то, чего сама Молли и ее отец делать не хотели. (И вновь начнет ставить палки в колеса их прежнему свободному общению друг с другом, чего они единственно и желали – возможности разговаривать свободно и открыто, не опасаясь ее зависти и ревности.)

Глава 39. Тайное становится явным

Молли застала Синтию в гостиной. Та стояла у полукруглого эркерного окна и смотрела в сад. Когда Молли подошла к ней, Синтия вздрогнула и обернулась.

– Ах, Молли, – воскликнула она, протягивая к ней руки, – как я рада тому, что ты рядом со мной!

Именно такие вспышки привязанности неизменно заставляли Молли устыдиться тех мгновений, когда она испытывала сомнения в своей преданной любви к Синтии. Внизу она жалела о сдержанности Синтии и о том, что у подруги слишком много секретов; но теперь ей казалось почти предательством желать, чтобы она стала иной, не такой, как сейчас. Никто на свете, кроме Синтии, не обладал большей властью, нежели та, о которой так хорошо писал Голдсмит[112]:

Друзей он менял, как охотник собак,

Ведь знал: только свистни – и явится всяк[113].

– Знаешь, я думаю, ты будешь рада услышать то, что я хочу тебе сообщить, – сказала ей Молли. – Мне кажется, что на самом деле ты бы с радостью поехала в Лондон, разве не так?

– Да, но не имеет значения, нравится мне это или нет, – отозвалась Синтия. – Не начинай, Молли, потому что все уже решено. Я не могу сказать тебе почему, но я никуда не поеду.

– Все дело в деньгах, родная. Но папа все уладил. Он хочет, чтобы ты поехала. Он полагает, что ты должна поддерживать родственные связи, и он даст тебе десять фунтов.

– Как он добр! – заметила Синтия. – Но я не должна принимать их. Как жаль, что мы не познакомились с тобою раньше, много лет тому, тогда бы я выросла совсем другой.

– Не расстраивайся! Мы любим тебя такой, какая ты есть, и мы не хотим, чтобы ты становилась другой. Но ты сильно обидишь папу, если откажешься. Почему ты колеблешься? Или ты думаешь, что Роджеру это не понравится?

– Роджеру? Нет, я думала вовсе не о нем! Да и почему он должен возражать? Я успею съездить в Лондон и вернуться обратно, прежде чем он хотя бы узнает об этом.

– Значит, ты все-таки поедешь? – спросила Молли.

Синтия ненадолго задумалась.

– Да, поеду, – сказала она наконец. – Это не очень умно с моей стороны, но там будет весело, и потому я все-таки поеду. Где мистер Гибсон? Я хочу поблагодарить его. Как он бесконечно добр ко мне! А тебе, Молли, прямо-таки невероятно повезло!

– Мне? – отозвалась Молли с необыкновенным удивлением; последнее время ее не покидало ощущение, будто все идет не так и уже никогда не наладится.

– Вот он! – воскликнула Синтия. – Я слышу его шаги в холле!

Сбежав вниз, она обеими руками взяла мистера Гибсона под локоть и поблагодарила его так тепло и порывисто, так вежливо и уважительно, что в нем проснулась толика прежней привязанности к ней и на какое-то время он даже забыл о том, что именно побудило его проникнуться к ней неодобрением.

– Ну, будет, будет! – сказал он. – Довольно, моя дорогая! Ты должна поддерживать отношения со своими родственниками, и давай более не будем говорить об этом.

– Нет, положительно твой отец – самый обаятельный мужчина изо всех, кого я знаю, – заявила Синтия, вернувшись к Молли. – Именно поэтому я так боюсь уронить себя в его глазах и оттого так нервничаю и не нахожу себе места, когда мне кажется, что он мною недоволен. Ладно, теперь давай подумаем о визите в Лондон. Это будет замечательно, верно? Десять фунтов – это же целое состояние, которого хватит надолго. А еще они позволят мне уехать из Холлингфорда, что уже само по себе просто здорово.

– В самом деле? – с грустью осведомилась Молли.

– О да! Но ты же понимаешь, что я вовсе не имею в виду тот факт, что мне придется расстаться с тобой. Ничего хорошего в этом, конечно, нет. Но, в конце концов, провинциальный городок – это провинциальный городок, а Лондон – это Лондон. И можешь не улыбаться моим банальностям, я всегда симпатизировала месье де ля Палису:

…M. de la Palisse est mort

En perdant sa vie;

Un quart d’heure avant sa mort

Il etait en vie[114],

– пропела она, чем привела Молли в смятение, как нередко случалось прежде, когда ее настроение резко менялось. Молли была поражена, наблюдая столь быстрый переход от мрачной решимости, с которой Синтия отказывалась принять приглашение всего лишь полчаса тому, к веселой беззаботности. Синтия вдруг обняла Молли за талию и закружила ее в вальсе по комнате, подвергая опасности маленькие столики всевозможных форм и размеров, уставленные objets d’art[115] (как с восторгом именовала их миссис Гибсон), коими была загромождена гостиная. Однако же Синтия со своей обычной ловкостью избегала столкновения с ними. Но вот девушки замерли на месте при виде пораженной до глубины души миссис Гибсон, застывшей на пороге и в немом изумлении взирающей на вихрь беззаботного веселья перед собой.

– Право слово, мне остается только надеяться, что вы обе не лишились рассудка! Что здесь происходит, хотела бы я знать?

– Я просто радуюсь тому, что еду в Лондон, мама, – с притворной скромностью призналась Синтия.

– Не думаю, что помолвленной молодой леди подобает проявлять столь бурный восторг при мысли о предстоящих увеселениях. В мое время самую большую радость в отсутствие наших возлюбленных нам доставляли мысли о них.

– Я бы сказала, что мысли о них должны были причинять тебе боль, поскольку тебе пришлось бы напомнить себе, что их нет рядом, а это сделало бы тебя несчастной. Кстати, если хочешь знать правду, я совершенно забыла о Роджере. Надеюсь, это было не слишком дурно с моей стороны. Впрочем, Осборн выглядит так, словно он беспокоится о брате за нас обоих. Вчера он выглядел ужасно больным!

– Да, – согласилась Молли. – Правда, я не думала, что это заметил еще кто-нибудь, кроме меня. Я была буквально шокирована.

– Увы, – сказала миссис Гибсон. – Боюсь, что дни этого молодого человека сочтены… очень боюсь. – И с самым зловещим видом покачала головой.

– Ах, что же будет, если он умрет! – воскликнула Молли и обессиленно присела, думая о его неизвестной и загадочной жене, которая так и не появилась здесь и о существовании которой никто даже не вспоминал, – да еще в отсутствие Роджера!

– Что ж, разумеется, это будет очень печально. Мы будем горько сожалеть о нем, в чем я не сомневаюсь, поскольку всегда любила Осборна. Собственно, до появления Роджера Осборн нравился мне куда больше, в чем я не стыжусь признаться. Но мы не должны забывать о живых, дорогая Молли. – Миссис Гибсон ласково посмотрела на падчерицу, глаза которой наполнились слезами при мысли об ужасном конце, ожидающем Осборна. – Я уверена, что наш дорогой славный Роджер сделает все, что в его силах, дабы заменить Осборна во всех отношениях, и потому не станет откладывать женитьбу надолго.

– Не увязывай женитьбу с жизнью Осборна, мама, – поспешно заявила Синтия.

– А что здесь такого, моя дорогая? Это же вполне естественно. Бедному Роджеру можно пожелать, чтобы его помолвка не затянулась до бесконечности. К тому же, в конце концов, я всего лишь ответила на вопрос Молли. Мысль надо доводить до логического завершения. Люди смертны, как тебе известно, – и молодые в этом смысле ничем не отличаются от стариков.

– Если я заподозрю Роджера в том, что и он думает так же, – заявила Синтия, – то более никогда не стану даже разговаривать с ним.

– Он никогда этого не сделает! – тепло отозвалась Молли. – Ты сама знаешь, что он на это не способен. И ты не должна подозревать его в этом, Синтия, ни на миг!

– А я все равно не вижу во всем этом большого вреда, – с грустью продолжала миссис Гибсон. – Молодой человек поразил нас всех своим больным видом. Что ж, остается только пожалеть его. Но болезнь зачастую приводит к смерти. Наверняка вы со мной согласитесь, и нет ничего дурного в том, чтобы заявить об этом вслух. Но Молли спрашивает, что будет, если он умрет; и я пытаюсь ответить на ее вопрос. Говорить или думать о смерти мне нравится не больше, чем кому-либо другому, но я бы сочла себя слабовольной, если бы не смогла взглянуть в лицо тем последствиям, которые она влечет за собой. Как мне представляется, в Библии или молитвеннике прямо сказано, что мы должны заставить себя сделать это.

– Значит, ты ждешь и моей смерти, мама, чтобы взглянуть в лицо ее последствиям? – осведомилась Синтия.

– Право слово, иногда мне кажется, что ты – самая бесчувственная девушка, которую я когда-либо встречала, – отозвалась миссис Гибсон, оскорбленная до глубины души. – Жаль, что я не могу передать тебе хоть каплю своей чувствительности, которой у меня так много для счастья, что мне становится как-то не по себе. Но давайте более не будем говорить о том, как выглядит Осборн. Десять к одному, что это всего лишь следствие переутомления, или тревоги о Роджере, или же просто несварения желудка, в конце концов. Я поступила глупо, когда приписала его неважный вид чему-то более серьезному, и дорогой папочка наверняка бы расстроился, если бы узнал об этом. Доктора не любят, когда другие люди строят догадки относительно состояния чьего-либо здоровья. Они полагают это вторжением на собственную территорию, и я склонна согласиться с ними. А теперь вернемся к твоим нарядам, Синтия. Я никак не могу взять в толк, как ты ухитрилась истратить столько денег, и при этом предъявить тебе решительно нечего.

– Мама, не сочти мои слова грубостью, но я должна раз и навсегда заявить тебе и Молли, равно как и всем остальным, что, поскольку я не требую и не желаю получать больше того, что мне причитается, то и не стану отвечать на вопросы о том, как распоряжаюсь своими деньгами.

Она сказала это с должным уважением, но при этом с такой решимостью, что ее мать даже опешила и притихла на время. Впрочем, впоследствии, когда миссис Гибсон и Молли оставались одни, первая, теряясь в догадках, часто размышляла вслух, как же все-таки Синтия поступила со своими деньгами. Но затем, признав свое поражение, была вынуждена отказаться от столь увлекательного занятия. Но сейчас она занялась насущными вопросами, имеющими практическое значение. И талант к шляпному делу и пошиву платьев, коим обладали обе, и мать, и дочь, вскоре проявился в том, что они решили массу запутанных и сложных проблем с помощью всевозможных ухищрений и тонкого вкуса, после чего уже втроем приступили к работе, дабы получить «gar auld claes look amaist as weel’s the new»[116].

Отношения Синтии со сквайром оставались неизменными с того самого момента, как она навестила его в Холле минувшей осенью. Тогда он принял их с гостеприимной вежливостью и был очарован девушкой куда сильнее, чем готов был признаться даже самому себе, когда вспоминал о том визите впоследствии.

«Красивая девушка, – думал он, – хорошо воспитанная и любезная, готовая учиться у людей старшего возраста, что само по себе уже является хорошим знаком. Но почему-то я недолюбливаю мадам, ее мать, хотя от этого ничего не меняется: она не перестает быть ее матерью, а девушка – ее дочерью. Тем не менее Синтия пару раз заговаривала с нею так, как я не хотел бы, чтобы таким образом говорила наша малышка Фанни, если бы Господь даровал ей долгую жизнь. Нет, это неправильно, и пусть меня сочтут старомодным, но я хочу, чтобы все было как положено. А затем она завладела моим вниманием, и малышке Молли, совсем как крошечной четвероногой собачонке, пришлось бежать за нами вдогонку по садовым дорожкам, которые слишком узки, чтобы идти по ним втроем. Ее же подруга так внимала мне, что даже ни разу не обернулась, чтобы перемолвиться словечком с Молли. Я не хочу сказать, будто они недолюбливают друг друга, что лишний раз свидетельствует в пользу нашего славного Роджера, и с моей стороны было бы черной неблагодарностью выискивать недостатки у девушки, которая была так вежлива со мной и так изящно делала вид, будто ловит каждое слово, слетающее с моих губ. Что ж! За два года еще много воды утечет! Да и парнишка ни словом не обмолвился мне о своих планах. Пожалуй, я возьму с него пример и буду нем как рыба, пока он не вернется домой и сам мне все не расскажет».

Поэтому, несмотря на то что сквайр приходил в восторг всякий раз, получая от Синтии коротенькие записочки, которые она присылала ему после получения очередного письма от Роджера, а сердце его, которое он безуспешно старался ожесточить, таяло от подобных знаков внимания, он старательно сдерживал себя, отправляя ей лишь суховатые выражения признательности. Слова его, формальные по сути, на деле значили очень много, но Синтия не придавала им особого значения, довольствуясь осознанием того, что творит доброе дело. А вот ее мать неизменно подвергала их критике и всестороннему анализу. Миссис Гибсон сочла, что докопалась до истины, когда решила, что сквайр ведет себя чрезвычайно старомодно и что он сам, его дом и мебель нуждаются в некоторой свежести и полировке, кои непременно получат, когда… Ей не хотелось заканчивать это предложение чем-то определенным, хотя она и убеждала себя в том, что «здесь нет никакого вреда».

Но вернемся к сквайру. Несмотря на всю его занятость, к нему вернулось прежнее здоровье и даже толика былой жизнерадостности. Если бы Осборн сделал хотя бы шаг ему навстречу, то, возможно, между отцом и сыном восстановилась бы прежняя неразрывная связь. Но Осборну или действительно нездоровилось, или же он постепенно опускался до привычек больного, а потому молодой человек не сделал ни малейшей попытки вернуть былое доверие. Если отец приглашал его на прогулку – раз или два сквайр действительно наступил на горло собственной гордости и предложил Осборну сопровождать его, – тот подходил к окну и выискивал какой-либо изъян в погоде или ветре, полагая это достаточным основанием, чтобы остаться дома и засесть за книги. Впрочем, когда Осборн все-таки выбирался из дома, чтобы побыть на солнце, то делал это в такой манере, которую сквайр находил праздной и не подобающей мужчине. Если же Осборн принимал решение прогуляться на свежем воздухе, что случалось довольно часто, то его охватывала какая-то лихорадочная энергия и остановить его тогда не могло уже ничто: ни тучи на небе, ни восточный ветер, ни сырость. И поскольку сквайр не знал настоящей тайной причины, которая буквально гнала старшего сына из дома, то полагал, что она проистекает из того, что Осборну попросту ненавистно поместье Хэмли и унылое общество своего отца.

«Это была ошибка, – думал сквайр. – Теперь я понимаю это совершенно ясно. Я и сам никогда не умел заводить друзей. Я всегда полагал, что эти хлыщи из Оксфорда и Кембриджа воротят от меня нос, держа за деревенского дурачка, и потому платил им той же монетой, не желая иметь с ними ничего общего. Но когда мальчики отправились на учебу в Рагби и Кембридж, я должен был позволить им привозить сюда своих приятелей, пусть даже те смотрели бы на меня свысока. По крайней мере это было бы худшее, что они могли сделать. Но теперь, лишившись тех немногих друзей, что у меня были – в силу их смерти или иных причин, – признаю, что молодому человеку здесь смертельно скучно. Но он мог хотя бы попытаться не демонстрировать этого столь явно. Я становлюсь грубоватым и бесчувственным, но его отношение иногда ранит меня в самое сердце – и очень больно. А ведь когда-то он так любил своего отца! Если мне удастся осушить те земли, я назначу ему содержание и отправлю его в Лондон или в любое другое место по его желанию. Быть может, на этот раз ему повезет и он добьется успеха или же, напротив, погибнет окончательно. Но тогда он хотя бы добрым словом вспомнит своего старика отца, оставшегося дома. И я буду ему благодарен, честное слово!»

Вполне возможно, что Осборн и рассказал бы отцу о своей женитьбе во время долгого и вынужденного уединения в поместье, если бы сквайр, выбрав самый неудачный момент, в порыве откровения не рассказал бы ему о том, что Роджер обручился с Синтией. Это случилось дождливым воскресным полднем, когда отец и сын сидели вместе в пустой гостиной. В то утро Осборн не пошел в церковь; сквайр же побывал там и теперь упорно пытался прочесть одну из проповедей Блэра. Пообедали они рано, как всегда делали по воскресеньям, и то ли по этой причине, то ли из-за проповеди, то ли из-за унылой и беспросветной сырости полдень казался сквайру бесконечным. У него имелись неписаные правила поведения по воскресеньям, коих он придерживался неукоснительно. Холодное мясо, чтение проповедей, никакого курения вплоть до вечерней молитвы, как можно меньше размышлений о состоянии своих земель и видах на урожай, как можно больше респектабельного времяпрепровождения под крышей в лучшем выходном костюме, насколько это сочеталось с необходимостью дважды наведаться в церковь и пропеть хоровые молитвы громче псаломщика. Дождь в тот день лил как из ведра, вынудив его пропустить повторный визит в церковь, но даже после того, как он позволил себе роскошь вздремнуть по окончании обеда, казалось, минула целая вечность, прежде чем он увидел, как слуги неприкаянной стайкой бредут по тропинке домой, в Холл, укрывшись под зонтиками. Последние полчаса он провел у окна, сунув руки в карманы и забывшись настолько, что принимался насвистывать, совершая тем самым непростительный грех, но потом спохватываясь, что в девяти случаях из десяти заканчивалось зевком. Время от времени он искоса поглядывал на Осборна, сидевшего у камина с книгой в руках. Бедный сквайр напоминал сам себе маленького мальчика из сказки, который умолял зверей и птиц прийти и поиграть с ним, но всякий раз получал отказ под тем предлогом, что они, дескать, слишком заняты серьезными делами, чтобы тратить время на всякие пустяки. Отцу хотелось, чтобы сын отложил в сторону книгу и поговорил бы с ним: за окном царила слякоть, в гостиной – скука, а небольшая беседа помогла бы славно убить время! Но Осборн, сидя спиной к окну, у которого стоял отец, ничего этого не видел и продолжал читать. Он лишь согласился с замечанием отца, что да, полдень выдался на редкость дождливым, но не стал далее развивать эту тему всевозможными банальностями. Сквайр понимал, что следует выбрать более интересный предмет для разговора. И тут он вдруг вспомнил о помолвке Роджера с Синтией и, не задумываясь о последствиях, начал:

– Осборн! Тебе известно что-либо о… об этой помолвке Роджера?

Ему удалось привлечь внимание сына. Осборн тут же отложил в сторону книгу и развернулся к отцу.

– Роджер! Помолвка? Нет! Я не слышал ни о чем подобном… Ушам своим не верю… то есть, я полагаю…

И тут он оборвал себя на полуслове, поскольку решил, что не имеет права признавать собственное допущение о том, что объектом страсти брата стала Синтия Киркпатрик.

– Да. Он помолвлен. Угадай, с кем? Не то чтобы она мне особенно нравилась – сам бы я ни за что ее не выбрал, – тем не менее очень красивая девушка. Полагаю, впрочем, что во всем виноват именно я.

– Это…

– Нет смысла ходить вокруг да около. Раз уж я зашел так далеко, то вполне могу назвать тебе имя. Это мисс Киркпатрик, приемная дочь мистера Гибсона. Но это еще не помолвка в полном смысле слова, имей в виду…

– Я очень рад… надеюсь, ей понравится Роджер, когда вернется…

– Понравится… Для нее это слишком лакомый союз, чтобы он ей не понравился. И если Роджер не передумает к тому времени, как вернется домой, я готов биться об заклад, что она будет счастлива!

– Хотел бы я знать, почему Роджер не сказал мне об этом ни слова, – протянул Осборн, уязвленный, но уже задумавшийся о собственном положении.

– Мне тоже, – сообщил сквайр. – Я узнал обо всем от Гибсона, который приехал сюда и не стал ничего скрывать, как и подобает честному человеку. Я уже говорил ему, что не могу позволить никому из вас обоих связаться с его девчонками. Признаю, что боялся я, в первую очередь, за тебя, хотя и для Роджера здесь хорошего мало. Впрочем, быть может, из этого еще ничего и не выйдет… Но вот если бы это был ты, то я порвал бы с Гибсоном и всей его семейкой, только бы не дать случиться непоправимому. И я прямо заявил об этом доктору.

– Прошу прощения за то, что перебиваю вас, но говорю вам раз и навсегда, что оставляю за собой право самому выбрать себе жену, причем безо всякого постороннего вмешательства! – с жаром вскричал Осборн.

– В таком случае и содержать свою жену ты тоже будешь безо всякого постороннего вмешательства, только и всего. Ты не получишь от меня и пенни, мой мальчик, если не постараешься своей женитьбой хоть капельку польстить мне, прежде чем сделать приятное себе. Это все, о чем я тебя прошу. Я не стану выдвигать каких-то особых условий в отношении красоты, ума, игры на фортепьяно и тому подобного. Этого добра у нас в семье будет с избытком, если Роджер женится на той девчонке. Я даже не стану возражать, если она окажется немного старше тебя, но она должна происходить из хорошей семьи, и чем больше денег она принесет с собой, тем лучше будет для старого поместья.

– Я вынужден повторить еще раз, отец, что жену я выберу себе сам и что не потерплю ничьего диктата.

– Так-так! – протянул сквайр, начиная, в свою очередь, горячиться. – Если я не могу быть отцом в этом вопросе, значит, ты не будешь мне сыном. Попробуй пойти наперекор мне в этом деле, которое столь много для меня значит, и небо покажется тебе с овчинку, только и всего. Но давай не будем портить друг другу настроение. Во-первых, сегодня воскресенье, так что это грех. А во-вторых, я еще не закончил свой рассказ.

Тем временем Осборн вновь взялся за книгу, делая вид, что читает, хотя внутри кипел от негодования. Он не отложил ее в сторону даже после просьбы отца.

– Как я уже сказал, поначалу Гибсон уверял меня, когда мы с ним заговорили об этом, что между вами четверыми ничего подобного не происходит, а если что-либо и наметится, то он немедленно поставит меня в известность. И вот, чуть ли не на следующий же день он приезжает и рассказывает мне об этом.

– О чем именно? Я так и не понял, насколько далеко все зашло? – спросил Осборн.

В его голосе прозвучали нотки, которые решительно не понравились сквайру, и потому отвечать он начал с нескрываемым раздражением.

– О том самом… я тебе уже говорил. О том, что Роджер поехал к этой девчонке и признался ей в своих чувствах в день отъезда, после того, как уехал отсюда и ждал «Ампайр» в Холлингфорде. Временами ты производишь впечатление изрядного тупицы, Осборн.

– Я могу сказать лишь то, что все эти подробности стали для меня настоящим открытием. Уверяю вас, прежде вы и не упоминали о них.

– Ладно, не имеет значения, о чем я говорил или нет. Повторяю одно: Роджер воспылал привязанностью к мисс Киркпатрик и связал себя с нею по рукам и ногам. Об остальном, полагаю, ты можешь догадаться и сам.

– Очень может быть, – вежливо отозвался Осборн. – Могу я спросить, отвечает ли мисс Киркпатрик, которая показалась мне очень славной девушкой, взаимностью Роджеру?

– Ответит, причем очень скоро, можешь не сомневаться, – угрюмо проворчал сквайр. – Не каждый день представляется возможность заполучить Хэмли из Хэмли. А теперь вот что я тебе скажу, Осборн. Ты единственный, кто остался на рынке женихов и невест, и я хочу, чтобы старинное семейство вновь заняло полагающееся ему место. Не иди против меня в этом. Если ты воспротивишься, то действительно разобьешь мне сердце.

– Отец, прошу вас, не говорите так, – взмолился Осборн. – Я сделаю все, что угодно, дабы угодить вам, кроме…

– Кроме той единственной вещи, которой я более всего и жду от тебя.

– Что ж, давайте на время оставим этот разговор. Вопрос о моей женитьбе в данный момент не стоит. Мне нездоровится, и я не чувствую в себе сил появиться в обществе, дабы встречаться с вашими молодыми дамами и заниматься тому подобным, даже если бы у меня была такая возможность.

– Такая возможность у тебя появится довольно скоро. Даст Бог, через год или два у нас вновь будут деньги. Что же касается твоего здоровья, то откуда оно возьмется, если ты целыми днями сидишь у камина, а от кружки доброго старого эля шарахаешься так, словно тебе предлагают яд?

– Так оно и есть, – медленно и апатично протянул Осборн, поглаживая книгу, словно желая поскорее закончить тягостный разговор и вернуться к ней.

Сквайр заметил его жест и понял, что тот означает.

– Ладно, – сказал он, – пойду поговорю с Уиллом насчет бедной старой Черной Бесс. Как раз то, что нужно для воскресенья, – справиться о болячках глупого несчастного животного.

Но после того как отец вышел из комнаты, Осборн так и не взялся за книгу. Он положил ее на столик рядом с собой, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза рукой. Состояние собственного здоровья внушало ему отвращение ко многим вещам, причем, в первую очередь, к тем, что представляли собой наибольшую важность. Он так долго скрывал от отца факт своей женитьбы, что теперь признаться в нем было намного труднее, чем раньше. Не располагая поддержкой Роджера, Осборн не мог объяснить свое положение такому несдержанному человеку, как сквайр. Он не мог рассказать об искушении, тайной свадьбе, последующем счастье и – увы! – сопутствующих страданиях, потому что страдал, оказавшись в неблагоприятных обстоятельствах, которые навлек на себя сам. Он не видел выхода из сложившейся ситуации, кроме решительного и отчаянного удара, на который был не способен. Итак, с тяжелым сердцем он вновь взялся за книгу. Казалось, весь мир ополчился против него, а он не обладал достаточной силой характера, чтобы преодолеть препятствия.

Единственным публичным шагом, предпринятым им после того, что он узнал от отца, стала поездка верхом в Холлингфорд в первый же погожий денек, дабы повидать Синтию и Гибсонов. Он уже давненько не бывал у них: тому препятствовали ненастная погода и апатия. Он застал их в самый разгар приготовлений к поездке Синтии в Лондон. Сама же она отнюдь не пребывала в том сентиментальном расположении духа, в коем только и возможно было ответить на его деликатные намеки о том, как он рад был счастью своего брата. И впрямь, прошло уже столько времени, что Синтия даже не сообразила, что для него известие об этом было все еще внове и что первый его эмоциональный порыв пока не угас. Склонив голову к плечу, она рассматривала огромную связку лент, когда он подался к ней и едва слышным шепотом заговорил:

– Синтия… теперь я ведь могу называть вас Синтией, не так ли? Это известие меня чрезвычайно обрадовало. Я только что услышал его, но радость моя не знает границ!

– Какое известие вы имеете в виду? – У нее были свои подозрения на этот счет, и она с досадой думала о том, что ее тайна уже начала переходить от одного человека к другому и вскоре окончательно перестанет быть таковой. Тем не менее при нужде Синтия всегда умела скрывать свое раздражение. – Почему вы начали называть меня Синтией только сейчас? – с улыбкой осведомилась она. – А вам известно, что это ужасное слово уже срывалось с ваших губ прежде?

То легкомыслие, с которым она приняла его нежные поздравления, настолько не понравилось Осборну, который пребывал в сентиментальном расположении духа, что на несколько минут он погрузился в молчание. Затем, окончив завязывать бант, она повернулась к нему и негромко продолжала, спеша воспользоваться тем, что ее мать и Молли увлеклись приватным разговором:

– Полагаю, что догадываюсь, чем вызваны ваши любезные слова. Но вы, я вижу, даже не подозреваете, что вам не полагалось бы знать об этом. Более того, положение дел не вполне соответствует торжественности… э-э… настоящей помолвки. Он сам так пожелал. А теперь я более не стану говорить о ней, и вы тоже не должны этого делать. Прошу вас помнить, что вы не должны были узнать об этом, это – моя личная тайна, и у меня есть причины желать, чтобы она и впредь оставалась таковой. Мне не доставит удовольствия, если о ней станет известно всем и каждому. О да, вода непременно найдет пусть даже маленькую дырочку!

После этого она присоединилась к tête-à-tête между ее матерью и Молли, отчего разговор стал общим. То, что его поздравления были приняты столь холодно и небрежно, повергло Осборна в смятение. Он-то уже представлял, как изнывающая от любовной тоски девушка бросится ему на грудь и примется изливать душу. Впрочем, он совершенно не знал Синтию. Чем сильнее она подозревала, что от нее требуется бурное проявление чувств, тем меньше была склонна демонстрировать их. Кроме того, она, как правило, умела управлять своими эмоциями. Он сделал над собой усилие, чтобы приехать и повидать ее, но теперь откинулся на спинку стула, обессиленный и разочарованный.

– Бедняжка, – сказала миссис Гибсон, обращаясь к нему в своей мягкой и сочувственной манере, – вы выглядите очень усталым! Прошу вас, воспользуйтесь вот этим одеколоном и протрите им виски. Весенняя погода и на меня оказывает удручающее действие. По-моему, итальянцы называют ее «Primavera»[117]. Но для людей, обладающих хрупким здоровьем и нежной конституцией, она является сущим мучением, особенно если учесть перепады температуры. Меня все время клонит в сон. Правда, я отличаюсь изрядной чувствительностью. Дорогая леди Камнор всегда сравнивала меня с термометром. Кстати, вы знаете, что она была сильно больна?

– Нет, – ответил Осборн, которому не было до этого особого дела.

– О да, сейчас ей уже много лучше, но тревога о ней пагубно сказалась и на мне. Чувство долга, разумеется, удерживало меня здесь, но как тяжело было пребывать в неведении, не зная, что принесет с собой следующая почта.

– И где же она была? – поинтересовался Осборн, проникнувшись некоторым сочувствием к страдалице.

– В Спа. Это же ужасно далеко! Почта идет оттуда три дня! Представляете? А ведь я долгие годы жила с нею, но теперь я связана обязательствами перед своей семьей.

– Но в своем последнем письме леди Гарриет выразила надежду, что теперь она чувствует себя много лучше, нежели на протяжении нескольких последних лет, – невинно заметила Молли.

– Да… леди Гарриет… разумеется… Все, кто знаком с леди Гарриет, знают, что она обладает чересчур жизнерадостным темпераментом, чтобы на ее умозаключения можно было полагаться всецело. В основном же те, кто близко не знаком с нею, обычно заблуждаются на ее счет – бесцеремонность леди Гарриет обманчива, она не имеет в виду и половины того, что говорит.

– Будем надеяться, что в данном случае это не так, – коротко обронила Синтия. – Сейчас они пребывают в Лондоне, и леди Камнор перенесла дорогу без особых последствий.

– Это они так говорят, – делая особое ударение на слове «говорят», возразила миссис Гибсон. – Пожалуй, я тревожусь чрезмерно, но мне бы хотелось… мне бы хотелось увидеться с нею, чтобы иметь возможность составить собственное мнение. Это единственный способ унять снедающее меня беспокойство. Я почти готова отправиться с тобой вместе, Синтия, на денек-другой, чтобы увидеть ее собственными глазами. Мысль о том, что ты будешь путешествовать совсем одна, мне не по душе. Но мы еще поговорим об этом, и ты напишешь мистеру Киркпатрику и предложишь ему пригласить и меня, если мы решим, что так будет лучше. Ты можешь сообщить ему о моем беспокойстве, и тебе придется лишь разделить со мною постель на пару ночей.

Глава 40. Молли Гибсон вздыхает свободно

Вот так миссис Гибсон впервые заикнулась о своем намерении сопровождать Синтию в Лондон, дабы провести там несколько дней. Была у нее такая привычка – сообщать о своих планах в присутствии человека, не принадлежащего к семье, так что родным приходилось подавлять свои эмоции, вызванные неодобрением ее намерений, до тех пор, пока они не свыкались с ними. Молли подобное предложение казалось слишком заманчивым, чтобы оно могло сбыться. Все это время она не позволяла себе признаться, что мачеха стесняет и подавляет ее. Но тайное тут же стало явным, когда сердечко ее заплясало от радости при мысли о том, что на целых три дня – по меньшей мере на такой срок – она обретет свободу невозбранного общения с отцом, вернутся прежние времена, их трапеза не будет сопровождаться бесконечной суетой и необходимостью блюсти хорошие манеры.

«Ужинать мы будем хлебом с сыром, держа подносы на коленях. Прежде нам приходилось есть жидкий пудинг вилкой вместо ложки, но теперь мы будем облизывать ножи и даже порежемся, если захотим. Папа станет наливать чай в блюдечко, если будет спешить, а я, если мне захочется пить, воспользуюсь полоскательницей. Ах, если бы только еще я смогла раздобыть, купить, одолжить или украсть какую-нибудь старую лошадь. Моя серая юбка уже не новая, но вполне еще сойдет… Как бы это было замечательно! Полагаю, что смогла бы вновь стать счастливой, потому что на протяжении многих месяцев мне казалось, будто я слишком постарела, чтобы получать удовольствие от жизни, не говоря уже о том, чтобы испытать счастье».

Так думала Молли. Тем не менее она жарко покраснела, словно от осознания своей вины, и вспомнила, как однажды Синтия, прочитав ее мысли, сказала ей:

– Молли, а ты ведь рада избавиться от нас, не так ли?

– Только не от тебя, Синтия. По крайней мере я так не думаю. Если бы ты знала, как я люблю папу и как много времени я проводила с ним раньше…

– Ага! Я часто думала о том, что мы, наверное, кажемся тебе незваными гостями, каковыми, в сущности…

– Неправда! Я вовсе не считаю вас незваными гостями. Ты, во всяком случае, стала для меня нежданной радостью, сестрой. Я даже не подозревала, насколько восхитительными могут быть подобные отношения.

– А мама? – осведомилась Синтия с подозрением, к которому примешивалось сожаление.

– Она – жена папы, – негромко отозвалась Молли. – Я не хочу сказать, будто не жалею о том, что перестала быть для него первой. Но это был… – Краска бросилась ей в лицо, глаза защипало, и она вдруг обнаружила, что вот-вот расплачется. Плакучий ясень, унижение, медленно нисходящее успокоение – перед ее внутренним взором живо и ярко предстали те, кто пытался утешить ее. Это был Роджер! Она не сводила глаз с Синтии и, преодолев легкое смятение, вызванное мыслью о нем, произнесла: – Роджер! Это он объяснил мне, как я должна относиться к женитьбе отца, когда я впервые услышала о ней и эти новости повергли меня в уныние. Ох, Синтия, какое это счастье – быть любимой им!

Синтия зарделась. Она выглядела польщенной и довольной.

– Да, полагаю, так оно и есть. В то же самое время, Молли, боюсь, что он ждет от меня, что я всегда буду такой же милой и добропорядочной, какой он представляет меня сейчас, и всю оставшуюся жизнь мне придется ходить на цыпочках.

– Но ты ведь и вправду милая и добропорядочная, Синтия, – вставила Молли.

– Нет, отнюдь. В этом ты ошибаешься так же, как и он. И в один далеко не прекрасный день я попросту упаду в ваших глазах, как это случилось давеча с часами в холле, когда сломалась пружина.

– Думаю, что он будет любить тебя по-прежнему, несмотря ни на что, – сказала Молли.

– А ты? Останешься ли ты моей подругой, если… если выяснится, что я делала очень дурные вещи? Вспомнишь ли ты о том, как трудно было мне иногда поступать правильно? – При этих словах Синтия взяла Молли за руку. – Ради тебя и меня мы не станем говорить о маме, но ты уже должна была понять, что от нее не дождешься ни доброго совета, ни… Ох, Молли, ты даже не представляешь, как одиноко мне было тогда, когда более всего на свете я нуждалась в друзьях. Мама этого не знает и никогда не узнает, кем я могла бы стать, если бы попала в хорошие, мудрые руки. А вот я сама прекрасно отдаю себе в этом отчет, более того, – продолжала она, внезапно устыдившись столь бурного проявления собственных чувств, – я пытаюсь делать вид, будто мне все равно. И это хуже всего. Но беспокойство может довести меня до смерти, стоит мне только начать думать всерьез.

– Как бы мне хотелось помочь тебе или хотя бы понять, – проговорила Молли, придя в себя после минутной растерянности и ошеломления.

– Ты можешь мне помочь, – заявила Синтия, и манеры ее резко переменились. – Я могу отделывать шляпки и сооружать прически, но почему-то у меня никак не получается складывать платья и воротники так, как это проделывают твои ловкие маленькие пальчики. Поэтому не могла бы ты помочь мне уложить вещи? Это будет проявлением подлинной, осязаемой доброты, а не сентиментальным утешением глупых расстроенных чувств, которые, не исключено, существуют лишь в чьем-либо воображении.

В общем и целом именно те люди, кто остается, наиболее подвержены унынию при расставании; те же, кто уезжает, обнаруживают, что перемена места сглаживает горечь разлуки уже в первые ее часы. Но Молли, возвращаясь с отцом после того, как они посадили миссис Гибсон и Синтию на дилижанс «Ампайр», отбывший в Лондон, готова была пуститься в пляс прямо посреди улицы.

– Итак, папа! – объявила она. – На целую неделю ты поступаешь в полное мое распоряжение и должен меня слушаться.

– В таком случае не будь тираном. Ты летишь так, что я за тобой не поспеваю, у меня сбилось дыхание, и в спешке мы едва не разминулись с миссис Гуденоу.

Они перешли на другую сторону улицы, чтобы поговорить с миссис Гуденоу.

– Мы только что проводили мою жену с ее дочерью в Лондон. Миссис Гибсон уехала на целую неделю!

– Боже мой! Боже мой, в Лондон, и всего только на неделю! Если память мне не изменяет, одна только дорога занимает три дня! Должно быть, вам, мисс Молли, будет очень одиноко без вашей молодой спутницы!

– Да! – подтвердила Молли, внезапно решившая, что должна рассматривать сложившееся положение вещей именно в таком свете. – Я буду очень скучать по мисс Синтии.

– И вы, мистер Гибсон. Вы как будто снова стали вдовцом! Вы непременно должны заглянуть ко мне как-нибудь вечерком на чай. А уж мы постараемся развеселить и приободрить вас. Скажем, во вторник вас устроит?

Несмотря на то что Молли больно ущипнула его за руку, мистер Гибсон принял приглашение, чем заслужил явную благосклонность пожилой леди.

– Папа, как ты можешь уйти и испортить один из наших вечеров? У нас их было всего шесть, а теперь осталось только пять, а я так рассчитывала, что мы с тобой побудем вместе и займемся чем-нибудь.

– Чем именно?

– Ну, не знаю… Всем тем, что не выглядит утонченным и благовоспитанным, – отозвалась она, лукаво заглядывая отцу в лицо.

Глаза его весело блеснули, но в остальном выражение его лица оставалось совершенно серьезным.

– Тебе не удастся подкупить меня. Ценой тяжких усилий я сумел достичь некоторых высот в благовоспитанной утонченности и потому не позволю вновь стащить себя вниз.

– Еще как позволишь, папочка. На ленч мы с тобой каждый день будем есть хлеб с сыром. А по вечерам, если ты останешься дома, будешь сидеть в гостиной в комнатных тапочках. А еще, папочка, как ты думаешь, мне можно будет покататься на Норе Крейне? Я могу надеть свою старую серую юбку и буду выглядеть в ней вполне пристойно.

– А где мы возьмем женское седло?

– Да уж, старое никак не налезет на эту крупную ирландскую кобылу. Но я не привередлива, папа. Думаю, что как-нибудь справлюсь.

– Благодарю покорно. Но я не намерен снова превращаться в дикаря. Быть может, у меня испорченный вкус, но я хочу видеть свою дочь сидящей на лошади так, как подобает юной леди.

– Подумай о том, что мы могли бы вместе скакать по лесным тропинкам. Кстати, уже зацвел шиповник, а вместе с ним и жимолость, и разные травы… А еще мне очень хочется взглянуть на ферму Мерримана! Папа, позволь мне хоть разочек проехаться с тобой! Пожалуйста! Я уверена, что это можно устроить.

И все действительно устроилось. Каким-то непостижимым образом сбылись все желания Молли, и лишь одно пятнышко омрачило эту счастливую и беззаботную неделю каникул и общения с отцом. Их наперебой приглашали на чай. В каком-то смысле они походили на жениха с невестой, поскольку поздние ужины, которые миссис Гибсон ввела в обычай в своем доме, вступали в прямое противоречие с традицией приватного чаепития в Холлингфорде. Как можно приглашать людей на чай в шесть часов, если они в это время ужинают? Как быть, если они отказываются от кексов и сандвичей в половине девятого, и как заставить других людей, умирающих от голода, совершить столь вульгарный поступок под взглядами их спокойных и полных презрения глаз? И потому на Гибсонов буквально обрушился вал приглашений на чайные вечеринки в Холлингфорде. Миссис Гибсон, поставившая себе целью любой ценой пробиться в «местное высшее общество», хладнокровно воспринимала тот факт, что столь незначительные мероприятия обходят ее вниманием, а вот Молли явно скучала по домашней атмосфере этих вечеров, на которые она ходила с незапамятных времен. И хотя, как только им доставляли очередное, сложенное втрое приглашение, Молли начинала ворчать из-за утраты очередного восхитительного tête-à-tête с отцом, на самом деле она была рада возобновить общение со старыми друзьями. Мисс Браунинг и мисс Феба особенно преуспели в том, чтобы скрасить ее одиночество. Будь на то их воля, она бы ужинала у них каждый день, и, дабы они не почувствовали себя уязвленными оттого, что она отклоняет их приглашения, ей приходилось очень часто заглядывать к ним на огонек. За неделю своего отсутствия миссис Гибсон дважды написала супругу. Известие об этом доставило большое удовлетворение обеим мисс Браунинг, которые в последние месяцы старательно предпочитали держаться подальше от дома, в котором, как они полагали, их присутствие стало нежелательным. Зимними вечерами они частенько обсуждали домашние дела Гибсонов, и, поскольку других фактов, кроме собственных предположений, у них не было, эта тема представлялась им бесконечной, так как высказывать новые догадки обе мисс Браунинг могли хоть каждый день. Одной из самых интересных была тема о том, как вообще мистер и миссис Гибсон уживаются друг с другом и можно ли считать миссис Гибсон экстравагантной особой. Но два письма за неделю продемонстрировали наличие именно той супружеской привязанности, которая считалась подобающей в те времена. Причем отнюдь не чрезмерной – при стоимости почтового отправления в одиннадцать с половиной пенсов. А вот третье письмо было бы уже расточительством. Сестры обменялись одобрительными кивками, когда Молли упомянула о втором письме, которое прибыло в Холлингфорд за день до возвращения миссис Гибсон. Они сочли, что два письма доказывают наличие добрых чувств и должного понимания в семействе Гибсонов: большее их количество свидетельствовало бы об экстравагантности, а всего одно означало бы простое исполнение супружеского долга. Мисс Браунинг и мисс Феба, впрочем, даже разошлись во мнениях относительно того, кому должно быть адресовано второе письмо. С точки зрения супружеской верности, было бы вполне разумно написать оба раза мистеру Гибсону; тем не менее, с другой стороны, было бы очень славно, если бы свою долю внимания получила и Молли.

– Ты сказала, дорогуша, что вы получили и второе письмо, – произнесла мисс Браунинг и поинтересовалась: – Полагаю, что на этот раз миссис Гибсон написала тебе?

– Оно было большим, и одну его половину Синтия адресовала мне, а все остальное – папе.

– Очень удачное решение. И что же пишет Синтия? Ей нравится в Лондоне?

– Думаю, да. Они устроили торжественный ужин, а когда мама один вечер провела у леди Камнор, Синтия отправилась играть со своими кузинами.

– Однако! И все это за одну неделю? Вот что я называю легкомысленными развлечениями. В четверг они только приехали, пятница была посвящена отдыху, а воскресенье – оно везде воскресенье. А письмо они отправили уже во вторник. Что ж, надеюсь, Синтия не сочтет Холлингфорд скучным и унылым, когда вернется.

– Полагаю, это маловероятно, – заявила мисс Феба, сопроводив свои слова жеманной улыбкой и многозначительным взглядом, которые выглядели весьма странно на ее добродушном и невинном личике. – Ты ведь часто видишься с мистером Престоном, не так ли, Молли?

– С мистером Престоном! – воскликнула Молли, порозовев от удивления. – Нет, не часто. Как вам известно, всю зиму он провел в Эшкомбе, а сюда переехал только что. Но что заставляет вас так думать?

– О! Птичка на хвосте принесла, – отозвалась мисс Браунинг.

Молли с самого детства знала эту «птичку» и всегда ее ненавидела, сгорая от желания свернуть ей шею. Почему люди не могут говорить откровенно и заявить, что не желают называть имени своего информатора? Но обе мисс Браунинг обожали подобные эвфемизмы, а мисс Феба вообще полагала подобный оборот речи высшей формой остроумия.

– Однажды маленькая птичка пролетала над Хит-лейн и увидела мистера Престона в обществе одной юной леди – мы не станем говорить, какой именно, – которые шли рядышком и болтали в весьма дружеской манере. Он был верхом на лошади, но, поскольку тропинка идет над дорогой, в том самом месте, где через ручей перекинут деревянный мостик…

– Быть может, Молли связана обещанием, и мы не должны расспрашивать ее об этом, – перебила сестру мисс Феба, заметив выражение крайнего раздражения и смятения, появившееся на лице Молли.

– Здесь нет никакой тайны, – заявила мисс Браунинг, отбросив все уловки насчет маленькой птички и всем своим видом изображая оскорбленное достоинство в ответ на вмешательство мисс Фебы, – потому что мисс Хорнблауэр уверяет, будто мистер Престон обручен…

– Только не с Синтией, во всяком случае. Уж это мне известно наверняка, – с жаром выпалила Молли. – И я очень вас прошу положить конец этим россказням. Вы даже не представляете, сколько зла они способны причинить. Как же я ненавижу сплетни!

Да, разумеется, со стороны Молли было в высшей степени неуважительно разговаривать подобным образом, но она думала лишь о Роджере. А мысль о тех страданиях, которые они могут ему причинить, если только он узнает о них (в самом сердце Африки!), заставила ее покраснеть от гнева.

– Боже мой! Мисс Молли! Позвольте вам напомнить, что я старше вас настолько, что гожусь вам в матери, и вам не подобает разговаривать подобным образом с нами… со мной! «Сплетни»!.. Нет, ну надо же! Право слово, Молли…

– Прошу прощения, – отозвалась девушка без тени раскаяния.

– Смею надеяться, ты вовсе не намеревалась разговаривать с сестрицей в таком тоне, – заметила мисс Феба, пытаясь восстановить мир.

Молли ответила не сразу. Она хотела объяснить, какую беду могут навлечь подобные разговоры.

– Неужели вы не понимаете, – продолжала она, все еще раскрасневшись от негодования, – как это дурно – обсуждать такие вещи в подобной манере? Предположим, одному из них дорог кто-то другой, а ведь такое запросто может случиться, сами знаете… А если мистер Престон, к примеру, помолвлен с кем-то?

– Молли! Мне жаль эту женщину! Честное слово. Я очень невысокого мнения о мистере Престоне, – предостерегающим тоном заявила мисс Браунинг, в голову которой пришла очередная – и неожиданная – мысль.

– Что ж, женщина, или молодая леди, наверняка не хотела бы услышать подобные разговоры о мистере Престоне.

– Очень может быть. Тем не менее можешь мне поверить, он изрядный повеса, так что молодым леди лучше держаться от него подальше.

– Полагаю, их встреча на Хит-лейн была случайной, – заметила мисс Феба.

– Мне об этом ничего не известно, – заявила Молли. – Полагаю, я вела себя дерзко, но прошу вас более никому не рассказывать об этом. У меня есть причины для подобной просьбы.

Молли встала, потому что бой часов на колокольне возвестил, что было уже куда позже, нежели она полагала, и отец уже наверняка вернулся домой к этому часу. Наклонившись, девушка поцеловала мисс Браунинг в щеку, хотя та изо всех сил изображала неприступную холодность и равнодушие.

– Как ты выросла, Молли! – воскликнула мисс Феба, стремясь скрыть неудовольствие, которое со всей очевидностью демонстрировала ее сестра. – «Высокая и стройная, как тополь!», как поется в старой песне.

– Расти красивой и изящной, Молли! И воспитанной тоже, – обронила ей вслед мисс Браунинг.

Не успела девушка выйти за порог, как мисс Браунинг поднялась и крепко заперла за нею дверь, после чего, присев рядом с сестрой, негромко заговорила:

– Феба, в тот день на Хит-лейн миссис Гуденоу видела с мистером Престоном Молли!

– Боже милосердный! – вскричала мисс Феба, ни на миг не усомнившись в словах сестры. – Как ты догадалась?

– Сложила два и два вместе. Разве ты не заметила, как Молли сначала покраснела, а потом побледнела. И почему она заявила, что ей, дескать, точно известно, что мистер Престон и Синтия не обручены?

– Быть может, они и впрямь не обручены. Но миссис Гуденоу видела, как они прогуливались вдвоем, наедине…

– Миссис Гуденоу всего лишь пересекла Хит-лейн у Шайр-оук, когда ехала в своем фаэтоне, – нравоучительно проговорила мисс Браунинг. – Всем известно, что она ужасно боится ездить в экипажах, так что, скорее всего, она ничего не соображала от страха, да и зрение ее оставляет желать лучшего, даже когда она стоит на твердой земле. А у Молли и Синтии есть одинаковые клетчатые шали, и шляпки у них тоже похожи. К тому же с Рождества Молли вытянулась и теперь ростом не уступает Синтии. Я всегда боялась, что она будет низкорослой и коренастой, но сейчас она стала тоненькой и высокой, как полагается. Ручаюсь тебе, миссис Гуденоу видела Молли, но приняла ее за Синтию.

Когда мисс Браунинг «ручалась» за свои слова, мисс Феба отбрасывала всяческие сомнения. На некоторое время она умолкла, погрузившись в собственные мысли, но потом сказала:

– Что ж, это был бы не самый плохой союз, в конце концов. – Голос ее прозвучал неуверенно и робко, она словно ожидала разрешения сестры на то, чтобы высказать свое мнение.

– Феба, для дочери Мэри Престон это был бы мезальянс. Знай я тогда то, что мне известно сейчас, мы бы никогда не пригласили его на чай в минувшем сентябре.

– Но что же тебе стало известно сейчас? – спросила мисс Феба.

– Мисс Хорнблауэр о многом мне рассказала, и кое-что из этого не предназначено для твоих ушей, Феба. Мистер Престон уже был обручен с некоей мисс Грегсон, красавицей из Хенвика, откуда родом и он сам. Но ее отец навел справки и узнал о нем столько дурного, что заставил дочь разорвать помолвку, а потом она умерла!

– Какой ужас! – пролепетала мисс Феба, на которую слова сестры произвели должное впечатление.

– Кроме того, он играет на бильярде и на скачках, а еще, как говорят, держит скаковых лошадей.

– Но разве это не странно, что граф до сих пор не отказал ему от места в качестве своего агента?

– Нет! Пожалуй, нет. Он знает, как сделать так, чтобы земля приносила прибыль. Кроме того, он отлично разбирается в законах. Да и милорд вовсе не обязан принимать во внимание, даже если знает ту манеру, с которой разговаривает мистер Престон, когда выпьет слишком много вина.

– Выпьет слишком много вина… Ох, сестра, так что же, он еще и пьяница? А мы приглашали его на чай!

– Я не сказала, что он пьяница, сестрица, – с обидой в голосе произнесла мисс Браунинг. – Временами мужчина может выпить слишком много вина, но не быть при этом пьяницей. Чтобы я больше не слышала от тебя таких грубых слов, Феба!

Получив строгую отповедь, мисс Феба на некоторое время притихла.

– От всей души надеюсь, что это была не Молли Гибсон, – после довольно продолжительной паузы сказала она.

– Ты можешь надеяться на что угодно, но я совершенно уверена, что это была она, – стояла на своем мисс Браунинг. – Однако же нам лучше ничего не говорить на этот счет миссис Гуденоу. Если она вбила себе в голову, что видела именно Синтию, то так тому и быть. У нас довольно времени, чтобы пустить слух о Молли, если мы узнаем, что это правда. Мистер Престон вполне подходит Синтии, которая воспитывалась во Франции. Возможно, именно поэтому у нее прекрасные манеры и ее нельзя упрекнуть в неразборчивости. Но мистер Престон не должен получить Молли! И он не получит ее, даже если мне придется прийти в церковь и заявить протест против заключения этого брака. Но, боюсь… боюсь, между ними что-то есть. Мы должны оставаться настороже, Феба. Я стану ее ангелом-хранителем, пусть даже против ее воли.

Глава 41. Тучи сгущаются

Миссис Гибсон вернулась домой, переполненная самыми благостными впечатлениями о Лондоне. Леди Камнор была сама любезность и радушие, «ее очень тронуло мое появление, причем так скоро после ее возвращения в Англию»; леди Гарриет была очаровательна и полна добрых чувств по отношению к своей бывшей гувернантке; лорд Камнор «оставался такой же душкой, как и прежде»; что же касается Киркпатриков, то особняк самого лорд-канцлера не выглядел бы роскошнее, а атласная мантия королевского адвоката, казалось, парила над головами служанок и лакеев. Синтия тоже пребывала в полном восторге. Что же до ее нарядов, то миссис Киркпатрик буквально осыпала ее бальными платьями и гирляндами, очаровательными шляпками и мантильями, совсем как сказочная фея. Жалкие десять фунтов мистера Гибсона померкли рядом с этим великолепием и неслыханной щедростью.

– Они так полюбили ее, что я даже боюсь загадывать, когда она вернется, – сообщила в заключение миссис Гибсон. – Ну а чем занимались вы с папой, Молли? Судя по твоему письму, вам не пришлось скучать. В Лондоне у меня не было времени прочесть его, поэтому я сунула его в карман и прочла на обратном пути в дилижансе. Но, дорогое мое дитя, ты выглядишь крайне старомодно в этом обтягивающем платье и с распущенными кудрями. Локоны уже вышли из моды. Мы должны уложить твои волосы по-другому, – заявила она, пытаясь пригладить черные кудри Молли.

– Я переслала Синтии письмо из Африки, – застенчиво сказала Молли. – Вы, случайно, не знаете, что там было написано?

– О да, бедное дитя! Думаю, оно повергло ее в тревогу. Она заявила, что у нее нет желания появляться на балу у мистера Роусона, который был назначен на тот же вечер и для которого миссис Киркпатрик дала ей новое платье. Но на самом деле ей решительно не из-за чего было приходить в такое волнение. Роджер всего лишь сообщил, что с ним случился очередной приступ лихорадки, но что ему уже стало лучше. Он пишет, что все европейцы должны переболеть ею, если хотят акклиматизироваться в той части Абиссинии, где находится и он.

– Так она все-таки пошла? – спросила Молли.

– Да, разумеется. Это же не помолвка. А если и так, она ведь остается неофициальной. Ты только представь себе, как Синтия приезжает к кому-либо в гости и заявляет: «Один молодой человек, мой добрый знакомый, два месяца тому заболел на несколько дней в Африке, и поэтому я не хочу ехать на бал сегодня вечером». Это выглядело бы ненужной аффектацией чувств, и если я чего-либо терпеть не могу, так именно этого.

– Едва ли она сумела получить удовольствие, – заметила Молли.

– Совсем напротив. Платье у нее было из белого газа, отороченное сиреневым, так что выглядела она – матери позволено быть самую чуточку пристрастной – просто потрясающе. И она не пропустила ни одного танца, хотя и не была ни с кем знакома. Я уверена, что Синтия получила полное удовольствие, судя по тому, как она рассказывала о бале на следующее утро.

– Интересно, знает ли об этом сквайр.

– Знает о чем? Ах да, разумеется! Ты имеешь в виду Роджера. Думаю, что он еще ничего не знает, и я не вижу никакой необходимости рассказывать ему об этом, потому как не сомневаюсь, что с Роджером все уже в полном порядке.

С этими словами она вышла из комнаты, чтобы проследить за тем, как распаковываются ее вещи. Молли отложила рукоделие в сторону и вздохнула. «Завтра исполнится год с той поры, как он приехал и предложил нам совершить экскурсию в Херст-Вуд, и мама очень рассердилась на него за то, что он явился еще до ленча. Интересно, помнит ли об этом Синтия. А сейчас, наверное… Ох, Роджер, Роджер! Как бы мне хотелось… я молюсь о том, чтобы ты вернулся домой живой и здоровый! Это было бы невыносимо для всех нас, если ты…».

Закрыв лицо руками, Молли попыталась отогнать от себя непрошеные мысли. Внезапно она вскочила на ноги, словно пораженная неожиданной догадкой: «Не думаю, что она любит его так, как должна, в противном случае она бы… она бы не поехала на бал и не танцевала бы там весь вечер напролет. Но что же мне делать, если она не любит его? Что мне делать? Я могу вынести что угодно, но только не это».

Молли обнаружила, что неведение относительно состояния его здоровья невыносимой тяжестью легло ей на сердце. Они могли рассчитывать получить от него очередную весточку не ранее чем через месяц, а Синтия должна была вернуться домой задолго до этого срока. Молли поняла, что страстно жаждет увидеть ее еще до того, как минуло две недели со дня ее отъезда. Она и не подозревала, что бесконечные приватные разговоры с миссис Гибсон окажутся настолько тягостными, скучными и утомительными. Быть может, именно деликатное состояние ее здоровья, вызванное быстрым ростом и развитием на протяжении последних месяцев, стало причиной ее раздражительности, но девушке нередко доводилось вставать и выходить из комнаты, дабы успокоиться и прийти в себя после долгой череды сентенций, заунывных и невнятных куда чаще, чем жизнерадостных, к тому же не передающих ни чувств, ни мыслей той, которой они принадлежали. Это случалось всякий раз, когда что-либо шло не так или мистер Гибсон холодно настаивал на том, против чего она возражала; когда повариха совершала оплошность в приготовлении ужина или служанка нечаянно разбивала какую-то хрупкую безделушку; когда Молли сделала прическу, которая ей не нравилась, или надела платье, которое, по мнению миссис Гибсон, ей не шло; когда кухонные ароматы заполоняли собой весь дом или незваные гости нагрянули с визитом, а званые, наоборот, не пришли вовсе… Словом, по любому поводу или без оного миссис Гибсон принималась жалобно оплакивать бедного мистера Киркпатрика, даже не оплакивать, а едва ли не обвинять его в том, что, останься он жив, все было бы совсем по-другому.

– Я оглядываюсь на те счастливые времена, и мне кажется, что я не ценила их так, как должна была бы. Мы были молоды и любили, и какое нам было дело до нищеты и лишений! Помню, как однажды дорогой мистер Киркпатрик отправился пешком за пять миль в Стратфорд только ради того, чтобы купить мне сдобную булочку, потому что после рождения Синтии я очень полюбила их. Я вовсе не собираюсь жаловаться на дорогого папочку, но я не думаю… нет, пожалуй, я не должна говорить тебе этого. Ах, если бы мистер Киркпатрик обратил внимание на свой кашель, но он был таким упрямцем! Но таковы уж все мужчины, полагаю. Однако же с его стороны это было сущим эгоизмом. Правда, я уверена, что он не думал о том, что я могу остаться совсем одна, без средств к существованию. Для меня это стало настоящим ударом, куда более тяжелым, чем для большинства людей, поскольку я обладаю очень любящей и чувственной натурой. Помню, в одном из своих маленьких стихотворений мистер Киркпатрик сравнивал мое сердце со струной арфы, откликающейся на малейшее дуновение ветерка.

– А мне почему-то казалось, будто струны арфы нуждаются в прикосновении сильных пальцев, чтобы заставить их зазвучать, – заметила Молли.

– Мое дорогое дитя, в тебе не больше лирики, чем в твоем дорогом папочке. Вот, кстати, твои волосы! Они уложены хуже обычного. Ты не могла бы смочить их водой, дабы распрямить и убрать эти неопрятные завитушки?

– От этого они лишь начинают виться еще сильнее, когда высохнут, – ответила Молли, на глаза которой вдруг навернулись слезы, когда перед ее внутренним взором всплыла необычайно яркая картина, виденная и забытая много лет тому: молодая мать купает и вытирает полотенцем свою маленькую дочурку, усаживает ее, полуодетую, на колени и принимается бережно накручивать на пальцы влажные пряди черных волос, после чего, не сдержавшись, ласково целует ее в курчавый затылок.

Получение же писем от Синтии превращалось в настоящий праздник. Писала она нечасто, зато письма ее были неизменно длинными и весьма живыми и эмоциональными. В них постоянно встречались новые имена, которые ничего не говорили Молли, хотя миссис Гибсон и пыталась просветить ее на этот счет следующими комментариями:

– Миссис Грин! А это симпатичная кузина мистера Джонса, которая живет на Рассел-сквер со своим толстяком супругом. У них имеется собственный выезд… Впрочем, я не совсем уверена, быть может, это мистер Грин приходится кузеном миссис Джонс. Мы можем спросить об этом Синтию, когда она вернется домой. Мистер Гендерсон! Ну конечно, молодой человек с черными бакенбардами, бывший ученик мистера Киркпатрика. Или он был учеником мистера Мюррея?.. Помню, о нем говорили, что он изучал право у кого-то. Ах да! Это те самые люди, которые нанесли нам визит на следующий день после бала у мистера Роусона и которые восхищались Синтией, не подозревая о том, что я – ее мать. Она и впрямь выглядела просто прекрасно в черном атласе… А у сына был искусственный глаз… Впрочем, он показался мне воспитанным и славным молодым человеком. Коулмэн! Да, именно так его звали.

Известия от Роджера они получили только спустя некоторое время после того, как Синтия вернулась из Лондона. Она выглядела посвежевшей, похорошевшей и прекрасно одетой, что объяснялось как ее отменным вкусом, так и щедростью ее кузин, переполненной впечатлениями от той яркой и беспечной жизни, к которой прикоснулась, но и нисколько не разочарованной тем, что оставила ее позади. Домой она привезла кучу всяких милых и изящных безделушек для Молли, шейную ленту, сработанную по последней моде, меховую горжетку, пару легких перчаток, украшенных вышивкой, чего Молли еще никогда не встречала, и множество прочих маленьких сувениров. Тем не менее у Молли сложилось впечатление, что Синтия переменилась в своем отношении к ней. Она знала, что никогда не пользовалась полным доверием Синтии, поскольку, несмотря на свою кажущуюся откровенность и даже наивность, Синтия все-таки была крайне сдержанной и скрытной особой. Она и сама признавала за собой подобный грех и часто подшучивала над ним в присутствии Молли, и та могла на собственном опыте убедиться в справедливости подобных утверждений своей подруги. Впрочем, Молли не забивала себе голову подобными вещами. Девушка прекрасно понимала, что многие из мыслей, приходящих ей в голову, она не рискнет озвучить никому, за исключением – если только они вновь окажутся вдвоем – своего отца. Она также понимала, что Синтия скрывает от нее не только мысли и чувства, но и факты. Но Молли тут же одергивала себя, догадываясь, что они скорее относились к борьбе за выживание, страданиям и материнскому небрежению и вообще могли быть настолько болезненными, что было бы лучше, если бы Синтия напрочь позабыла свои детские годы, вместо того чтобы лишний раз бередить прошлое, рассказывая о своих бедах и горестях. Так что Молли ощутила это новое отчуждение отнюдь не из-за отсутствия полного доверия между ними. Просто Синтия начала избегать, нежели искать ее общества; она отводила глаза, встретив прямой, серьезный и любящий взгляд Молли, и предпочитала не заговаривать о некоторых вещах, не настолько уж интересных, с точки зрения Молли, но словно бы лежащих на пути к тем темам, упоминания которых она сторонилась. Молли испытала нечто вроде горестного удовлетворения, подметив, что и манеры Синтии в отношении Роджера тоже изменились. Теперь она отзывалась о нем исключительно нежно, стала называть его не иначе как «бедный Роджер», и Молли сочла, что подруга имеет в виду болезнь, о которой он упомянул в своем последнем письме. Однажды утром в первую неделю после возвращения Синтии, перед самым выходом из дома, мистер Гибсон взбежал по лестнице в гостиную, уже в шляпе и сапогах, и поспешно положил перед Синтией раскрытую брошюру, ткнув пальцем в какой-то абзац, а затем быстро покинул комнату. Глаза его сверкали, и в них светилось веселое изумление, к которому примешивалось явное удовлетворение. Все это Молли подметила моментально, как и румянец, окрасивший щеки Синтии после того, как она прочла отмеченные строчки. Затем она отодвинула брошюру от себя, однако же не закрыв ее, и продолжила заниматься своими делами.

– Что там такое? Я могу взглянуть на нее? – поинтересовалась Молли, протягивая руку к брошюре, лежавшей от нее совсем близко.

Но взяла она ее только после того, как Синтия сказала:

– Разумеется. Полагаю, что в научных журналах, публикующих отчеты о заседаниях, едва ли можно сыскать какие-либо секреты. – И она легонько подтолкнула книгу по направлению к Молли.

– Ох, Синтия! – воскликнула Молли, у которой от волнения перехватило дыхание после того, как она прочла отмеченный абзац. – Неужели ты не испытываешь чувства гордости?

Это оказался отчет ежегодного заседания Географического общества, на котором лорд Холлингфорд зачитал письмо, полученное им от Роджера Хэмли из Арракуобы, местности в Африке, где до сих пор еще не ступала нога образованного европейского путешественника. В своем послании мистер Хэмли сообщил о ней множество интереснейших подробностей. Письмо было принято с огромным вниманием, и несколько последующих ораторов отозвались о его составителе в высшей степени похвально.

Но Молли следовало бы знать Синтию получше, прежде чем ожидать от нее ответа, который бы соответствовал тем чувствам, что подвигли ее задать подобный вопрос. Пусть даже Синтия испытывала несомненное чувство гордости, радости, благодарности, негодования, сожаления, грусти или печали, но того факта, что от нее ожидают их проявления, оказывалось вполне достаточно, чтобы помешать ей выразить их.

– Боюсь, что это открытие не произвело на меня такого сокрушительного впечатления, как на тебя, Молли. Кроме того, оно не стало для меня новостью, во всяком случае, не совсем. О заседании я узнала еще до того, как уехала из Лондона, в доме дяди о нем много говорили. Да, разумеется, я не слышала тех комплиментов, которыми его осыпают здесь, но ты сама понимаешь, что все это лишь дежурные слова, за которыми не стоит ничего. Кто-то просто обязан выразить свое восхищение после того, как лорд дает себе труд прочесть вслух одно из его писем.

– Вздор, – возразила Молли. – Ты и сама не веришь в то, что говоришь, Синтия.

Синтия лишь легонько повела плечами, что по-французски означало равнодушие, но не подняла головы от шитья. Молли же принялась вновь перечитывать отчет.

– Послушай, Синтия, – сказала она, – а ведь ты могла бы там присутствовать – на заседание были допущены женщины. Здесь так и говорится: «Присутствовали многочисленные дамы». Разве ты не могла попасть туда, если бы захотела? Если в доме твоего дяди заинтересовались такими вещами, то кто-нибудь из них наверняка мог бы и отвести тебя туда?

– Наверное, так и было бы, попроси я их. Но, полагаю, мое неожиданное обращение к науке повергло бы их в смятение.

– Ты могла бы объяснить своему дяде реальное положение вещей. И я уверена, что он не стал бы распространяться на эту тему, если бы ты попросила его об этом.

– Молли, – заявила Синтия, откладывая в сторону рукоделие, и голос ее зазвучал решительно и властно, – пожалуйста, постарайся понять раз и навсегда, что я желаю, чтобы мои отношения с Роджером не обсуждал никто и никогда. Когда придет время, я сама расскажу о них дяде и всем, кого это касается. Но я не намерена лукавить и навлекать на себя неприятности, разболтав о себе и Роджере раньше срока, – даже ради того, чтобы выслушать комплименты в его адрес. А если меня начнут вынуждать к этому, то я лучше разорву помолвку и покончу с этим. Все равно хуже, чем сейчас, мне уже не будет. – Гневный тон, с которым она начала свою отповедь, сменился к концу угрюмой обреченностью. Молли в страхе уставилась на подругу.

– Я не понимаю тебя, Синтия, – сказала она после паузы.

– Да, я в этом не сомневалась, – отозвалась та, глядя на нее со слезами на глазах. Сейчас ее голос звучал мягко и нежно, она словно просила прощения за недавнюю вспышку. – Боюсь… и надеюсь, что ты не поймешь этого никогда.

В следующий миг Молли уже крепко обнимала ее.

– Ох, Синтия, – пролепетала она, – я, наверное, ужасно надоела тебе? Ты сердишься на меня? Только не говори, будто боишься того, что я узнаю тебя лучше. Разумеется, у тебя есть свои недостатки, как и у каждого из нас, но мне кажется, что из-за них я лишь сильнее люблю тебя.

– Не думаю, что я так уж плоха, – сказала Синтия, улыбаясь сквозь слезы, которые навернулись у нее на глаза после слов и ласки Молли. – Но я попала в неприятности. Они и сейчас грозят мне и, кажется, будут грозить всегда. А если о них когда-либо станет известно, то я предстану в куда худшем свете, чем есть на самом деле… И тогда твой отец откажется от меня, и я… нет, я не боюсь того, что ты поступишь так же, Молли.

– Ни за что на свете. А они… как ты думаешь, как к этому отнесется Роджер? – робко поинтересовалась Молли.

– Не знаю. Надеюсь, что он никогда не узнает об этом. Собственно говоря, я очень на это рассчитываю, потому что в самом скором времени все должно закончиться для меня благополучно. Просто все получилось как-то помимо моей воли, и я даже не задумывалась о том, что поступаю дурно. Вообще-то, я уже давно хочу рассказать тебе обо всем.

Молли не хотелось подталкивать подругу к признанию, хотя она давно сгорала от желания узнать о том, что с нею происходит, и предложить свою помощь, если в том возникнет нужда. Но пока Синтия колебалась и раздумывала и, говоря по правде, сожалела о том, что в порыве ненужной откровенности уже была готова довериться ей, в комнату вошла миссис Гибсон. Она была намерена переделать свое платье, дабы оно отвечало последним веяниям моды, с коими она имела возможность познакомиться во время своего визита в Лондон. Казалось, Синтия моментально забыла о своих слезах и неприятностях и с головой окунулась в новые швейные хлопоты.

Синтия поддерживала регулярную переписку со своими лондонскими кузинами, письма от которых приходили довольно быстро, учитывая тогдашнюю скорость доставки корреспонденции. А миссис Гибсон даже позволяла себе жаловаться на то, что Хелен Киркпатрик пишет ей чересчур часто; поскольку до внедрения почтовой оплаты в одно пенни[118] получателю приходилось оплачивать доставку писем. Одиннадцать с половиной пенсов три раза в неделю составляли, под подсчетам миссис Гибсон, к которым она прибегала в состоянии раздражения, сумму от «трех до четырех шиллингов». Но подобные жалобы предназначались исключительно для членов семьи, которые видели, так сказать, изнанку происходящего. Холлингфорд же в целом и обе мисс Браунинг, в частности, слышали лишь о том, что «дорогая Хелен с радостью поддерживает дружбу с Синтией», и о том, «как приятно получать известия регулярно, узнавая последние новости из Лондона. Что ничуть не хуже, чем если бы мы постоянно жили в столице!»

– И даже намного лучше, на мой взгляд, – с некоторой суровостью заявила мисс Браунинг.

Дело в том, что свои представления о метрополии она черпала у британских эссеистов, которые часто изображали столицу рассадником беспутного образа жизни, пагубному влиянию которого подвергались жены и дочери сквайров, в результате чего манкировали своими прямыми обязанностями, с головой погружаясь в легкомысленные и далеко не всегда невинные развлечения. Лондон представлялся ей нравственной клоакой, находиться рядом с которой и не запачкаться удавалось немногим. Мисс Браунинг настороженно высматривала признаки морального разложения у Синтии с момента ее возвращения из города. Но, за исключением многочисленных украшений и предметов одежды, которые она привезла с собой и которые, несомненно, были ей к лицу, других перемен к худшему замечено не было. Синтия «вышла в свет» и «повидала блеск и ослепительную красоту Лондона», но, вернувшись в Холлингфорд, она по-прежнему с готовностью пододвигала стул мисс Браунинг, собирала цветы для букета мисс Фебе и штопала собственные наряды. Но все это свидетельствовало лишь о добродетелях самой Синтии, а вовсе не о благотворном влиянии Лондона.

– Насколько я могу судить, – напыщенно-претенциозно продолжала мисс Браунинг, – Лондон – то самое место, где карманники и грабители рядятся в одежды честных людей. Хотела бы я знать, где воспитывались лорд Холлингфорд и мистер Роджер Хэмли. Ваш муж, миссис Гибсон, был так любезен, что дал мне почитать отчет о ежегодном заседании, где говорилось много хорошего о них обоих. А мистер Гибсон так радовался этим похвалам, будто сам имел к ним отношение. Феба прочла мне его вслух, потому что шрифт был очень мелкий для моих глаз. Новые названия всяких разных мест привели ее в замешательство, но я сказала ей, чтобы она пропускала их, поскольку мы никогда не слышали о них прежде и едва ли услышим в будущем. Зато она прочла все те добрые слова, что были сказаны о милорде и мистере Роджере, и потому я вас спрашиваю – где они родились и воспитывались? В радиусе восьми миль от Холлингфорда… с таким же успехом это могла быть Молли или я. Все это дело случая, а потом они едут туда и рассуждают об удовольствиях интеллектуального общества Лондона, о тех знаменитостях, знать которых должен каждый уважающий себя человек, тогда как я прекрасно понимаю, что на самом деле их манят туда магазины и представления в театре и цирке. Впрочем, это к делу не относится. Мы все стараемся выглядеть лучше, и если у нас возникает нужда изрекать разумные вещи, то мы говорим, как мужчины, и даже не заикаемся о глупостях, которые столь милы нашему сердцу. Но я снова спрашиваю вас, откуда берется это утонченное общество, все эти умники-мужчины и знаменитые путешественники? Из таких вот приходов, как этот, говорю я вам! Лондон просто подбирает их, украшает себя ими, а потом говорит людям, которых ограбил: «Приезжайте и посмотрите сами, какой я красавец». Красавец, нечего сказать! Нет, у меня не найдется ни одного доброго слова в адрес Лондона. Для Синтии будет лучше, если она станет держаться от него подальше. А на вашем месте, миссис Гибсон, я бы, пожалуй, положила конец этому бесконечному потоку столичных писем, они лишь введут ее в соблазн.

– А вдруг она когда-нибудь переедет в Лондон насовсем, мисс Браунинг, – с жеманной улыбкой предположила миссис Гибсон.

– У вас еще будет время подумать о Лондоне. Я желаю ей честного деревенского мужа с доходом, достаточным для того, чтобы на него можно было спокойно жить, откладывать на будущее, и с хорошим характером в придачу. Имей в виду, Молли, – заявила она, неожиданно оборачиваясь к опешившей девушке, – я желаю Синтии найти себе супруга с хорошим характером. Но у нее есть мать, которая может позаботиться о ней, а у тебя ее нет. Когда твоя мама была жива, она была моей доброй подругой, и потому я не позволю тебе погубить себя, связавшись с кем-нибудь, кто ведет недостойный образ жизни, можешь быть уверена в этом.

Заключительные ее слова произвели в тихой маленькой комнате эффект разорвавшейся бомбы, с такой страстью они были сказаны. В глубине души мисс Браунинг надеялась, что для Молли, которую она подозревала в близких отношениях с мистером Престоном, они послужат предостережением. Но, поскольку мечтать о подобной близости Молли и в голову не приходило, девушка даже представить себе не могла, почему ей адресованы столь суровые речи. Миссис Гибсон, которая всегда очень внимательно относилась к словам или поступкам, касавшимся ее лично (называя это чувствительностью), нарушила молчание, воцарившееся после высказываний мисс Браунинг, печально подхватив:

– Право же, мисс Браунинг, вы заблуждаетесь, полагая, что какая-либо мать могла бы проявить о Молли бо́льшую заботу, нежели я. Не думаю… я совершенно уверена в том, что для ее защиты не требуется постороннее вмешательство, и я решительно не понимаю, отчего вы изъясняетесь таким образом, словно одна только вы правы, а мы все изволим ошибаться. Вы уязвили мои чувства. И Молли может подтвердить, что нет такой вещи или знака внимания, который Синтия получила бы, а она – нет. Что же касается заботы о ней, то если бы завтра ей предстояло ехать в Лондон, я бы непременно отправилась вместе с нею, дабы убедиться, что с Молли все в порядке, чего никогда не делала в отношении Синтии, пока она училась в школе во Франции. Спальня ее обставлена точно так же, как и комната Синтии. И я даю ей поносить свою красную шаль всегда, когда она того хочет, и даже чаще, если таково ее желание. Положительно, я даже не представляю себе, что вы имеете в виду, мисс Браунинг.

– Я вовсе не хотела оскорбить вас, а всего лишь намекнуть Молли кое о чем. Уж она-то понимает, о чем я говорю.

– Я решительно отказываюсь что-либо понимать, – без обиняков заявила Молли. – Не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите, если вы имели в виду что-либо еще помимо того, что только что сказали. Вы, по вашим же словам, не желаете, чтобы я вышла замуж за того, кто не обладает достойным характером, и что в качестве подруги моей мамы готовы воспользоваться любыми средствами, имеющимися в вашем распоряжении, дабы не позволить мне связать свою судьбу с мужчиной, отличающимся дурным нравом. Но я вовсе не думаю о браке и ни за кого не хочу выходить замуж. Но если бы я думала об этом, а он бы оказался недостойным человеком, то я поблагодарила бы вас за то, что вы пришли и предупредили меня.

– Я не остановлюсь на одном только предупреждении, Молли. Если понадобится, я готова заявить протест против заключения брака в церкви, – сказала мисс Браунинг, уже готовая поверить в то, что Молли говорит правду. Да, бедная девочка залилась краской до корней волос, но при этом не отвела глаз и смотрела прямо в лицо мисс Браунинг.

– Это ваше право, – сказала Молли.

– Что ж, более я не стану говорить ничего. Быть может, я действительно ошибаюсь. Давай оставим эту тему. Но помни о том, что я тебе сказала, Молли, во всяком случае, здесь нет никакого вреда. Мне очень жаль, если я оскорбила ваши чувства, миссис Гибсон. В том, что касается ваших обязанностей приемной матери, полагаю, вы пытаетесь исполнять их так, как считаете нужным. Доброго вам утра. А теперь прощайте, и да благословит Господь вас обеих.

Если мисс Браунинг полагала, что ее прощальное благословение восстановит мир после ее ухода, то она очень сильно заблуждалась; миссис Гибсон буквально взорвалась от негодования:

– Пытаюсь исполнять свои обязанности, надо же! Я была бы чрезвычайно тебе признательна, Молли, если бы в дальнейшем ты избавила меня от подобной дерзости, как та, которую я только что выслушала от мисс Браунинг.

– Но я даже не представляю себе, что заставило ее так говорить, мама, – ответила Молли.

– Я тоже не знаю, и мне нет до этого никакого дела. Зато я точно знаю, что прежде меня еще никогда не обвиняли в том, будто я пытаюсь исполнять свой долг. Вы только послушайте! «Пытаюсь»!.. Все знали, я неизменно исполняла его, и не говорили мне об этом в лицо, да еще в столь грубой манере. Чувство долга для меня столь свято, что говорить о нем можно лишь в церкви или иных подобных святых местах, не позволяя никому иному касаться его безо всяких на то оснований, пусть даже речь идет о старинной подруге твоей матери. Можно подумать, будто я забочусь о тебе хуже, чем о Синтии! Да вот только вчера я вошла в комнату Синтии и обнаружила, что она читает письмо, которое поспешно спрятала при моем появлении, а я даже не поинтересовалась у нее, от кого оно, хотя уверена, что от тебя смогла бы без труда узнать это.

Очень может быть. Миссис Гибсон старательно избегала любых конфликтов с Синтией, поскольку была совершенно уверена в том, что потерпит неизбежное поражение, тогда как Молли обычно предпочитала капитуляцию борьбе за собственные права.

В этот самый момент в комнату вошла Синтия.

– В чем дело? – спросила она, сразу же заметив, что происходит что-то неладное.

– В том, что Молли сделала что-то такое, что заставило эту нахалку мисс Браунинг прочесть мне целую лекцию относительно того, как я должна исполнять свои обязанности! Если бы твой бедный папочка был еще жив, Синтия, со мною никто не посмел бы разговаривать в подобном тоне. «Приемная мать, пытающаяся исполнить свой долг», надо же. Кстати, так выразилась мисс Браунинг.

Любой намек на отца моментально лишал Синтию способности иронизировать. Она подошла к Молли и вновь поинтересовалась у нее, что случилось.

Раздосадованная Молли ответила:

– Очевидно, мисс Браунинг решила, что я намерена выйти замуж за человека, чей характер вызывает у нее сомнения…

– Ты, Молли? – переспросила Синтия.

– Да. Она уже заговаривала со мной на эту тему однажды… Подозреваю, что она вбила себе в голову, будто мистер Престон…

Синтия внезапно резко опустилась на стул. А Молли тем временем продолжала:

– Она говорила так, словно мама недостаточно заботится об мне… Полагаю, ее поведение иначе как вызывающим…

– Не вызывающим, а дерзким и наглым, – вмешалась миссис Гибсон, несколько успокоенная тем, что Молли признала наличие у нее повода для недовольства.

– Откуда у нее взялись столь вздорные идеи? – негромко осведомилась Синтия, принимаясь за рукоделие.

– Не знаю, – заявила ее мать, отвечая на вопрос в своей излюбленной манере. – Вне всякого сомнения, я не всегда одобряю поступки мистера Престона. Но даже если она имела в виду его, то он куда более воспитан и любезен, нежели она сама. А еще я бы предпочла, чтобы к нам заходил он, а не эта надоедливая старая дева.

– А вот я вовсе не уверена в том, что она имела в виду именно мистера Престона, – возразила Молли. – Это всего лишь наши предположения. Когда вы обе были в Лондоне, она однажды заговорила о нем. По-моему, она слышала что-то такое о тебе и о нем, Синтия. – Незаметно для матери Синтия вскинула голову, с осуждением глядя на Молли, а на щеках ее заалел румянец. Молли оборвала себя на полуслове. Встретив полный досады взгляд, она тем не менее очень удивилась тому спокойствию, с каким тут же заговорила подруга.

– Ну, если это всего лишь ваши предположения, – сказала Синтия, – я имею в виду намеки на мистера Престона, то, наверное, будет лучше вообще не говорить о нем. А что касается совета, который она дала маме – получше присматривать за вами, мисс Молли, – то я готова ручаться за ваше примерное поведение. Мы с мамой обе прекрасно знаем, что ты – последний человек, кто способен совершить какую-нибудь глупость в этом отношении. А теперь давайте более не будем говорить об этом. Я пришла сообщить вам, что малыш Ханны Бранд сильно обжегся и его сестра внизу просит дать ей какую-нибудь старую и ненужную простыню.

Миссис Гибсон относилась к беднякам с неизменной добротой и потому сразу же поднялась и ушла к себе, чтобы отыскать требуемое.

Синтия же обернулась к Молли.

– Молли, прошу тебя, никогда не намекай на то, что между мною и мистером Престоном что-то было, – ни маме, ни кому-либо еще. Никогда! У меня есть резоны просить тебя об этом. – И она повторила: – Никогда и никому не говори ничего на этот счет…

В этот момент вернулась миссис Гибсон, и Молли вновь в самую последнюю минуту лишилась возможности услышать признание Синтии. Правда, на этот раз она вовсе не была уверена, что узнает что-либо важное, зато не сомневалась в том, что изрядно разозлила подругу.

Но время, когда ей суждено было узнать все, приближалось неотвратимо.

Глава 42. Разражается гроза

Осень принесла с собой обычную для этой поры череду событий. Одна осенняя картинка сменялась другой: сбор золотистого урожая, прогулки по ощетинившимся стерней полям, набеги в одевшиеся в красно-коричневое убранство близлежащие леса и рощи в поисках орехов, сбор спелых фруктов в садах под радостные крики и вопли вездесущей детворы, роскошные пурпурные закаты, возвестившие о том, что дни стали короче. В округе воцарилась звонкая тишина, нарушаемая лишь шумными криками да хлопаньем крыльев куропаток, взлетающих ввысь с полей.

Похоже, злополучный визит мисс Браунинг положил начало разладу в доме Гибсонов. Казалось, Синтия не подпускает никого к себе, старательно избегая любых разговоров с Молли по душам. Миссис Гибсон, затаившая обиду на мисс Браунинг за то, что та обвинила ее в недостаточном внимании к воспитанию Молли, предпочла установить утомительный и надоедливый контроль над бедной девушкой. Ее бесконечные расспросы: «Где ты была, дитя мое?», «Кого ты видела?», «От кого пришло это письмо?» и «Почему ты так долго отсутствовала, хотя тебе всего-то и надо было сходить туда и туда-то?» – словно бы намекали, что Молли и впрямь уличили в недостойном поведении. На эти вопросы девушка отвечала с искренностью, свидетельствующей о ее безупречной невинности. Но все это любопытство (хотя она понимала его мотивы и знала, что оно объясняется не подозрениями в ее поведении, а тем, что миссис Гибсон должна была получить возможность заявить, будто хорошо присматривает за падчерицей) несказанно раздражало ее. Очень часто Молли предпочитала оставаться дома, дабы не представлять подробнейший план своих намерений, особенно когда такового у нее попросту не было и ей просто хотелось бесцельно побродить по окрестностям, наслаждаясь последними красками уходящего года. Это время выдалось очень тяжелым для Молли – она совершенно потеряла вкус к жизни; многие из прошлых удовольствий казались ей пустой оболочкой, лишенной содержания. Она решила, что уже рассталась с юностью, и это в девятнадцать-то лет! Синтия тоже не походила на себя прежнюю, и перемены, произошедшие с подругой, пожалуй, могли уронить ее в глазах отсутствующего Роджера. Мачеха теперь представлялась едва ли не образчиком доброты по сравнению с той отстраненностью, что выказывала ей Синтия. Да, своей назойливой заботой миссис Гибсон изрядно досаждала Молли, но во всем остальном она, по крайней мере, оставалась неизменной. А вот Синтия выглядела встревоженной и измученной заботами, хотя в чем они заключались, Молли оставалось только гадать. И бедная девушка по доброте душевной начала упрекать себя в том, что она сама виновата в изменившемся поведении Синтии. Молли говорила себе: «Если даже меня подтачивает бесконечное беспокойство о Роджере, когда я спрашиваю себя, где он и что с ним, то что же должна чувствовать она?»

Однажды в комнату вошел жизнерадостный и сияющий мистер Гибсон.

– Молли, а где Синтия? – спросил он.

– Вышла, чтобы выполнить одно поручение…

– Очень жаль – впрочем, это не имеет значения. Ну-ка, быстренько надевай свою накидку и шляпку. Мне пришлось одолжить у старого Симпсона его легкую повозку – там хватило бы места и для тебя, и для Синтии. Но раз так, назад тебе придется возвращаться одной, да еще и пешком. Я довезу тебя до Барфорд-роуд и там высажу. Взять тебя с собой к Бродхерстам я не могу, это может затянуться на несколько часов.

Миссис Гибсон в комнате не было; вполне возможно, что она тоже вышла из дому, но Молли это уже не волновало, поскольку она получила недвусмысленное распоряжение от отца. Ей понадобилось не более двух минут, чтобы надеть шляпку и накидку, и вскоре она уже сидела рядом с отцом. Заднее сиденье было сложено, и легкая повозка быстро катилась вперед, весело подпрыгивая на вымощенной камнем дороге.

– Ой, как здорово! – воскликнула Молли, когда ее подбросило кверху на очередном ухабе.

– Для молодежи – очень может быть, но только не для дряхлого старика, – проворчал мистер Гибсон. – Мои кости уже боятся ревматизма и предпочли бы ехать по гладкой дороге, посыпанной мелкой галькой.

– С твоей стороны это предательство, папочка, по отношению к столь замечательному пейзажу и чистому сладкому воздуху. Впрочем, я тебе не верю.

– Благодарю покорно. Раз уж ты такого высокого мнения обо мне, то я, пожалуй, высажу тебя у подножия вот этого холма. Мы проехали второй мильный камень от Холлингфорда.

– Нет, прошу тебя, позволь мне подняться на самый верх! Оттуда видно голубую гряду Малверна и Дорример-холл, притаившийся в лесу. Лошади все равно понадобится короткий отдых, а потом я беспрекословно спущусь вниз.

Итак, они поднялись на вершину холма и посидели там минуту-другую, любуясь окрестностями. Нужды в словах не было. Вокруг раскинулся одетый в золото лес, в чаще которого виднелся старинный дом красного кирпича с изогнутыми трубами, а перед ним зеленели лужайки и поблескивала на солнце безмятежная гладь озера. Вдалеке вздымалась гряда холмов Малверн-Хиллз.

– А теперь слезай, девочка моя, и постарайся вернуться домой до темноты. Кстати, прямиком через пустошь Кростон-Хит выйдет короче, чем по дороге, по которой мы с тобой приехали.

Чтобы попасть на Кростон-Хит, Молли предстояло спуститься по узкой тропинке, петляющей меж деревьев. На песчаных склонах тут и там были разбросаны старинные каменные домики; за ними раскинулся небольшой лесок и ручей с перекинутым через него деревянным мостиком, а на противоположной стороне, в торфянике, были вырублены ступени, выходившие прямо на Кростон-Хит, огромный пустырь, окруженный жилищами работников, мимо которого и лежала дорога на Холлингфорд.

Первый отрезок пути оказался самым пустынным – по тропинке через лес, а потом через мостик и дальше, по ступеням наверх. Но Молли не боялась одиночества. Она шла по дорожке, и над нею в вышине дугой нависали ветви вязов, с которых ей на платье, кружась, падали желтые листья. Проходя мимо последнего в ряду домика, она увидела малыша, который не устоял на крутом склоне и плюхнулся на землю, огласив окрестности перепуганным плачем. Молли наклонилась и подняла его на руки, отчего страх в его груди сменился невероятным удивлением, и отнесла его по грубым каменным ступеням к зданию, которое, скорее всего, и было его домом. Из сада на его крики прибежала мать, придерживая в подоле тернослив, который, очевидно, собирала. Увидев ее, малыш протянул к ней ручонки, и она выронила тернослив прямо на землю, принявшись успокаивать его, поскольку он вновь зашелся плачем. Перемежая баюканье сбивчивыми словами благодарности, женщина назвала ее по имени. Когда же Молли поинтересовалась, откуда она знает, как ее зовут, та ответила, что до замужества работала служанкой у миссис Гуденоу и потому «знает дочь доктора Гибсона в лицо». Обменявшись с ней еще несколькими словами, Молли вернулась на тропинку и продолжила свой путь, время от времени останавливаясь, чтобы собрать букетик из листьев, поразивших ее своей яркой окраской. Вскоре она вошла в лес. И вдруг за поворотом пустынной тропинки она услышала чей-то крик о помощи, моментально распознав голос Синтии. Остановившись, девушка огляделась по сторонам. На фоне янтарной и огненно-красной листвы неподалеку выделялись темно-зеленые заросли остролиста. Если здесь кто-либо и был, то он мог скрываться только там. Молли сошла с тропинки и двинулась напрямик, пробираясь сквозь спутанные заросли папоротников и подлеска, а потом и обогнула кусты остролиста. Здесь глазам ее предстали мистер Престон и Синтия; он крепко держал ее за руки, и оба выглядели так, словно их яростный спор был прерван шорохом шагов Молли.

Еще несколько мгновений все молчали. Первой заговорила Синтия:

– Ох, Молли, Молли, иди сюда и рассуди нас!

Мистер Престон медленно выпустил ладошки Синтии, и на губах его заиграла улыбка, больше похожая на презрительную ухмылку. Тем не менее было очевидно, что и он тоже пребывает в сильном волнении, какова бы ни была причина их разногласий. Молли шагнула вперед и, не сводя глаз с лица мистера Престона, взяла Синтию за руку. Тому оказалось нечего противопоставить бесстрашию ее полной невинности. Избегая ее взгляда, он обратился к Синтии:

– Предмет нашего разговора не допускает присутствия третьей особы. Поскольку мисс Гибсон, очевидно, настойчиво требуется ваше общество, прошу вас назначить другое время и место, дабы мы могли закончить нашу беседу.

– Я могу уйти, если Синтия того пожелает, – сказала Молли.

– Нет, нет! Останься… я хочу, чтобы ты осталась… Я хочу, чтобы ты выслушала все… Жаль, что я не рассказала тебе обо всем раньше.

– Вы имеете в виду, что сожалеете о том, что она ничего не знает о нашей помолвке? О том, что вы уже давно пообещали стать моей женой… Прошу вас не забывать о том, что это вы взяли с меня слово хранить тайну, а не наоборот.

– Я не верю ему, Синтия. Не надо, не плачь. Я не верю ему.

– Синтия, – внезапно заговорил мистер Престон совсем другим тоном, в котором сквозила страстная нежность, – умоляю вас, не делайте этого. Вы себе даже не представляете, какие муки причиняете мне.

Он шагнул вперед и попытался было взять девушку за руку, чтобы утешить, но она отпрянула от него и заплакала еще горше. Присутствие Молли стало для нее настоящим спасением, и она дала волю своим чувствам, выказывая собственную слабость.

– Уходите! – сказала Молли. – Неужели вы не видите, что лишь расстраиваете ее еще сильнее?

Но он даже не пошевелился. Он смотрел на Синтию столь напряженно и пристально, что, казалось, вовсе не слышал обращенных к нему слов.

– Уходите же, – гневно продолжала Молли, – если вам действительно больно видеть ее плачущей. Разве вы не понимаете, что сами стали тому причиной?

– Я уйду, если Синтия сама попросит меня об этом, – после долгого молчания заявил он.

– Ох, Молли, я не знаю, что мне делать, – сказала Синтия, отнимая руки от залитого слезами лица.

Взывая к подруге, она расплакалась еще сильнее. Собственно говоря, у нее началась истерика, и все, что она говорила сейчас, звучало невнятно и маловразумительно.

– Бегите вон к тому дому под деревьями и принесите ей стакан воды, – распорядилась Молли и, видя, что он колеблется, нетерпеливо бросила: – Почему же вы стоите?

– Я еще не договорил с нею. Вы ведь не уйдете до того, как я вернусь?

– Нет. Неужели вы не видите, что она не в состоянии никуда идти сейчас?

Он быстро ушел, хотя и с большой неохотой.

Прошло еще немало времени, прежде чем Синтия успокоилась настолько, что смогла заговорить. Наконец она сказала:

– Молли, как я его ненавижу!

– Но что он имел в виду, когда сказал, что ты обручена с ним? Не плачь, родная, и ответь мне. Я помогу тебе всем, чем смогу, но я не понимаю, что происходит.

– Это слишком долгая история, чтобы рассказывать ее сейчас, а я недостаточно хорошо себя чувствую. Смотри, он возвращается! Как только мне станет чуточку лучше, давай вернемся домой.

– С удовольствием, – ответила Молли.

Мистер Престон принес воды, и Синтия, выпив ее, немного успокоилась.

– А теперь, – заявила Молли, – нам лучше поскорее вернуться домой, уже начало темнеть.

Если она рассчитывала так легко и просто увести Синтию, то сильно ошибалась. Мистер Престон был настроен весьма решительно и предложил:

– Думаю, раз уж мисс Гибсон узнала так много, то будет лучше, если мы расскажем ей всю правду. В противном случае ваше пребывание здесь, со мной, да еще и по предварительной договоренности, может показаться ей странным, если не двусмысленным. Итак, я вынужден сообщить ей, что вы обручены со мной и по достижении двадцатилетнего возраста должны выйти за меня замуж.

– Поскольку я знаю, что Синтия обручена с… другим мужчиной, то едва ли вы можете ожидать от меня, что я поверю вам, мистер Престон.

– Ох, Молли, – произнесла Синтия, дрожа всем телом, но при этом пытаясь сохранять спокойствие, – я не обручена ни с тем человеком, которого ты имеешь в виду, ни с мистером Престоном.

Мистер Престон с трудом выдавил улыбку.

– Думаю, что у меня найдется несколько писем, которые убедят мисс Гибсон в правдивости моих слов. А при необходимости убедят и мистера Осборна Хэмли – полагаю, что она имеет в виду именно его.

– Я не понимаю вас обоих, – заявила Молли. – Я знаю только то, что мы не можем и дальше стоять здесь, поскольку уже наступил вечер и нам с Синтией нужно срочно идти домой. А если вам так хочется поговорить с мисс Киркпатрик, мистер Престон, то почему бы вам не прийти в дом моего отца и открыто не попросить о встрече с нею, как и подобает джентльмену?

– Я готов, – тут же согласился он. – С превеликой радостью объясню мистеру Гибсону, в каких отношениях я состою с ней. До сих пор я не сделал этого только потому, что уступал ее желаниям.

– Прошу вас, не надо. Молли, ты не знаешь всего… ты вообще ничего не знаешь… Я верю, что ты желаешь мне только добра, но на самом деле только посеешь раздор. Со мной уже все в порядке, поэтому давай уйдем отсюда. Когда мы окажемся дома, я расскажу тебе все.

Взяв Молли за руку, Синтия попыталась увести ее, но мистер Престон последовал за ними и, шагая рядом, снова заговорил:

– Не знаю, что вы скажете дома. Но вы же не станете отрицать, что обещали стать моей женой? Не станете же вы отрицать, что, только повинуясь вашему желанию, я хранил нашу помолвку в тайне так долго?

В своем неразумном поведении он вел себя чересчур настойчиво, и Синтия, будучи загнана в угол, остановилась и повернулась к нему.

– Поскольку вы желаете выяснить отношения здесь и сейчас и я вынуждена оправдываться, то скажу, что ваши слова верны только с формальной точки зрения. Когда мне исполнилось шестнадцать, я чувствовала себя никому не нужной, а вы – кого я полагала своим другом, – одолжили мне денег и заставили пообещать, что я выйду за вас замуж.

– Заставил вас! – повторил он, делая ударение на первом слове.

Синтия зарделась:

– Признаю, «заставил» – не совсем подходящее слово. В то время вы мне нравились… Вы были едва ли не единственным моим другом, и если бы встал вопрос о немедленном замужестве, то, пожалуй, я не стала бы возражать. Но теперь я узнала вас лучше, и в последнее время вы так преследовали меня, что я заявляю вам раз и навсегда (и готова повторять эти слова до самой смерти), что ничто на свете не заставит меня выйти за вас замуж. Ничто. Я понимаю, что разоблачения не избежать, что мне грозит потеря репутации и тех немногих друзей, что у меня еще остались, но…

– Только не меня! – воскликнула Молли, тронутая нотками отчаяния, зазвучавшими в голосе Синтии.

– Это жестоко, – возразил мистер Престон. – Вы можете верить всему плохому, что говорят обо мне, Синтия, но даже вы не смеете усомниться в моей искренней и страстной любви к вам.

– А вот я сомневаюсь в ней! – пылко вскричала Синтия. – Ах! Стоит мне вспомнить о бескорыстной привязанности, которую я видела и знала… Той привязанности, когда думают сначала о других, а уж потом о себе…

Синтия умолкла, и мистер Престон, осознавая, что она явно боится открыть слишком много, тут же воспользовался паузой.

– Разве нельзя назвать любовью чувство, готовое смиренно ждать долгие годы и молчать, когда от него требуется молчание? Страдать от ревности и небрежения, полагаясь на торжественное обещание шестнадцатилетней девушки? – воскликнул он. – Вот только «торжественное» превратилось в «уклончивое», когда девушка стала старше. Синтия, я любил вас и продолжаю любить. Я никогда не откажусь от вас. Если вы сдержите слово и выйдете за меня замуж, я клянусь, что заставлю вас полюбить меня в ответ.

– Боже, как я жалею… как я жалею о том, что одолжила тогда у вас те злосчастные деньги, а ведь с них-то все и началось. Ах, Молли, если бы ты знала, как мне пришлось экономить на всем, чтобы отдать их, а сейчас он отказывается принимать их. Я думала, что если верну ему долг, то стану свободной.

– Вы, похоже, намекаете на то, что продали себя за двадцать фунтов, – сказал он.

К этому моменту они уже почти вышли на пустырь, оказавшись в непосредственной близости от домов, то есть в пределах слышимости их обитателей. Если оба ее спутника не обратили на это ни малейшего внимания, то Молли решила заглянуть в один из них и обратиться к кому-либо из работников с просьбой сопроводить их домой. В любом случае их присутствие должно было положить конец этим жалким препирательствам.

– Я не продавалась вам! В то время вы мне нравились. Но как же я ненавижу вас сейчас! – вскричала Синтия, не в силах более сдерживаться.

Мистер Престон поклонился и повернул назад, быстро исчезнув из виду. Теперь, по крайней мере, они могли вздохнуть с облегчением. Тем не менее обе девушки быстро зашагали дальше, как если бы он по-прежнему преследовал их. Молли на ходу что-то сказала Синтии, и подруга ответила:

– Молли, если ты жалеешь меня – или любишь, – не говори ничего сейчас. Когда мы доберемся до дома, давай сделаем вид, будто ничего не случилось. А вот когда мы поднимемся наверх, чтобы лечь спать, приходи в мою спальню… Я знаю, что ты винишь в случившемся только меня одну, но я расскажу тебе обо всем.

Поэтому Молли хранила молчание до тех пор, пока они не оказались дома. Потом обе девушки без особых хлопот, поскольку никто не видел, что домой они вернулись очень поздно, поднялись к себе в свои комнаты, чтобы отдохнуть и успокоиться перед тем, как переодеться к совместному семейному ужину. Молли была потрясена настолько, что, пожалуй, если бы речь шла о ней одной, вообще не сходила бы вниз. Она сидела у туалетного столика, сжимая голову руками и не зажигая свечей. Комната погрузилась в полумрак, и она старалась унять бешеное сердцебиение, припоминая все, что ей довелось услышать, и понять, какое влияние это окажет на жизни тех, кого она любила. Ох, Роджер! Затерявшийся в таинственной дали и любящий так, как умел только он один. Да, это была настоящая любовь! Та самая, единственно достойная упоминания, на которую ссылалась Синтия! Но теперь на объект его любви претендовал другой мужчина, и ей придется отвергнуть одного из них! Как такое могло случиться? Что он подумает и какие чувства будет испытывать, если когда-либо узнает обо всем? Представить себе его боль было невозможно, не стоило даже пытаться. Теперь перед Молли стояла задача: во что бы то ни стало спасти Синтию, – если только она сумеет помочь ей мыслью, советом или действием и не позволит себе опустить руки, дав волю своему воображению и представив картины возможных страданий.

Войдя в гостиную перед ужином, она обнаружила там Синтию и ее мать, которые о чем-то негромко разговаривали. В комнате были свечи, но зажигать их никто не стал, поскольку в камине весело и жарко трещал огонь. Они ожидали возвращения мистера Гибсона, который должен был прийти с минуты на минуту. Синтия сидела в тени, и только по доносившимся оттуда звукам Молли могла судить о ее хладнокровии и самообладании. Миссис Гибсон рассказывала о том, как провела день, кого она застала дома, нанося визиты, а кто имел несчастье отлучиться, а также делилась последними новостями, которые ей довелось услышать. Для сочувственного слуха Молли голос Синтии казался вялым и безжизненным, и она поспешила ей на помощь, вклинившись в разговор, что, правда, далось ей с немалыми усилиями. Впрочем, миссис Гибсон была не из тех, кто подмечает малейшие нюансы поведения. Когда вернулся мистер Гибсон, относительное положение сторон переменилось. Синтия изображала деланое оживление, отчасти потому, что понимала, что он непременно заметит ее угнетенное расположение духа, а отчасти потому, что была одной из тех прирожденных кокеток, кто пускает в ход все свои уловки и старается выглядеть как можно лучше в присутствии любого мужчины, молодого или старого, которому случилось оказаться поблизости. Она слушала его замечания и истории со всем вниманием прежних счастливых дней, и Молли, молчаливая и пораженная до глубины души, начала сомневаться в том, что перед нею сидит та самая Синтия, которая не далее как два часа тому отчаянно рыдала и захлебывалась слезами. Да, она выглядела бледной, веки ее припухли, но это были единственные признаки минувших неприятностей, с которыми им еще предстояло разобраться. После ужина мистер Гибсон отправился на обход своих городских пациентов, а миссис Гибсон устроилась поудобнее в глубоком кресле, отгородившись от мира страницей «Таймс», за которой тихонько задремала, как и подобает настоящей леди. Синтия держала в одной руке книгу, а другой прикрывала глаза от света. Одна только Молли не могла ни читать, ни спать, ни заниматься рукоделием. Она сидела на диванчике в проеме эркерного окна. Шторы не были задернуты, поскольку подглядывать за ними было некому, и девушка невидящим взором смотрела в мягкую темноту за окном. В какой-то момент она вдруг обнаружила, что пытается различить очертания предметов – каменного дома в другом конце сада, большого бука со скамьей вокруг ствола, проволочных арок, увитых летними розами, – все казалось едва различимым на фоне бархатистого полога ночи.

Вскоре им подали чай и началась обычная вечерняя суета. Со стола убрали посуду, миссис Гибсон пробудилась от дремы и отпустила обычное замечание насчет дорогого папочки, которое делала ежедневно на протяжении вот уже многих недель. Синтия тоже выглядела не иначе, чем обычно. И все-таки, что же скрывается за ее неизменным спокойствием, думала Молли. Наконец пришло время расходиться по своим спальням и желать друг другу спокойной ночи. И Молли, и Синтия отправились в свои комнаты, не обменявшись и словом. Войдя к себе, Молли вдруг поняла, что забыла, кто к кому должен прийти – она к Синтии или Синтия к ней. Сняв платье, она накинула на себя пеньюар и застыла в ожидании, а потом даже присела на минуту-другую. Но Синтия все не приходила, и тогда Молли подошла к двери напротив, постучала и обнаружила, к своему удивлению, что она заперта. Когда же она все-таки вошла в комнату, Синтия застыла у туалетного столика в такой позе, словно только что поднялась сюда из гостиной. Опершись подбородком о скрещенные руки, она погрузилась в глубокую задумчивость, словно позабыв о том, что сама назначила Молли встречу, поскольку в немом удивлении вскинула на нее глаза и на лице ее отразились беспокойство и тревога. Девушка сидела не шевелясь и предавалась невеселым мыслям.

Глава 43. Признание Синтии

– Ты говорила, что я могу прийти, – сказала Молли, – и что ты расскажешь мне обо всем.

– Думаю, что ты уже и так знаешь все, что нужно, – с тяжелым вздохом отозвалась Синтия. – Быть может, тебе еще неизвестны мои отговорки и оправдания, но в любом случае ты знаешь, в какую ужасную историю я попала.

– Я много думала об этом, – робко и с сомнением начала Молли. – И мне кажется, что, если ты расскажешь папе…

Но прежде чем она успела закончить свою мысль, Синтия вскочила на ноги.

– Нет! – отрезала она. – Этого я делать не намерена. Разве что мне придется уехать отсюда немедленно. Но, как тебе известно, мне некуда ехать – без предупреждения, во всяком случае. Хотя, пожалуй, дядя примет меня, все-таки он мой родственник. Думаю, он поддержит меня, в какую бы неприятную историю я ни попала. Кроме того, я всегда могу пойти в гувернантки. А что, очень удачный выход!

– Прошу тебя, Синтия, перестань говорить глупости. Я не верю, что ты совершила нечто настолько ужасное. Ты говоришь, что не делала ничего подобного, и я тебе верю. Этот гадкий человек каким-то образом привязал тебя к себе, но я уверена, что папа может все исправить, если только ты станешь относиться к нему как к другу и расскажешь…

– Нет, Молли, – ответила Синтия, – я не могу этого сделать, и давай на этом остановимся. Ты, кстати, можешь рассказать ему обо всем сама, только позволь мне сначала уехать из дома. Предупреди меня заранее, чтобы у меня было время.

– Ты же знаешь, что я никому и ничего не расскажу без твоего разрешения, Синтия, – возразила Молли, глубоко уязвленная.

– В самом деле, дорогая? – сказала Синтия и взяла ее за руку. – И ты можешь обещать мне это? Дать честное слово? Понимаешь, мне очень хотелось бы облегчить душу, рассказав тебе все, поскольку ты и так узнала слишком много.

– Да! Обещаю никому ничего не рассказывать. Ты не должна была сомневаться во мне, – с некоторым сожалением подтвердила Молли.

– Очень хорошо. Я верю тебе. И знаю, что могу на тебя положиться.

– Тем не менее прошу тебя, подумай о том, чтобы рассказать все папе и заручиться его помощью, – стояла на своем Молли.

– Никогда, – решительно ответила Синтия, правда, уже куда спокойнее, чем раньше. – Или ты думаешь, я забыла, что он сказал мне по поводу злосчастного мистера Кокса? Как строг он был! После этого я надолго впала у него в немилость, если вообще вышла из нее. Как считает моя мама, я не могу жить рядом с теми, кто думает обо мне плохо. Возможно, это слабость, или грех, или еще что-нибудь, мне нет до этого никакого дела… но я не смогу быть счастлива под одной крышей с тем, кому известны мои недостатки и кто полагает, что они перевешивают мои достоинства. Ты прекрасно понимаешь, что твой отец именно таков. Я часто говорила тебе, что он, да и ты, Молли, придерживаетесь куда более строгих принципов, нежели те, которыми когда-либо руководствовалась я. Нет, я этого не вынесу… Он никогда не простит меня, а ведь он так мне нравился! И нравится до сих пор.

– Полно, не расстраивайся, дорогая, он ничего не узнает, – сказала Молли, видя, что у Синтии вновь начинается истерика. – По крайней мере давай сейчас более не будем говорить об этом.

– И ты больше никогда не вспомнишь об этом, никогда! Обещай мне, – взмолилась Синтия, с горячностью хватая Молли за руку.

– Никогда – без твоего разрешения. А теперь давай посмотрим, смогу ли я чем-либо помочь тебе. Приляг на кровать, а я посижу рядышком, и мы поговорим.

Но Синтия вновь опустилась на стул перед туалетным столиком.

– Когда все это началось? – после долгой паузы нарушила молчание Молли.

– Давно… четыре или пять лет тому. Я тогда была еще совсем ребенком, но оказалась предоставлена самой себе. Были каникулы, мама уехала погостить, и Дональдсоны пригласили меня с собой на фестиваль в Вустере. Ты даже не представляешь, как заманчиво все это выглядело, особенно для меня. Я была заперта в четырех стенах в огромном и ужасном доме в Эшкомбе, где мама держала свою школу. Дом принадлежал лорду Камнору, и мистер Престон в качестве его агента надзирал за тем, чтобы он должным образом был покрашен и оклеен обоями. Помимо этого, он был очень близок с нами. Полагаю, мама надеялась… нет, в этом я не уверена, я и так виню ее слишком во многих вещах, чтобы утверждать еще и то, что вполне может быть лишь игрой моего воображения…

Синтия умолкла и еще минуту-другую хранила молчание, вспоминая прошлое. Молли была неприятно поражена тем, что на прекрасном и живом лице подруги вдруг появилось усталое и обеспокоенное выражение, изрядно старившее ее; только теперь она начала понимать, сколько горя и страданий принесли Синтии ее потаенные страхи.

– Что ж! Как бы там ни было, мы действительно поддерживали с ним близкие отношения, и он часто бывал у нас дома, прекрасно разбирался во всех маминых делах и проблемах и знал наперечет все ее уловки и хитрости, большие и малые. Я рассказываю все это для того, чтобы ты поняла, как естественно было с моей стороны ответить на его вопросы, когда он пришел однажды к нам и застал меня… нет, не плачущей, потому что ты знаешь, как я не люблю подобные вещи, несмотря на сегодняшнюю слабость, а взбешенной и негодующей. А все потому, что в своем письме мама разрешила мне поехать с Дональдсонами, но при этом ни словом не обмолвилась о том, где я должна была взять деньги на поездку, не говоря уже о новом платье, поскольку из своих старых я выросла. А что касается перчаток и сапожек… Короче говоря, у меня не было приличного наряда даже для того, чтобы сходить в церковь…

– Почему же ты не написала ей об этом? – осведомилась Молли, но тут же спохватилась, боясь показаться ханжой, оттого что задала столь естественный вопрос.

– Жаль, что я не могу показать тебе ее письма. Впрочем, ты наверняка видела их сама и заметила, как старательно она обходит вниманием самые важные детали. Помню, она жизнерадостно живописала, как хорошо проводит время, как любезно и гостеприимно ее принимают, как она жалеет о том, что не смогла взять меня с собой и как она рада тому, что и я получу удовольствие. Но вот о том единственном, что мне было нужно, она умолчала, не сообщив мне, куда собирается направиться дальше. Она обмолвилась, что намерена покинуть дом, в котором остановилась, на следующий день после того, как написала мне, и что вернется обратно к такому-то числу. Но я получила письмо в субботу, а праздник начинался в следующий вторник…

– Бедная моя Синтия! – вырвалось у Молли. – Но все равно, если бы ты написала, твое письмо могли бы переслать ей. Я вовсе не упрекаю тебя, но мысль о том, что ты подружилась с этим человеком, представляется мне неприятной.

– Ах! – вздохнула Синтия. – Как легко рассуждать правильно после того, как становится очевидным, к чему привело неверное суждение. Я была юной девочкой, совсем еще ребенком, а он в то время был нашим другом. Если не считать мамы, то вообще единственным другом, которого я знала. При этом Дональдсоны оставались всего лишь хорошими и добрыми знакомыми.

– Прости меня, – покаянно произнесла Молли, – я была так счастлива с папой. И мне трудно представить себе, что у тебя все было совершенно по-другому.

– По-другому! Еще бы. Беспокойство о деньгах сводило меня с ума. Разумеется, мы не могли признать, что бедны, – это дурно повлияло бы на репутацию школы, но я согласна была ограничивать себя во всем и недоедать, лишь бы только мы с мамой жили так счастливо, как могли бы, – как ты жила с мистером Гибсоном. Впрочем, дело было не в нашей бедности, а в том, что она попросту не хотела брать меня с собой. Как только наступали каникулы, мама тут же уезжала в какой-нибудь шикарный дом, поскольку, в общем-то, я пребывала в слишком неудобном возрасте, чтобы расхаживать по ее гостиной, когда туда являлись визитеры. Об эту пору девочки страшно любопытны и часто задают неприятные вопросы обо всех неожиданных поворотах и умолчаниях в беседе; они еще и понятия не имеют об истинном и показном положении дел в высшем свете. Как бы там ни было, я сильно мешала маме и сознавала это. Очевидно, мистер Престон тоже улавливал все эти нюансы и сочувствовал мне. Я испытывала искреннюю благодарность за его добрые слова и сочувственные взгляды – крохи доброты, которые с твоего стола упали бы на пол незамеченными. В тот день, когда мистер Престон пришел взглянуть, как идут дела у рабочих, он застал меня в пустой классной комнате. Я разглядывала свою выцветшую прошлогоднюю шляпку, несколько старых лент, которые я постирала, и изношенные перчатки – все это напоминало тряпье, выложенное на продажу на барахолке. От одного взгляда на такую нищету я была готова впасть в настоящую истерику. Он сказал, что очень обрадовался, узнав, что я еду на праздник с Дональдсонами; наверное, ему об этом рассказала старая Бетти, наша служанка. Но, поскольку я пребывала в ужасной растерянности, не зная, где взять денег, а мое тщеславие было настолько уязвлено видом поношенного платья, что я надулась и заявила, что никуда не поеду. Он уселся за стол и понемногу выудил из меня все подробности моих неприятностей. Иногда я думаю, что в те дни он и впрямь был очень мил. Почему-то тогда мне не казалось неправильным или глупым принять его предложение насчет денег. Он сказал, что в кармане у него лежит двадцать фунтов и что он положительно не знает, что с ними делать, ибо они понадобятся ему лишь через несколько месяцев. К этим словам он добавил, что я, а точнее, мама сможет вернуть их ему, когда ей будет удобно. Ведь она должна была знать, что мне понадобятся деньги, и наверняка догадывалась, что я обращусь именно к нему. Двадцать фунтов – это такие пустяки, так что я должна взять их и ни о чем не волноваться. Я знала или, по крайней мере, думала, что знаю, что не должна была тратить их все, и потому решила, что верну ему ту их часть, которая мне не понадобится… В общем, это было только начало! Что ж, пока ничего особенно ужасного я тебе не рассказала, верно, Молли?

– Да, – согласилась Молли, хотя у нее уже возникли некоторые сомнения на этот счет.

Она не хотела превращаться в сурового и беспристрастного судию, но ей очень не нравился мистер Престон. А Синтия тем временем продолжала:

– Словом, после того, как я купила сапожки и перчатки, шляпку, мантилью и платье белого муслина, которое сшили для меня еще до того, как я уехала во вторник, а новое атласное платье было отправлено уже к Дональдсонам, и после всех моих разъездов и прочего от двадцати фунтов почти ничего не осталось. И как же я расстроилась, когда узнала, что мне понадобится еще и бальное платье, поскольку мы были приглашены на бал. Миссис Дональдсон вручила мне пригласительный билет, но, похоже, идея о том, что я отправлюсь на бал в своем белом муслине, который уже надевала два вечера подряд в их доме, пришлась ей не по душе. О боже! Как, наверное, хорошо быть богатым! Знаешь, – со слабой улыбкой продолжала Синтия, – я ведь знаю, что красива и что люди мною восхищаются. Впервые я обнаружила это у Дональдсонов. Я начала думать, что и впрямь выгляжу хорошо в своем новом платье, и заметила, что и остальные думают точно так же. Несомненно, я превратилась в первую красавицу дома, и мне было очень приятно ощущать свою власть. В конце этой захватывающей недели к нам присоединился мистер Престон. В последний раз он видел меня в поношенном платье, ставшем слишком тесным и коротким для меня, чуть не плачущей от одиночества, всеми забытой и без гроша в кармане. А у Дональдсонов я вдруг превратилась в маленькую королеву. Как я уже говорила, одежда красит человека, и гости смотрели на меня с восхищением. На том балу, который состоялся в первый же вечер после его приезда, у меня было столько партнеров, что я не знала, что с ними делать. Полагаю, именно тогда он и влюбился в меня. Не думаю, что это случалось с ним раньше. После этого я начала понимать, как это неудобно и неловко – быть перед ним в долгу. Я не могла жеманничать с ним, как со всеми остальными. Ох! Как же неловко я себя чувствовала! Но он мне нравился, и все это время я полагала его своим другом. В последний день, гуляя с остальными гостями в саду, я вдруг решила сказать ему, что прекрасно провела время, что была очень счастлива и что все это – благодаря его двадцати фунтам (я уже начала ощущать себя Золушкой, когда часы били полночь). Я пообещала вернуть ему долг как можно скорее, хотя при одной только мысли о том, что придется рассказать обо всем матери, мне становилось дурно, поскольку я достаточно разбиралась в наших делах, чтобы понимать, как непросто будет наскрести эти деньги. Но наш разговор закончился очень быстро, потому что, к моему ужасу, он вдруг заговорил о том, как сильно меня любит, и начал умолять меня пообещать выйти за него замуж. Я настолько испугалась, что убежала к остальным гостям. Но в тот же вечер я получила от него письмо, в котором он извинился за то, что напугал меня, и вновь сделал мне предложение, умоляя дать ему слово, что я выйду за него замуж, причем тогда, когда сама сочту возможным. Собственно говоря, это было пылкое любовное послание, в коем он, впрочем, упомянул и мой злосчастный долг, который переставал быть таковым и мог считаться лишь авансом в счет тех денег, что должны были стать моими, если только… Ты можешь себе представить это, Молли, куда лучше, чем я могу вспомнить все подробности, дабы рассказать тебе о них.

– И что ты ему ответила? – затаив дыхание, спросила Молли.

– Я вообще ничего не ответила, пока не пришло второе письмо, в котором он умолял меня дать ему ответ. К этому времени мать вернулась домой, и на нас вновь обрушились каждодневные тяготы бедности. Мне часто писала Мэри Дональдсон, вознося хвалы мистеру Престону с таким энтузиазмом, словно ей платили за каждое слово. Я поняла, что в их кругу он пользуется большой популярностью, да и сам он нравился мне по-прежнему. Кроме того, я не могла не испытывать к нему благодарность. Поэтому я написала ему и пообещала, что выйду за него замуж, когда мне исполнится двадцать, но что до той поры это обещание следует хранить в тайне. При этом я постаралась забыть о своем долге, но как-то так получилось, что, едва почувствовав себя связанной обещанием, я возненавидела его. Мне были невыносимы его страстные приветствия, которыми он осыпал меня, если заставал одну. Да и мать, как мне представляется, начала что-то подозревать. Я не могу рассказать тебе всех подробностей, поскольку и сама тогда всего не понимала, а сейчас я уже и не припомню, как все получилось. Но я знаю, что леди Куксхэйвен послала матери некоторую сумму, которую следовало потратить на мое образование, как она выразилась, и мама чрезвычайно огорчилась и пала духом, после чего мы с нею заметно отдалились. Поэтому, разумеется, я даже не заикалась ей о тех злосчастных двадцати фунтах, но продолжала убеждать себя в том, что если выйду замуж за мистера Престона, то мне не придется возвращать их. Это было низко и дурно с моей стороны, признаю, но я была жестоко наказана за это, Молли, потому что теперь этот человек стал мне отвратителен.

– Но почему? Когда он перестал тебе нравиться? Ты ведь, похоже, все это время не придавала вашим отношениям большого значения.

– Не знаю. Но это чувство окрепло во мне еще до того, как я отправилась на учебу в школу в Булони. Он стал вести себя так, словно я полностью оказалась в его власти. И еще он слишком часто напоминал мне о том, что я обручилась с ним, так что я начала критически относиться к его словам и поступкам. А в его манерах по отношению к матери начало проскальзывать высокомерие и наглость. Ах! Ты полагаешь меня не слишком почтительной дочерью – и ты, наверное, права. Но мне стали невыносимы его скрытые насмешки, когда он втайне потешался над ее недостатками, а то, как он демонстрировал мне свою так называемую «любовь», приводило меня в бешенство. Затем, после того как я проучилась первый семестр у мадам Лефевр, к нам приехала еще одна девочка из Англии – его кузина, с которой мы были немного знакомы. А теперь, Молли, ты должна немедленно забыть то, что я собираюсь тебе сказать… Она часто и подолгу разглагольствовала о своем кузене Роберте, который, очевидно, был гордостью семьи. Она говорила о том, какой он красавец, и о том, что каждая леди в округе влюблена в него. И даже одна знатная дама…

– Должно быть, она имела в виду леди Гарриет! – с негодованием вскричала Молли.

– Не знаю, – устало призналась Синтия. – Мне не было никакого дела до этого и тогда, и сейчас. Меня это нисколько не интересует. А еще она упоминала одну симпатичную вдову, которая, дескать, без памяти влюбилась в него. Он часто позволял себе насмешничать в их присутствии над ее глупыми ужимками и намеками, которые, как ей казалось, он не понимает… Боже мой, это был тот самый мужчина, за которого я пообещала выйти замуж, перед которым оказалась в долгу и которому писала любовные письма. Итак, теперь ты знаешь все, Молли.

– Нет, кое-чего я не понимаю до сих пор. Что ты сделала, услышав, как он отзывается о твоей матери?

– Мне оставалось только одно. Я написала ему, что ненавижу его и что никогда, никогда не выйду за него замуж… И что выплачу ему долг с процентами так скоро, как только смогу.

– И что было дальше?

– А дальше мадам Лефевр вернула мне мое письмо – пожалуй, она не вскрывала его, как мне показалось сначала, – и заявила, что ученицам ее школы не дозволяется писать письма джентльменам, если только она не ознакомится заранее с их содержанием. Я сказала ей, что мистер Престон – друг семьи, агент, который занимается делами мамы. Сказать ей правду у меня не повернулся язык. Но мадам Лефевр мне не поверила и сожгла мое письмо в камине, после чего взяла с меня обещание, что я не стану писать ему вновь, – и только после этого она согласилась ничего не говорить матери. Итак, мне пришлось взять себя в руки, успокоиться и ждать до тех пор, пока я не вернусь домой.

– Но ведь ты не встретилась с ним, по крайней мере это случилось не сразу.

– Да, но я могла писать. И я начала откладывать деньги, чтобы вернуть ему долг.

– И что же он ответил на твое письмо?

– О, поначалу он сделал вид, будто не поверил в мою искренность. Он счел мои слова проявлением задетого самолюбия или простой обидой, за которую следовало принести извинения и страстными уверениями вымолить прощение.

– А потом?

– Он унизился до угроз. Но самое плохое заключалось в том, что я струсила. Я не могла допустить, чтобы вся эта история стала достоянием гласности, чтобы ее обсуждали на каждом углу, а мои глупые письма показывали всем и каждому – да еще какие письма! Я не могла заставить себя вспоминать о них, ведь они начинались со слов: «Мой любимый Роберт»…

– Но, Синтия, как же после всего этого ты могла обручиться с Роджером? – спросила Молли.

– А почему нет? – вопросом на вопрос ответила Синтия, резко поворачиваясь к подруге. – Я была свободна, да и сейчас чувствую себя свободной. Мне казалось, что таким способом я докажу себе, что вольна поступать так, как считаю нужным. К тому же мне нравился Роджер – общение с людьми, на которых можно положиться, стало для меня настоящим спасением. Кроме того, я ведь не каменная, меня тронула его нежная, бескорыстная любовь, так не похожая на чувство мистера Престона. Я знаю, ты считаешь меня недостойной Роджера, и, разумеется, если вся эта история всплывет, он тоже будет думать, что я недостаточно хороша для него… – Все это было сказано горестным тоном, который весьма тронул Молли. – Иногда я думаю, что откажусь от него и начну новую жизнь там, где никто меня не знает. Но раз или два я подумывала о том, чтобы выйти замуж за мистера Престона из чистой мести, дабы он навсегда оказался в моей власти. Вот только мне кажется, что хуже всех придется мне, потому что он жестокий человек, похожий на тигра с его роскошной полосатой шкурой и не знающим жалости сердцем. И потому я умоляла его отпустить меня, не выдавая никому.

– Не волнуйся насчет разоблачения, – сказала Молли. – По нему оно ударит намного сильнее, чем принесет вреда тебе.

Синтия побледнела.

– Но в тех письмах я писала неприятные вещи о маме. В то время я быстро подмечала все ее недостатки и едва ли понимала силу искушений, которым ей приходилось противостоять. А он говорит, что предъявит письма твоему отцу, если я откажусь признать нашу помолвку.

– Ничего он не предъявит! – вспылила Молли, в негодовании вскакивая на ноги и демонстрируя Синтии столь яростную решительность, как если бы перед нею оказался сам мистер Престон. – Я его не боюсь. Он не посмеет оскорбить меня, а если и посмеет, то мне нет до этого дела. Я попрошу его отдать мне эти письма, и посмотрим, отважится ли он отказать мне.

– Ты не знаешь его, – качая головой, сказала Синтия. – Он много раз назначал мне свидания под предлогом того, что готов принять у меня деньги, которые я приготовила вот уже четыре месяца тому. Или делал вид, что собирается вернуть мне письма. Бедный, бедный Роджер! Он ведь ни о чем не подозревает. Когда я хочу написать ему о своей любви, то тут же одергиваю себя, потому что уже писала столь же пылкие признания другому мужчине. А если мистер Престон когда-либо дознается о том, что мы с Роджером обручены, он постарается отомстить и ему, причинив нам этими несчастными письмами столько боли, сколько сумеет. Их всего-то семь, Молли! И они были написаны, когда мне не исполнилось и шестнадцати лет. Они словно мина у меня под ногами, которая может взорваться в любой момент, – и тогда счастье твоего отца, моей матери и всех нас будет погублено безвозвратно. – В голосе ее явственно прозвучала горечь, хотя она, со всей очевидностью, пыталась оправдаться.

– Как я могу заполучить их? – принялась размышлять вслух Молли. – Потому что я непременно добуду их. Если за моей спиной будет стоять папа, он не посмеет отказать мне.

– Ах! Но в этом-то все и дело. Он знает, что больше всего на свете я боюсь того, что твой отец узнает обо всем.

– И он еще думает, что любит тебя!

– Это его манера любить. Он часто говорил о том, что его не заботят собственные поступки, если только в результате я стану его женой… И что он уверен, что после всего этого сумеет заставить меня полюбить его.

Синтия расплакалась, надломленная физической усталостью и душевным отчаянием. Молли моментально обняла ее, спрятала ее очаровательную головку у себя на груди, а сама прижалась щекой к ее волосам и принялась шептать слова утешения, как будто Синтия была маленькой девочкой.

– Ох, какое это облегчение – рассказать тебе все! – прошептала подруга.

И Молли ответила ей:

– Я уверена, что правда на нашей стороне, и это внушает мне уверенность в том, что он должен отдать письма. И непременно отдаст их!

– И возьмет деньги? – спросила Синтия, поднимая голову и с надеждой глядя в лицо Молли. – Он должен взять деньги. Ох, Молли, тебе ни за что на свете не удастся добиться этого так, чтобы твой отец ни о чем не узнал! А я в таком случае предпочту уехать в Россию гувернанткой. Иногда я даже думаю, что готова… нет, только не это, – пролепетала Синтия, с содроганием отгоняя от себя непрошеные мысли. – Но он ничего не должен узнать… Умоляю тебя, Молли, мистер Гибсон ни в коем случае не должен узнать об этом. Иначе я не вынесу… я не знаю, что тогда сделаю. Ты обещаешь мне, что ничего не скажешь ни ему, ни маме?

– Не скажу. Разве что ради того… – она собиралась сказать «чтобы избавить тебя с Роджером от боли», но Синтия не дала ей договорить:

– Нет. Ни под каким предлогом ты не должна рассказывать об этом своему отцу. Если тебя постигнет неудача, так тому и быть. Я все равно всегда буду любить тебя за то, что ты пыталась помочь мне. Во всяком случае хуже мне не будет. А вот лучше – вполне вероятно, потому что я смогу утешать себя тем, что ты мне сочувствуешь. Но только пообещай мне ничего не говорить мистеру Гибсону, – повторила Синтия.

– Я уже пообещала тебе это, – сказала Молли, – но могу пообещать еще раз. А сейчас ложись в постель и постарайся отдохнуть. Ты выглядишь смертельно бледной, и если не отдохнешь хоть немного, то непременно заболеешь. Уже третий час, и ты вся дрожишь от холода.

После этого они пожелали друг другу спокойной ночи. Но, когда Молли вернулась к себе в комнату, мужество изменило ей, и она, не раздеваясь, бросилась на кровать, раздавленная отчаянием. Она чувствовала, что если Роджер хоть что-нибудь узнает, то это погубит его любовь к Синтии. Но правильно ли будет скрыть от него эту историю? Она должна попытаться убедить Синтию рассказать ему все, как только он вернется в Англию. Чистосердечное признание с ее стороны чудесным образом приглушит любую боль, которую он может испытать поначалу, узнав о том, что случилось. И она забылась, думая о Роджере, представляя, что он будет чувствовать, что скажет, как пройдет их встреча, где он сейчас находится и так далее, пока наконец не встрепенулась и не напомнила себе о том, что сама предложила и пообещала сделать. Теперь, когда первый задор миновал, она отчетливо увидела трудности, которые ей предстояло преодолеть, и самая главная из них заключалась в том, как устроить встречу tête-à-tête с мистером Престоном? Как, кстати, это удавалось Синтии? И как она обменивалась с ним письмами? Пусть и с неохотой, но Молли вынуждена была признать, что за кажущейся открытостью поведения Синтии скрывались настоящие закулисные интриги, и она с содроганием сказала себе, что боится оказаться в них замешанной. Но она постарается найти прямой путь, а если ей придется свернуть с него, то только затем, чтобы избавить от боли тех, кого она любит.

Глава 44. Молли Гибсон приходит на помощь

После бурных событий минувшей ночи было весьма странно и непривычно встретиться за завтраком в безмятежном спокойствии. Синтия выглядела бледной, но она в своей обычной манере негромко разговаривала обо всяких пустяках, пока Молли хранила молчание, наблюдая, размышляя и все больше убеждаясь в том, что подруге пришлось немало попрактиковаться в умелом сокрытии своих подлинных мыслей и чувств, прежде чем она научилась носить маску деланого спокойствия. Среди писем, пришедших сегодня утром, оказалось и одно от лондонских Киркпатриков; но оно было не от Хелен, собственного корреспондента Синтии. Писала ее сестра, которая принесла от имени Хелен извинения; по ее словам, та заболела: у нее обнаружили инфлюэнцу, сопровождавшуюся слабостью и плохим самочувствием.

– Пригласите ее сюда, перемена климата пойдет на пользу, – предложил мистер Гибсон. – Об эту пору года в деревне куда лучше, чем в Лондоне, если только они живут не в окружении деревьев. А наш дом расположен на приподнятом и хорошо осушенном участке гравийной почвы, и я обязуюсь поставить ее на ноги в самом скором времени и совершенно бесплатно.

– Это было бы замечательно, – проговорила миссис Гибсон, мысленно прикидывая, какие изменения придется внести в свое домашнее хозяйство, прежде чем принять молодую леди, привыкшую к роскоши в семье мистера Киркпатрика, и взвешивая последующие неудобства и возможные выгоды. Одновременно она умудрялась еще и разговаривать.

– Разве тебе не хотелось бы этого, Синтия? Или тебе, Молли? Ты, дорогая, познакомилась бы с одной из их дочек, поскольку я не сомневаюсь, что и тебя пригласят в ответ, что было бы очень славно!

– А я не отпущу ее, – заявил мистер Гибсон, который обзавелся досадной способностью читать мысли собственной супруги.

– Дорогая Хелен! – ничтоже сумняшеся продолжала миссис Гибсон. – Я бы с удовольствием ухаживала за нею, а ваш врачебный кабинет мы бы превратили в ее приватную гостиную, дорогой мой. (Нет необходимости упоминать о том, что неудобства приютить у себя чужого человека, да еще и скрывать его от посторонних глаз на протяжении нескольких недель, перевесили чашу весов.) Поскольку больному требуется полный покой, то в гостиной, к примеру, ей постоянно досаждали бы визитеры. А столовая у нас – как бы это поточнее выразиться? – не годится ни для чего, кроме приема пищи, поскольку запах еды никогда не выветривается из нее. Разумеется, все было бы совсем по-другому, если бы дорогой папочка позволил мне проделать в ней новое окно…

– А почему она не может использовать гардеробную в качестве спальни, а маленькую комнатку рядом с гостиной – как свою приемную? – осведомился мистер Гибсон.

– В библиотеке, – а именно так предпочитала называть бывший книжный чулан миссис Гибсон, – не поместится даже софа. Там едва хватает места для книг и письменного стола, не говоря уже о сквозняках, которые дуют изо всех щелей. Нет, дорогой мой, уж лучше совсем не приглашать ее, поскольку у себя дома ей будет куда удобнее!

– Так-так! – протянул мистер Гибсон, видя, что потерпел сокрушительное поражение, но не собираясь продолжать борьбу. – Пожалуй, вы правы. Роскошь против свежего воздуха. Некоторым недостает первого, другим – второго. Знаете, я был бы рад видеть ее здесь, если бы она согласилась приехать, но пожертвовать смотровым кабинетом не могу. В конце концов, для меня он является первой необходимостью, ибо помогает зарабатывать на хлеб насущный!

– Я напишу им и расскажу о том, сколь любезен оказался мистер Гибсон, – удовлетворенно заявила супруга, когда он вышел из комнаты. – И они будут чувствовать себя обязанными ему ничуть не меньше, как если бы она действительно приехала!

То ли из-за болезни Хелен, то ли по какой-то иной причине, но после завтрака Синтия стала какой-то вялой и рассеянной, что продолжалось вплоть до самого вечера. Но теперь Молли понимала, почему на протяжении многих месяцев ее расположение духа было столь переменчивым, и повела себя с подругой с подобающей нежностью и всепрощением. Ближе к вечеру девушки остались одни, и Синтия подошла к Молли, остановившись подле нее так, чтобы лица ее не было видно.

– Молли, – сказала она, – ты сделаешь это? Ты выполнишь то, что пообещала сегодня ночью? Я думала об этом весь день, и иногда мне кажется, что он отдаст тебе письма, если ты попросишь его об этом. Он может счесть… Во всяком случае, попытаться стоит, если мысль об этом не вызывает у тебя особого отвращения.

Так получилось, что чем дольше Молли думала об этом, тем большее неприятие вызывала у нее мысль о приватном разговоре с мистером Престоном. Но, в конце концов, она сама предложила поговорить с ним и теперь не могла, да и не хотела брать свои слова обратно. Все могло получиться, а вот особого вреда в этой попытке она не видела. Итак, она дала согласие и постаралась скрыть свою неприязнь, которая лишь усиливалась по мере того, как Синтия посвящала ее в подробности рандеву.

– Ты встретишься с ним на аллее, которая ведет от сторожки привратника, расположенной у входа в парк, в направлении Тауэрз. Он подойдет к тебе со стороны поместья, в котором бывает часто по делам. У него имеется свой ключ, а ты войдешь в парк со стороны сторожки, как делали мы, когда гуляли, – и тебе нет нужды заходить далеко.

Молли пришло в голову, что Синтия обладает немалым опытом в организации подобных встреч, и она даже отважилась спросить, как он узнает об этом плане. Покраснев, Синтия ответила:

– Не волнуйся! Он придет с радостью. Ты сама слышала, как он изъявил желание подробнее обсудить это дело. Впервые встречу ему назначаю я. Если только мне удастся освободиться… Ох, Молли, я буду любить тебя и на всю жизнь останусь тебе благодарна!

Молли вдруг вспомнила о Роджере, что подтолкнуло ее облечь свои мысли в слова.

– Это, должно быть, ужасно… Я не считаю себя трусихой… но не думаю, что смогла бы… что смогла бы ответить согласием даже Роджеру, если бы надо мной висела полуразорванная помолвка. – При этих словах она покраснела.

– Ты забываешь, как я ненавижу и презираю мистера Престона! – заявила в ответ Синтия. – Именно этим чувствам, а не какой-то особенной любви к Роджеру, я в большей степени обязана своему желанию связать себя помолвкой с достойным мужчиной. Он не пожелал назвать это обручением, но я сделала это вместо него, потому что оно внушило мне уверенность, что я избавилась от мистера Престона. Так оно и получилось! И если не считать моих писем… Ах, если бы только тебе удалось уговорить его забрать свои гадкие деньги и вернуть мне мои письма! Тогда мы сможем забыть об этой истории и он женится на ком-нибудь еще, а я выйду замуж за Роджера, и никто ни о чем не узнает. В конце концов, все это были, как говорят, лишь «ошибки молодости». А мистеру Престону передай, что если он предаст мои письма гласности, покажет их твоему отцу или еще кому-нибудь, то я немедленно уеду из Холлингфорда и больше никогда сюда не вернусь…

Обремененная многочисленными посланиями, передать которые она едва ли могла, с трудом представляя себе, что будет говорить, испытывающая отвращение к взятому на себя поручению, неудовлетворенная тем, как Синтия отозвалась о своих чувствах к Роджеру, сгорая от стыда и осознания соучастия в интриге, казавшейся ей недостойной, но преисполненная решимости не отступить и добиться победы, если только ей удастся наставить Синтию на путь истинный и дать ей возможность начать все с чистого листа, сожалея об отчаянии, в котором пребывала подруга, и о грозившем ей позоре, равно как и о том, что не может окружить ее любовью, которая только и подразумевает безоговорочную симпатию, Молли отправилась к назначенному месту встречи. День выдался хмурым и облачным, и в ушах у нее шумел ветер, который раскачивал голые ветки огромных деревьев, когда она вошла в ворота парка и двинулась по аллее. Она шагала быстро, неосознанно стараясь разозлиться, чтобы не дать себе времени на раздумья. Но примерно в четверти мили от сторожки аллея делала поворот, за которым начинался прямой отрезок пути, ведущий прямо к роскошному особняку, где сейчас не было ни души. Молли не хотелось выпускать из виду сторожку, и она повернулась к ней лицом и остановилась рядом с деревом. Вскоре она услышала шорох чьих-то шагов по траве. Это был мистер Престон. Заметив женскую фигуру, полускрытую стволом дерева, он ни на миг не усомнился, что видит перед собой Синтию. Но, когда он подошел ближе, почти вплотную, девушка обернулась и вместо прелестного разрумянившегося личика Синтии глазам его предстала бледная и решительная Молли. Она не поздоровалась с ним, и, хотя по смертельной бледности ее лица и невольной робости ее позы он заключил, что она боится его, взгляд ее серых глаз был полон невинной отваги.

– Синтия не смогла прийти? – осведомился он, не без оснований полагая, что девушка поджидала именно его.

– Я не знала, что вы рассчитывали встретиться именно с нею, – с некоторым удивлением ответила Молли.

В простоте душевной она полагала, что Синтия непременно упомянет, что это она, Молли Гибсон, должна встретиться с мистером Престоном в назначенном месте и в оговоренный час. Но Синтия, будучи весьма искушенной в подобных делах, заманила его сюда невнятно сформулированной просьбой, которая, хотя и не была откровенной ложью, все-таки заставила его предположить, что на встречу с ним она пожалует собственной персоной.

– Она сказала, что будет здесь, – коротко обронил мистер Престон, чрезвычайно раздосадованный тем, что, как он теперь понял, его обманом завлекли на встречу с мисс Гибсон. Молли заколебалась, прежде чем заговорить. Он же решительно не был настроен первым нарушить молчание. Поскольку это она сочла возможным вмешаться в его дела, то, соответственно, и должна была испытать как можно большее неудобство.

– Как бы там ни было, она прислала меня сюда, чтобы я встретилась с вами, – сухо произнесла Молли. – Она подробно рассказала мне о том, какие отношения вас связывают.

– В самом деле? – ухмыльнулся он. – Она отнюдь не всегда производит впечатление самой открытой или надежной особы на свете!

Молли покраснела. Она сочла тон, в котором он позволил себе заговорить с нею, оскорбительным и дерзким. Но и расположение ее духа сейчас никак нельзя было назвать кротким и смиренным, а потому она сумела взять себя в руки, ощутив прилив мужества.

– Вы не должны так отзываться об особе, которую, по вашим же словам, желали бы видеть своей женой. Но оставим это. У вас есть несколько ее писем, которые она хотела бы заполучить обратно.

– Еще бы.

– И удерживать которые у себя вы не имеете никакого права.

– Какое право вы имеете в виду – юридическое или моральное?

– Не знаю. На мой взгляд, будучи джентльменом, вы не имеете вообще никакого права удерживать у себя письма девушки, если она просит вас вернуть их, не говоря уже о том, чтобы угрожать ей ими.

– Я вижу, что вам и впрямь известно все, мисс Гибсон, – сказал он, и в голосе его прозвучали нотки уважения. – По крайней мере она рассказала вам эту историю со своей точки зрения. А теперь вы должны выслушать мою. Она дала мне обещание, какое только может дать женщина…

– Она не была женщиной, она была совсем еще девочкой, которой не исполнилось и шестнадцати.

– Она была достаточно взрослой, чтобы понимать, что делает. Но я буду называть ее девушкой, если вам так хочется. Она клятвенно пообещала мне стать моей женой, поставив условием соблюдение тайны и некоторый период ожидания. Она писала мне письма, в которых повторяла свое обещание. Эти ее послания достаточно конфиденциальные и тем самым доказывающие, что она полагает себя связанной со мной… определенными отношениями. Меня не так-то легко обмануть. Да, я не считаю себя святым и в большинстве случаев вполне способен позаботиться о себе… Вам известно, что в то время у нее не было ни гроша за душой, а я, не имея влиятельных родственников, которые помогли бы мне занять достойное место в жизни и разбогатеть, проникся к ней искренней и неземной страстью, на которую способны немногие мужчины, она сама может это подтвердить. Я мог бы жениться на двух или трех девушках, обладавших весьма значительным состоянием. Одна из них была достаточно симпатичной и не имела ничего против меня.

Самодовольная манера мистера Престона вызвала у Молли раздражение, и она перебила его:

– Прошу прощения, но я не желаю выслушивать истории о молодых девушках, на которых вы могли бы жениться. Я пришла сюда ради Синтии, которой вы решительно не нравитесь и которая не желает выходить за вас замуж.

– Что ж, в таком случае я должен «понравиться» ей, как вы выражаетесь. Одно время я ей «нравился», и она дала обещание. И теперь, чтобы разорвать его, нужно согласие двоих. Я по-прежнему уверен, что способен заставить ее полюбить меня, пусть хотя бы так, как это было раньше, если верить ее письмам. И это, несомненно, случится, когда мы поженимся.

– Она никогда не выйдет за вас замуж, – решительно заявила Молли.

– В таком случае, если она отдаст предпочтение кому-либо другому, я с радостью ознакомлю его с ее письмами.

Молли едва сдержалась, чтобы не рассмеяться: она была совершенно уверена в том, что Роджер никогда не станет читать письма, предложенные ему при таких обстоятельствах. Но затем она подумала о той боли, которую причинит ему общение с мистером Престоном, особенно если он услышит всю эту историю не от Синтии, а от него. Сумеет ли она, Молли, избавить его от ненужных страданий? Но прежде, чем она успела решить, что именно сказать, мистер Престон заговорил вновь:

– Вчера вы сказали, что Синтия обручена. Могу я узнать, с кем?

– Нет, – ответила Молли, – не можете. Вы слышали, как она сама сказала, что никакое это не обручение. Точнее, не совсем. Будь оно настоящим, как вы думаете, сказала бы я вам, с кем она помолвлена, после того, что вы только что наговорили? Но в одном вы можете быть уверены: ее избранник не станет читать и строчки из ваших писем. Он слишком… Нет! Я не стану говорить о нем перед вами. Вы никогда не поймете его.

– Как мне представляется, этот таинственный «он» может считать себя везунчиком, раз у него имеется столь пылкая защитница, как вы, мисс Гибсон, с которой он не обручен, – заявил мистер Престон, и на лице его появилось столь гадкое выражение, что Молли едва не расплакалась.

Однако ей удалось взять себя в руки, и она продолжила свои усилия – во-первых, ради Синтии, естественно, но и ради Роджера тоже.

– Ни один уважающий себя мужчина или женщина не станет читать ваши письма, а если кто-либо и решится на это, то потом настолько устыдится своего поступка, что никогда не осмелится заговорить о них вслух. Так какой вам в них прок?

– В них содержится неоднократно подтвержденное обещание Синтии выйти за меня замуж, – ответил он.

– Она сказала, что скорее навсегда уедет из Холлингфорда и станет зарабатывать себе на хлеб, чем выйдет за вас замуж.

На вытянувшемся от удивления лице мистера Престона отобразилась такая горькая обида, что Молли едва не пожалела его.

– Она сказала это обдуманно и хладнокровно? А знаете ли вы, мисс Гибсон, что вы говорите мне жестокие вещи? Если, конечно, это правда, – продолжал он, несколько приходя в себя. – Молодые леди очень любят бросаться словами «ненавижу» и «никогда». Я встречал многих, кто говорил их мужчинам, за которых все это время они надеялись выйти замуж.

– Я не могу говорить за других, – отозвалась Молли. – Я знаю лишь, что Синтия… – На несколько мгновений она заколебалась, словно почувствовала его боль, и застыла в нерешительности, но потом все-таки нашла в себе силы сказать: – Синтия ненавидит вас так сильно, как только способен такой человек, как она.

– Такой… как она? – машинально переспросил мистер Престон, хватаясь за любую соломинку, чтобы попытаться скрыть свое унижение и обиду.

– Я имею в виду, что я ненавидела бы сильнее, – негромко ответила Молли.

Но мистер Престон, похоже, пропустил ее слова мимо ушей. Он ковырял кончиком своей трости дерн, упорно глядя себе под ноги.

– Поэтому не могли бы вы переслать ее письма мне? Уверяю вас, вам не удастся заставить ее выйти за вас замуж.

– Вы очень просты и наивны, мисс Гибсон, – сказал он, резко вскидывая голову. – Полагаю, вы еще не знаете, что помимо любви есть и другое чувство, которое может доставить удовлетворение. Вы никогда не слышали об отмщении? Синтия ввела меня в заблуждение своими обещаниями, и хотя вы и она не склонны мне верить… Словом, нет смысла говорить об этом. Я не намерен отпускать ее безнаказанной. Можете передать ей мои слова. Я сохраню ее письма и воспользуюсь ими так, как сочту нужным.

Молли до слез разозлилась на себя за то, что безнадежно провалила дело. Она так рассчитывала преуспеть, но в результате лишь окончательно все испортила. Какие еще аргументы она могла привести? А он тем временем продолжал подстегивать себя, растравляя уязвленную гордость мыслями о том, как его обсуждали между собой две девушки, и тем самым подкидывая дров в костер оскорбленной любви.

– Не исключено, что об их содержимом узнает мистер Осборн Хэмли, хотя он может оказаться слишком благородным, чтобы прочесть их. Кстати, слухи о них могут дойти даже до вашего отца. Если мне не изменяет память, мисс Синтия Киркпатрик не всегда с уважением отзывалась о леди, которая сейчас известна вам как миссис Гибсон. Они…

– Замолчите, – сказала Молли. – Я не желаю слушать выдержки из писем, которые были написаны в тот несчастливый для нее период, когда она осталась совершенно одна, без друзей, а вас полагала чуть ли не единственным своим другом! Но я уже знаю, что сделаю дальше. Я честно предупреждаю вас. Не будь я настолько глупа, то рассказала бы обо всем отцу, но Синтия взяла с меня слово, что я не стану делать этого. Поэтому я расскажу все, от начала до конца, леди Гарриет и попрошу ее поговорить с ее отцом. Я не сомневаюсь, что именно так она и поступит. И я не думаю, что вы посмеете отказать лорду Камнору.

Мистер Престон сразу же понял, что Молли права, несмотря на то, что он был ловким и умелым управляющим имением и в этом качестве пользовался заслуженным уважением графа. Ни один джентльмен, ни один благородный человек, ни один настоящий мужчина не потерпел бы подобного поведения с его стороны в этой истории с письмами и угроз распорядиться ими по собственному усмотрению. Он осознал это совершенно ясно, а потом спросил себя, как случилось, что девушка, стоящая перед ним, оказалась настолько умна, что тоже поняла это. На мгновение он восхитился ею. Вот она стоит перед ним, перепуганная, но не дрогнувшая, намеренная ни на шаг не отступать от того, что полагала правильным, пусть даже весь мир ополчится против нее. Кроме того, было еще кое-что, поразившее его сильнее всего, и что, пожалуй, со всей очевидностью продемонстрировало, кем он был на самом деле. Он понял, что Молли не воспринимает его как молодого человека, а себя – как молодую женщину; она была словно ангелом во плоти. А еще мистер Престон понял, что ему придется расстаться с письмами, хотя он и не намеревался делать этого немедленно. И пока он раздумывал, что еще можно сказать, чтобы не дать окончательного согласия и потянуть время, дабы не спеша поразмыслить над своим положением на досуге, он, оставаясь настороже, вдруг услышал стук лошадиных копыт по гравийной дорожке. Мгновением позже его услышала и Молли. Он увидел, как на лице девушки появилось ошеломленное выражение. Еще мгновение – и она бросилась бы бежать, но, прежде чем Молли успела хотя бы пошевелиться, мистер Престон крепко взял ее под руку.

– Успокойтесь. Вас уже наверняка заметили. Но вам, по крайней мере, нечего стыдиться.

Едва он успел произнести эти слова, как из-за поворота дороги показался мистер Шипшенкс и подъехал к ним. В отличие от Молли, мистер Престон заметил понимающий взгляд, озаривший румяную физиономию старого джентльмена, – заметил, но не придал этому особого значения. Сделав шаг вперед, он заговорил с мистером Шипшенксом, который остановился прямо перед ними.

– Мисс Гибсон! Ваш покорный слуга! Для такой юной леди, как вы, день выдался чересчур ненастным и прохладным, особенно если стоять так долго на одном месте. А, Престон? – И он с многозначительной ухмылкой ткнул последнего хлыстом.

– Да, – согласился мистер Престон. – Боюсь, что был неосмотрителен, задержав мисс Гибсон.

А Молли не знала, что говорить или делать, и посему она лишь молча склонила голову в знак прощания, развернулась и побрела домой. На сердце у нее было тяжело, поскольку она полагала, что ее постигла неудача. Девушка еще не знала, что победила, потому что мистер Престон пока не желал признаваться в этом даже самому себе. Она не успела еще отойти достаточно далеко и потому расслышала, как мистер Шипшенкс сказал:

– Прошу прощения, что помешал вашему приватному разговору, Престон.

Смысл этих слов не дошел до ее сознания; она думала только о том, что отправлялась на эту встречу, будучи полной надежд и уверенности в своих силах, а возвращалась к Синтии удрученная и переполненная горечью поражения.

Синтия высматривала ее появление и, сбежав вниз, увлекла Молли в столовую.

– Ну, Молли? Ах! Я вижу, что ты не принесла их. Что ж, я и не ожидала невозможного. – Она присела, словно в этом положении ей было легче перенести разочарование, а Молли, словно провинившаяся школьница, застыла перед нею.

– Мне очень жаль. Я сделала все, что могла, но в самом конце нам помешали – мимо на лошади ехал мистер Шипшенкс.

– Старый проныра! Как ты думаешь, ты сумела бы убедить его отдать письма, если бы у тебя было больше времени?

– Не знаю. Но мистер Шипшенкс появился очень не вовремя. Мне не понравилось, что он застал меня за разговором с мистером Престоном.

– О! Полагаю, он не станет придавать этому особого значения. Что сказал мистер Престон?

– Похоже, он думает, что ты по-настоящему обручилась с ним и что твои письма это доказывают. Думаю, что по-своему он любит тебя.

– По-своему, это уж точно! – с презрением бросила Синтия.

– Чем больше я думаю об этом, тем сильнее убеждаюсь, что будет лучше, если с ним поговорит папа. Я сказала ему, что расскажу обо всем леди Гарриет и что лорд Камнор заставит его отдать письма. Но это будет очень неловко.

– Очень! – мрачно подтвердила Синтия. – Но он должен был догадаться, что твои слова – лишь пустая угроза.

– Но я могу сделать это очень легко, если хочешь. Я действительно имела в виду то, что сказала. Однако мне кажется, что папа справится с этим делом куда лучше, причем сумеет избежать ненужной огласки.

– Вот что я тебе скажу, Молли. Ты сама знаешь, что связана обещанием, и потому не сможешь ничего рассказать мистеру Гибсону, не нарушив его, помни об этом. А я уеду из Холлингфорда и никогда не вернусь, если твой отец узнает об этом деле. Да! – Синтия вскочила на ноги и, не в силах унять нервное возбуждение, принялась складывать шаль Молли.

– Ох, Синтия… Роджер! – только и смогла пролепетать Молли.

– Да, знаю! Можешь не напоминать мне о нем. Но я не смогу жить под одной крышей с тем, кто все время будет мысленно перебирать то, что слышал против меня… те вещи – недостатки, быть может, – которые звучат гораздо хуже, чем они есть на самом деле. Поначалу, только приехав сюда, я была очень счастлива: вы все полюбили меня и восхищались мною, вы думали обо мне хорошо. А теперь… Уже сейчас я вижу, что твое отношение ко мне переменилось, Молли. У тебя же на лице все написано, и я вот уже два дня читаю твои мысли, как открытую книгу. Ты думаешь: «Синтия обманула меня, все это время она поддерживала отношения… и дважды наполовину обручилась с разными мужчинами». Мысли об этом занимали тебя куда больше жалости ко мне, той девушке, которой пришлось самой устраивать свою судьбу, не имея друзей и не полагаясь на помощь и защиту близких.

Молли молчала. В том, что говорила Синтия, была доля истины, но тем не менее в ее словах присутствовала и ложь. На протяжении этих последних сорока восьми часов Молли не переставала любить Синтию и от всей души сопереживала ей, причем положение, в котором оказалась подруга, угнетало ее куда сильнее, чем саму Синтию. Кроме того, она понимала (эта мысль пришла к ней вслед за предыдущей), что разговор с мистером Престоном, в котором она пыталась сделать все, что могла, причинил ей немало боли и страданий. У нее больше не осталось сил. Крупные слезы навернулись ей на глаза и медленно потекли по щекам.

– Ох! Какое же я грубое и бессердечное создание! – воскликнула Синтия, поцелуями стирая слезы с лица Молли. – Я все понимаю, я знаю, что это правда и я ее заслужила, но мне не в чем упрекнуть тебя. Я не должна была говорить этого.

– Ты не упрекала меня! – возразила Молли, пытаясь улыбнуться. – Я действительно думала кое о чем из того, о чем ты сказала, но при этом я и вправду люблю тебя, Синтия. Очень крепко люблю… И на твоем месте я поступила бы точно так же.

– Нет, не поступила бы. Потому что ты никогда бы не оказалась на моем месте. Да и слеплена ты совсем из другого теста.

Глава 45. Сердечные тайны

Весь остаток дня Молли пребывала в подавленном расположении духа и чувствовала себя неважно. Ощущение, что ей есть что скрывать, оказалось очень непривычным, и это обстоятельство было настолько беспрецедентным, что не давало ей вздохнуть свободно.

Это был кошмар, прогнать который она не могла. Ей очень хотелось все забыть, но любая мелочь, казалось, напоминала ей о нем. На следующее утро они получили с почтой несколько писем; одно было от Роджера, но предназначалось Синтии. Пока подруга читала его, Молли взирала на нее с тоскливой грустью. Ей казалось, что Синтия не должна испытывать от этих посланий никакого удовлетворения, пока не расскажет ему о своем отношении к мистеру Престону. Тем не менее Синтия порозовела, а на щеках у нее появились ямочки, как бывало всегда, когда в ее адрес звучали слова похвалы, восхищения или любви. Но размышления Молли и чтение письма Синтией прервало торжествующее восклицание, сорвавшееся с уст миссис Гибсон, когда она подтолкнула только что полученное ею письмо своему супругу со словами:

– Вот! Должна признаться, что ожидала чего-то подобного! – После этого, обернувшись к дочери, миссис Гибсон пояснила: – Это письмо от дяди Киркпатрика, родная моя. Очень милое и любезное, кстати. Он приглашает тебя погостить у них и помочь им развлечь Хелен. Бедная Хелен! Боюсь, что ей очень сильно нездоровится. Но мы не сможем принять ее здесь, у себя, не причинив серьезных неудобств дорогому папочке в его смотровом кабинете. И хотя я могла бы отказаться от своей гардеробной, он… Словом, в своем письме я упомянула, что ты очень опечалена, сильнее всех нас, поскольку вы так дружны с Хелен. Ну, ты меня понимаешь… И что я не сомневаюсь в твоих чувствах к дорогой кузине и в желании помочь ей… И теперь они приглашают тебя приехать к ним как можно скорее, потому что Хелен уже с нетерпением ждет тебя.

Глаза Синтии засверкали.

– Я бы с радостью поехала, – сказала она, но тут же добавила с запоздалым раскаянием: – Но мне не хочется оставлять тебя одну, Молли.

– Ты сможешь быть готова сегодня вечером, чтобы уехать на дилижансе «Бэнг-ап»[119]? – осведомился мистер Гибсон. – Как это ни странно, но спустя двадцать лет тихой и спокойной практики в Холлингфорде сегодня меня впервые пригласили для консультации в Лондон, которая должна состояться завтра. Боюсь, что леди Камнор стало хуже, моя дорогая.

– Что вы говорите! Бедная дорогая леди! Какой кошмар! Как хорошо, что я уже позавтракала, иначе не смогла бы съесть ни крошки.

– Я всего лишь сказал, что ей стало хуже. Учитывая ее недуг, это «хуже» может быть лишь очередной стадией перед тем, как ей станет лучше. Не ищите в моих словах иного смысла, кроме буквального.

– Благодарю вас. Дорогой папочка всегда так добр и умеет приободрить. Твои платья, Синтия?

– С ними все в порядке, спасибо, мама. К четырем пополудни я буду вполне готова. Молли, ты не поднимешься со мной, чтобы помочь мне собраться?

Как только они поднялись наверх, Синтия сообщила:

– Я хотела поговорить с тобой, дорогая. Какое это счастье – уехать отсюда, где мне досаждает этот человек! Но я испугалась, что ты подумаешь, будто я с радостью бросаю тебя. Поверь мне, все не так.

Пожалуй, она немного перестаралась в своем стремлении убедить Молли, как ей не хочется расставаться с подругой, но Молли ничего не заметила и ограничилась тем, что сказала:

– Ничего подобного. По собственному опыту я знаю, как тебе неприятно встречаться с мужчиной на людях и оказывать ему иной прием, нежели тот, которого он заслуживает наедине. Что до меня, то я постараюсь как можно дольше не попадаться мистеру Престону на глаза. А Хелен Киркпатрик… Но, Синтия, ты ни словом не обмолвилась о письме Роджера. Пожалуйста, скажи мне, как у него дела? Он уже оправился от приступа лихорадки?

– Да, вполне. Судя по письму, он пребывает в прекрасном расположении духа. Как всегда, много пишет о птицах и зверях, обычаях аборигенов и всем таком. Можешь прочесть вот отсюда, – она пальчиком указала на нужную строчку, – до этого места, если хочешь. И вот о чем я хочу тебя попросить еще, Молли, пока собираюсь. Это показывает степень моего к тебе доверия, ты ведь можешь прочесть письмо целиком, только признания в любви наверняка покажутся тебе скучными… Просто напиши краткий отчет о том, где находится Роджер, чем занимается, укажи дату и все такое прочее и отправь его отцу.

Не говоря ни слова, Молли отнесла письмо вниз и начала переписывать его за письменным столом, часто делая долгие паузы и прочитывая больше, чем ей было дозволено. Подперев щеку ладонью, она невидящим взглядом смотрела на строчки, позволяя воображению следовать за автором, и перед ее мысленным взором проносились те или иные сцены, в которых она видела его. Из задумчивости ее вывело внезапное появление в гостиной Синтии, которая буквально светилась от восторга.

– Подумать только, никого! Какое счастье! Ах, мисс Молли, выражение вашего лица выдает вас с головой. Смотри, что у меня есть! – Она показала Молли большой пухлый конверт, но тут же поспешно спрятала его в карман, словно боясь, что кто-нибудь ее увидит. – Что случилось, сладкая моя? – спросила Синтия и, подойдя к Молли, погладила ее по голове. – Ты разволновалась из-за этого послания? Молли, неужели ты не поняла, что это те самые мои ужасные письма? Мистер Престон любезно переслал их мне, и все благодаря тебе, моя маленькая Молли, cuishla ma chree[120], биение моего сердца… Это те самые письма, что вот уже два года висят над моей головой, как чей-то там меч. Я намерена сжечь их немедленно.

– Как я рада! – сказала Молли и немножко воспрянула духом. – Я даже предположить не могла, что он все-таки вернет их. Оказывается, он лучше, чем я думала о нем. Наконец-то все кончилось. Я так рада, – повторила она. – Ты ведь полагаешь, что своим поступком он действительно отказывается ото всех притязаний на тебя, не так ли, Синтия?

– Он может предъявить их, но я ему не поддамся. К тому же теперь у него не осталось никаких доказательств. Я просто не верю своему счастью! И все благодаря тебе, моя драгоценная маленькая леди! Теперь остается только одна вещь. Ты не могла бы сделать ее для меня? – Задавая этот вопрос, она продолжала гладить Молли по голове.

– Ох, Синтия, даже не проси меня, я не могу сделать большего. Ты не представляешь себе, как дурно мне становится, когда я вспоминаю вчерашний день и взгляд мистера Шипшенкса.

– Какие пустяки! Я не стану отягощать твою совесть рассказом о том, как я получила свои письма, но это был не тот человек, которому я могу доверить деньги. Я должна заставить его принять обратно двадцать три фунта и сколько-то там шиллингов. Я посчитала свой долг по ставке в пять процентов, и все прекрасно сошлось. Ах, Молли, я бы уехала с легким сердцем, если бы знала, что ты попробуешь передать их ему в целости и сохранности. Это моя последняя просьба, и, кстати, никакой срочности нет. Ты можешь случайно встретить его в лавке, на улице, даже на приеме, и если они окажутся при тебе, то ничего не будет легче.

Молли вздохнула:

– Ничего страшного не случится, если их ему передаст папа. Я скажу ему, что он не должен задавать никаких вопросов, а просто выполнить мою просьбу.

– Очень хорошо, – согласилась Синтия, – пусть будет по-твоему. Я по-прежнему думаю, что мой способ лучше, потому что если что-нибудь выплывет наружу, то… Но ты уже столько для меня сделала, что я не стану винить тебя за отказ сделать еще больше!

– Мне ужасно не нравятся эти тайные сделки с ним, – умоляюще произнесла Молли.

– Тайные! Просто передай ему письмо от меня! Если бы я оставила записку для мисс Браунинг, ты бы тоже отказалась передать ее?

– Ты же понимаешь, что это совсем другое дело. Я бы могла передать ее открыто.

– Тем не менее там могло быть что-нибудь написано, а здесь к деньгам не будет приложено ни строчки. Это станет всего лишь завершением – благородным и честным завершением истории, которая долгие годы причиняла мне беспокойство! Впрочем, поступай как знаешь!

– Дай его мне! – сказала Молли. – Я постараюсь сделать все, что смогу.

– Вот и умница! Ты можешь просто попытаться, а если не сумеешь передать их ему приватным образом, то подержи их у себя до моего возвращения. И тогда он их получит, хочется ему того или нет!

Перспектива провести два дня наедине с миссис Гибсон внушала Молли совсем иные чувства, чем те, которые она предвкушала, оставшись одна с отцом. Во-первых, о том, чтобы проводить отъезжающих до гостиницы, от которой отправлялся дилижанс, и речи быть не могло, поскольку правила приличия в представлении миссис Гибсон совершенно исключали сцену прощания на рыночной площади. Кроме того, вечер выдался пасмурным и дождливым, так что свечи пришлось зажечь в необычно ранний час. Молли с тоской думала о том, что на протяжении целых шести часов им придется довольствоваться обществом друг друга – не будет ни музыки, ни возможности укрыться за книгой. Обе дамы сидели за рукоделием и обменивались ничего не значащими фразами, даже не сделав перерыв на ужин, потому что они пошли навстречу двоим путешественникам и поужинали сегодня раньше обычного. Но миссис Гибсон всерьез рассчитывала осчастливить Молли и попыталась стать для нее приятной собеседницей. Вот только Молли нездоровилось; вдобавок многочисленные предстоящие заботы и неприятности не давали ей покоя, а при таком недомогании и подавленном расположении духа, как у нее, дурные предчувствия зачастую принимают формы несомненных бед, подстерегающих нас впереди. Молли многое отдала бы за то, чтобы отогнать от себя все эти ощущения, которые были ей, в общем-то, несвойственны, но сам дом и его внутреннее убранство, да и пейзаж за окнами, размытый дождем, казалось, были пронизаны неприятными ассоциациями, большинство которых приходились на последние дни.

– Полагаю, что в следующий раз мы с тобой должны будем поехать вместе, дорогая, – заявила миссис Гибсон, словно читая мысли Молли, которой вдруг ужасно захотелось хоть на недельку-другую уехать из Холлингфорда и окунуться в новую жизнь. – Мы слишком долго оставались дома, а молодым так полезна перемена мест! Но, думаю, что путешественники сейчас мечтают о том, чтобы оказаться у родного очага. «Нет ничего лучше дома», – как говорил один поэт. – «Да, я могу бродить среди дворцов и прочих радостей»[121], так начинается его стихотворение, и это правда. Какое счастье – иметь такой славный маленький и уютный домик, как наш, не правда ли, Молли?

– Правда, – угрюмо согласилась Молли, испытывая нечто вроде «toujours perdrix»[122]. С каким удовольствием она бы уехала с отцом, пусть даже всего на пару дней!

– Нет, право же, дорогуша, как было бы славно, если бы мы с тобой вдвоем отправились в маленькое путешествие. Ты и я. И больше никого. Не будь погода столь ненастной, мы могли бы уехать в небольшое импровизированное турне. Вот уже несколько недель я мечтаю о чем-нибудь подобном, ведь у нас здесь такой замкнутый образ жизни! Честное слово, иногда мне становится дурно при виде столов и стульев, которые мне так хорошо знакомы. Кроме того, человеку скучно без друзей и знакомых! Мне так одиноко и уныло без них!

– Да! Сегодня вечером мы кажемся себе одинокими и несчастными, но, думаю, отчасти в этом виновата погода!

– Какой вздор, дорогая. Я не могу позволить тебе предаваться глупым фантазиям о том, что на тебя, дескать, действует погода. Бедный дорогой мистер Киркпатрик всегда говорил: «Когда на сердце радость, то и хмурый день светел». Он неизменно произносил эти слова со своей приятной улыбкой, стоило мне почувствовать себя неважно. Ведь я – настоящий ходячий барометр, и о погоде можно смело судить по моему расположению духа, поскольку я всегда отличалась повышенной чувствительностью! Какое счастье, что Синтия не унаследовала это мое предрасположение! Думаю, она вообще нелегко поддается постороннему влиянию, ты не находишь?

Молли ненадолго задумалась, а потом ответила:

– Да, на нее нелегко повлиять, во всяком случае, глубоких эмоций она не питает.

– Многим девушкам, например, вскружило бы голову восхищение окружающих, я имею в виду всеобщее внимание, когда она гостила у своего дяди прошлым летом.

– Мистера Киркпатрика?

– Да. Там был мистер Гендерсон, молодой адвокат, то есть он изучает юриспруденцию, но у него уже имеется недурное личное состояние, и он должен унаследовать большие деньги, так что скорее он только играет в закон, на мой взгляд. Мистер Гендерсон влюбился в нее с первого взгляда и потерял голову. Это не выдумки, хотя матери склонны к пристрастности. Его увлечение Синтией также заметили мистер и миссис Киркпатрик. В одном из своих писем миссис Киркпатрик сообщила, что бедный мистер Гендерсон надолго уезжает в Швейцарию, дабы развеяться и, вне всякого сомнения, попытаться забыть Синтию. Но она полагает, что он лишь обнаружит, что «прикован к дому цепью растяжимой»[123]. Эта цитата показалась мне изысканно-утонченной, к тому же прелестно сформулированной. Когда-нибудь ты должна обязательно познакомиться со своей теткой Киркпатрик, Молли: она принадлежит к числу тех женщин, которые, по моему скромному разумению, обладают поистине элегантным складом ума.

– Мне остается лишь пожалеть о том, что Синтия не сказала им, что обручена.

– Но это же не настоящее обручение, дорогая! Сколько же можно повторять одно и то же?

– А как иначе я должна называть это?

– Я вообще не понимаю, почему тебе обязательно нужно назвать его как-нибудь. Вот, кстати, мне также непонятно, что ты имеешь в виду, говоря «это». Нужно всегда стремиться к тому, чтобы изъясняться вразумительно. Это же один из основополагающих принципов английского языка. Собственно, философ мог бы спросить, для чего нам тогда вообще дан язык, если мы не можем выражаться так, чтобы нас понимали?

– Но ведь между Синтией и Роджером что-то есть; нечто большее, чем между мной и Осборном, к примеру. И как прикажете называть это?

– Ты не должна позволить, чтобы твое имя ассоциировалось с именем любого неженатого молодого человека. К слову, тебя трудно обучить деликатности, дитя мое. Пожалуй, можно сказать, что Синтию и Роджера связывают особые отношения, но их очень сложно описать словами. Не сомневаюсь, что это одна из причин, по которым она избегает говорить о них. Знаешь, Молли, между нами говоря, иногда я думаю, что у них ничего не выйдет. Он уехал надолго, а Синтия, говоря откровенно, не отличается особым постоянством. Однажды она уже увлекалась… правда, тот маленький роман давно остался в прошлом. Конечно, по-своему она была очень вежлива с мистером Гендерсоном. Полагаю, она унаследовала это свойство от меня, поскольку в юности я всегда была окружена поклонниками и мне никогда не хватало духу разогнать их. Дорогой папочка, случайно, ничего не говорил о старом сквайре или Осборне? Кажется, мы не слышали о нем уже целую вечность. Но с ним наверняка все в порядке, иначе мы уже знали бы об этом.

– Полагаю, он жив и здоров. Давеча кто-то говорил мне, что встретил их во время прогулки верхом – вспомнила, это была миссис Гуденоу – и что он выглядел куда крепче и здоровее, чем на протяжении многих последних лет.

– Неужели?! Что ж, я очень рада слышать столь приятные вести. Мне всегда нравился Осборн, а вот к Роджеру я так и не сумела проникнуться симпатией. Но, разумеется, я уважаю его и все такое. Но сравнивать его с мистером Гендерсоном! Мистер Гендерсон – такой красавец, так хорошо воспитан, а свои перчатки он покупает у самого Убигана[124].

Они и впрямь давненько не виделись с Осборном Хэмли, но, как это часто случается, стоило им вспомнить о нем, как он тут же появился у них на пороге. На следующий день после отъезда мистера Гибсона его супруга получила от одного семейства в городе записочку, одну из тех, которые уже не пользуются нынче такой популярностью, как в прежние годы. В записочке излагалась просьба наведаться в Тауэрз и отыскать книгу, рукопись или что-то в этом роде для леди Камнор, которая возжелала заполучить ее со всем нетерпением, свойственным больным людям. Это было одно из тех поручений, за которое миссис Гибсон с радостью ухватилась и которое, несмотря на столь пасмурный день, немедленно привело ее в благоприятное расположение духа. В нем присутствовал элемент конфиденциальной значимости, что сулило ей некоторое приятное развлечение. К тому же у нее появилась возможность прокатиться в наемном фиакре по благородной аллее и на время ощутить себя хозяйкой роскошных апартаментов, с коими когда-то она была хорошо знакома. В приливе добросердечия миссис Гибсон предложила Молли сопровождать ее. Но ничуть не расстроилась, когда падчерица отказалась и предпочла остаться дома. В одиннадцать часов утра миссис Гибсон отбыла прочь, надев свое лучшее воскресное платье (выражаясь языком горничной, которым она сама пренебрегала), дабы произвести должное впечатление на слуг Тауэрз, поскольку никого больше в поместье не было.

– Я вернусь домой только после обеда, дорогая! Но, надеюсь, ты не станешь скучать. Впрочем, я в этом не сомневаюсь, поскольку ты в некотором роде похожа на меня, – ты никогда не чувствуешь себя менее одинокой, чем когда остаешься одна, как выразился один знаменитый писатель.

Заполучив дом в полное свое распоряжение, Молли испытала ничуть не меньшее удовольствие, нежели миссис Гибсон, которой досталась временная власть над Тауэрз. Она распорядилась, чтобы ленч ей подали на подносе в гостиную, дабы она могла съесть сэндвичи, не отрываясь от книги. Как раз во время этого увлекательного процесса ей доложили о приходе мистера Осборна Хэмли. Когда молодой человек вошел, она убедилась, что выглядит он ужасно больным, несмотря на уверения подслеповатой миссис Гуденоу в его цветущем виде.

– Я пришел не к вам, Молли, – сообщил он, когда с приветствиями было покончено. – Я надеялся застать дома вашего отца и счел, что время ленча лучше всего подходит для этого.

Он присел, радуясь возможности передохнуть, и моментально ссутулился, словно эта поза стала для него настолько привычной, что никакие правила приличия уже не сдерживали его.

– Надеюсь, он понадобился вам не в своем профессиональном качестве? – сказала Молли, спрашивая себя, умно ли она поступила, намекая на его здоровье, но его вид встревожил ее не на шутку.

– Именно так. Вы не будете возражать, если я возьму вот это печенье и бокал вина? Нет, не надо звонить, чтобы принесли еще. У меня совершенно нет аппетита. Но кусочек я все-таки готов съесть, этого мне вполне довольно. Так когда вернется ваш батюшка?

– Его вызвали в Лондон. Леди Камнор стало хуже. Полагаю, ей предстоит операция, но не знаю в точности. А вернется он завтра вечером.

– Очень хорошо. В таком случае мне придется подождать. Быть может, к этому времени мне станет лучше. Полагаю, отчасти виной всему моя мнительность, но я бы предпочел, чтобы ваш отец сам сказал мне об этом. Смею надеяться, он лишь посмеется надо мной, и думаю, что не стану возражать. Он всегда строг с пациентами, у которых наличествует слишком богатое воображение, не так ли, Молли?

Молли подумалось, что, если бы отец увидел сейчас Осборна, то вряд ли счел бы его выдумщиком или проявил строгость. Но она ограничилась тем, что сказала:

– Папа всегда рад хорошей шутке. Для него это своеобразная разрядка после всех бед и несчастий, с которыми он сталкивается.

– Совершенно верно. В мире полно горя и несчастий. Я вовсе не считаю его счастливым местом. Значит, Синтия уехала в Лондон, – задумчиво произнес он и после небольшой паузы добавил: – Думаю, мне хотелось бы увидеть ее вновь. Бедный старина Роджер! Он очень сильно любит ее, Молли!

Молли растерялась и не знала, что сказать ему в ответ, настолько ее поразила перемена, происшедшая в его манерах и голосе.

– Мама уехала в Тауэрз, – после довольно продолжительного молчания начала она. – Леди Камнор понадобилось кое-что из вещей, отыскать которые может только она. Ей будет очень жаль, что она не встретилась с вами. Мы вспоминали о вас только вчера, и она заметила, что мы не видели вас целую вечность.

– Кажется, я становлюсь беспечным и невнимательным. Иногда я чувствую себя настолько усталым и больным, что мне едва хватает сил, чтобы изображать бодрячка перед отцом.

– Почему же вы не пришли к папе раньше? – спросила Молли. – Или не написали ему, в конце концов?

– Я и сам не знаю. Порой мне становится лучше, порой – хуже, и вот сегодня я набрался мужества и пришел сюда, чтобы выслушать то, что ваш батюшка имеет мне сказать. Однако все мои труды оказались напрасными.

– Мне очень жаль. Но ведь это всего на два дня. Он приедет к вам сразу же, как только вернется.

– Он не должен понапрасну тревожить моего отца, не забывайте об этом, Молли, – сказал Осборн. Опершись о подлокотники кресла, он выпрямился и произнес с лихорадочной горячностью: – Как бы я хотел, чтобы Роджер оказался дома! – И вновь откинулся на спинку кресла.

– Я вас прекрасно понимаю, – заявила Молли. – Вы полагаете, что больны. Но разве не поэтому чувствуете себя сейчас очень усталым? – Она не была уверена, что понимает, что творится у него на душе, но, уяснив себе положение вещей, не могла не заговорить с ним откровенно.

– Что ж, иногда мне действительно кажется, что я очень болен, но тем не менее я полагаю, что лишь постоянная хандра и безучастность ко всему происходящему заставляют меня предаваться безудержным фантазиям и преувеличивать. – Он немного помолчал, но потом, словно приняв внезапное решение, заговорил вновь: – Понимаете, есть и другие люди, которые зависят и полагаются на меня, на мое здоровье. Вы ведь не забыли то, о чем услышали тогда в библиотеке? Нет, я знаю, что не забыли. Я часто вижу по вашим глазам, что вы думаете об этом. Тогда я еще не знал вас. Но теперь думаю, что знаю.

– Не торопитесь, не нужно говорить так быстро, – сказала Молли, которую изрядно встревожила странная бледность, залившая его лицо. – Отдохните. Нам никто не помешает. Я продолжу заниматься вышивкой, а когда вам захочется сказать мне еще что-нибудь, я выслушаю вас.

– Благодарю вас.

Спустя некоторое время Осборн пришел в себя и негромко, словно речь шла о совершенно посторонних и не имеющих особого значения вещах, заговорил:

– Мою жену зовут Эйми. Эйми Хэмли, разумеется. Она живет в Бишопсфиде, деревушке близ Винчестера. Запишите ее имя и адрес, но никому не показывайте. Она француженка, католичка и работала служанкой. Она очень хорошая женщина. Ни к чему говорить, как она мне дорога. И я не стану этого делать. Одно время я подумывал, чтобы рассказать об этом Синтии, но она, как мне показалось, не склонна рассматривать меня в качестве брата. Быть может, она сдержанно отнеслась к новым для нее отношениям, но вы все равно передайте ей мои наилучшие пожелания. Какое это облегчение для меня – сознавать, что моя тайна известна кому-то еще, а вы – одна из нас, Молли. Я могу доверять вам почти так же, как доверяю Роджеру. Теперь, когда я знаю, что местонахождение моей жены и ребенка известно кому-то еще, я уже чувствую себя лучше.

– Ребенка! – с удивлением воскликнула Молли. Но, прежде чем он успел ответить, Мария провозгласила:

– Мисс Феба Браунинг.

– Сложите это письмо, – быстро сказал он и сунул что-то ей в ладонь. – Оно предназначено только вам.

Глава 46. Холлингфорд сплетничает

– Моя дорогая Молли, почему бы тебе не прийти и не поужинать с нами? Я так и сказала сестре, что зайду и хорошенько выбраню тебя. О, мистер Осборн Хэмли, это вы?

На лице мисс Фебы, увидевшей, что она помешала приватному разговору, отразилось настолько явное выражение мнимой многозначительности, что Осборн сочувственно покосился на Молли и улыбнулся.

– Уверена, что… Что ж! Иногда бывает необходимо… Кажется, наш ужин… – пробормотала мисс Феба, но затем все-таки взяла себя в руки и изрекла: – Мы только что узнали о том, что миссис Гибсон заказала фиакр в «Георге»… Видите ли, сестрица отправила Нэнси заплатить за пару кроликов, которых Том Остлер поймал в силки (надеюсь, нас не обвинят в браконьерстве, мистер Осборн, ведь для ловли силками не требуется лицензия, насколько мне известно?), и та увидела, что он укатил в фиакре в Тауэрз вместе с твоей дорогой мамочкой, потому что Кокс, который обычно и управляет фиакром, растянул лодыжку. Мы только что отужинали, но, когда Нэнси сообщила, что Том Остлер не вернется до вечера, я сказала: «Бедная девочка осталась совсем одна, а ведь ее мать – наша хорошая подруга»… когда она была еще жива, я имею в виду, но я рада, что ошиблась.

Осборн, терпеливо выслушав ее, пояснил:

– Я пришел поговорить с мистером Гибсоном, не подозревая, что тот отбыл в Лондон, и мисс Гибсон оказалась настолько любезна, что угостила меня ленчем. Но теперь мне пора.

– О боже! Мне очень жаль, – затараторила мисс Феба, – что я помешала вам, но мною руководили исключительно благие намерения. Я всегда была mal-àpropos[125], еще с самого детства.

Но к тому времени, как она закончила извиняться, Осборн уже ушел. Перед уходом он метнул на девушку выразительный взгляд, в котором Молли прочла тоскливое прощание, и он так поразил ее, что она неоднократно вспоминала о нем впоследствии.

– У вас состоялся такой милый и славный разговор, а я пришла не вовремя и все испортила. А ты так добра и любезна, дорогуша, учитывая…

– Учитывая что, моя дорогая мисс Феба? Если вы предполагаете, что между мною и мистером Осборном Хэмли завязалась любовная интрижка, то сильно ошибаетесь. По-моему, я уже говорила вам об этом раньше. Пожалуйста, поверьте мне.

– Ах да! Припоминаю. А сестрица почему-то взяла себе в голову, что это был мистер Престон, если не ошибаюсь.

– Оба ваши предположения ошибочны, – с улыбкой сообщила Молли, пытаясь придать себе совершенно равнодушный вид, но при этом чувствуя, как лицо ее заливает предательский румянец, вызванный упоминанием о мистере Престоне.

Ей было трудно поддерживать разговор, поскольку голова ее была занята мыслями об Осборне, о его изменившемся внешнем виде, дурных предчувствиях и признаниях о жене – француженке, католичке, служанке. Молли дала волю своему воображению, пытаясь увязать все эти факты воедино, и обнаружила, что ей очень трудно одновременно внимать еще и бесконечной дружелюбной болтовне мисс Фебы. Однако же, когда ее надоедливый голос стих, девушка встрепенулась и машинально уловила эхо последних слов, еще звучавших у нее в ушах, каковые, судя по выразительному взгляду мисс Фебы и тому, что она услышала, означали некий вопрос. Мисс Феба поинтересовалась у нее, не хочет ли она составить ей компанию? Сама она собиралась наведаться к Гринстеду, продавцу книг в Холлингфорде, который, помимо своего основного занятия, был еще и агентом Книжного общества Холлингфорда: принимал подписку, вел счета, заказывал книги из Лондона и за небольшое вознаграждение позволял Обществу держать свои тома на полках его лавки. Последняя была центром всех новостей и рассадник слухов, если угодно, своеобразным клубом маленького городка. Его членами состояли все, кто претендовал на благородное происхождение. В сущности, он предлагал скорее испытание на право иметь аристократические замашки, нежели означал наличие некоей образованности или любви к литературе. Ни один владелец магазина или лавки и заикнуться не смел о членстве в нем, каким бы общим уровнем интеллектуального развития ни обладал и какой бы любовью к чтению ни отличался. Хотя он гордился обширным списком своих подписчиков, в коем числилось большинство окрестных семейств, некоторые из них рассматривали вступление в Книжное общество Холлингфорда в качестве долга, к которому их обязывало общественное положение, и нечасто пользовались своей привилегией в чтении книг. Были среди них и такие, как, например, миссис Гуденоу, которая втайне полагала чтение напрасной тратой времени, ибо его следовало бы с большей пользой употребить на вышивку, вязание или выпечку кондитерских изделий, но которая тем не менее принадлежала к нему для обозначения своего статуса. Точно так же многие славные, добродушные и по-матерински заботливые дамы сочли бы, что мир катится в тартарары, если бы у них не имелось в услужении очаровательной молоденькой горничной, которая сопровождала бы их после затянувшегося допоздна чаепития домой. Как бы там ни было, но Гринстед был самым подходящим местом для праздного времяпрепровождения. С этим были согласны все члены Книжного общества Холлингфорда. Молли поднялась наверх, дабы привести себя в надлежащий вид и быть готовой сопровождать мисс Фебу. Выдвинув же один из ящиков комода, она вдруг увидела аккуратно запечатанный конверт Синтии, в котором лежали банкноты, кои подруга задолжала мистеру Престону. Именно его Молли столь неохотно пообещала доставить по назначению, сыграв последний акт этой затянувшейся драмы. Молли с ненавистью взяла его в руки. На какое-то время она забыла о нем, но теперь, попавшись ей на глаза, конверт вновь напомнил о себе, и Молли оставалось только попытаться избавиться от него раз и навсегда. Она сунула его в карман в надежде на непредвиденную случайность, и в кои-то веки фортуна наконец улыбнулась ей.

Войдя в лавку Гринстеда, где по обыкновению уже обретались двое или трое посетителей, делавших вид, будто они рассматривают книги или вписывают в журнал заказов новые названия, она увидела среди них и мистера Престона. При их появлении он поклонился, ибо отказаться от подобной демонстрации хороших манер было решительно невозможно, но, метнув взгляд на Молли, помрачнел. В его представлении она была неразрывно связана с постигшим его унизительным поражением; кроме того, вид ее напомнил ему о том, что он желал бы забыть, как страшный сон, а именно: глубокую убежденность, которую внушила ему бесхитростная честность Молли, в том, что Синтия ненавидит и презирает его. Если бы мисс Феба заметила гримасу, исказившую его лицо, то могла бы запросто разубедить сестру в ее предположениях относительного него и Молли. Но мисс Феба, которая сочла неподобающим для незамужней женщины подойти к мистеру Престону, остановиться рядом и начать изучать содержимое полок в столь опасной близости от джентльмена, отыскала для себя благопристойный повод удалиться в другой конец лавки, дабы купить писчей бумаги. Молли сунула руку в карман и нащупала драгоценное письмо. Осмелится ли она подойти прямо к мистеру Престону и вручить ему конверт? В тот самый момент, когда Молли наконец собралась с духом и готова была приступить к действиям, мисс Феба, совершив покупку, обернулась и, окинув умилительным взглядом спину мистера Престона, прошептала ей:

– Полагаю, сейчас нам лучше пойти к Джонсону, а за книгами вернуться немного погодя.

Итак, они направились к Джонсону на другую сторону улицы, но, едва переступив порог торговца мануфактурными товарами, Молли стала терзаться угрызениями совести из-за собственной трусости, вынудившей ее упустить прекрасную возможность покончить с неприятным делом.

– Я скоро вернусь, – сказала она, как только мисс Феба занялась покупками.

И, не оглядываясь по сторонам, Молли бегом бросилась к Гринстеду. Она не сводила глаз с двери и потому точно знала, что мистер Престон из магазина не выходил. Когда девушка вбежала внутрь, он стоял у прилавка и разговаривал с Гринстедом. Молли, к его удивлению, почти насильно сунула ему в руку конверт и повернулась, чтобы выйти и присоединиться к мисс Фебе. У дверей лавки, возле самого порога, столбом застыла миссис Гуденоу, которая смотрела, как Молли передает конверт мистеру Престону. Ее округлившиеся от изумления глаза стали, казалось, еще круглее, почти как у совы. Привыкший к тайным делишкам, мистер Престон осознавал, что за ним наблюдают, а потому быстро сунул конверт в карман, не вскрывая его. Пожалуй, будь у него больше времени на раздумья, он не побрезговал бы открыто опозорить Молли, отказавшись брать у нее конверт, который она силой навязала ему.

А девушке предстоял еще один бесконечный вечер в обществе миссис Гибсон. Но на этот раз их ожидало и приятное развлечение – ужин, занявший, по крайней мере, целый час. Это была одна из причуд миссис Гибсон, вызывавшая у Молли невероятное раздражение, – совершать каждую церемонию в той же величественной манере для двоих присутствующих, что и для двадцати гостей. Итак, несмотря на то что и Молли, и ее мачеха, и Мария прекрасно знали о том, что никто к десерту не прикоснется, он тем не менее был водружен на стол с той же самой помпой, как если бы за ужином присутствовала Синтия, которая обожала миндаль и изюм, или мистер Гибсон, который не мог устоять перед финиками, хотя и неизменно протестовал против того, чтобы «людям их положения каждый вечер подавали церемонный десерт».

И сегодня миссис Гибсон извинилась перед Молли в тех же самых выражениях, которые использовала для мистера Гибсона:

– Не вижу здесь никаких излишеств или экстравагантности, поскольку есть его совершенно необязательно… я, например, не притрагиваюсь к нему никогда. Но смотрится это хорошо, а Мария должна понимать, какие требования предъявляются к каждодневному распорядку семьи, занимающей видное общественное положение.

На протяжении всего вечера мыслями Молли была далеко-далеко, хотя и вполне успешно притворялась, будто внимает тому, что говорила ей миссис Гибсон. Она думала об Осборне, его неожиданной и неоконченной доверительности, его больном виде; она спрашивала себя, когда же домой вернется Роджер, страстно желая (как она уверяла себя), чтобы это случилось поскорее, как ради Осборна, так и ради себя самой. Но потом она спохватилась. Какое ей дело до Роджера? Почему она должна с таким нетерпением ожидать его возвращения? Отныне это была привилегия Синтии; но он оставался для нее столь верным другом, что она не могла не думать о нем как о единственной надежде и опоре в те смутные времена, что предстояли ей в уже недалеком будущем. Затем ее мысли прочно занял мистер Престон и ее маленькая авантюра с его участием. Каким раздосадованным он выглядел! И как могла Синтия полюбить его настолько, чтобы вляпаться в эту пренеприятнейшую историю, которая, к счастью, закончилась! Молли продолжала предаваться своим размышлениям и фантазиям, даже не подозревая о том, что именно в этот вечер, не далее чем в полумиле от того места, где она сидела за шитьем, назревали события, со всей очевидностью доказывающие, что эта «пренеприятнейшая история» (как она называла ее в своем счастливом неведении) еще далеко не завершилась.

Летом скандалы спят, образно говоря. В эту пору им ничто не благоприятствует. Теплая погода, отдых за границей, работа в саду, обсуждение цветов и необходимость заготовки консервов на зиму сдерживают желание прихожан Холлингфорда перемывать косточки соседям на протяжении всего лета. Но когда вечера стали короче и люди начали собираться у каминов, ставя ноги в круг – не на решетку, что возбранялось категорически, – наступило самое подходящее время для доверительных разговоров. И во время пауз, нужных для того, чтобы подносы с чаем обошли всех сидящих за карточным столом, – когда те, кто был настроен миролюбиво, пытались прекратить оживленные дискуссии на тему «лишней взятки» и утомительной дамской привычки, «опершись на костыль, живописать мытарств военных быль»[126], – на поверхность всплывали крохи и обрывки дневных новостей, например: «Мартиндейл поднял цену на свои лучшие окорока на полпенни за фунт»; или «Это было неуместно со стороны сэра Гарри – заказать еще одну книгу по ветеринарной хирургии для Книжного общества. Мы с Фебой пытались прочесть ее, но она не представляет ровным счетом никакого интереса»; или «Хотела бы я знать, что предпримет мистер Эштон теперь, когда Нэнси собралась замуж! Она же прослужила у него последние семнадцать лет! Для женщины в ее возрасте весьма глупо строить матримониальные планы. Так я ей и сказала, когда встретила сегодня утром на рыночной площади!»

Собственно, в таком же духе разглагольствовала и мисс Браунинг в тот вечер, о котором идет речь. Перед нею на столе, обтянутом грубым зеленым сукном, лежали ее карты, в то время как сама она с аппетитом поглощала круглый фунтовый кекс, который ей подали у некоей миссис Дауэс, недавно перебравшейся на жительство в Холлингфорд.

– Замужество вовсе не так плохо, как вы о нем думаете, мисс Браунинг, – возразила миссис Гуденоу, вставая на защиту священного союза, в который сама она вступала целых два раза. – Если бы Нэнси встретила я, то высказала бы ей совершенно иную точку зрения. Как это славно – самой решать, что будет у вас на ужин, не прислушиваясь к чьим-либо советам.

– Если бы дело было только в этом! – с негодованием вскричала мисс Браунинг, выпрямляясь на стуле. – Я это делаю и сейчас и, пожалуй, не хуже, а то и лучше тех женщин, коим приходится еще и ублажать своих мужей.

– Никто не посмеет упрекнуть меня в том, что я не ублажала своих мужей, причем обоих, хотя Джереми отличался куда большей привередливостью в еде, нежели бедный Гарри Бивер. Но я всегда говорила им: «Предоставьте заботу о съестных припасах мне, так будет лучше, и вам не придется лишний раз тревожиться, зная, что вас ожидает. Желудок любит, когда его застают врасплох». И ни одному из них не довелось раскаиваться в своей доверчивости. Можете мне поверить, фасоль и бекон на вкус куда приятнее для Нэнси в ее собственном доме, чем «сладкое мясо»[127] и весенние цыплята[128], которых она готовила мистеру Эштону все эти семнадцать лет. Что до меня, то я могла бы рассказать кое-что куда более интересное, нежели замужество старой Нэнси, которая собирается выйти за вдовца с девятью детьми… Вот только если нынешняя молодежь предпочитает встречаться приватно, тайным образом, то мне, пожалуй, не стоит раскрывать их тайны.

– У меня нет ни малейшего желания выслушивать истории о тайных встречах молодых женщин с молодыми мужчинами, – заявила мисс Браунинг, гордо вскидывая голову. – Достаточно уже того, что они покрывают себя позором и бесчестьем, затевая любовную интрижку, не испросив на то позволения у своих родителей. Да, знаю, общественное мнение на этот счет изменилось, но, когда бедная Грация выходила замуж за мистера Байерли, он написал моему отцу прежде, чем сделал ей хотя бы один-единственный комплимент, ограничившись самыми тривиальными и обычными любезностями. Мои родители пригласили ее в отцовский кабинет – по ее словам, так страшно ей не было еще никогда в жизни – и сказали, что предложение очень хорошее и что мистер Байерли – достойный человек… И добавили, что надеются, что она будет вести себя подобающим образом, когда он придет к ним на ужин тем вечером. После этого ему было позволено навещать ее дважды в неделю до тех пор, пока они не поженились. Мы с мамой занимались рукоделием в полукруглом эркере в одном конце гостиной в доме священника, а Грация и мистер Байерли сидели в другом ее конце; а когда часы били девять и ему наступала пора уходить, мать неизменно привлекала мое внимание к какому-нибудь цветку или растению в саду. Я не хочу оскорбить никого из присутствующих, но я склонна рассматривать бракосочетание как слабость, к которой склонны даже самые достойные люди. Но уж если им суждено пожениться, то пусть они хотя бы покажут товар лицом и совершат сие таинство с подобающим достоинством и с соблюдением всех правил приличия. А если при этом допускаются оплошности, совершаются тайные встречи и прочее, то, по крайней мере, избавьте меня от необходимости слушать о них! Полагаю, сейчас ваш черед ходить, миссис Дауэс. Прошу прощения за свою откровенность по поводу брачного союза! Вот и миссис Гуденоу может подтвердить, что я всегда отличалась прямотой высказываний и суждений.

– Дело не в вашей откровенности, просто вы говорите вещи, с которыми я не согласна, мисс Браунинг, – заявила миссис Гуденоу, оскорбленная в самых лучших чувствах, но всегда готовая разыграть свои карты в случае необходимости.

Что же до миссис Дауэс, то она стремилась любым способом войти в самое изысканное общество Холлингфорда, чтобы возражать против того, за что выступала мисс Браунинг (которая, будучи дочерью покойного приходского священника, принадлежала к избранному кругу маленького городка), будь то обет безбрачия, замужество, двоемужество или многоженство.

И потому остаток вечера проходил вполне мирно, без малейшего намека на тайну, которую не терпелось раскрыть миссис Гуденоу, пока мисс Браунинг не отпустила пустяковое замечание, дабы заполнить молчание, возникшее во время очередной сдачи карт, долженствующее, по-видимому, иметь какое-то отношение ко всему сказанному ранее. Довольно неожиданно она заявила:

– Не знаю, что я должна была бы сделать, дабы какой-нибудь мужчина захотел бы превратить меня в свою рабыню.

Если она имела в виду матримониальную угрозу, нависшую над нею в ее розовых мечтах, то она могла быть спокойна. Но на это замечание никто не обратил никакого внимания, поскольку все слишком увлеклись игрой. И только когда мисс Браунинг пришлось уйти пораньше (потому что мисс Феба простудилась и осталась дома), миссис Гуденоу не выдержала и выпалила:

– Что ж! теперь я без помехи могу высказать все, что думаю об этом, и потому со всей ответственностью заявляю, что если кто и был рабом из нас двоих, пока Гуденоу был еще жив, то только не я. И вообще, со стороны мисс Браунинг было не очень-то вежливо выставлять напоказ свою девственность, когда в комнате, кроме нее, присутствуют еще четыре вдовы, на которых пришлось шестеро честных мужчин в качестве мужей. Прошу вас, никаких обид, мисс Эйри! – обратилась она к несчастной невысокой старой деве, которая обнаружила, что после ухода мисс Браунинг осталась единственной незамужней представительницей слабого пола. – Я могла бы рассказать ей об одной девице, которой она очень симпатизирует и которая на всех парах мчится к замужеству, причем действует столь хитро, что я попросту теряюсь, когда она назначает встречи в сумерках со своим возлюбленным, словно она – моя Салли или ваша Дженни. Да, кстати, зовут ее Молли, что, как мне представляется, свидетельствует о низком вкусе тех, кто нарек ее имечком, которое больше подошло бы посудомойке. При этом я вовсе не хочу сказать, будто она остановила свой выбор на каком-нибудь мужлане. Нет, она нашла себе настоящего красавчика, ловкого и умного молодого человека!

На лицах сидящих за столом дам отразилось напряженное любопытство, всем хотелось узнать, о ком идет речь, за исключением разве что хозяйки, миссис Дауэс, которая многозначительно улыбнулась одними глазами и выразительно поджала губы, пока миссис Гуденоу излагала свою историю. После чего с притворной скромностью заметила:

– Полагаю, вы имеете в виду мистера Престона и мисс Гибсон?

– А вы откуда узнали? – с удивлением вскричала миссис Гуденоу, поворачиваясь к ней. – Только не говорите, что от меня. В Холлингфорде полным-полно Молли, хотя все они, пожалуй, не занимают столь высокого положения, как она. Я совершенно уверена, что не называла ее.

– Нет! Но я все равно знаю. И у меня тоже найдется что порассказать вам, – сообщила миссис Дауэс.

– Неужели? Этого не может быть! – заявила в ответ миссис Гуденоу, которую переполняло любопытство и даже ревность, хотя и самую чуточку.

– Так и есть. Мой дядя Шипшенкс наткнулся на них на Парк-авеню – по его словам, он изрядно напугал их. А когда он намекнул мистеру Престону, что тот о чем-то секретничал со своей возлюбленной, молодой человек не стал этого отрицать.

– Ого! Что ж, если правда выплыла наружу, то и я расскажу вам о том, что стало известно мне. Вот только, дамы, мне бы не хотелось доставлять девочке неприятности, и потому я прошу вас сохранить в тайне то, что сейчас сообщу.

Разумеется, они пообещали – это было нетрудно.

– Моя Ханна, выйдя замуж за Тома Оукса, поселилась на Пирсонз-лейн. И вот с неделю тому собирала она тернослив, а мимо по тропинке быстрым шагом шла Молли Гибсон и, похоже, изрядно спешила на встречу с кем-то. А тут маленькая Анна-Мария Ханны возьми да и упади, и Молли (у девочки доброе сердце, следует признать) подхватила ее на руки, поэтому если у Ханны и были прежде какие-то сомнения, то после этого они рассеялись.

– Но ведь с ней никого не было, не так ли? – взволнованно поинтересовалась одна из дам, когда миссис Гуденоу сделала паузу, дабы расправиться со своим кусочком кекса, причем в самый напряженный момент.

– Да, не было. Я же говорила, что она как будто бы спешила на встречу с кем-то… И вскоре откуда ни возьмись из лесу позади Ханны выбегает мистер Престон и говорит: «Дайте мне чашку воды, добрая женщина, и поскорее, потому что одной леди стало дурно, с нею приключилась истерика или что-то в этом роде». Он не был знаком с Ханной. А вот Ханна прекрасно знала его. «Дурака Тома знают многие, а он – лишь некоторых», как гласит пословица, не в обиду мистеру Престону будь сказано, потому как его можно назвать кем угодно, но только не дураком. И вот что я еще вам скажу – то, что видела собственными глазами. Я видела, как только вчера она передала ему письмо у Гринстеда, а он смотрел на нее мрачнее тучи, потому что видел меня, а она – нет.

– Но это был бы вполне подходящий союз, – заметила мисс Эйри. – Почему же они делают из него столь непонятный секрет?

– Некоторые получают от этого удовольствие, – заявила миссис Дауэс. – Это добавляет пикантности в отношения, когда ухаживать приходится тайком.

– О да, это как посолить любимое блюдо, – встряла в разговор миссис Гуденоу. – Но я как-то не думала, что Молли Гибсон принадлежит к людям такого сорта, вот не думала, и все тут.

– Эти Гибсоны так высоко себя ставят? – вскричала миссис Дауэс, но слова ее прозвучали скорее как вопрос, нежели утверждение. – А миссис Гибсон сама нанесла мне визит.

– Еще бы, вы ведь почти наверняка станете пациенткой доктора, – вновь не удержалась от шпильки миссис Гуденоу.

– А мне она показалась очень приветливой и обходительной, хотя и поддерживает близкое знакомство с графиней и семейством в Тауэрз. Да и сама она – настоящая леди, обедает поздно, как я слышала, и во всем остальном сохраняет стиль и элегантность.

– Стиль! Ее стиль что-то уж слишком отличается от того стиля, коего придерживался Боб Гибсон, ее муж, когда впервые появился здесь. Уж он-то радовался и бараньей отбивной у себя в операционной, потому что я сомневаюсь, что в его доме камин разжигали где-либо еще. В те времена мы запросто величали его Бобом Гибсоном, но теперь об этом не может быть и речи, уж я скорее назову его трубочистом!

– Думаю, что ситуация для мисс Гибсон складывается не самым лучшим образом, – заметила одна из дам, которой не терпелось вернуть разговор в прежнее русло.

Но стоило миссис Гуденоу услышать это замечание, вполне естественное после сделанных ею разоблачений, как она тут же набросилась на адресанта.

– Не вижу здесь ничего дурного. И вообще, я бы попросила вас воздержаться от употребления подобных выражений в отношении Молли Гибсон, которую я знаю еще с пеленок. Да, это выглядит странно, если вам так угодно. Но я и сама отличалась в молодости некоторыми странностями. Например, я не могла заставить себя съесть ни единой ягодки крыжовника, зато собирала его за милую душу. Что ж, у каждого свои вкусы, и они могут не совпадать с предпочтениями мисс Браунинг, которая хотела бы, чтобы все ухаживания происходили под самым носом у семьи. Я же позволила себе всего лишь выразить удивление, что здесь замешана Молли Гибсон. Я бы скорее подумала, что на ее месте оказалась эта хитрая лиса и кокетка, которую они называют Синтией. Одно время я даже готова была поклясться, что мистер Престон увивается именно за нею. А теперь, дамы, позвольте пожелать вам покойной ночи. Я терпеть не могу напрасных расходов и готова биться об заклад, что Салли опять оставила свечу в лампе и та сгорела до фитиля, вместо того чтобы погасить ее, как я сто раз говорила ей, даже если она должна дожидаться моего возвращения.

Итак, перед тем как расстаться, дамы присели друг перед другом в реверансе, не забыв при этом поблагодарить миссис Дауэс за чудесный вечер, который она им устроила. Подобная любезность представляется нам старомодной, но о ней всегда помнили в те времена.

Глава 47. Скандал и его жертвы

Вернувшись в Холлингфорд, мистер Гибсон обнаружил, что накопившиеся дела требуют его безотлагательного внимания, и посему был склонен жаловаться на последствия двухдневного отпуска, результатом чего стала повышенная нагрузка и дополнительная работа на протяжении всей следующей недели. У него практически не было времени на общение с семьей, и он вынужден был немедленно отправиться по срочным вызовам. Но Молли сумела перехватить его в холле, когда он уже готовился облачиться в свое пальто, и прошептать ему на ухо:

– Папа! Вчера к нам приходил мистер Осборн Хэмли в надежде повидать тебя. Он выглядел очень больным и явно напуганным состоянием своего здоровья.

Мистер Гибсон повернулся к дочери и пристально посмотрел на нее, но после недолгого молчания ограничился тем, что сказал:

– Я заеду к нему, только не говори своей матери, куда я направился. Надеюсь, ты не рассказывала ей об этом?

– Нет, – ответила Молли. В разговоре с миссис Гибсон она лишь упомянула о визите Осборна, но ни словом не обмолвилась о том, что стало его причиной.

– И не говори ей ничего: в том нет нужды. Сегодня у меня решительно нет времени, чтобы заехать к нему, но я все-таки заеду.

Было в поведении отца нечто такое, что обескуражило Молли, поскольку она уже убедила себя, что явное нездоровье Осборна вызвано сугубо «нервическими» причинами, под которыми имела в виду воображаемые хвори. Девушка вспомнила выражение удовлетворения, появившееся у него на лице при виде растерянности мисс Фебы, и решила, что человек, полагающий себя в смертельной опасности, никак не мог обменяться с нею столь веселым и насмешливым взглядом. Но теперь, глядя на посерьезневшего отца, Молли как будто снова пережила потрясение, испытанное ею в тот момент, когда она увидела, насколько сильно изменился Осборн. Все это время миссис Гибсон занималась тем, что читала письмо от Синтии, которое мистер Гибсон привез с собой из Лондона. Учитывая, сколь высоки были почтовые расходы, следовало пользоваться любой оказией для приватной доставки, а Синтия собиралась в такой спешке, что забыла дома множество вещей и теперь составила целый перечень того, что требовалось ей незамедлительно. Молли подивилась тому, что письмо было адресовано не ей; при этом она не могла понять причину отчужденности, которую явно испытывала к ней Синтия. Синтия сама пыталась отделаться от этого неприятного чувства, называя себя «неблагодарной», но горькая правда заключалась в том, что она полагала, будто уронила себя в глазах Молли, и потому ничего не могла с собой поделать, отворачиваясь от той, кто знал о ней столь неблаговидные вещи. Она полностью отдавала себе отчет в том, что Молли добровольно приняла решение и пришла ей на помощь, пусть даже это было противно ее натуре. Она также прекрасно знала, что Молли никогда не станет вспоминать ее прошлые грехи и ошибки. Но осознание того, что открытая и искренняя девушка узнала о том, что она, Синтия, повинна в интригах, охладило ее пыл и заставило стать намного сдержанней в общении с подругой. Сколько бы Синтия ни упрекала себя в неблагодарности, в душе она радовалась тому, что находится вдалеке от Молли. Ей было неловко разговаривать с нею так, словно ничего не случилось, ей было неловко писать ей о забытых лентах и кружевах, когда в последний раз они говорили совсем о других вещах, вызвавших у нее столь бурную реакцию. Итак, миссис Гибсон, держа письмо в руке, зачитывала вслух короткие отрывки из новостей, перемежающихся замечаниями о том, что именно требовалось Синтии.

– Очевидно, Хелен больна не очень серьезно, – заметила наконец Молли, – иначе Синтии не понадобился бы ее розовый муслин и венок из маргариток.

– Не понимаю, с чего ты это взяла, – с некоторой резкостью отозвалась миссис Гибсон. – Хелен вовсе не такая эгоистка, чтобы неотлучно держать Синтию при себе, какой бы больной она ни была. Я бы ни за что не согласилась отпустить Синтию в Лондон, если бы полагала, что ей придется все время находиться в гнетущей атмосфере больничной палаты. Кроме того, Хелен наверняка пойдут на пользу жизнерадостные и яркие рассказы Синтии о том, на каких замечательных приемах и вечеринках она побывала. Даже если Синтия и недолюбливает шумное веселье, я бы хотела, чтобы она пожертвовала собой и бывала в свете как можно чаще, исключительно ради блага самой Хелен. В моем представлении ухаживать за больным – значит думать не только о собственных чувствах и желаниях, а стараться скрасить ему утомительные часы недуга. Увы, в отличие от меня, очень немногие склонны задумываться о таких вещах! – Здесь миссис Гибсон сочла возможным испустить глубокий вздох, прежде чем продолжить чтение письма Синтии.

Насколько могла судить Молли, выслушав эту крайне сбивчивую и невнятную эпистолу[129], Синтия действительно была рада возможности утешить и подбодрить Хелен, но при этом легко соглашалась принять участие в маленьких увеселениях и торжествах, коим не было числа в доме дяди даже в мертвый сезон. Один раз миссис Гибсон наткнулась на имя мистера Гендерсона, после чего принялась загадочно хмыкать, что было совершенно излишне, кстати говоря, поскольку Синтия всего лишь отметила, что «…мать мистера Гендерсона посоветовала моей тете проконсультироваться у некоего доктора Дональдсона, о котором говорят как о большом знатоке таких болезней, как у Хелен, но мой дядя не до конца уверен в его профессиональной порядочности». Затем следовало ласковое и тщательно выписанное послание Молли, содержавшее в себе намного больше намеков, нежели глубокая благодарность за те хлопоты, что ей пришлось испытать ради Синтии. На этом письмо заканчивалось, и Молли ушла к себе в подавленном расположении духа, сама не зная почему.

Операция леди Камнор прошла весьма успешно, и через несколько дней ее должны были перевезти в Тауэрз, дабы она набиралась сил на свежем деревенском воздухе. Этот случай чрезвычайно заинтересовал мистера Гибсона, тем более что его мнение оказалось единственно верным, а один или два медицинских светила из Лондона были посрамлены. Как следствие, с ним теперь часто консультировались и на него ссылались, пока миледи выздоравливала. И, поскольку практика в Холлингфорде по-прежнему отнимала у него массу времени и ему к тому же надо было написать несколько профессиональных писем своим собратьям по ремеслу в Лондоне, добрый доктор обнаружил, что ему чрезвычайно затруднительно изыскать три или четыре свободных часа, дабы наведаться в Хэмли и осмотреть Осборна. Тем не менее он написал ему с просьбой немедленно сообщить о своих симптомах как можно подробнее, и полученный им ответ внушил некоторую надежду на то, что дело не требует особой срочности. Осборн, в свою очередь, категорически возражал против того, чтобы мистер Гибсон приезжал в Хэмли только ради того, чтобы повидаться с ним. Итак, визит был перенесен на более «удобный» срок, который зачастую оказывается запоздалым.

Тем временем назойливые слухи о встречах Молли с мистером Престоном, ее тайной переписке с ним и приватных разговорах в уединенных местах набирали силу, принимая форму самого настоящего скандала. Скромная невинная девушка, ходившая по улицам городка и даже не подозревавшая о том, что стала объектом досужих домыслов, сама того не замечая, превратилась в паршивую овцу Холлингфорда. Слуги подслушали кое-что из того, о чем рассуждали их хозяйки в своих гостиных, и с присущей необразованным людям грубостью преувеличили смысл и значение того, что им стало известно. Вскоре и мистер Престон узнал о том, что ее имя связывают с его именем, однако едва ли представлял ту степень накала, которая свойственна шумихе и сплетням в маленьком городке. Он лишь посмеялся про себя, но не сделал и шагу, дабы исправить ошибку. «Так ей и надо, – сказал он себе. – Будет знать, как совать нос в чужие дела». Он почувствовал себя отмщенным за то внутреннее неудобство, которое испытал, когда она пригрозила обратиться к леди Гарриет, и унижение, постигшее его после осознания, что они с Синтией обсуждали эту историю, что вылилось в неприязнь одной и презрение другой. Кроме того, начни он все отрицать, то о его попытках принудить Синтию сдержать слово и выйти за него замуж могло стать известно куда больше, чем ему хотелось бы. Он злился на себя за то, что по-прежнему любит Синтию, хотя и, разумеется, по-своему. Он говорил себе, что многие женщины, занимающие куда более высокое положение и обладающие значительным состоянием, отдали бы что угодно, лишь бы заполучить его; вдобавок некоторые из них были настоящими красавицами. Он спрашивал себя, почему он оказался таким непроходимым дураком, продолжая домогаться девушки, у которой нет ни гроша за душой, к тому же переменчивой, как весенний ветер? С логической точки зрения, ответ выглядел глупо, но от этого не переставал быть правдой. Синтия оставалась Синтией, и заменить ее не смогла бы и сама Венера. Уже хотя бы в этом мистер Престон был честен с самим собой, в отличие от многих достойных мужчин, которые, решив сочетаться браком, с потрясающим легкомыслием отворачивались от недосягаемого, предпочитая достижимое, не умея определиться со своими чувствами и надеждами, пока не находили женщин, соглашавшихся стать их женами. Но никто и никогда не смог бы стать для мистера Престона тем, кем была и оставалась для него Синтия, несмотря на то, что иногда он готов был задушить ее собственными руками. И потому Молли, вставшая между ним и объектом его желаний, едва ли могла рассчитывать на его благосклонность или дружеское содействие.

По прошествии некоторого времени, не столь уж долгого после приснопамятного вечера у миссис Дауэс, Молли наконец поняла, что люди поглядывают на нее искоса, со скрытым неодобрением и шепчутся за ее спиной. Миссис Гуденоу без всякого стеснения силой потащила внучку за собой, когда та остановилась на улице, чтобы поболтать с Молли, и уговор между ними о долгой совместной прогулке был нарушен под каким-то нелепым предлогом. Кое-кому из своих подруг миссис Гуденоу объяснила собственное поведение следующим образом:

– Понимаете, я не вижу ничего плохого в том, что девушка встречается со своим возлюбленным здесь и там, но уж если о ней начинают ходить всякие разговоры – а имя Молли Гибсон уже давно у всех на устах, – то я полагаю своим прямым долгом перед Бесси, доверившей мне Аннабеллу, сделать так, чтобы ее дочь не видели вместе с девицей, которая настолько дурно устраивает свои дела, что ее обсуждают на каждом углу. Я придерживаюсь того принципа – и можете мне поверить, на него действительно можно положиться, – что женщина должна отдавать себе отчет в том, что делает, дабы не стать предметом для порицания. А уж если о ней говорят все кому не лень, то лучшее, что могут сделать ее подруги, это видеться с нею как можно реже до той поры, пока разговоры не утихнут. Поэтому Аннабелла не станет дружить с Молли Гибсон, во всяком случае, в этот свой приезд.

Долгое время обе мисс Браунинг пребывали в полном неведении относительно того, что злые языки уже вовсю полощут имя Молли. По общему мнению, мисс Браунинг обладала «вспыльчивым нравом», и потому в разговорах с нею все старались не навлечь на себя ее гнев, обронив хотя бы самое безобидное замечание в адрес тех бессловесных созданий, коих она взяла под свое крыло. Она могла упрекать и бранить их сама, что и проделывала неоднократно; она во всеуслышание похвалялась тем, что никогда не щадила их, но более никто не смел прикасаться к ним, возводя на них хулу. А вот мисс Феба подобного ужаса не внушала никому, и единственная причина, по которой она не узнала обо всем с самого начала, заключалась в том, что сама она, хотя и не была розой, но жила подле розы. Кроме того, она обладала настолько чувствительной натурой, что даже толстокожая миссис Гуденоу держала язык за зубами, дабы не причинять ей боли, и лишь вновь прибывшая миссис Дауэс в своем невежестве упомянула гулявшие по городу слухи, полагая, что мисс Феба непременно должна узнать о них. Мисс Феба немедленно засыпала ее вопросами, после чего со слезами на глазах заявила, что не верит ни одному из полученных ответов. Она совершила настоящий подвиг, на протяжении целых четырех или пяти дней храня в тайне от своей сестры Салли все, что ей довелось узнать, пока однажды вечером мисс Браунинг не обратилась к ней со следующей речью:

– Феба! У тебя или есть причина для тайных вздохов, или ее нет. Если таковая у тебя имеется, то твой долг состоит в том, чтобы немедленно изложить ее мне! А если ее нет, то ты должна отказаться от дурной привычки, которой вот-вот обзаведешься.

– Ах, сестра! Ты действительно полагаешь, что чувство долга требует, чтобы я рассказала тебе все? Это стало бы для меня утешением, но я думаю, что не должна делать этого, ибо мои слова повергнут тебя в отчаяние.

– Какой вздор! Я так часто размышляю о неизбежности бед и несчастий, что готова встретить любые дурные вести с полным спокойствием и самообладанием. Кроме того, когда давеча за завтраком ты обронила, что намерена прибраться у себя в шкафу, я поняла, что назревает катастрофа, хотя, разумеется, и не могла судить о ее масштабах. Что, банк «Хайчестер» все-таки лопнул?

– Ах нет, сестра! – ответила мисс Феба, пересаживаясь поближе к мисс Браунинг на софу. – Как ты могла подумать такое? Мне очень жаль, что я сразу не рассказала тебе всего, раз тебе приходят в голову подобные мысли!

– Предупреждаю тебя, Феба, не вздумай скрывать от меня что-либо. Я и впрямь решила, судя по твоему поведению, что мы разорены. Ты совершенно отказалась от мяса за ужином и все время вздыхаешь. Итак, выкладывай: что случилось?

– Не знаю, как и сказать тебе, Салли. Я в полной растерянности. – И мисс Феба заплакала.

Мисс Браунинг взяла ее за руку и легонько встряхнула.

– Можешь рыдать сколько твоей душе угодно, но после того, как расскажешь мне все. А сейчас, дитя мое, когда ты держишь меня в подвешенном состоянии, плакать не надо.

– Молли Гибсон лишилась своего доброго имени. Вот так.

– Этого не может быть! – с негодованием заявила в ответ мисс Браунинг. – Как только у тебя язык повернулся повторять такие сплетни о дочери бедной Мэри! Чтобы я больше не слышала ничего подобного!

– Я не виновата. Мне все рассказала миссис Дауэс… А еще она сказала, что об этом говорит весь город. Я ответила ей, что не верю ни единому ее слову. И я решила сохранить все в тайне от тебя… Думаю, что если бы и дальше носила все это в себе, то непременно слегла бы. Ох, сестра! Куда это ты собралась?

Мисс Браунинг, не говоря ни слова, поднялась на ноги и в решительной и величественной манере направилась прочь из комнаты.

– Я сейчас надену шляпку и все остальное, а потом нанесу визит миссис Дауэс и заставлю ее взять обратно свои лживые слова.

– Прошу тебя, не называй их «лживыми», это немного чересчур. Давай скажем «досужие домыслы», потому что я не думаю, что она повторила их со зла. Кроме того… а вдруг они окажутся правдой? Признаюсь тебе, сестра, они тяжким камнем легли мне на сердце, слишком многое может оказаться правдой.

– Что именно? – скептически вопросила мисс Браунинг, застыв посреди комнаты в позе непреклонной уверенности в собственной правоте.

– Например… мне сказали, что Молли передала ему письмо.

– Кому это «ему»? Разве можно понять что-либо в этой истории, которую ты рассказываешь мне так бестолково? – Мисс Браунинг опустилась на первый попавшийся стул, решив по возможности сохранять терпение.

– «Ему» – это мистеру Престону. Причем это должно быть правдой, потому что ее не оказалось рядом, когда я захотела спросить у нее, а будет ли голубой при свечах выглядеть зеленым, как уверял меня тот молодой человек… Она перебежала через улицу, а в этот самый момент миссис Гуденоу как раз входила в лавку, что и подтвердила впоследствии.

Отчаяние мисс Браунинг оказалось сильнее ее гнева, поэтому она ограничилась тем, что сказала:

– Феба, ты сведешь меня с ума. Рассказывай, что ты узнала от миссис Дауэс, причем хоть раз в жизни постарайся сделать это внятно и связно.

– Я и стараюсь, причем изо всех сил, рассказать тебе обо всем по порядку.

– Что ты услышала от миссис Дауэс?

– То, что Молли и мистер Престон водят дружбу, словно она – горничная, а он – садовник. То, что они встречаются в самых неподобающих местах и в самое неподходящее время… Она падает в обморок ему на руки, гуляет с ним по вечерам, они переписываются и передают друг другу послания из рук в руки… Видишь ли, сестрица, однажды я и сама была свидетелем кое-чего. Я собственными глазами видела, как она перебежала через дорогу к Гринстеду, где находился и мистер Престон, а ведь мы только что ушли оттуда… При этом Молли держала в руке письмо, которого у нее больше не было, когда она вернулась обратно, запыхавшаяся и раскрасневшаяся. Но тогда я не подумала ничего такого, а сейчас об этом говорит весь город, возмущаясь ее поведением, и люди заявляют, что теперь они должны пожениться. – Мисс Феба всхлипнула и вновь залилась слезами.

Впрочем, уже в следующее мгновение она встрепенулась, приходя в себя после хорошей оплеухи. Над нею, дрожа от гнева, возвышалась мисс Браунинг.

– Феба, если я еще раз услышу от тебя что-нибудь подобное, то сию же минуту выгоню из дома!

– Я всего лишь пересказала тебе то, о чем говорила миссис Дауэс, а ты сама спрашивала меня, что случилось, – смиренно ответствовала мисс Феба. – Салли, ты не должна была делать этого.

– Не имеет значения, что я должна была сделать, а что – нет. Не об этом надо сейчас думать. Теперь мне предстоит решить, как положить конец всем этим лживым сплетням.

– Но, Салли, они вовсе не лживые, если уж ты предпочитаешь называть их так. Боюсь, некоторые вещи имели место быть на самом деле, хотя я заявила, что не верю, когда миссис Дауэс рассказывала мне о них.

– Если я отправлюсь к миссис Дауэс и она повторит мне свой рассказ, боюсь, я залеплю ей пощечину или надеру уши, поскольку мне невыносима мысль о том, что о дочери бедной Мэри ходят такие грязные слухи, словно это нечто столь же забавное, как и свинья Джеймса Хоррокса с двумя головами, – заявила мисс Браунинг, размышляя вслух. – И всем будет только хуже. Феба, мне очень жаль, что я отвесила тебе затрещину, но я готова вновь надрать тебе уши, если ты опять начнешь рассказывать все эти вещи.

Феба присела рядом с сестрой, взяла ее высохшую руку в свои и начала поглаживать, тем самым давая понять, что принимает извинения.

– Если я захочу побеседовать об этом с Молли и девочка примется все отрицать, то можно будет подумать, будто она и впрямь такая распущенная, как о ней говорят. Нет, это никуда не годится. Миссис Гуденоу… Но она тупая ослица, даже если мне удастся переубедить ее, то она, в свою очередь, не сможет убедить более никого. Нет, миссис Дауэс, которая рассказала тебе эту историю, повторит ее мне, а я крепко стисну ладони в муфте, чтобы не вспылить и сохранить мир. А когда я выслушаю все, что там есть выслушать, то передам это дело в руки мистера Гибсона. Именно так я и поступлю. И не возражай понапрасну, Феба, потому что я не стану тебя слушать.

Мисс Браунинг отправилась к миссис Дауэс и довольно вежливо принялась наводить справки насчет тех слухов, что гуляли по Холлингфорду относительно Молли и мистера Престона. Миссис Дауэс попалась в приготовленную для нее ловушку, рассказав все реальные и вымышленные обстоятельства этой истории, даже не подозревая о том, что над головой у нее сгущаются тучи, готовые разразиться грозой, как только она закончит. Увы, она была лишена того глубокого и трепетного почтения к мисс Браунинг, кое не позволяло многим дамам Холлингфорда оправдываться, если она упрекала их в чем-либо. Миссис Дауэс решила постоять за себя, утверждая, что не солгала ни единым словом, когда живописала свежий скандал, в который, по ее словам, она не верила, в отличие от многих других. Она представила столь убедительные доказательства своей правоты, что мисс Браунинг была буквально раздавлена ими, и в самом конце оправдательной речи миссис Дауэс уже не перебивала ее и выглядела откровенно жалко.

– Что ж, – изрекла она, наконец поднимаясь со стула, – мне остается лишь сожалеть, что я дожила до этого дня. Для меня это такой же удар, как если бы я узнала о том, что в подобном поведении повинны моя собственная плоть и кровь. Полагаю, что должна извиниться перед вами, миссис Дауэс, за свои слова, но сегодня у меня не хватит на это духу. Я не должна была говорить так, как говорила, однако к нашему делу это не имеет никакого касательства, сами понимаете.

– Надеюсь, теперь вы сами видите, что я лишь повторяла то, что услышала из надежных источников, мисс Браунинг, – ответствовала миссис Дауэс.

– Дорогая моя, не стоит повторять зло, о котором вы узнали из достоверного источника, если только вы не собираетесь исправить его, рассказывая о нем, – произнесла мисс Браунинг, кладя руку на плечо миссис Дауэс. – Меня нельзя назвать добродетельной особой, но я знаю, что такое хорошо, и потому говорю вам: прислушайтесь к моему совету. А теперь, полагаю, самое время попросить у вас прощения за то, что я набросилась на вас, но, Господь свидетель, вы причинили мне сильную боль. Вы ведь простите меня, не правда ли, дорогая?

Миссис Дауэс почувствовала, как дрожит рука, лежавшая у нее на плече, и поняла, в каком смятении и душевном расстройстве пребывает мисс Браунинг, посему ей было не трудно даровать свое прощение. После этого мисс Браунинг отправилась к себе домой, едва удостоив Фебу нескольких слов, которая, впрочем, поняла, что сестра получила подтверждение своих опасений, и потому ей не требовались дополнительные объяснения, почему та почти не притронулась к обеду, отделываясь междометиями и бросая по сторонам печальные взгляды. Спустя некоторое время мисс Браунинг присела к столу и написала короткую записку. Потом она позвонила в колокольчик и велела маленькой служанке, явившейся на ее зов, доставить письмо мистеру Гибсону, а если того не случится дома, то позаботиться о том, чтобы он получил его немедленно по возвращении. После этого она вышла из комнаты и надела свой воскресный капор, и мисс Феба поняла, что сестра пригласила мистера Гибсона прийти и выслушать рассказ о слухах, напрямую касающихся его дочери. Сведения, полученные мисс Браунинг, и стоящая перед нею задача вызывали у нее глубокую озабоченность. Она не находила себе места и беспричинно злилась на мисс Фебу, а вязальные нитки с коротким и сухим треском рвались у нее в руках, когда она вздумала занять себя чем-либо. Когда же раздался стук в дверь – в хорошо всем известной и безошибочной манере доктора, – мисс Браунинг сняла очки и уронила их на ковер, отчего они разбились. После этого она попросила мисс Фебу покинуть комнату, словно та обладала дурным глазом и могла принести несчастье. Ей очень хотелось выглядеть естественной, но она тут же с отчаянием сообразила, что не помнит, как обычно принимала доктора – сидя или стоя.

– Итак! – жизнерадостно провозгласил мистер Гибсон, переступая порог. – Что у нас стряслось? – И, потирая озябшие руки, направился к огню. – Полагаю, что-то с Фебой. Надеюсь, у нее вновь не случился приступ судорог? Впрочем, это легко поправить целебной дозой.

– Ах! Мистер Гибсон, как бы мне хотелось, чтобы это действительно была Феба или даже я! – ответствовала мисс Браунинг, дрожа всем телом.

Заметив ее волнение, он терпеливо присел рядом и по-дружески взял ее за руку.

– Не спешите, успокойтесь. Полагаю, на самом деле все не так плохо, как вам представляется. Впрочем, посмотрим. В этом мире, как бы мы ни бранили его, полно добрых людей, готовых прийти на помощь.

– Мистер Гибсон, – начала она, – это из-за вашей Молли я так расстроена. Все вышло наружу, и да поможет теперь Господь нам обоим и бедной девочке тоже, потому что я уверена, что ее сбили с пути истинного, поскольку по собственной воле она бы не сделала ничего дурного!

– Молли! – воскликнул он, отказываясь верить ее словам. – Что же такого сделала или сказала моя малышка Молли?

– Ах! Мистер Гибсон, я даже не знаю, как сказать вам. Я бы никогда не посмела и помыслить об этом, если бы меня не убедили в обратном, причем против моего желания.

– По крайней мере позвольте мне выслушать то, что услышали вы, – сказал он, кладя локоть на стол и прикрывая глаза рукой. – Не то что бы я боялся того, что вы могли услышать о моей девочке, – продолжал он. – Вот только в этом рассаднике сплетен всегда лучше знать, о чем говорят люди.

– Говорят… Ах! Как мне рассказать вам об этом?

– Продолжайте же, прошу вас! – сказал он, убирая руку, и глаза его сверкнули. – Я все равно не поверю, так что ничего не бойтесь!

– Боюсь, вам придется в это поверить. Я бы тоже не поверила, будь на то моя воля. Она вступила в тайную переписку с мистером Престоном!

– Мистер Престон! – воскликнул он.

– И встречается с ним в самых неподобающих местах и в крайне неподходящее время – в темноте… и падает в обморок ему… ему на руки, если вы позволите мне быть откровенной. Об этом говорит весь город.

Мистер Гибсон вновь прикрыл глаза рукой и застыл в неподвижности, поэтому мисс Браунинг решила продолжать, добавляя к картине все новые штрихи:

– Мистер Шипшенкс видел их вместе. Они обменялись письмами в лавке Гринстеда, она вбежала за ним туда.

– Помолчите немного, хорошо? – попросил мистер Гибсон, опуская руку, и взгляду мисс Браунинг открылось его угрюмое лицо. – Я услышал достаточно. Можете не продолжать. Я сказал, что не поверю в это, и я действительно не верю. Полагаю, что должен поблагодарить вас за то, что вы мне рассказали, но пока еще не могу.

– Мне не нужна ваша благодарность, – чуть не плача, заявила мисс Браунинг. – Я подумала, что вы должны знать об этом, потому что… хотя вы и женились во второй раз, я не могу забыть о том, что когда-то вы были мужем дорогой Мэри, а Молли – ее ребенок.

– Я бы предпочел более не говорить об этом сейчас, – сказал он, пропустив последние слова мисс Браунинг мимо ушей. – Я могу не справиться с собой, что было бы весьма прискорбно. Мне хочется только одного – встретить мистера Престона и отстегать его хлыстом до потери сознания. Жаль, что у меня пока нет средства пресечь эти клеветнические слухи. Но я непременно укорочу кое-кому язык. Моя маленькая девочка! Что же она такого им сделала, раз они так ополчились против нее?

– Честное слово, мистер Гибсон, боюсь, что это правда. Я бы не послала за вами, если бы не провела расследование сама. Прошу вас убедиться в их правоте, прежде чем прибегать к насилию – порке хлыстом или отравлению.

Со всей непоследовательностью охваченного гневом человека мистер Гибсон расхохотался.

– Что же я такого сказал насчет порки хлыстом или отравления? Или вы полагаете, что я позволю, чтобы имя Молли вываляли в грязи еще и из-за того, что я прибегну к насилию? Слухи улягутся сами так же, как и появились. Время покажет всю их лживость.

– Не думаю, что это случится, и мне очень жаль, – сказала мисс Браунинг. – Вы должны сделать что-либо, вот только я не знаю, что именно.

– Я отправлюсь домой и спрошу Молли, что все это значит, – вот что я намерен сделать. Это же нелепо… зная Молли так, как знаю ее я… нелепо и смехотворно. – Он поднялся и быстрым шагом прошелся по комнате, коротко и неестественно посмеиваясь. – Интересно, что станут говорить дальше? «Сатана всегда найдет недостойное дело для праздных языков».

– Прошу вас, не поминайте Вельзевула в этом доме. Никто не знает, что может случиться, если отзываться о нем с пренебрежением, – взмолилась мисс Браунинг.

А доктор продолжал, не обращая на нее внимания и разговаривая сам с собой:

– Вообще-то, было бы неплохо уехать отсюда, но какую пищу для скандалов и пересудов даст столь глупый поступок! – Мистер Гибсон ненадолго погрузился в молчание, а затем, сунув руки в карманы и опустив глаза долу, продолжил метаться по комнате. Внезапно он подошел к стулу, на котором восседала мисс Браунинг, и остановился перед нею. – Я веду себя крайне неблагодарно, а ведь вы в очередной раз выказали мне свое истинно дружеское расположение. Правда это или ложь, но я должен был узнать об этом скандале. И вам, несомненно, было чрезвычайно неприятно рассказывать мне о нем. Благодарю вас от всего сердца.

– Честное слово, мистер Гибсон, если бы слухи были ложными, я бы не стала говорить о них, а позволила бы им утихнуть своим чередом.

– И все равно, они не могут быть правдой! – упрямо возразил он, выпуская ее ладонь, которую сжал в порыве благодарности.

Мисс Браунинг лишь покачала головой.

– Я всегда буду любить Молли в память о ее матери, – сказала она. С ее стороны это была нешуточная уступка. Но отец девушки принял ее в штыки.

– Вы бы лучше любили ее ради нее самой. Она не совершила ничего, чтобы запятнать свое честное имя. А сейчас я, с вашего позволения, прямиком направлюсь домой и постараюсь узнать правду.

– Можно подумать, будто бедная девочка, которую уже вовлекли в такое непотребство, постесняется солгать, – прокомментировала мисс Браунинг последние слова мистера Гибсона, но у нее достало благоразумия озвучить свое мнение только после того, как он оказался вне пределов слышимости.

Глава 48. Невинная грешница

Опустив голову, словно преодолевая сопротивление сильного ветра, хотя в воздухе не ощущалось даже легкого дуновения, мистер Гибсон быстрым шагом направлялся к собственному дому. Вот он позвонил в колокольчик, что было крайне необычно с его стороны. Дверь ему отворила Мария.

– Ступайте и скажите мисс Молли, что ее ждут в столовой. Не говорите, кто именно ждет.

Было в манерах мистера Гибсона нечто такое, что заставило Марию повиноваться ему беспрекословно, несмотря на удивленный вопрос Молли:

– Меня ждут? Но кто, Мария?

Войдя в столовую, мистер Гибсон закрыл за собой дверь, чтобы хоть немного побыть в одиночестве. Он подошел к камину, оперся о каминную полку и опустил голову на руки, чтобы собраться с мыслями и успокоить бешено стучащее сердце.

Дверь отворилась. Он понял, что на пороге стоит Молли, еще до того, как раздался ее изумленный возглас:

– Папа!

– Тише! – сказал он, рывком поворачиваясь к ней. – Закрой дверь. Иди сюда.

Она подошла к нему, спрашивая себя, что происходит. Мысли ее немедленно обратились к Хэмли.

– Это Осборн? – затаив дыхание, задала она вопрос.

Не будь мистер Гибсон настолько взволнован, что утратил способность судить здраво, эти два слова доставили бы успокоение.

Но вместо того, чтобы позволить себе искать утешения в косвенных уликах, он сказал:

– Молли, что я слышу? Неужели ты поддерживаешь тайные отношения с мистером Престоном? Встречаешься с ним в укромных местах, скрытно обмениваешься с ним письмами?

Хотя он и утверждал, что не верит этому, и в глубине души действительно не верил, голос его прозвучал резко и жестко. Лицо его было бледным и нахмуренным, и, когда он впился в Молли настойчивым и проницательным взглядом, девушка содрогнулась всем телом. Однако при этом она не сделала попытки отвести глаза. Если она ответила не сразу, то только потому, что быстро обдумывала обещание, данное Синтии. Пауза длилась всего мгновение, но тому, кто ожидал взрыва негодования и бурного отрицания, она показалась вечностью. Он крепко взял дочь за тонкие запястья, когда она подошла к нему; движение это было непроизвольным, но по мере того, как его охватывало все большее нетерпение в ожидании ответа, он сжимал ее руки стальными тисками все сильнее и сильнее, пока Молли не вскрикнула от боли. Мистер Гибсон отпустил ее, и глаза девушки наполнились слезами при взгляде на красные пятна, оставшиеся на коже: он, ее отец, позволил себе так обойтись с нею! В тот момент его поступок показался ей куда более невозможным и странным, чем то, что он, очевидно, узнал правду, пусть даже приукрашенную и искаженную. Она с детской непосредственностью протянула ему руки, но если она рассчитывала на то, что он пожалеет ее, то ошиблась.

– Фу! – сказал он, мельком взглянув на покраснение. – Это ерунда, сущая ерунда. Отвечай мне. Ты… ты встречалась с этим человеком наедине?

– Да, папа, встречалась, но в этом нет ничего дурного.

Мистер Гибсон обессиленно опустился на стул.

– Нет ничего дурного! – с горечью повторил он. – Что ж, значит, мне придется как-то это пережить. Твоя мать мертва. Хоть это может служить утешением. Значит, это правда, не так ли? А ведь я не поверил… Только не я! В глубине души я потешался над их доверчивостью, а теперь выясняется, что все это время легковерным глупцом был именно я!

– Папа, я не могу рассказать тебе всего. Это не моя тайна, иначе ты первым узнал бы о ней. Подожди, тебе еще будет стыдно за свое поведение, я ведь никогда не обманывала тебя, правда? – Она попыталась взять его за руку, но он сунул руки в карманы, упорно разглядывая узор на ковре у себя под ногами. – Папа! – вновь взмолилась она. – Разве я когда-нибудь обманывала тебя?

– Откуда мне знать? Об этом говорит весь город, услышал и я. Теперь я даже не знаю, чего еще можно ожидать!

– Говорит весь город… – с отчаянием повторила Молли. – Какое им до этого дело?

– Потому что все считают своим долгом втоптать в грязь имя девушки, которая пренебрегла самыми обычными правилами приличия и скромности.

– Папа, ты сегодня очень жесток. «Пренебрегла скромностью». Я расскажу тебе, что именно я сделала. Один раз я действительно встретила мистера Престона, это случилось в тот вечер, когда ты высадил меня, отправив одну пешком через Кростон-Хит, и с ним был еще один человек. Я встретила его во второй раз в парке Тауэрз – теперь встреча была назначена, – и, кроме нас, там больше никого не было. Это все. Папа, ты должен верить мне. Я больше не могу тебе ничего объяснить. Я прошу тебя верить мне.

Помимо воли слова дочери заставили его расслабиться и вздохнуть с облегчением; тон, которым они были сказаны, показался ему искренним. Но еще минуту-другую он стоял молча и не шевелился. Затем он впервые встретил ее взгляд после того, как она признала, что обвинения, которые он бросил ей в лицо, формально справедливы. Молли была бледна, и в лице ее присутствовало то выражение окончательной правоты, какое бывает у покойников, когда смерть срывает с них прижизненную маску притворства.

– Письма? – не удержался он от очередного вопроса, но задал его с таким видом, словно ему уже было стыдно подвергать сомнению ее честность.

– Я отдала ему одно-единственное письмо, в котором не написала ни слова. Собственно говоря, насколько мне известно, это был скорее конверт, в котором не было текста. И передача этого письма – включая две встречи, о которых я тебе рассказала, – и составляют все те приватные отношения, в которые я вступила с мистером Престоном. Ох, папа, что такого они сказали тебе, если ты выглядишь таким потрясенным… и расстроенным?

– Не имеет значения. Твои поступки служат достаточным основанием для пересудов. Но теперь ты должна рассказать мне все. Я должен пункт за пунктом опровергнуть все эти слухи.

– Но как же их можно опровергнуть, когда ты сам сказал, что правда, которую я признала, является достаточным основанием для того, о чем говорят люди?

– Ты говоришь, что действовала не от своего имени, а выполняла чье-то поручение. Если ты скажешь мне, кто это… если ты расскажешь мне всю правду, я сделаю все, что в моих силах, чтобы восстановить твое доброе имя и… чтобы выгородить ее, поскольку, естественно, подозреваю, что это Синтия.

– Нет, папа! – после недолгих раздумий ответила Молли. – Я рассказала тебе все, что могла, все, что касается меня лично. И я пообещала, что более не скажу никому ни слова.

– В таком случае твоя репутация пострадает. Это неизбежно, если только не представить полное объяснение этих тайных встреч. Пожалуй, встречусь-ка я с мистером Престоном и выбью из него всю правду!

– Папа! Я снова вынуждена просить тебя поверить мне. Если ты спросишь мистера Престона, то, скорее всего, услышишь от него всю правду, но ведь именно этого я всеми силами старалась избежать, поскольку эта самая правда, стань она известна, сделает несчастными нескольких человек, тогда как вся эта история уже осталась в прошлом и с нею покончено навсегда.

– Только не для тебя. Мисс Браунинг посылала за мной сегодня вечером, чтобы рассказать о том, что люди уже вовсю судачат о тебе. Она намекнула, что твое доброе имя погублено безвозвратно. Ты еще не знаешь, Молли, что совершеннейший пустяк способен навсегда очернить репутацию невинной девушки. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы выслушать то, что она имела мне сказать, хотя я и не поверил ей. А теперь ты говоришь, что все рассказанное ею – правда.

– Но я полагаю, что ты храбрый человек, папа. И ты веришь мне, не так ли? Мы переживем эти слухи, не волнуйся.

– Ты еще не знаешь, на что способны злонамеренные языки, девочка моя, – сказал он.

– Ну, раз ты снова называешь меня «девочка моя», то я ничего не боюсь. Дорогой мой, любимый папочка, я уверена, что лучше попросту не обращать внимания на эти пустые разговоры. В конце концов, они могут и не желать мне зла. Как, например, мисс Браунинг, в чем я совершенно уверена. Вскоре они и сами забудут о том, что сделали из мухи слона. А даже если и нет, ты ведь не станешь заставлять меня нарушить данное слово, правда?

– Пожалуй, что нет. Но я не могу так легко простить ту особу, что, злоупотребив твоим великодушием, впутала тебя в эту неприятную историю. Ты еще молода и смотришь на подобные вещи как на преходящее зло. А вот мне довелось повидать многое.

– Тем не менее, как мне представляется, сейчас я больше ничего не могу сделать, папа. Быть может, я поступила глупо, но то, что я сделала, сделано мною по собственному желанию. Никто меня ни к чему не принуждал. И еще я уверена, что, с точки зрения морали и совести, я поступила правильно, как бы это ни выглядело со стороны. Как я уже говорила, все кончено, и, должна заметить, именно то, что сделала я, и положило конец всей истории. Именно ради этого мне пришлось поступить так, как я поступила. Если же людям захотелось поговорить обо мне, что ж, тут ничего не поделаешь, и я смиряюсь с этим, и ты должен последовать моему примеру, милый папа.

– А твоей матери, миссис Гибсон, известно что-либо об этом? – с внезапной тревогой осведомился он.

– Нет, ровным счетом ничего, ни словечка. И я очень тебя прошу, ничего ей не говори. От этого может получиться куда больше вреда, чем от всего остального. Честное слово, я рассказала тебе все, что имела право рассказать.

Мистер Гибсон испытал нешуточное облегчение, узнав, что его неожиданные опасения относительно того, что его супруга может быть в курсе происходящего, оказались совершенно беспочвенными. При одной только мысли о том, что та, которую он выбрал в жены, дабы она опекала и наставляла его дочь, могла быть замешана в эту дурно пахнущую историю с мистером Престоном, его охватил настоящий ужас; а в том, что за всем этим так или иначе стоит Синтия, он нисколько не сомневался. Но теперь, по крайней мере, выяснилось, что миссис Гибсон не повинна в предательстве, и это стало единственным утешением, которое он извлек из загадочного и туманного признания Молли в том, что, если миссис Гибсон узнает о ее встречах с мистером Престоном, случится беда.

– Итак, что же делать? – принялся размышлять он вслух. – Слухи вовсю гуляют по городу, а я ничего не должен делать, дабы опровергнуть их? И я должен расхаживать с блаженной улыбкой на устах, прекрасно зная, что одна сплетня о тебе сменяет другую?

– Боюсь, что ничего иного тебе не остается. Мне очень жаль, потому что я надеялась, что ты ничего не узнаешь об этом, а теперь я понимаю, как ты расстроен. Но наверняка же, когда больше ничего не случится, а то, что уже произошло, ни к чему не приведет, пересуды утихнут сами собой. Я знаю, что ты поверил каждому моему слову и что ты доверяешь мне, папа. Прошу тебя, ради меня отнесись с терпением ко всем этим сплетням и досужей болтовне.

– Мне будет нелегко это сделать, Молли, – признался он.

– Ради меня, папа!

– Пожалуй, мне и впрямь не остается ничего иного, – угрюмо заметил он, – разве что добраться до Престона.

– Этим ты только все испортишь. Снова дашь пищу для разговоров. В конце концов, быть может, он не так уж и виноват. Впрочем, нет! Это все – его вина. Но со мной он вел себя вполне прилично, – сказала она, вдруг вспомнив, что он произнес, когда в парке Тауэрз они вдруг заметили приближающегося к ним мистера Шипшенкса: «Успокойтесь. Вам, по крайней мере, нечего стыдиться».

– Ты права. Необходимо любой ценой избежать ссоры двух мужчин из-за женщины, если ее имя станет известно. Но рано или поздно мне все-таки придется поговорить по душам с мистером Престоном. Он должен ответить за то, что поставил мою дочь в крайне неудобное положение.

– Никуда он меня не ставил. Он не знал, что я приду, и оба раза не ожидал встретить меня. И он предпочел бы не брать у меня письмо, которое я отдала ему, если бы был волен выбирать.

– Все это представляется мне сплошной загадкой. И мне очень не нравится, когда ты оказываешься замешана в каких-то тайных интригах.

– Мне тоже. Но что еще мне остается? Мне известна еще одна тайна, но с меня взяли обещание, что я не стану распространяться о ней. Я просто ничего не могу поделать.

– Что ж, могу сказать лишь одно: никогда не становись главным действующим лицом какой-либо тайны. Этого ты можешь избежать, если уж тебе не удается уклониться от роли сообщницы. А теперь, полагаю, мне остается лишь покориться твоим желаниям и ждать, пока скандал не утихнет сам собой, безо всякого моего вмешательства.

– А что еще ты можешь сделать при данных обстоятельствах?

– Да, действительно. А ты справишься?

На мгновение на глазах у нее выступили жгучие слезы: девушке, которая никогда ни словом, ни делом не причинила никому зла, было тяжело сознавать, что против нее ополчился весь мир. Но она через силу улыбнулась и ответила:

– Это как удалить больной зуб. Сначала больно, а потом пройдет. А вот если бы я действительно повела себя неподобающим образом, все было бы куда хуже.

– Синтии нужно быть внимательнее, – начал было он, но Молли закрыла ему рот ладошкой.

– Папа, ты не должен ни обвинять, ни подозревать Синтию, в противном случае ты только заставишь ее уйти из дома, потому что она очень гордая, а защитить ее, кроме тебя, некому. И Роджер… Хотя бы ради Роджера ты не должен говорить или делать ничего такого, что вынудило бы Синтию уйти, ведь он вверил ее нашему попечению в надежде, что мы будем любить ее в его отсутствие. Знаешь, мне кажется, что, будь она по-настоящему испорченной, я бы не любила ее, но считала бы себя обязанной приглядывать за нею, поскольку он так сильно любит ее. Но у нее доброе сердце, за что я и полюбила ее. Ты не должен раздражаться или обижать Синтию. Папа, помни, что она зависит от тебя!

– Думаю, что мир не стал бы хуже, если бы в нем не было женщин. Подобно чуме или моровой язве, они отнимают у него радость жизни. Но за всеми этими разговорами я совершенно позабыл о бедном старом Джобе Хоутоне, навестить которого должен был еще час тому.

Молли подставила ему губы для поцелуя.

– Ты ведь больше не сердишься на меня, а, папочка?

– Ступай прочь, негодница. – С этими словами он поцеловал ее. – Я не сержусь на тебя, хотя и должен был бы, потому что ты заставила меня понервничать и я теперь долго не успокоюсь.

Несмотря на показную браваду, которую Молли продемонстрировала в разговоре с отцом, ей пришлось пережить куда больше страданий и унижения, нежели ему. Сплетни обходили его стороной, а вот Молли укрыться от общества было негде. Миссис Гибсон простудилась, а старомодные визиты, тихие и спокойные, которые начались примерно в это же время, утратили для нее всю привлекательность после появления двух смазливых и ужасно невоспитанных племянниц миссис Дауэс. Девушки без конца хихикали, болтали и не отказывались от любого угощения, а еще они наверняка затеяли бы флирт с мистером Эштоном, викарием, если бы только тот догадался, что от него требуется, и подыграл им. Мистер Престон принимал предложения на чай уже не с той поспешной благодарностью, как делал годом ранее; в противном случае туча, нависшая над Молли, накрыла бы и его, партнера и соучастника девушки по тайным встречам, кои нанесли смертельное оскорбление добродетели женской половины маленького городка. Молли тоже приглашали, поскольку не годилось оскорблять подобным образом мистера или миссис Гибсон; но при этом возникло молчаливое и негласное противодействие тому, чтобы принимать ее на прежних условиях. Да, в общении с нею все сохраняли вежливость, но о сердечности ей пришлось забыть; поведение окружающих разительным образом отличалось от прежнего, отличия были неуловимыми, но несомненными. Молли, несмотря на всю свою браваду и чистую совесть, чувствовала, что ее лишь терпят, а не принимают с распростертыми объятиями. До ее слуха долетело назойливое перешептывание двух мисс Оуксис, которые при встрече с героиней текущего скандала сначала одарили ее высокомерными взглядами, а потом принялись критиковать ее претензии на опрятность и привлекательность, даже не давая себе труда понизить голос. Молли попыталась утешиться хотя бы тем, что отец не был расположен наносить визиты. Она даже порадовалась тому, что мачеха оказалась слишком больна, чтобы выходить в общество, где ее саму всячески третировали и унижали, низведя до уровня парии. Даже мисс Браунинг, настоящая старинная подруга, и та разговаривала с нею с холодным достоинством и отчужденной сдержанностью, поскольку с того вечера, когда она дала себе столь нелегкий труд сообщить отцу о нелестных слухах, сопровождавших его дочь, она не услышала ни слова от мистера Гибсона.

Одна только мисс Феба приветствовала Молли с еще большей нежностью, чем раньше, однако это еще сильнее подрывало уверенность Молли в себе, чем все оскорбления, вместе взятые. Ласковое пожатие мягкой ладони под столом и постоянные обращения к ней, дабы увлечь ее в общий разговор, трогали Молли до слез. Иногда бедная девочка спрашивала себя, а не является ли эта перемена в поведении ее знакомых лишь игрой ее воображения? И заметила бы она эту разницу в обращении с нею, если бы у нее не состоялся тот приснопамятный разговор с отцом, в ходе которого она так храбро вела себя? Она не жаловалась отцу на эти постоянные мелкие оскорбления и по собственной воле решила нести эту непосильную тяжесть. Более того, она настаивала на том, чтобы ей было дозволено сделать это, и теперь не намеревалась огорчать его, продемонстрировав, что последствия собственных поступков устрашили ее. Поэтому она ни под каким предлогом не уклонялась от участия в небольших увеселениях и по-прежнему бывала в обществе Холлингфорда. И только однажды Молли дала волю своим чувствам, ненадолго сбросив невероятное напряжение, в котором жила последнее время, когда как-то вечером отец сказал ей, что его сильно беспокоит кашель миссис Гибсон и что он хотел бы, чтобы Молли отказалась от участия в вечеринке у миссис Гуденоу, на которую они были приглашены втроем, но куда собиралась одна только Молли. При мысли о том, что она сможет остаться дома, сердечко Молли едва не выскочило от радости из груди, хотя уже в следующий миг она укорила себя за то, что радуется передышке, полученной за счет страданий другого человека. Однако же лекарства, назначенные супругом, пошли миссис Гибсон на пользу, и она выказала Молли особенную благодарность и ласку.

– Нет, правда, милочка! – сказала она, гладя Молли по голове. – Мне кажется, что твои волосы становятся мягче и теряют эту неподобающую вьющуюся жесткость.

Молли поняла, что мачеха пребывает в приподнятом настроении, и определение ее волос как гладких или вьющихся было несомненным показателем благорасположения, с коим миссис Гибсон относилась в данный момент к падчерице.

– Мне очень жаль, что из-за меня ты пропустила эту чудесную маленькую вечеринку, но дорогой папочка чрезвычайно тревожится обо мне. Впрочем, я всегда пользовалась особенным расположением у джентльменов, и бедный мистер Киркпатрик буквально с ног сбивался, чтобы угодить мне. Но, как мне представляется, дорогой мистер Гибсон испытывает ко мне еще бо́льшую привязанность. Его последними словами были слова: «Берегите себя, Гиацинта», после чего он вернулся, чтобы добавить: «Если вы не будете следовать моим предписаниям, то я не отвечаю за последствия». А я погрозила ему пальчиком и сказала: «Не волнуйтесь вы так, глупый мой человек».

– Надеюсь, мы сделали все, чего он от нас хотел, – сказала Молли.

– О да! Я чувствую себя много лучше. Знаешь, что я думаю? Пусть ты и опоздала, но все-таки тебе стоит отправиться к миссис Гуденоу. Мария могла бы проводить тебя, а мне было бы приятно увидеть тебя хорошо одетой. Только поносив тусклые теплые халаты неделю или две, понимаешь, как приятно для разнообразия насладиться яркими цветами и вечерними платьями. Так что ступай и переоденься, дорогая, а по возвращении расскажешь мне последние новости, потому что на протяжении последних двух недель, оказавшись взаперти в обществе только дорогого папочки и тебя, я захандрила и пала духом, поскольку не привыкла лишать молодых людей удовольствия от увеселений, приличествующих их возрасту.

– Ох, прошу вас, мама! Я бы предпочла никуда не ходить.

– Очень хорошо! Очень хорошо! Вот только мне кажется, что это довольно эгоистично с твоей стороны, когда ты сама видишь, что я готова на жертвы ради тебя.

– Но вы сами говорите, что это станет для вас жертвой, тем более что я и не хочу никуда ходить.

– Очень хорошо… Разве я не говорила, что ты можешь остаться дома? Вот только не приплетай сюда логику, больного человека она утомляет.

Некоторое время обе хранили молчание. Первой его нарушила миссис Гибсон, слабым голосом поинтересовавшись:

– Молли, неужели ты не можешь сказать что-нибудь забавное и смешное?

Молли порылась в памяти в поисках каких-либо банальностей, о которых она почти забыла, но сочла их какими угодно, только не забавными, и, похоже, миссис Гибсон отнеслась к ним соответственно, потому что вскоре проговорила:

– Как бы мне хотелось, чтобы Синтия была дома.

Молли сочла это упреком за то, что сама она оказалась скучна до невозможности.

– Быть может, я напишу ей и попрошу вернуться?

– Не знаю, право, я совершенно отстала от жизни. Ты ничего не слышала в последнее время о бедном Осборне Хэмли, дорогая?

Вспомнив настоятельную просьбу отца не говорить ни слова о состоянии здоровья Осборна, Молли промолчала. Впрочем, ее ответа и не требовалось, потому что миссис Гибсон продолжала размышлять вслух:

– Видишь ли, будь мистер Гендерсон столь же внимателен, как и весной… Но с Роджером тоже не все ясно… Мне будет очень жаль, если с этим молодым человеком что-либо случится, пусть он грубоват и неотесан, но следует признать, что Африка не просто вредна для здоровья – это дикая страна, в которой встречаются даже каннибалы. Лежа по ночам без сна, я часто вспоминаю о том, что прочла в книгах по географии, но если мистер Гендерсон и впрямь обручился… Будущее сокрыто от нас неизреченной мудростью, иначе я хотела бы знать его, Молли. Можно было бы куда правильнее рассчитать свое поведение, зная, что тебе предстоит. Но я полагаю, что пока нам не стоит тревожить Синтию. Знай мы об этом заранее, можно было бы устроить так, чтобы она вернулась сюда вместе с лордом Камнором и миледи.

– Они возвращаются? А леди Камнор чувствует себя достаточно хорошо, чтобы перенести поездку?

– Да, разумеется, в противном случае я бы не задумывалась о том, может или нет Синтия приехать вместе с ними. Это выглядело бы очень хорошо, более чем респектабельно, и позволило бы ей занять определенное положение в кругу адвокатов и стряпчих в Лондоне.

– Значит, леди Камнор стало лучше?

– Естественно. Я полагала, что папа поставил тебя в известность об этом. Впрочем, он всегда так болезненно щепетилен в том, что касается его пациентов… С другой стороны, это правильно – нужно проявлять деликатность. Он практически ничего не рассказывает мне о том, как они поживают. Да! Граф и графиня, леди Гарриет, лорд и леди Куксхэйвен, леди Агнесса… А еще я заказала новую зимнюю шляпку и накидку черного атласа.

Глава 49. Молли Гибсон обретает защитника

Леди Камнор настолько оправилась от сильнейшего приступа болезни и последующей операции, что теперь ее можно было вполне безопасно перевезти в Тауэрз ради перемены климата; соответственно, в окружении всего семейства ее доставили туда со всей помпой и роскошью, приличествующей занедужившей благородной леди. Все говорило о том, что семейство проведет в имении куда больше времени, нежели в прежние годы, на протяжении которых они скитались по свету в поисках здоровья. И как-то так вышло, что им было приятно и покойно вернуться в старинный родительский дом и каждый член семьи переживал и радовался этому по-своему; в особенности же – лорд Камнор. Его талант к пересудам и любовь к мельчайшим подробностям не могли раскрыться в полной мере в лондонской суете, а во время странствий по континенту так и вообще подавлялись в зародыше, поскольку сам он, не владея французским в достаточной степени, не понимал собеседника, если тот начинал бегло изъясняться на этом наречии. Но при этом он оставался богатым собственником и желал знать, как управляют его землями и поживают его арендаторы. Ему нравилось узнавать новости об их рождениях, женитьбах и смертях, а еще он обладал поистине королевской памятью на лица. Короче говоря, если когда-либо пэра и можно было назвать «старой бабой», то именно лорда Камнора; но при этом он был добродушной «старой бабой» и разъезжал по своим владениям на крупном старом жеребце, набив карманы полупенсовиками для детишек и пачками нюхательного табаку для людей постарше. Подобно старухе, он любил выпить чашечку чая в гостиной собственной супруги, и за этим приятным времяпрепровождением повторял все новости, которые ему случалось узнать за целый день. А леди Камнор пребывала как раз на той стадии выздоровления, когда подобные разговоры кажутся приятными и как нельзя более соответствующими расположению духа, но поскольку она всю жизнь с нескрываемым презрением относилась к сплетням, то полагала логичным сначала выслушать их, а уже потом разразиться надменными протестами. Однако же вскоре у всех членов семейства вошло в привычку собираться вместе в комнате леди Камнор по возвращении с пешей или верховой прогулки и, сидя у камина и потягивая чай (обед миледи подавали рано), пересказывать местные новости, ставшие им известными утром. Высказав все, что они имели сказать (но не раньше), домочадцы неизменно выслушивали короткую и знакомую до последнего слова проповедь ее милости – о недопустимости обсуждать кого-либо в его отсутствие, о том, что все, что им довелось узнать, – пустая болтовня, далекая от правды, и о падении нынешних нравов, что подтверждал пересказ ими слухов. В один из таких ноябрьских вечеров они вновь собрались в комнате леди Камнор. Она лежала – во всем белом, укрывшись индийской шалью, – на софе подле камина. Леди Гарриет сидела на коврике перед камином, подбирая щипцами выкатившиеся угольки и подбрасывая их на раскаленную и пышущую жаром груду в центре очага. Леди Куксхэйвен, с самого детства отличавшаяся домовитостью, воспользовалась сумерками, дабы сплести сетку для фруктов на стены парка Куксхэйвен. Горничная леди Камнор старательно разливала чай при свете единственной восковой свечи, стоявшей в отдалении (яркий свет резал ослабевшие глаза миледи). Поднявшийся ветер снаружи раскачивал голые ветки деревьев, которые стучали в окна.

У леди Камнор было в обычае осаживать и третировать тех, кого она любила сильнее всего. Своего супруга, например, она унижала постоянно, но сегодня скучала по нему из-за того, что он задерживался, и заявила, что не хочет чаю; но все понимали, что ее каприз объясняется тем, что его не было рядом, дабы передать ей чашку, после чего она неизменно упрекала его в непроходимой тупости, поскольку он всегда забывал, что сахар ей нужно класть в чашку перед тем, как долить туда сливки. Наконец он ворвался в комнату.

– Прошу прощения, миледи, я знаю, что опоздал. Как, вы еще не пили чай? – вскричал он и принялся суетливо наливать ей чашку.

– Вы же знаете, что я никогда не наливаю сливки, пока не подслащу его, – отозвалась она, сделав необычайно сильное ударение на слове «никогда».

– Ну, разумеется! Какой же я болван! Пожалуй, мне уже давно пора запомнить это после стольких повторений. Но, видите ли, я встретил старого Шипшенкса, и в этом и заключается причина.

– Того, что вы передаете мне сливки прежде сахара? – осведомилась его супруга. Это была одна из ее мрачных шуток.

– Нет, нет! Ха-ха! Думаю, сегодня вечером вам уже лучше, дорогая. Но, как я уже говорил, у старого Шипшенкса рот не закрывается, так что отделаться от него весьма затруднительно… К тому же я понятия не имел, что уже так поздно!

– Что ж, полагаю, что самое меньшее, что вы можете сделать теперь, избавившись от мистера Шипшенкса, это рассказать нам, о чем вы с ним беседовали.

– Беседовали! Разве я сказал, что это была беседа? Мне не удалось вставить более пары слов. Зато у него всегда найдется, о чем поговорить. Больше, чем у Престона, к примеру. Вот, кстати, он рассказал мне кое-что о Престоне… Старый Шипшенкс полагает, что тот вскоре женится, и говорит, что в городе все только и делают, что сплетничают о нем и дочери Гибсона. Их видели, когда они встречались в парке и обменивались письмами, а ведь такие вещи, как правило, заканчиваются свадьбой.

– Я буду крайне сожалеть об этом, – сообщила леди Гарриет. – Эта девочка всегда мне нравилась, а земельного агента папы, коим он так восхищается, я терпеть не могу.

– Полагаю, что это неправда, – громким шепотом заметила леди Камнор в сторону леди Гарриет. – Папа каждый день находит новую историю, которая противоречит предыдущей.

– Да, но как раз эта похожа на правду. Шипшенкс говорит, что об этом узнали все пожилые дамы города и раздули из нее настоящий скандал.

– Не нравится мне это. Хотела бы я знать, что думает по этому поводу Клэр, раз позволяет такие вещи, – заметила леди Куксхэйвен.

– А мне представляется, что главным действующим лицом этого скандала является как раз собственная дочь Клэр, эта дерзкая красавица мисс Киркпатрик, – предположила леди Гарриет. – Мне она напоминает героиню светских комедий, в которых молодые леди вечно плетут невинные интриги. А вот у малышки Молли Гибсон присутствует некая gaucherie[130], которая моментально исключает ее из любых тайных проделок. Ох уж эти «тайные проделки»! Это дитя – воплощение искренности и честности. Папа, ты уверен, что скандал в Холлингфорде, по словам мистера Шипшенкса, связан именно с мисс Гибсон? Или это все-таки была мисс Киркпатрик? Предположение о том, что она и мистер Престон могут пожениться, вовсе не кажется мне нелепым. Но если речь идет о моей маленькой подружке Молли, то я сама пойду в церковь и заявлю протест против заключения этого брака.

– Право слово, Гарриет, никак не могу взять в толк, почему ты проявляешь такой интерес к этим пустячным событиям в Холлингфорде.

– Мама, это всего лишь принцип «око за око» в действии. Они ведь проявляют живейший интерес к тому, что делаем и говорим мы. Если бы я собиралась замуж, они пожелали бы узнать малейшие подробности: где мы впервые встретились, что мы сказали друг другу во время первой встречи, что на мне было надето и каким образом он сделал мне предложение – в письменной или устной форме. Я совершенно уверена, что эти славные мисс Браунинг были прекрасно осведомлены о том, к каким методам прибегала Мэри, управляясь в детской комнате и обучая своих девочек, так что мы лишь отвечаем комплиментом на комплимент, когда хотим узнать, как они поживают. В этом смысле я очень похожа на папу. Мне тоже нравится узнавать все местные сплетни.

– Особенно когда они приправлены скандалами и нарушением приличий, вот как в этом случае, – заметила леди Камнор с язвительной горечью выздоравливающего человека.

Леди Гарриет порозовела от негодования, но уже в следующее мгновение собралась с духом и гораздо более серьезным тоном сообщила:

– Признаю, меня действительно заинтересовала эта история с Молли Гибсон. Я люблю и уважаю эту девочку, а еще мне не нравится, что ее имя связывают с именем мистера Престона. И я не могу отделаться от мысли, что папа все-таки ошибся.

– Нет, дорогая моя. Я совершенно уверен, что в точности изложил вам то, что услышал сам. Я уже жалею, что вообще заговорил об этой истории, если она так раздражает тебя и миледи. Шипшенкс на самом деле упомянул Молли Гибсон, хотя и добавил, что сожалеет о том, что девушка повела себя так, что о ней теперь говорит весь город, поскольку манера их поведения и стала поводом для досужих разговоров. Ведь Престон мог бы стать для нее весьма подходящим женихом и никто не стал бы возражать против этого. Но сейчас я постараюсь сообщить вам какую-нибудь более приятную новость. Старая Марджори, что жила в сторожке у ворот, умерла. А в твоей школе не могут найти никого, кто научил бы девочек, как крахмалить белье. Роберт Холл в минувшем году заработал на своих яблоках сорок фунтов.

Итак, Молли и ее злоключения были забыты, и лишь одна только леди Гарриет то и дело мысленно возвращалась к этой истории. «В день свадьбы ее отца я предупреждала Молли о том, чтобы она не имела дел с этим человеком. И какой же откровенной и прямой показалась мне тогда эта девочка! – думала она. – Не верю я этим слухам! Должно быть, это всего лишь одна из выдумок старого Шипшенкса. Очевидно, он из-за глухоты что-то не расслышал, а остальное додумал сам».

На следующий же день, дабы удовлетворить свое любопытство, леди Гарриет отправилась в Холлингфорд и нанесла визит обеим мисс Браунинг. Она не собиралась обсуждать слухи ни с кем, кроме ближайших друзей Молли. Если бы сам мистер Шипшенкс вздумал заикнуться о них, пока она ехала верхом рядом со своим отцом, то она моментально заставила бы его замолчать, одарив одним из тех высокомерных взглядов, искусством применять которые владела в совершенстве. Но она полагала, что должна узнать правду, и потому без долгих прелюдий обратилась к мисс Браунинг с прямым вопросом:

– Что это я слышу о своей маленькой подружке Молли и мистере Престоне?

– Ах, леди Гарриет! Значит, и вы слышали об этом? Мы тоже очень сожалеем!

– О чем же вы сожалеете?

– Полагаю, с позволения вашей милости, мы не станем говорить ничего, пока не узнаем, что известно вам самой, – заявила в ответ мисс Браунинг.

– Нет уж, – с коротким смешком возразила леди Гарриет, – я не скажу вам ничего, пока не буду уверена в том, что вам известно больше меня. А потом мы обменяемся сведениями, если хотите.

– Боюсь, что бедной Молли совсем не смешно, – заметила мисс Браунинг, качая головой. – Люди говорят о ней такие ужасные вещи!

– Но я в них не верю! Честное слово, не верю, – сквозь слезы воскликнула мисс Феба.

– Значит, и я в них не поверю тоже, – заявила леди Гарриет и взяла добрую леди за руку.

– С твоей стороны очень хорошо говорить, Феба, что ты не веришь в них, но я хотела бы напомнить тебе, кто убедил меня в том, что слухи правдивы, к моему величайшему сожалению, да еще и против моей воли.

– Я всего лишь изложила тебе факты в том виде, в каком узнала их от миссис Гуденоу, сестра. Но если бы ты только видела бедную терпеливую Молли, сидящую в уголке комнаты и рассматривающую книгу «Красоты Англии и Уэльса»[131] до тех пор, пока ее не начинало тошнить от нее, потому что никто не желал разговаривать с нею… А в конце вечера она по-прежнему выглядела такой же славной и воспитанной, разве что чуточку бледной… Словом, правда это или нет, но я не верю ничему дурному, что говорят в ее адрес.

Вот так мисс Феба со слезами на глазах бросила вызов общему мнению.

– Как я уже говорила, я целиком и полностью согласна с вами, – заявила леди Гарриет.

– Но как же, в таком случае, ваша милость объяснит ее встречи с мистером Престоном в самых неподобающих местах на открытом воздухе? – осведомилась мисс Браунинг, которая, следует отдать ей должное, с превеликой радостью присоединилась бы к защитницам Молли, сумей она сохранить способность к логическим умозаключениям в данный момент. – Я зашла настолько далеко, что послала за ее отцом и рассказала ему все. Я думала, что мистер Гибсон по меньшей мере отхлещет кнутом мистера Престона, но, очевидно, он попросту не обратил на мои слова никакого внимания.

– В таком случае мы можем быть уверены в том, что ему известно нечто такое, чего мы не знаем, – решительно заявила леди Гарриет. – В конце концов, этому может найтись тысяча вполне убедительных и естественных причин.

– Мистер Гибсон не смог привести ни одной, когда я сочла своим долгом поговорить с ним, – заметила мисс Браунинг.

– Предположим, мистер Престон помолвлен с мисс Киркпатрик, а Молли играет роль их наперсницы и посыльной.

– Не вижу, каким образом предположение вашей милости уменьшает ее вину. Даже если он честь честью помолвлен с Синтией Киркпатрик, разве не может он открыто навещать ее в доме мистера Гибсона? Почему же тогда Молли вынуждена была искать тайных встреч с ним?

– Нельзя же предусмотреть все, – с некоторым нетерпением отозвалась леди Гарриет, отнюдь не всегда склонная внимать доводам разума. – Но я предпочитаю верить в Молли Гибсон. Я уверена, что она не сделала ничего дурного. И вообще, я намерена повидать ее – миссис Гибсон вынуждена оставаться запертой в четырех стенах из-за своей инфлюэнцы – и нанести вместе с нею несколько визитов в этом маленьком городке, обожающем сплетни. Например, к вашей миссис Гуденоу, или Баденоу[132], которая, как мне представляется, и распространяет эти слухи. Но сегодня у меня нет времени. Я должна встретиться с папой в три пополудни, а сейчас как раз три часа. Прошу вас не забывать, мисс Феба, что мы с вами противостоим всему миру, пытаясь защитить попавшую в беду девушку.

– Дон Кихот и Санчо Панса! – сказала она себе, легко сбегая вниз по старомодной лестнице мисс Браунинг.

– Как это некрасиво с твоей стороны, Феба, – с неудовольствием заявила мисс Браунинг, оставшись наедине с сестрой. – Сначала ты убеждаешь меня против моей воли и делаешь несчастной, после чего я вынуждена делать неприятные вещи, – и все потому, что ты заставила меня поверить в то, что выдвинутые обвинения правдивы. А потом ты совершаешь поворот на сто восемьдесят градусов и начинаешь плакать, говоря, что не веришь ни единому слову в этих россказнях, отчего я выгляжу настоящей ведьмой и кляузницей. Нет! Можешь не утруждать себя. Я не стану тебя слушать.

И, оставив мисс Фебу заливаться слезами, она заперлась в своей комнате.

Леди Гарриет тем временем ехала домой рядом с отцом и, казалось, внимательно прислушивалась ко всему, что он имел ей сказать, но на самом деле мысленно перебирала все возможные и невозможные причины, которые могли бы объяснить эти странные встречи Молли и мистера Престона. А дальше все получилось, как в поговорке: «Parler de l’ane et l’on en voit les oreilles»[133]. За поворотом дороги, немного впереди, они увидели мистера Престона, который ехал им навстречу на своей прекрасной лошади, одетый в щеголеватый костюм для верховой езды.

Граф, в поношенном пальто, на старом жеребце бурой масти, жизнерадостно окликнул его:

– Ага! А вот и Престон. Добрый день. Я как раз хотел расспросить вас насчет той узкой полоски пастбища на ферме Хоум-Фарм. Джон Бриккил хочет распахать и засеять ее. Она не занимает и двух акров, и это в лучшем случае.

Пока они обсуждали этот клочок земли, леди Гарриет приняла решение. Как только ее отец покончил с расспросами, она сказала:

– Мистер Престон, быть может, вы позволите мне задать вам один или два вопроса, дабы я могла успокоиться, поскольку в данный момент пребываю в изрядном недоумении.

– Разумеется. Я буду счастлив предоставить в ваше распоряжение любые сведения, коими владею. – Но, едва успев произнести эту вежливую фразу, он вдруг вспомнил угрозу Молли о том, что в случае нужды она обратится к леди Гарриет. Впрочем, письма были возвращены, а дело – закрыто. Она вышла из этой истории победительницей, а он – побежденным. Не могла же она оказаться настолько неблагородной, чтобы обратиться за помощью уже после этого?

– По Холлингфорду вовсю гуляют слухи о вас и мисс Гибсон. Похоже, мы можем поздравить вас с тем, что вы обручены с этой молодой леди?

– Ага! Кстати, Престон, нам следовало бы сделать это с самого начала, – в припадке поспешной благожелательности вмешался в разговор лорд Камнор.

Но его дочь негромко возразила:

– Мистер Престон еще не сказал нам, имеют ли эти слухи какие-либо основания под собой.

Она смотрела на него с видом человека, ожидающего ответа, причем правдивого ответа.

– Мне не настолько везет, – отозвался он наконец, пытаясь сделать вид, будто лошадь под ним начала горячиться.

– В таком случае я могу опровергнуть эти слухи? – все так же негромко продолжала леди Гарриет. – Или же имеются некоторые причины полагать, будто со временем они могут подтвердиться? Я спрашиваю потому, что подобные слухи, являясь безосновательными, могут повредить репутации молодой леди.

– Отпугнуть других соискателей, – вставил лорд Камнор, чрезвычайно довольный своей проницательностью.

Леди Гарриет тем временем продолжала:

– А еще я весьма неравнодушна к мисс Гибсон.

По ее манерам и тону мистер Престон понял, что она «в курсе», как он сказал себе. Вопрос заключался в следующем: что именно ей известно?

– Я не питаю ожиданий или надежд на то, что мисс Гибсон когда-либо заинтересует меня сильнее, чем в настоящее время. Буду рад, если этот откровенный ответ разрешит то недоумение, в котором пребывает ваша милость.

Он не смог удержаться, чтобы не вложить в последние слова толику нахальства и дерзости. Собственно говоря, ни в самих словах, ни в тоне, которым они были сказаны, как и во взгляде, коим они сопровождались, не было ничего предосудительного; тем не менее общий смысл был именно таков: он ставил под сомнение право леди Гарриет задавать ему подобные вопросы; кроме того, в них ощущался вызов. Столь завуалированное оскорбление не могло не задеть леди Гарриет, а она была не из тех, кто дорожит мнением людей, коих считала ниже себя.

– В таком случае, сэр, осознаете ли вы тот вред, что способны нанести репутации молодой леди, если, встретив ее, задерживаете долгой беседой, когда она идет по своим делам одна, без сопровождения кого-либо? Этим вы даете пищу – уже дали! – всевозможным слухам.

– Моя дорогая Гарриет, а не заходишь ли ты слишком далеко? Ты ведь не знаешь… мистер Престон может вынашивать некие намерения… в которых ему пока неловко признаться.

– Нет, милорд. У меня нет никаких намерений в отношении мисс Гибсон. Она, вероятно, очень достойная молодая леди. Вернее, я нисколько не сомневаюсь в том, что так оно и есть. Но леди Гарриет, похоже, пытается поставить меня в такое положение, что мне не остается ничего иного, как признать… и здесь нечему завидовать… Мне неприятно говорить вам об этом, но я, в сущности, оказался отвергнут… отвергнут мисс Киркпатрик, причем после весьма продолжительной помолвки. Мои разговоры с мисс Гибсон едва ли можно назвать приятными, как вы можете заключить сами, поскольку я считаю ее зачинщицей и уж наверняка сообщницей в том, как обошлась со мной мисс Киркпатрик. Я удовлетворил любопытство, – он подчеркнул это слово, – вашей милости своим обескураживающим признанием?

– Гарриет, дорогая моя, ты берешь на себя слишком много, у нас нет никакого права вмешиваться в личные дела мистера Престона.

– А у меня и не было подобных намерений, – отозвалась леди Гарриет, сопроводив свои слова откровенной улыбкой победительницы – первой, которой она удостоила мистера Престона за долгое время, с тех самых пор, много лет тому, когда, всецело полагаясь на свою привлекательность, он позволил себе взять по отношению к ней тон галантной фамильярности и принялся осыпать ее комплиментами, как равный.

– Но я надеюсь, что он извинит меня, – продолжала она в той же любезной манере, давая понять ему, что он поднялся в ее глазах по сравнению с началом разговора, – когда узнает, что злые языки дам из Холлингфорда весьма недоброжелательно отзываются о моей доброй подруге, мисс Гибсон, сделав неверные выводы из факта ее встреч с мистером Престоном, природу которых он только что объяснил нам. В свою очередь, я сочла, что и он заслуживает того, чтобы уяснить себе мои мотивы.

– Полагаю, мне нет нужды просить леди Гарриет считать мое объяснение конфиденциальным, – сказал мистер Престон.

– Конечно, конечно! – согласился граф. – Это и так понятно.

После чего он поехал домой, где в мельчайших подробностях рассказал своей супруге и леди Куксхэйвен о разговоре, состоявшемся между леди Гарриет и мистером Престоном; по строжайшему секрету, разумеется. Леди Гарриет пришлось выслушать множество упреков относительно своих манер и требований соблюдать надлежащее достоинство. Впрочем, она утешилась тем, что нанесла визит Гибсонам. Обнаружив, что миссис Гибсон (которая все еще недомогала) спит, она без особого труда увлекла ничего не подозревающую Молли с собой на прогулку, в ходе которой ухитрилась сделать так, что они дважды прошлись по главной улице городка из конца в конец, на добрых полчаса задержались у Гринстеда и закончили тем, что заглянули к обеим мисс Браунинг, коих, к великому сожалению леди Гарриет, не оказалось дома.

– Что ж, быть может, это и к лучшему, – сказала она после недолгого раздумья. – Я оставлю свою визитную карточку, а ты тоже подпиши ее, Молли.

Молли пребывала в легком недоумении после того, как ее, словно движимое бессловесное имущество, таскали за собой весь день, и потому воскликнула:

– Прошу вас, леди Гарриет, я никогда не оставляю визитных карточек! У меня их попросту нет, да еще и для обеих мисс Браунинг, я ведь захожу к ним в любое время, когда мне заблагорассудится.

– Не обращай внимания, малышка. Сегодня ты сделаешь все, как полагается, в полном соответствии с этикетом. И передай миссис Гибсон, что мы приглашаем ее в Тауэрз на целый день. Мы пришлем за ней экипаж, как только она даст нам знать, что достаточно окрепла для этого. Собственно говоря, ей лучше приехать на несколько дней, об эту пору года больной не стоит бывать на свежем воздухе по вечерам, пусть даже и в карете. – Так говорила леди Гарриет, стоя на ступеньках дома обеих мисс Браунинг, а на прощание взяла Молли за руку. – Скажи ей, дорогая, что я приходила, в том числе и для того, чтобы повидаться с нею, но, обнаружив, что она спит, я увела тебя с собой. И не забудь передать ей, что она должна приехать к нам для того, чтобы сменить климат и обстановку. Я уверена, что мама будет очень рада, и расскажи ей об экипаже и всем остальном. А теперь прощай, мы с тобой сегодня славно потрудились! Причем намного лучше, чем ты себе представляешь, – продолжала она, по-прежнему обращаясь к Молли, хотя та уже отошла настолько далеко, что не могла слышать ее. – Холлингфорд – совсем не такое место, каким я его полагаю, если он не распахнет свои объятия мисс Гибсон после того, как я целый день выгуливала это бедное дитя.

Глава 50. Синтия оказывается в безвыходном положении

После инфлюэнцы силы медленно возвращались к миссис Гибсон, и, прежде чем она поправилась настолько, чтобы принять приглашение леди Гарриет погостить в Тауэрз, домой из Лондона вернулась Синтия. Если Молли и сочла, что при расставании она едва ли вела себя как любящая и внимательная сестра – какими им и полагалось быть, – то теперь немедленно укорила себя за это. Как только Синтия переступила порог и девушки встретились лицом к лицу, они тут же обнялись, переполняемые прежней взаимной привязанностью, и поднялись в гостиную, где и уселись, держась за руки. Синтия выглядела куда более спокойной по сравнению с прежними временами, когда ее тяготила неприятная тайна, отчего она выглядела то подавленной и угрюмой, то неестественно веселой и бесшабашной.

– В конце концов, – заявила она, – у меня появилось такое чувство, будто я действительно вернулась домой, и это очень приятно. Но я хотела бы видеть тебя здоровой, мамочка. Это единственное, что портит мне настроение. Молли, а почему ты не послала за мной?

– Я хотела… – начала было Молли.

– Но я не позволила ей, – подхватила миссис Гибсон. – В Лондоне тебе было куда лучше, чем здесь, потому что ты ничем не смогла бы мне помочь. Читать же твои письма было очень приятно… А теперь Хелен стало лучше, я почти поправилась, и ты вернулась домой как раз вовремя, поскольку все только и говорят, что о Благотворительном бале.

– Но в этом году мы не пойдем на него, мамочка, – решительно возразила Синтия. – Он ведь назначен на двадцать пятое, не так ли? А я уверена, что ты к этому времени не успеешь выздороветь окончательно, чтобы сопроводить нас туда.

– Я вижу, ты намерена выставить меня в куда худшем свете, чем я есть на самом деле, – жалобным тоном произнесла миссис Гибсон, которая принадлежала к тем особам, кто склонен преувеличивать пустяковое недомогание, но не готов жертвовать удовольствиями, признавая у себя серьезную болезнь.

Ей повезло, что в данном случае у ее супруга достало мудрости и власти запретить ей поездку на бал, попасть на который она стремилась всем сердцем; зато следствием этого запрета стали бесконечные унылые жалобы и подавленное расположение духа, кои оказали гнетущее действие на Синтию – само веселье и жизнерадостность, – и Молли приходилось нелегко в старании сохранить хорошее настроение им обеим, да и себе заодно. Недомогание могло быть причиной подавленности миссис Гибсон, но отчего Синтия хранила угрюмое молчание, часто перемежаемое вздохами? Молли пребывала в растерянности, не находя этому разумного объяснения; ее недоумение лишь усиливалось, поскольку время от времени Синтия взывала к ней, требуя, дабы она восхитилась той или иной загадочной и неизвестной добродетелью, которую проявила подруга. Молли была еще достаточно молода, чтобы верить, что после проявления добродетели настроение, подогреваемое чистой совестью, должно непременно улучшиться. Однако же с Синтией все обстояло ровно наоборот. Временами, пребывая в особенно подавленном и бездеятельном расположении духа, она изрекала такие сентенции:

– Ах, Молли, ты должна дать моей праведности отдохнуть под па́ром[134]! В этом году она принесла замечательный урожай. Я вела себя так хорошо, ах, если бы ты только знала!

Или:

– Нет, в самом деле, Молли, моей добродетели пора спуститься с небес на землю! В Лондоне она подверглась сильнейшим искушениям, и я вдруг поняла, что добродетель похожа на воздушного змея, – некоторое время парит в вышине, после чего камнем падает вниз, запутываясь в колючих кустах шиповника. Это, разумеется, аллегория, разве что ты сможешь заставить себя поверить в мою чрезвычайную правильность, пока меня не было здесь, – и дать мне право хотя бы на время застрять в маминых колючках.

Но после истории с мистером Престоном Молли уже успела привыкнуть к тому, что Синтия постоянно намекает на некую тайну, которую не желает открывать, и хотя временами ее охватывало любопытство, она зачастую пропускала мимо ушей все недомолвки и намеки Синтии на нечто большее. Но однажды тайна все-таки прорвалась наружу и предстала в виде предложения руки и сердца, которое сделал Синтии мистер Гендерсон, – и получил отказ. Учитывая обстоятельства, Молли никак не могла восторгаться героической добродетелью, которую подразумевала подруга. Само же признание состоялось следующим образом. Миссис Гибсон вкушала завтрак в постели, что проделывала неизменно с тех пор, как подхватила инфлюэнцу; соответственно, все ее приватные письма попадали к ней на подносе вместе с завтраком. Однажды утром она вошла в гостиную раньше обычного, держа в руке вскрытое письмо.

– Я получила его от тети Киркпатрик, Синтия. Она прислала мне мои дивиденды – твой дядя слишком занят. Но что она имеет в виду под этим?

С этими словами она протянула письмо Синтии, указав пальцем на какой-то абзац. Та отложила вязание в сторону и взглянула на строчки. Лицо ее вдруг залилось сначала жарким румянцем, а потом покрылось смертельной бледностью. Она беспомощно взглянула на Молли, словно желая обрести мужество в ее спокойной безмятежности.

– Это означает… Мамочка, мне, наверное, стоило сразу же рассказать тебе о том, что, когда я была в Лондоне, мистер Гендерсон сделал мне предложение… и я отказала ему.

– Отказала ему… И не сказала мне ни слова, позволив узнать об этом совершенно случайно! Право слово, Синтия, как это жестоко с твоей стороны. Кстати, что заставило тебя отказать мистеру Гендерсону? Такой славный молодой человек… и какой джентльмен! Помимо всего прочего, как рассказал мне твой дядя, он еще и владеет внушительным состоянием.

– Мама, ты уже забыла, что я пообещала выйти замуж за Роджера Хэмли? – негромко осведомилась Синтия.

– Нет! Разумеется, не забыла! И как ты себе это представляешь, если Молли без конца назойливо повторяет: «Обручение, помолвка»? Но, в конце-то концов, учитывая всю неопределенность – да еще и тот факт, что это не было твердым обещанием, – можно предположить, что он ожидал чего-то подобного.

– Чего именно, мама? – резко бросила Синтия.

– Ну, более достойного предложения. Должно быть, он понимал, что ты можешь передумать и встретить того, кто понравится тебе больше: ты ведь совсем еще не видела жизни.

Синтия нетерпеливо отмахнулась, словно желая, чтобы мать замолчала.

– Я никогда не говорила, что он нравится мне больше. С чего ты взяла, мама? Я собираюсь выйти замуж за Роджера, так что давай поставим на этом точку. Я не желаю более говорить на эту тему. – Девушка поднялась и вышла из комнаты.

– Она, видите ли, собирается выйти замуж за Роджера! Все это, конечно, прекрасно. Но кто может гарантировать, что он вернется домой живым? А если даже и вернется, на что они будут жить, хотела бы я знать? Нет, я вовсе не говорю, что она должна была непременно принять предложение мистера Гендерсона, хотя он мне и нравится. Настоящая любовь все равно проложит себе дорогу, если только ей не мешать. Но она не должна была отказывать ему окончательно – до тех пор, пока мы бы не увидели, как обстоят дела. А тут еще мое недомогание! От такой новости у меня ужасно усилилось сердцебиение. Я полагаю, что Синтия поступила жестоко и бесчувственно.

– Разумеется, – начала было Молли, но потом вспомнила, что ее приемной матери до выздоровления еще далеко, поэтому ее протест против подобного способа действий, который она полагала единственно правильным, лишь вызовет у нее раздражение.

Итак, она сменила тему, предложив несколько снадобий для того, чтобы унять сердцебиение, и умерила пыл, хотя по-прежнему горела желанием выразить свое негодование по поводу предполагаемой неверности Роджеру. Но, когда они остались одни и Синтия опять завела разговор на эту тему, давешнего милосердия Молли не выказала. Синтия сказала:

– Ну вот, Молли, теперь ты знаешь все! Я давно хотела рассказать тебе об этом, но почему-то не могла.

– Полагаю, это было повторение истории мистера Кокса, – безжалостно заметила Молли. – Ты была с ним приветлива и любезна, а он принял это за нечто большее.

– Не знаю, – вздохнула Синтия. – Я имею в виду, что не знаю, было ли мое поведение приветливым и любезным. Он был чрезвычайно добр и очень мил, но я никак не ожидала, что все закончится именно так. Однако теперь не имеет смысла рассуждать и беспокоиться об этом.

– Да! – просто ответила Молли, потому что, по ее разумению, самый милый и приятный человек на свете все равно не мог сравниться с Роджером, который стоял особняком, оставаясь единственным и неповторимым.

Вскоре Синтия заговорила снова – на этот раз совсем на другую тему, – но весьма обиженным тоном. И она больше не отпускала печальных шуточек по поводу своих недавних попыток соблюсти добродетельность.

Вскоре миссис Гибсон почувствовала себя в состоянии принять регулярно повторяемое приглашение посетить Тауэрз и погостить в имении денек-другой. Леди Гарриет уверила ее, что она сделает одолжение леди Камнор, если приедет и скрасит ей утомительное одиночество, в коем миледи вынужденно пребывала до сих пор. Миссис Гибсон испытала тайное удовлетворение и благодарность, оттого что почувствовала себя действительно нужной, а не просто предающейся приятному самообману в отношении собственной необходимости. А леди Камнор пребывала на той стадии выздоровления, что является обычной для многих больных. В ней вновь пробудилась жажда жизни, а вместе с нею вернулись и прежние желания, прожекты и планы, к которым она совершенно потеряла интерес во время обострения своего недуга. Но поскольку физически она еще окрепла недостаточно, дабы исполнить все, чего требовал от нее энергичный ум, то необходимость сопрягать несовместимые тело и волю – одно из которых оставалось вялым и апатичным, а другая была сильной и властной – зачастую вызывала у нее одно лишь раздражение. Но миссис Гибсон и сама чувствовала себя не настолько здоровой, чтобы исполнять роль souffre-douleur[135], и потому визит в Тауэрз в целом оказался далеко не таким удачным, как она того ожидала. Леди Куксхэйвен и леди Гарриет, прекрасно помня о состоянии здоровья и расположении духа своей матери и упоминая о них в разговорах друг с другом ровно в той мере, в коей это было абсолютно необходимо, старались не оставлять Клэр надолго с леди Камнор. Но несколько раз, отправляясь на смену караула, они заставали Клэр в слезах, а леди Камнор – разглагольствующей по какому-либо вопросу, который занимал ее мысли во время долгих часов болезни и в отношении которого она полагала себя рожденной для того, чтобы поставить окружающий мир на путь истинный. Миссис же Гибсон воспринимала ее сентенции на собственный счет, считая их критикой ошибок, допущенных ею в прошлом, и потому защищала их как могла. Во второй и последний день ее пребывания в Тауэрз леди Гарриет, войдя в комнату матери, обнаружила ее держащей страстную речь, в то время как Клэр окончательно смешалась и выглядела жалкой и подавленной.

– Что случилось, мамочка? Тебя не утомляют столь долгие разговоры?

– Нет, ничуть! Я всего лишь рассуждала о глупости людей, кои стремятся нарядами повысить собственный социальный статус. Я рассказывала Клэр о моде, принятой во времена моей бабушки, когда у каждого класса имелось предписание относительно одежды и слуги не подражали торговцам, торговцы – чиновникам и так далее. А эта глупая женщина не нашла ничего лучшего, как начать оправдываться, словно я обвиняла ее саму или вообще думала о ней. Какой вздор! Право слово, Клэр, ваш супруг изрядно испортил вас, если вы не способны более выслушать никого, не заподозрив, что они имеют в виду именно вас! Некоторые люди, конечно, могут льстить себе, полагая, что остальным больше делать нечего, кроме как выискивать у них недостатки, и наивно верят, что весь мир вертится вокруг них, размышляя над их достоинствами и добродетелями.

– Мне сказали, леди Камнор, что этот атлас упал в цене. Я купила его в «Ватерлоо-Хаус» после завершения сезона, – сообщила миссис Гибсон и разгладила воображаемые складки своего очень симпатичного платья, противореча сердитым рассуждениям леди Камнор и явно приводя ее в еще большее раздражение.

– Опять вы за свое, Клэр! Сколько можно повторять, что мне нет никакого дела до ваших платьев и того, сколько они стоят, много или мало. Их оплачивает ваш муж, и, следовательно, это он должен беспокоиться о том, что вы тратите на свои наряды больше, чем должны.

– Все платье стоило всего пять гиней, – взмолилась миссис Гибсон.

– Оно очень симпатичное, – подхватила леди Гарриет, наклоняясь, чтобы лучше рассмотреть его, и надеясь тем самым хоть немного утешить бедную, вконец расстроенную женщину.

Но леди Камнор не унималась:

– Нет! Уж кому-кому, а вам следовало бы знать меня лучше. Я всегда говорю то, что думаю. И не имею привычки ходить вокруг да около. И высказываю свои мысли прямо, без обиняков. Я скажу вам, в чем, по моему разумению, вы совершили ошибку, Клэр, если хотите знать. – Судя по всему, настало время для откровенных речей. – Вы так избаловали свою девчонку, что она и сама не знает, чего хочет. С мистером Престоном она обошлась просто отвратительно, что явилось прямым следствием пробелов в ее воспитании и образовании. И в этом виноваты исключительно вы.

– Мама, мама! – попыталась образумить родительницу леди Гарриет. – Мистер Престон вовсе не желал, чтобы об этом стало известно.

В следующий миг миссис Гибсон воскликнула:

– Синтия… мистер Престон! – Ее голос прозвучал столь удивленно, что, имей леди Камнор привычку подмечать реакцию других людей, когда они выдают себя тоном, то она поняла бы, что миссис Гибсон пребывает в полном неведении относительно любовной интриги, которую она имела в виду.

– Что касается желаний мистера Престона, то не думаю, что должна считать себя связанной ими, когда полагаю своим долгом исправить ошибку, – высокомерно заявила леди Камнор, обращаясь к леди Гарриет. – А вы, Клэр, в самом деле хотите уверить меня, будто не знали, что ваша дочь была помолвлена с мистером Престоном на протяжении некоторого времени – нескольких лет, по крайней мере, – пока наконец не решилась разорвать ее, и использовала эту девчонку Гибсона… все время забываю, как ее зовут, в качестве бессловесного орудия, отчего обе они подверглись осуждению всего города, став мишенью для сплетен и слухов Холлингфорда? Помню, в моей молодости у нас была одна девушка по прозванию Кокетка Джесси. Вы бы лучше присматривали за своей молодой леди, а то как бы она не заслужила подобное прозвище. Сейчас я разговариваю с вами как друг, Клэр, когда говорю вам, что, по моему глубокому убеждению, ваша дочь еще навлечет на себя неприятности, прежде чем выйдет замуж и угомонится. Не то что бы меня беспокоили чувства мистера Престона, я даже не знаю, есть ли у него какие-либо чувства или нет… Зато мне хорошо известно, как подобает вести себя молодой женщине, и кокетство не относится к числу ее добродетелей. А теперь ступайте прочь, обе, и пришлите ко мне Брэдли, потому что я устала и хочу немного отдохнуть.

– Честное слово, леди Камнор, вы ведь верите мне, не так ли… не думаю, что Синтия когда-либо была обручена с мистером Престоном. Это был всего лишь давний флирт. Я боялась…

– Позвоните и пришлите ко мне Брэдли, – устало приказала леди Камнор, смежив веки.

Леди Гарриет слишком хорошо разбиралась в переменах расположения духа своей матери, чтобы буквально силой не увести с собой миссис Гибсон, которая разразилась протестами, уверяя, что в этом заявлении нет ни слова правды, хотя оно и принадлежало дорогой леди Камнор.

Оказавшись в своей собственной комнате, леди Гарриет сказала:

– А теперь, Клэр, я расскажу вам все. Полагаю, вам придется поверить, потому что об этом мне сообщил сам мистер Престон. До меня дошли слухи, что в Холлингфорде имя мистера Престона у всех на слуху, и когда я встретила его во время конной прогулки, то спросила, что стало тому причиной. Очевидно, ему очень не хотелось говорить об этом. Полагаю, ни одному мужчине не доставит удовольствия признать, что женщина бросила его ради другого, поэтому он заставил нас с папой пообещать, что мы не станем никому и ничего рассказывать. Но папа все-таки рассказал, так что мама исходила именно из его рассказа. Как видите, у нее были веские основания.

– Но Синтия помолвлена совсем с другим человеком, это правда. К тому же в Лондоне ей только что был предложен еще один союз, очень хороший. Должно быть, подобные слухи распускает сам мистер Престон.

– Вот уж нет! Полагаю, что в данном случае именно ваша прелестная мисс Синтия вскружила голову мужчине, дабы обручиться с ним, не говоря уже о двух, и еще одному, чтобы он сделал ей предложение. Я терпеть не могу мистера Престона, но, по моему мнению, обвинять его в том, что он призвал себе на помощь сразу двух соперников, вследствие чего, как мне представляется, его притязания отвергли, это уж слишком.

– Не знаю… Мне всегда казалось, будто он затаил на меня злобу, а мужчины имеют в своем распоряжении множество способов, чтобы поквитаться. Но вы должны признать, что если бы он не встретил вас, то дорогая леди Камнор не разозлилась бы на меня.

– Она всего лишь хотела предостеречь вас насчет Синтии. Мама всегда была очень строга со своими дочерями. Она безжалостно пресекала любой намек на флирт, и в этом отношении Мэри очень похожа на нее!

– Но Синтия не перестанет флиртовать, я ничего не могу с этим поделать. Она не привыкла шуметь или глупо хихикать и всегда остается леди – это должны признать все. Но она буквально притягивает к себе мужчин, полагаю, она унаследовала это свойство от меня. – При этих словах миссис Гибсон слабо улыбнулась и явно не стала бы возражать против одобрительного комплимента, но не дождалась такового. – Однако же я поговорю с нею и непременно разберусь во всей этой истории. Прошу вас, передайте леди Камнор, что я чувствую себя польщенной тем, как она отозвалась о моем платье и всем прочем. А ведь оно обошлось мне всего в пять гиней, тогда как раньше стоило целых восемь!

– Не обращайте внимания. У вас горят щеки, настоящая лихорадка! Я слишком надолго оставила вас в комнате мамы, а там очень жарко. Но вы, наверное, не знаете, как она рада тому, что вы здесь?

Между прочим, так оно и было на самом деле, несмотря на постоянные нравоучения, которые миледи читала Клэр и против которых последняя и словом не смела возразить, лишь извиваясь, словно беспомощный червяк. Тем не менее тот факт, что ее отчитывала сама графиня, был весьма знаменателен. Беспокойство рассеется, а осознание этого еще долго будет доставлять ей удовольствие. А тут еще и леди Гарриет осыпала ее знаками внимания, дабы компенсировать неудобства, которые ей пришлось претерпеть в комнате выздоравливающей. Леди Куксхэйвен тоже удостоила ее серьезного разговора, в котором отрывки ученых знаний переплетались с глубокими мыслями, что было весьма лестно, хотя и не совсем понятно. Да и лорд Камнор, добродушный, добросердечный, любезный и великодушный, преисполнился к ней благодарности за то, что она приехала повидать леди Камнор, и его благодарность осязаемо выразилась в виде внушительного куска оленины, не говоря уже о дичи помельче. Возвращаясь домой в гордом одиночестве в роскошном графском экипаже из Тауэрз, миссис Гибсон вспоминала подробности своего визита и по размышлении сочла, что особых причин для недовольства у нее нет, за исключением одной, пусть и весьма досадной – раздражения леди Камнор. Впрочем, она убедила себя в том, что в этом вина Синтии, вместо того чтобы признать правду, на которую часто указывали ей члены семейства ее милости и которая проистекала из состояния ее здоровья. Собственно говоря, мисс Гибсон вовсе не собиралась срывать свое неудовольствие на Синтии, как не имела намерений и бранить дочь за поведение, которое требовало объяснений и вполне могло быть оправдано. Но, обнаружив дочь тихонько сидящей в гостиной, она с видом крайнего утомления опустилась в собственное мягкое кресло и скорбно сжала губы.

– Как ты себя чувствуешь, мама? – ласково приветствовала ее Синтия. – Мы не ждали тебя так рано! Позволь мне взять у тебя шляпку и шаль!

В ответ миссис Гибсон печально изрекла:

– Визит оказался вовсе не таким приятным, чтобы я хотела продлить его. – Глаза ее были устремлены на ковер, и она старательно сохраняла на лице равнодушное выражение, не отреагировав на теплые слова дочери.

– И что же стало тому причиной? – осведомилась ни о чем не подозревавшая Синтия.

– Ты! Ты, Синтия! Когда ты только родилась на свет, я и подумать не могла, что мне придется выслушивать, как о тебе отзываются другие.

Синтия вскинула голову, и в глазах ее блеснули злые огоньки.

– Какое им до меня дело? Какое они имеют право вообще говорить обо мне что-либо?

– О тебе говорят все, ничего удивительного, что заговорили и они. К тому же лорду Камнору всегда рассказывают обо всем. Тебе следует внимательнее относиться к тому, что ты делаешь, Синтия, если не хочешь, чтобы тебя обсуждали.

– Все зависит от того, что именно говорят люди, – небрежно отозвалась Синтия с беззаботностью, которой вовсе не испытывала. У нее появилось предчувствие, что она знает, о чем пойдет речь.

– Что ж! Мне, признаться, это удовольствия не доставило. Для начала мне было очень неприятно узнать о прегрешениях собственной дочери от леди Камнор, а потом еще и выслушать лекцию о твоем кокетстве и флирте, как если бы я была в этом виновата. Уверяю тебя, из-за этого мой визит был испорчен. Нет! Не трогай мою шаль. Когда я пойду к себе в комнату, тогда и заберу ее с собой.

Синтия оказалась в безвыходном положении и вынуждена была смириться, молча опустившись на свое место. Мать то и дело нарочито вздыхала.

– Ты можешь мне сказать, что именно они говорили? Если против меня выдвинуты какие-либо обвинения, то я, по крайней мере, хотела бы знать о них. А вот и Молли. – В комнату вошла девушка, разрумянившаяся после прогулки на свежем воздухе. – Молли, мама только что вернулась из Тауэрз, где милорд и миледи оказали мне честь, обсуждая мои прегрешения и проступки, и я спрашиваю маму о том, что именно они говорили. Я не претендую на какую-то чрезвычайную добродетельность по сравнению с остальными, но при этом никак не могу взять в толк, почему граф и графиня проявили интерес к такому ничтожеству, как я.

– Они заговорили об этом вовсе не ради тебя! – заявила миссис Гибсон. – Все это было ради меня. Они пожалели меня, поскольку понимали, как это неприятно, когда имя твоего ребенка оказывается у всех на устах.

– Как я уже сказала, все зависит от того, что о тебе говорят. Если бы я собиралась замуж за лорда Холлингфорда, то, несомненно, обо мне говорили бы все кому не лень, но при этом ни ты, ни я ничуть не возражали бы против этого.

– Но речь идет вовсе не о твоем замужестве с лордом Холлингфордом, так что оставим эти глупости. Они говорят, что ты сначала обручилась с мистером Престоном, а теперь отказываешься выходить за него замуж, и называют это кокетством и обманом.

– А ты хочешь, чтобы я вышла за него замуж, мама? – спросила Синтия, опустив глаза долу, щеки ее горели.

Молли застыла рядом, ошеломленная и ничего не понимающая; на месте ее удерживала лишь надежда, что она сумеет разрядить атмосферу или сыграть роль миротворца, если до этого дойдет.

– Нет, – отозвалась миссис Гибсон, которую вопрос дочери привел в явное замешательство. – Разумеется, я этого не хочу. Ты уже помолвлена с мистером Хэмли, очень достойным молодым человеком, но никто не знает, где он сейчас и жив ли он… И даже если он жив, то у него по-прежнему нет ни гроша за душой.

– Прошу прощения. Я знаю, что мать оставила ему некоторое состояние. Быть может, оно и невелико, но он совсем не нищий. К тому же он наверняка составит себе имя и прославится, а с ними придут и деньги, – возразила Синтия.

– Ты связала себя данным ему обещанием и при этом совершила нечто подобное в отношении мистера Престона, поставив себя в столь сложное положение, – сказала миссис Гибсон, не в силах произнести слово «безобразие», хотя оно и вертелось у нее на языке. – И вот, когда на горизонте появился действительно достойный мужчина – симпатичный, воспитанный, настоящий джентльмен, к тому же обладатель приличного состояния, – ты вынуждена была отказать ему. Ты закончишь свои дни старой девой, Синтия, и это разобьет мне сердце.

– Пожалуй, так все и будет, – негромко ответила Синтия. – Иногда я и сама думаю, что принадлежу к тем, из кого получаются старые девы! – Она говорила совершенно серьезно, и в словах ее звучала несомненная грусть.

Миссис Гибсон начала вновь:

– Я вовсе не желаю узнавать твои тайны, пока они остаются таковыми, но когда о тебе говорит весь город, полагаю, что ты должна была рассказать мне все.

– Но, мама, я даже не знала, что стала объектом столь пристального интереса. Да и сейчас никак не могу понять, как об этом стало известно.

– Я тоже. Мне известно лишь, что ты, по их словам, якобы обручена с мистером Престоном и должна была выйти за него замуж. А я ничего не могу с этим поделать, потому что ты все решаешь сама, как не могу ничего поделать и с тем, что ты отказала мистеру Гендерсону. И меня постоянно упрекают в том, что ты ведешь себя неподобающим образом. Это жестоко и несправедливо. – Миссис Гибсон заплакала.

В эту самую минуту в комнату вошел ее супруг.

– Вы уже здесь, дорогая! Добро пожаловать домой, – галантно приветствовал он ее, подходя ближе и целуя ее в щеку. – Но что я вижу? Вы плачете? – осведомился он, от всей души жалея о том, что зашел так не вовремя.

– Да! – воскликнула она, приподнимаясь в кресле и хватаясь за малейшее проявление сочувствия, пусть даже такой ценой. – Я вновь вернулась домой и теперь рассказываю Синтии, что леди Камнор выразила мне свое недовольство, и все из-за нее. Вот вы знали о том, что она обручилась с мистером Престоном, а потом разорвала помолвку? Об этом говорит весь город, а теперь узнали и в Тауэрз.

На короткий миг он встретился взглядом с Молли и понял все. Мистер Гибсон беззвучно присвистнул. Синтия же, стоило ее матери заговорить с мистером Гибсоном, растеряла всю свою воинственность. Молли присела рядом с нею.

– Синтия, – очень серьезно произнес он.

– Да! – негромко отозвалась она.

– Это правда? Я кое-что слышал об этом раньше, совсем немного. Но скандал, судя по всему, разгорается такой, что тебе необходим защитник – друг, который будет знать всю правду.

Никакого ответа. Наконец она проговорила:

– Молли известно все.

Строгость супруга заставила миссис Гибсон погрузиться в испуганное молчание; кроме того, она не желала признавать – по крайней мере вслух, – что тайна эта была известна Молли, пока сама она пребывала в неведении. Мистер Гибсон сурово ответил Синтии:

– Да! Я знаю, что Молли известно все, как знаю и то, что это ради тебя она стала жертвой клеветы и навета, Синтия. Но сообщить мне что-либо еще она отказалась.

– Значит, она многое вам рассказала? – обиженно проговорила Синтия.

– У меня не оставалось иного выбора, – заявила Молли.

– Она не назвала мне твоего имени, – сказал мистер Гибсон. – Полагаю, в тот момент она считала, что ей удалось сохранить его в тайне, но догадаться было нетрудно.

– Чего ради она вообще заговорила об этом? – с горечью спросила Синтия. Ее тон, как и прозвучавший вопрос, задели мистера Гибсона за живое.

– Ей пришлось оправдываться передо мной. Мне стало известно, что репутация моей дочери пострадала из-за приватных встреч, которые состоялись у нее с мистером Престоном, и я потребовал от нее объяснений. И не вздумай выказывать мелочность и неблагодарность, Синтия, поскольку ты, проявив себя кокеткой и обманщицей, втоптала в грязь честное имя Молли наравне со своим.

Синтия подняла голову и взглянула на него:

– Вы порицаете меня, мистер Гибсон. Не зная, каковы были обстоятельства, вы все равно порицаете меня!

Его слова прозвучали жестоко, и он сам знал об этом. Но в тот момент он не желал признавать очевидного. Мысль о его славной невинной Молли, которой пришлось терпеливо вынести столько незаслуженных страданий, не позволила ему взять свои слова обратно.

– Да! – сказал он. – И я готов повторить это снова. Ты даже не представляешь, какие злонамеренные домыслы может породить поведение девушки, если оно хотя бы немного выходит за границы предписанной ей скромности. Я утверждаю, что Молли пришлось немало выстрадать вследствие твоих тайных делишек, Синтия. Конечно, я допускаю, что здесь могут быть смягчающие обстоятельства, но тебе придется припомнить их все, дабы оправдать собственное поведение в глазах Роджера Хэмли, когда он вернется домой. И я прошу тебя рассказать мне всю правду, чтобы до тех пор, пока он не приедет и не получит официальное право защищать тебя, это мог бы сделать я. – Ответом ему было молчание. – Это действительно требует объяснений, – продолжал он. – Подумай сама: судя по всему, ты обручена с двумя мужчинами сразу! – По-прежнему никакого ответа. – Можно не сомневаться, что в городе еще не знают о том, что ты приняла предложение Роджера Хэмли. Но в скандал оказалась вовлечена Молли, а не ты, Синтия, хотя должно быть как раз наоборот, – из-за тайной помолвки с мистером Престоном, что обусловило необходимость встречаться в самых разных местах, тайком от твоих друзей.

– Папа! – воскликнула Молли. – Если бы ты знал все, то не разговаривал бы с Синтией в таком тоне. Я бы хотела, чтобы она рассказала тебе все то, о чем поведала мне.

– Я готов выслушать все, что она имеет сказать, – заявил он, но Синтия ответила:

– Нет! Вы уже заранее осудили меня. Вы говорили со мной так, как не имели права говорить. Я отказываю вам в доверии и не приму от вас помощи. Люди очень жестоки ко мне, – голос у девушки дрогнул и едва не сорвался, – но от вас я такого не ожидала. Однако я справлюсь.

С этими словами, несмотря на то что Молли готова была удержать ее силой, Синтия вырвалась и поспешно вышла из комнаты.

– Ох, папа! – в отчаянии произнесла Молли и заплакала, прижавшись к нему всем телом. – Позволь мне рассказать тебе все. – Но тут она вспомнила, что ей придется изложить подробности этой неприятной истории в присутствии миссис Гибсон, и оборвала себя на полуслове.

– Полагаю, мистер Гибсон, что вы были очень-очень жестоки с моей бедной девочкой, оставшейся без отца, – заявила миссис Гибсон, выныривая из-за носового платка, за которым укрывалась. – Как бы мне хотелось, чтобы он был жив, и тогда ничего этого не случилось бы.

– Очень может быть. Тем не менее я не понимаю, на что вы или она жалуетесь. Мы с дочерью приютили ее и сделали для нее все, что в наших силах. Я любил ее и до сих пор люблю почти так же, как если бы она была моим собственным ребенком, хотя, разумеется, даже не стану притворяться, что она дорога мне так, как Молли.

– В этом все и дело, мистер Гибсон! Вы обращаетесь с нею не так, как с собственной дочерью.

В самый разгар этой ссоры Молли выскользнула из комнаты и отправилась на поиски Синтии. Она решила, что принесет ей оливковую ветвь мира в звуках только что сказанных ее отцом слов: «Я люблю ее почти так же, как если бы она была моим собственным ребенком». Но Синтия заперлась у себя в комнате, отказываясь открывать дверь.

– Впусти меня, пожалуйста, – взмолилась Молли. – Мне нужно кое-что сказать тебе. Я должна увидеть тебя, отвори мне!

– Нет! – заявила Синтия. – Не сейчас. Я занята. Оставь меня одну. Я не хочу слышать то, что ты собираешься мне сказать. Я не хочу тебя видеть. Но вскоре мы встретимся, и тогда…

Молли замерла в молчании, спрашивая себя, какие еще слова убеждения и уговоры она может пустить в ход. Спустя минуту-другую Синтия окликнула ее:

– Ты еще здесь, Молли? – И когда Молли ответила «Да», надеясь, что подруга образумилась и смягчилась, раздался тот же самый голос, в котором звучал металл: – Уходи. Мне невыносимо твое присутствие у меня под дверью, когда ты ждешь и подслушиваешь, – решительно и безапелляционно отрезала Синтия. – Спустись вниз… выйди из дома… уйди куда угодно. Это самое лучшее, что ты сейчас можешь для меня сделать.

Глава 51. Беда не приходит одна

Поскольку Молли все еще была в верхней одежде, то она тихонько выскользнула из дома, как ей и было сказано. С тяжелым сердцем, с трудом переставляя ноги, она побрела к полю, до которого было совсем недалеко, где еще с детства привыкла искать утешения в одиночестве. Здесь она присела под живой изгородью и закрыла лицо руками, думая о страданиях Синтии, которые подруга не позволила ей разделить с собой. Молли не помнила, сколько просидела там, но время ленча давно уже миновало, когда она вновь украдкой поднялась к себе в комнату. Дверь напротив была распахнута настежь – Синтия вышла из своей спальни. Молли переоделась и спустилась в гостиную. Синтия и ее мать сидели в напряженных позах вооруженного нейтралитета. Лицо подруги, бледное и неподвижное, казалось, было высечено из камня, но при этом она вязала с таким видом, словно ничего не случилось. Чего нельзя было сказать о миссис Гибсон: на лице ее были отчетливо заметны следы слез, – и при виде Молли она подняла голову и приветствовала ее слабой улыбкой. Синтия же по-прежнему занималась своим делом, как будто и не слышала, как отворилась дверь и зашуршало платье входящей в комнату Молли. Молли взяла книгу – не для того, чтобы читать, а чтобы занять себя чем-либо и тем самым избежать разговора.

Воцарившееся в комнате тягостное молчание казалось бесконечным. Молли даже представила себе, что они стали жертвой старинного заклятия, которое сковало им языки и погрузило в неподвижность. Наконец Синтия заговорила, но голос у нее прервался, и ей пришлось начать снова, прежде чем слова прозвучали ясно и отчетливо:

– Я хочу, чтобы вы обе знали, что с этого момента между мною и Роджером Хэмли все кончено.

Молли уронила книгу на колени; распахнув глаза и приоткрыв рот, она силилась постичь смысл того, что только что сказала Синтия. Миссис же Гибсон заговорила жалобным тоном, словно оскорбленная в своих лучших чувствах:

– Я могла бы понять тебя, если бы это случилось три месяца тому, пока ты была в Лондоне, но сейчас это – несусветная глупость, Синтия! Ты сама не понимаешь, что говоришь!

Синтия не ответила; не изменилось и решительное выражение ее лица, когда в конце концов подала голос и Молли:

– Синтия, подумай о нем! Это разобьет ему сердце!

– Нет, – ответила Синтия, – не разобьет. Но даже если и так, то я ничем не могу ему помочь.

– Все эти разговоры скоро утихнут! – заявила Молли. – А когда он узнает правду от тебя…

– От меня он ее никогда не узнает. Я не настолько сильно люблю его, чтобы добровольно пройти через позор и унижение вынужденных оправданий, чтобы умолять его вернуть мне доброе имя в его глазах. Признание… Да! Я никогда не верила, что оно может быть легким и приятным, но в некоторых случаях оно способно облегчить душу и успокоить совесть… И иногда бывает не настолько унизительным, чтобы после него приходилось умолять о прощении. Не знаю… не мне судить об этом. Все, что мне известно, – я знаю это совершенно точно и буду действовать исходя из тех соображений, что… – Она оборвала себя на полуслове.

– Полагаю, ты можешь закончить свою мысль, – сказала ее мать, когда молчание слишком уж затянулось.

– Я не вынесу, если мне придется оправдываться перед Роджером Хэмли. Я не желаю, чтобы он думал обо мне хуже, чем прежде, каким бы глупым ни было его мнение. Уж лучше я больше никогда не увижу его – по этим двум причинам. Хотя правда заключается в том, что я просто не люблю его. Да, он мне нравится, я его уважаю, но я не выйду за него замуж. Я уже написала ему об этом. Я поступила так, чтобы облегчить душу, потому что, когда мое письмо дойдет до него… И еще я написала старому мистеру Хэмли. Все-таки не бывает худа без добра. Какое же это счастье – вновь ощутить себя свободной! Это было так утомительно – стремиться соответствовать его доброте и великодушию. Простите меня, если можете! – закончила она словами мистера Гибсона.

Когда же добрый доктор вернулся домой, то после ужина, прошедшего в гробовом молчании, Синтия попросила разрешения поговорить с ним наедине в его кабинете и там поведала ему свою историю, как за несколько недель до этого рассказала обо всем Молли. Закончив, она сказала:

– А теперь, мистер Гибсон, – я обращаюсь к вам как к другу – помогите мне найти какой-нибудь дом подальше отсюда, где злые сплетни, о которых говорит мама, не смогут найти меня и куда они не последуют за мной. Быть может, это дурно – беспокоиться о том, что скажут обо мне люди, но уж такова я есть, и изменить себя мне не под силу. Вы, Молли, жители города… у меня не хватит терпения жить и ждать, когда скандал утихнет. Я хочу уехать и стать гувернанткой.

– Но, моя дорогая Синтия… Скоро вернется Роджер, и он станет тебе надежной опорой.

– Разве мама не сказала вам, что я порвала с Роджером? Утром я написала два письма. Одно из них предназначено его отцу. Оно должно прийти к нему завтра. Другое я написала Роджеру. Если он когда-либо получит его, то к этому времени я надеюсь быть где-нибудь далеко-далеко, быть может, в России.

– Вздор. Такая помолвка, как у тебя, не может быть разорвана иначе, чем по обоюдному согласию. Ты всего лишь причинила сильную боль другим, а не обрела свободу. И через месяц ты будешь жалеть о том, что наделала. Когда ты успокоишься и хорошенько поразмыслишь, то поймешь, какое это благо – иметь опору и поддержку в лице такого мужа, как Роджер. Ты виновата и поначалу поступила глупо, быть может, даже дурно, но ведь ты же не хочешь, чтобы твой супруг полагал тебя безупречной и лишенной всех и всяческих недостатков?

– Нет, как раз этого я и хочу, – ответила Синтия. – По крайней мере тот, кто полюбит меня, должен считать меня таковой. И потому, что я не люблю его хотя бы в такой малости, как могла бы, мне невыносима мысль о том, чтобы попросить у него прощения, а потом стоять перед ним, как непослушная девочка, которую следует выбранить и простить.

– Но ведь сейчас, передо мной, ты оказалась именно в этом положении, Синтия!

– Да! Но вас я люблю сильнее, чем Роджера. Я часто говорила об этом Молли. И я бы сама сказала вам об этом, если бы не рассчитывала и не надеялась вскоре уехать от вас всех. Я видела бы по вашим глазам, что вы вспоминаете об этом; я бы ощутила это каким-нибудь шестым чувством. Я умею читать мысли других, если они касаются меня. Мне ненавистна мысль о том, что Роджер будет судить обо мне по собственным меркам, которые не предназначались для меня, а потом дарует мне милостивое прощение.

– В таком случае, полагаю, ты поступаешь правильно, разрывая помолвку, – сказал мистер Гибсон, словно размышляя сам с собой. – Бедный мальчик! Но и для него это будет лучший выход. Думаю, он справится и переживет. У него доброе и сильное сердце. Бедный старина Роджер!

На мгновение Синтии вновь захотелось завладеть тем, что ускользало от нее, – в тот момент любовь Роджера вновь представилась ей бесценным сокровищем. Но уже в следующий миг она поняла, что более никогда не сможет рассчитывать ни на его безусловное уважение, ни на страстное обожание; она сделала ошибку, и теперь ей не оставалось ничего иного, как отказаться от него и постараться забыть обо всем. Тем не менее много лет спустя, когда было уже слишком поздно, она все-таки спрашивала себя, пытаясь проникнуть в непостижимую загадку, «а что могло быть, если бы…».

– И все-таки я советую тебе подождать до завтра, прежде чем ты примешь окончательное решение, – медленно проговорил мистер Гибсон. – Ошибки, которые ты совершила поначалу, объяснялись твоей молодостью и неопытностью – но я вынужден признать, что они привели к большому обману.

– Не утруждайте себя, пытаясь различить оттенки черного, – с горечью возразила Синтия. – Я не настолько глупа, чтобы не понимать, что никто не разбирается в них лучше меня. Что же касается моего решения, то, приняв его, я начала действовать немедленно. Быть может, Роджер еще нескоро получит мое письмо, но я уверена, что все-таки получит в конце концов… И, как я уже говорила, я поставила в известность его отца. Надеюсь, оно не причинит ему горя! Ах, сэр, если бы меня воспитали в совершенно ином духе, думаю, что сердце у меня было бы не таким болезненно чувствительным и злым. Прошу вас, не надо! Мне не нужно утешение. Терпеть его не могу. Мне всегда требовались восхищение, обожание и безупречная репутация в глазах мужчин. А эти злобные сплетни! Незаслуженное оскорбление, нанесенное Молли! О боже! Мне кажется, жизнь – очень жестокая штука.

Она уронила голову на руки; ее настигло изнурение, душевное и телесное. Так, по крайней мере, полагал мистер Гибсон. Он решил, что дальнейшие уговоры с его стороны лишь усилят ее возбуждение и не принесут ей добра. Выйдя из комнаты, он окликнул Молли, которая с меланхоличным видом сидела одна.

– Ступай к Синтии! – прошептал он, и Молли повиновалась.

Раскрыв объятия, она прижала Синтию к своей груди, словно была любящей матерью, а подруга – ее ребенком.

– Ах, моя дорогая! – прошептала она. – Я так тебя люблю, моя милая, дорогая Синтия! – Она погладила ее по волосам и поцеловала в закрытые веки.

Синтия покорно обмякла в ее объятиях, но потом вдруг ей в голову пришла новая идея и она, отстранившись от Молли, взглянула ей прямо в лицо и сказала:

– Молли, Роджер женится на тебе! Вот увидишь! Вы так подходите друг другу…

Но Молли с неожиданным отвращением оттолкнула ее от себя.

– Не смей! – сказала она, раскрасневшись от стыда и негодования. – Еще сегодня утром он был твоим мужем! А сегодня вечером уже стал моим! За кого ты его принимаешь?

– За мужчину! – улыбнулась Синтия. – А если ты не позволяешь мне называть его непостоянным, то я придумаю для него новое слово – «утешившийся»!

Но Молли даже не подумала улыбнуться ей в ответ. В эту минуту в кабинет, где сидели девушки, вошла Мария, горничная. На лице у нее был написан испуг.

– Хозяина здесь нет? – осведомилась она, словно не веря своим глазам.

– Нет! – ответила Синтия. – Я слышала, как он вышел и захлопнул за собой входную дверь не далее чем пять минут тому.

– О боже! – пролепетала Мария. – Из Хэмли-холла прискакал посыльный… Он говорит, что мистер Осборн умер и что хозяин должен поспешить к сквайру!

– Осборн Хэмли умер? – с невероятным удивлением, к которому примешивался благоговейный ужас, переспросила Синтия.

А Молли уже выскочила наружу, разыскивая в сумерках гонца, и вбежала на конный двор, где он без движения сидел на своей гнедой лошади, покрытой хлопьями пены. На ступеньках стоял фонарь, оставленный слугами, которые были расстроены известием о смерти симпатичного молодого человека, часто навещавшего дом их хозяина, небрежно элегантного и обаятельного. Молли подошла к человеку, перед мысленным взором которого все еще стояла сцена, свидетелем коей он недавно был в поместье, откуда и прискакал в Холлингфорд.

Она положила руку на влажную холку лошади. Мужчина вздрогнул, приходя в себя.

– Доктор уже идет, мисс? – спросил он, в тусклом свете фонаря разглядев, кто стоит перед ним.

– Он умер, не так ли? – негромко произнесла Молли.

– Боюсь, что так… По крайней мере так мне сказали. Но я скакал во весь опор! Быть может, еще не поздно. Так доктор уже идет, мисс?

– Он только что уехал. Полагаю, сейчас его ищут. Я сама поеду с вами. Ах! Бедный старый сквайр.

Она отправилась на кухню, затем обошла весь дом, чтобы узнать, где находится ее отец. Но слугам было известно об этом не больше ее. Никто из них, включая Молли, не видел, что сделала Синтия, всегда отличавшаяся сообразительностью, и не обратил внимания, как захлопнулась передняя дверь. Молли взбежала наверх, в гостиную, где у дверей стояла миссис Гибсон, прислушиваясь к звукам необычной суеты в доме.

– Что случилось, Молли? Отчего ты так побледнела, дитя мое?

– Где папа?

– Только что ушел. Что случилось?

– Куда?

– Откуда мне знать? Я спала… Наверх, в спальни, поднялась Дженни… она вечно отлынивает от работы, и Марии приходится все переделывать после нее.

– Дженни, Дженни! – в нетерпении вскричала Молли. Задержка приводила ее в отчаяние.

– Не кричи, дорогая, лучше позвони в колокольчик. Так что все-таки могло случиться?

– Ох, Дженни! – сказала Молли, останавливая служанку на лестнице. – Кому мог потребоваться папа?

К ним присоединилась Синтия, которая тоже пыталась разузнать, куда направился мистер Гибсон.

– В чем дело? – в очередной раз пожелала узнать миссис Гибсон. – Неужели никто не может ответить мне на такой простой вопрос?

– Умер Осборн Хэмли! – мрачно сообщила матери Синтия.

– Умер! Осборн! Бедняжка! Так я и знала, что это случится, даже была уверена в этом. Но теперь мистер Гибсон ничего не сможет поделать, раз он уже умер. Бедный молодой человек! Хотела бы я знать, где сейчас Роджер? Он должен вернуться домой.

Дженни отругали за то, что она вошла в гостиную, куда доступ был открыт только Марии, отчего она окончательно растеряла те немногие мозги, что у нее еще оставались. Молли забросала ее вопросами, но в ответ служанка лепетала нечто невразумительное. Какой-то человек подошел к задней двери – она не видела, кто это был, и не спросила, как его зовут, – и пожелал поговорить с хозяином. Мистер Гибсон очень спешил, по-видимому, потому что задержался только для того, чтобы схватить свою шляпу.

«Очевидно, он где-то неподалеку, – размышляла Молли, – иначе он непременно сказал бы нам, куда направляется. Вот несчастье-то! Бедный сквайр остался совсем один». И тут ей в голову пришла одна мысль, и она немедленно претворила ее в действие.

– Отправляйся к Джеймсу и скажи ему, чтобы он положил мое новое дамское седло, которое мне подарили в ноябре, на Нору Крейну, – велела Молли и добавила: – Не плачь, Дженни. Сейчас не время для слез. Никто на тебя не сердится! Беги же!

Вниз, к собравшимся там женщинам, Молли сошла уже одетой, в жакете и юбке. В глазах девушки светилась решимость, уголки губ напряженно подрагивали.

– Во имя всего святого, – поразилась миссис Гибсон, – Молли, что это ты надумала?

Но Синтия поняла ее намерение с первого же взгляда и поправила на Молли поспешно наброшенное платье, когда та проходила мимо.

– Я еду к ним. Я должна поехать туда. Мне невыносима мысль о том, что он остался там совсем один. Когда папа вернется, он наверняка отправится в Хэмли, и если я там буду больше не нужна, то смогу вернуться с ним.

Миссис Гибсон начала было протестовать, но Молли не стала ее слушать. Ей пришлось подождать на конном дворе, и она про себя подивилась тому, что гонец еще способен есть и пить, когда слуги принесли ему пиво и легкую закуску. Очевидно, ее появление прервало их оживленный разговор – быстрый обмен короткими вопросами и ответами, но она уловила обрывки фраз: «в спутанной и смятой траве», «сквайр не позволил никому из нас прикоснуться к нему», «он поднял его на руки, как ребенка», «много раз он останавливался, чтобы передохнуть, а потом даже присел на землю, но при этом не выпускал сына из рук», «мы уже думали, что нам не удастся поднять его вновь – его и тело».

«Тело!..»

Молли никак не могла поверить в то, что Осборн мертв, пока не услышала эти слова. Они быстро скакали в тени деревьев живой изгороди, уже выбросивших первые почки, но, замедляя ход, чтобы подняться на гребень или дать передохнуть лошадям, Молли слышала, как это короткое слово похоронным звоном отдается у нее в ушах; она снова и снова повторяла его про себя, но ее разум упорно отказывался воспринимать его. Когда впереди показался замерший в неподвижной тишине квадратный особняк, озаренный лунным светом – к этому времени уже взошла луна, – у Молли перехватило дыхание и она даже испугалась, что не сможет заставить себя войти внутрь и взглянуть в лицо смерти. Одно из окон горело ровным желтым светом, пятная небесное серебро своей приземленностью. Гонец указал на него: это были едва ли не первые слова, сказанные им после того, как они выехали из Холлингфорда.

– Это старая детская. Его отнесли туда. У подножия лестницы сквайр не выдержал и надорвался, и потому его отнесли в ближайшую комнату. Держу пари, что сквайр тоже там, как и старый Робин. Его пригласили прийти как самого умного среди неграмотных крестьян, пока не приедет настоящий доктор.

Молли спрыгнула с седла прежде, чем мужчина успел спешиться, дабы помочь ей. Подобрав юбки, она не стала задерживаться, чтобы еще раз подумать о том, что ждет ее впереди. Пробежав некогда хорошо знакомым путем, она быстро поднялась по лестнице, минуя одну дверь за другой, пока не оказалась наконец перед последней. Здесь она замерла и прислушалась. Внутри царила мертвая тишина. Она приотворила дверь: сквайр в одиночестве сидел у кровати, держа мертвую руку сына, и невидящим взором смотрел куда-то прямо перед собой. При появлении Молли он не пошевелился и даже не взглянул в ее сторону. Страшная правда уже проникла ему в душу, и он понимал, что никакой доктор, сколь бы умелым и знающим он ни был, не сможет вновь вдохнуть жизнь в лежавшее перед ним тело. Неслышно ступая, Молли подошла к нему, стараясь не дышать. Она молчала, потому что не знала, что тут можно сказать. Она понимала, что он уже не надеется на земное чудо, так какой же смысл был объяснять ему, что отец ее отлучился и потому задерживается? Постояв несколько мгновений рядом с пожилым мужчиной, Молли опустилась на пол и уселась у его ног. Любые слова были бесполезны и ничем не могли помочь, но, быть может, ее присутствие бальзамом прольется на его израненную душу. Он не мог не заметить ее, но не подал виду. Вот так они и сидели, молчаливые и неподвижные: он – на стуле, она – на полу; третьим был мертвец, накрытый простыней. Ей вдруг померещилось, будто она помешала отцу вглядываться в спокойное лицо сына, больше чем наполовину скрытое от глаз. Ей, сидящей у ног старика, время еще никогда не казалось столь бесконечным, а тишина – такой бездонной. Чувства ее обострились, и она уловила звук чьих-то шагов на далекой лестнице. Она знала, что это не мог быть ее отец, а остальное сейчас не имело значения. Шаги постепенно приближались, пока наконец не замерли у двери. Затем последовала пауза, за которой раздался робкий стук. Высокая сутулая фигура рядом с нею пошевелилась. Молли поднялась и подошла к двери: за нею стоял Робинсон, старый дворецкий, держа в руках накрытую глубокую чашку с супом.

– Да благословит вас Господь, мисс, – сказал он. – Уговорите его съесть хоть капельку бульона – с самого завтрака у него во рту не было ни крошки, а сейчас уже второй час ночи.

Он осторожно поднял крышку, и Молли отнесла чашку на свое место рядом со сквайром. Она по-прежнему не произнесла ни слова, потому что не представляла, что тут можно сказать и как обозначить эту естественную потребность для того, кто погрузился в глубочайшую скорбь. Но она поднесла ложку к его губам и капнула на них питательной жидкостью, словно он был больным ребенком, а она – заботливой сиделкой, и он машинально сделал первый глоток. Но в следующее мгновение сквайр издал сдавленный крик, едва не выбив чашку из рук Молли, и страстным жестом указал на кровать:

– Он больше никогда не сможет есть… никогда.

А потом он упал сыну на грудь и разрыдался так жутко, что Молли пробрала дрожь. Девушка испугалась, как бы он сам не умер от разрыва сердца, – здесь и сейчас. Он обращал на ее слова, слезы и само присутствие рядом с ним не больше внимания, чем на луну, бесстрастно заглядывающую в незанавешенное окно. Оба они так и не заметили, как рядом с ними появился ее отец.

– Ступай вниз, Молли, – сурово произнес он, но ласково погладил ее по голове, когда она поднялась на ноги. – Подожди меня в столовой.

Только теперь самообладание изменило ей. Проходя по залитым лунным светом коридорам, она дрожала от страха. Ей казалось, что вот сейчас она встретит Осборна и он все ей объяснит: как получилось, что он умер, и что он сейчас чувствует, о чем думает и чего хочет от нее. Молли все-таки добралась до столовой – последние несколько ступенек она пробежала, не помня себя от ужаса, не рассуждающего и слепого ужаса, который охватил ее при мысли о том, что кто-то крадется за нею следом. Но в комнате она обнаружила накрытый к ужину стол с зажженными свечами и Робинсона, суетливо наливающего вино из графина. Слезы душили ее, ей хотелось забиться в какой-нибудь укромный уголок и выплакаться вволю, сняв перевозбуждение, но столовая едва ли была подходящим местом для этого. На Молли вдруг обрушилась страшная усталость, девушке казалось, что более ничто на свете не интересует ее. Но краски жизни вернулись к ней, когда, машинально опустившись в глубокое кожаное кресло в поисках покоя, она поняла, что Робинсон подносит к ее губам бокал с вином.

– Пейте, мисс. Это добрая старая мадера. Ваш батюшка сказал, что вы должны непременно поесть… хоть немного. Он сказал: «Не исключено, что моей дочери придется остаться здесь, Робинсон, а она еще очень молода для таких испытаний. Убедите ее съесть что-нибудь, иначе у нее попросту случится нервный срыв». Это были его собственные слова.

Молли ничего не ответила. У нее не осталось сил, чтобы возражать или сопротивляться. Она съела и выпила все, что подсовывал ей старый слуга, а потом попросила его оставить ее одну, вернулась в кресло и там дала волю слезам.

Глава 52. Горе сквайра Хэмли

Казалось, минула целая вечность, прежде чем мистер Гибсон сошел вниз. Войдя в столовую, он остановился подле холодного камина, повернувшись к нему спиной, и несколько минут хранил молчание.

– Он лег в постель, – заговорил наконец доктор. – Мы с Робинсоном уложили его. Но, когда я уже уходил, он окликнул меня и попросил, чтобы я позволил тебе остаться здесь. Вообще-то, я не уверен, но в такую минуту мне бы не хотелось отказывать ему.

– Я хочу остаться, – сказала Молли.

– В самом деле? Умница. Но справишься ли ты?

– Не волнуйся. Справлюсь как-нибудь. Папа, – она выдержала паузу, – отчего умер Осборн? – Этот вопрос она задала негромким голосом, в котором сквозил ужас.

– У него было больное сердце. Ты не поймешь, даже если я попытаюсь объяснить тебе. Я предвидел и опасался этого вот уже некоторое время, но давай не будем говорить о таких вещах дома. Когда я видел его в четверг на пасхальной неделе, он выглядел лучше, чем в последние дни. Я так и сказал доктору Николсу. Но с такими симптомами ни в чем нельзя быть уверенным.

– Ты виделся с ним в четверг на пасхальной неделе? И ни словом не обмолвился об этом! – сказала Молли.

– Да. Дома я не обсуждаю своих пациентов. Кроме того, я хотел, чтобы он видел во мне не доктора, а друга. Любые опасения насчет собственного здоровья могли лишь приблизить катастрофу.

– В таком случае, выходит, он не знал о том, что болен… болен серьезным недугом, я имею в виду, который может закончиться трагически?

– Нет, разумеется, не знал. Тогда он наблюдал бы за своими симптомами и, в сущности, лишь ускорил бы наступление конца.

– Ох, папа! – Молли была потрясена до глубины души.

– У меня нет времени углубляться в подробности, – продолжал мистер Гибсон. – А до тех пор, пока ты не знаешь, что скажут обе стороны, причем в каждый определенный момент времени, ты не имеешь права судить. Теперь нужно сосредоточиться на текущих вопросах. Значит, ты проведешь здесь остаток ночи, бо́льшая половина которой уже позади?

– Да.

– Обещай мне, что ты ляжешь в постель, как обычно. Сейчас это представляется тебе невероятным, но, скорее всего, ты заснешь сразу же. В твоем возрасте это нормально.

– Папа, я думаю, что должна сказать тебе кое-что. Мне известна большая тайна Осборна, которую я пообещала ему хранить. Но, когда я видела его в последний раз, мне показалось, будто он опасается чего-то подобного. – Она всхлипнула, давясь слезами, и ее отец испугался, что с нею случится истерика.

Однако Молли взяла себя в руки, взглянула в его встревоженное лицо и ободряюще улыбнулась:

– Я ничего не могла с собой поделать, папа!

– Да. Я знаю. Но ты что-то хотела мне сказать. Прошу тебя, продолжай. Тебе, конечно, давно уже пора быть в постели, но если на сердце у тебя лежит тайна, то ты не уснешь.

– Осборн был женат, – заговорила она, не сводя взгляда с отцовского лица. – Это и есть его тайна.

– Женат! Вздор. С чего ты взяла?

– Он сам рассказал мне. Это случилось некоторое время тому, когда я была в библиотеке и читала. Вдруг туда вошел Роджер и заговорил с Осборном о его жене. Роджер меня не видел, в отличие от Осборна. Они взяли с меня слово, что я никому и ничего не скажу об этом. Мне кажется, я поступила правильно.

– Сейчас можешь не беспокоиться о том, правильно или дурно ты поступила, лучше расскажи мне все до конца.

– Долгое время, до прошлого ноября, когда ты уехал к леди Камнор – полгода тому, – мне больше ничего не было известно. А потом он нанес нам визит и оставил мне адрес своей жены, но по-прежнему потребовал сохранить его в тайне. К слову, за исключением этих двух раз, я больше не слышала, чтобы кто-либо заговаривал об этом. Думаю, что в тот, последний, раз он хотел рассказать мне больше, но нам помешала мисс Феба.

– И где сейчас эта его жена?

– На юге, близ Винчестера, по-моему. Он сказал, что она француженка и католичка, а еще, кажется, он говорил, что она была служанкой, – добавила Молли.

– Однако! – Ее отец разочарованно присвистнул.

– А еще, – продолжала Молли, – он упомянул своего ребенка. Теперь, папа, тебе известно столько же, сколько и мне, не считая адреса. Он записан у меня дома и хранится в безопасном месте.

Очевидно, забыв о том, что уже поздно, мистер Гибсон сел, вытянул ноги перед собой, сунул руки в карманы и задумался. Молли замерла в неподвижности, она слишком устала и могла только ждать.

– Что ж! – сказал он наконец, резко вставая с кресла. – Сегодня ночью уже ничего нельзя сделать, а вот завтра утром, пожалуй, я наведу кое-какие справки. Бедная моя, славная малышка! – сказал он, взяв ее лицо в ладони и целуя его. – Бедная, славная, усталая и перепуганная малышка! – Затем он позвонил в колокольчик и попросил Робинсона прислать служанку, дабы та проводила мисс Гибсон в ее комнату.

– Он проснется поздно, – прощаясь, сказал доктор. – Потрясение отняло у него слишком много сил. Пришлите ему завтрак в спальню. К десяти я снова буду у вас.

Несмотря на то что отец ушел очень поздно, он сдержал слово и уже утром был в поместье.

– А теперь, Молли, – сказал он, – нам с тобой предстоит сказать ему правду. Я не знаю, как он ее примет. Быть может, она утешит его, но на это надежды мало. Однако же, как бы там ни было, он должен узнать ее немедленно.

– Робинсон говорит, что сквайр опять ушел в детскую, и опасается, как бы он не заперся изнутри.

– Не волнуйся. Я позвоню в колокольчик и отправлю Робинсона наверх, чтобы сообщить ему, что я здесь и хочу побеседовать с ним.

Полученный ответ гласил: «Сквайр передает мистеру Гибсону свои наилучшие пожелания, но принять его сейчас не может».

Робинсон добавил:

– Прошло много времени, прежде чем он вообще ответил, сэр.

– Поднимитесь к нему еще раз и скажите, что я готов подождать столько, сколько потребуется, чтобы он принял меня. А вот это чистой воды ложь, – сказал мистер Гибсон, поворачиваясь к Молли, как только Робинсон вышел из комнаты. – Уже в двенадцать меня ждут в другом месте, далеко отсюда. Но, если я не ошибаюсь, привычки истого джентльмена не позволят ему заставить меня ожидать его благорасположения, и потому он подчинится им скорее, чем любым другим воззваниям к голосу его разума, и выйдет из комнаты.

Впрочем, мистер Гибсон уже начал терять терпение, прежде чем они услышали шаги сквайра на лестнице; он спускался к ним неохотно и явно против своей воли. Он вошел в комнату, словно слепой, шаря вокруг себя руками, и оперся сначала на стул, а потом и на стол, пока не подошел к мистеру Гибсону вплотную. Затем сквайр молча взял доктора за руку и, понурив голову, приветствовал его слабым рукопожатием.

– Мне очень плохо, сэр. Полагаю, так было угодно Господу, хотя мне от этого не легче. Он был моим первенцем. – Сквайр говорил так, словно видел перед собою совершеннейшего незнакомца, сообщая ему факты, которые тому не были известны.

– Со мной пришла Молли, – сказал мистер Гибсон, у которого тоже перехватило горло, и слегка подтолкнул дочь вперед.

– Прошу прощения, я даже поначалу не разглядел тебя. Я думал о своем. – Сквайр тяжело опустился на стул и, казалось, забыл об их присутствии.

Молли спросила себя, что же будет дальше. И вдруг заговорил ее отец.

– А где сейчас обретается Роджер? – спросил он. – По-моему, скоро он должен оказаться на мысе Доброй Надежды? – Поднявшись со своего места, он взглянул на одно или два нераспечатанных письма, пришедших с утренней почтой; одно из них было подписано рукой Синтии. Они с Молли заметили его одновременно. Казалось, со вчерашнего дня минула целая вечность! Но сквайр не обратил внимания на то, как они переглянулись между собой.

– Думаю, вы будете рады увидеть Роджера рядом с собой, сэр. Разумеется, для этого потребуется несколько месяцев, но я уверен, что он вернется так быстро, как только сможет.

Сквайр пробормотал что-то себе под нос. И отец, и дочь напрягли слух, пытаясь разобрать слова. Обоим показалось, что это было нечто вроде: «Роджер – это не Осборн!» И, когда мистер Гибсон заговорил, он исходил именно из этого предположения. Голос его звучал мягко и негромко, Молли еще никогда не слышала, чтобы он говорил так.

– Да! Мы все знаем об этом. Хотелось бы мне, чтобы Роджер, или я, или кто угодно другой, мог бы сделать что-либо, дабы утешить вас, но это не в силах человеческих.

– Я пытаюсь убедить себя, сэр, что на все есть Божья воля, – сказал сквайр, подняв голову и впервые взглянув мистеру Гибсону в лицо, и голос его зазвучал с новой силой: – Но смириться с этим куда труднее, чем полагают счастливые люди.

Они немного помолчали. Первым тишину нарушил сквайр:

– Он был моим первенцем, сэр, моим старшим сыном. Но в последние годы, – голос его сорвался, но он сумел взять себя в руки, – мы не были такими хорошими друзьями, как мне бы того хотелось. И я даже не уверен… не уверен в том, что он знал, как я люблю его. – Он не выдержал и разрыдался.

– Пусть его! – прошептал мистер Гибсон, обращаясь к Молли. – Сейчас он немного успокоится и ты поведаешь ему все, что тебе известно. Ничего не бойся, рассказывай именно в том порядке, как это случилось.

Молли начала свой рассказ. Собственный голос показался ей высоким и неестественным, как будто это говорил кто-то другой, но она старалась произносить слова ясно и отчетливо. Сквайр даже не пытался ее слушать, во всяком случае поначалу.

– Однажды, когда я еще жила у вас, во время последнего недомогания миссис Хэмли, – при этих ее словах сквайр перестал всхлипывать, – я была в библиотеке и туда вошел Осборн. Он сказал, что пришел всего лишь взять какую-то книгу и что я не должна обращать на него внимания, поэтому я продолжила читать. Вскоре на вымощенной каменными плитами садовой дорожке, что вела к окну, которое было открыто, показался Роджер. Со своего места он не видел, что я сижу в уголке, и обратился к Осборну, сообщив ему: «Вот письмо от твоей жены!»

Вот теперь сквайр весь обратился в слух; впервые его покрасневшие и припухшие глаза встретили чужой взгляд, и он стал всматриваться в лицо Молли с напряженным тревожным ожиданием, повторяя:

– Его жена! Осборн был женат!

Молли тем временем продолжала:

– Осборн рассердился на Роджера за то, что тот заговорил о ней в моем присутствии, и они взяли с меня слово, что я буду хранить молчание, как и не стану упоминать об этом в разговорах с кем-либо из них. Даже папе я рассказала обо всем лишь давеча ночью.

– Продолжай, – мягко произнес мистер Гибсон. – Расскажи сквайру о визите Осборна – то, что ты поведала мне!

А сквайр ловил каждое ее слово, приоткрыв рот и широко распахнув глаза.

– Несколько месяцев тому Осборн пришел к нам. Ему нездоровилось, и он хотел повидать папу. Но папа уехал, и дома я была одна. Не припомню в точности, как это получилось, но он заговорил со мною о своей жене в первый и последний раз после того случая в библиотеке. – Молли взглянула на отца, словно желая убедиться, стоит ли ей продолжать и рассказывать о тех немногих подробностях, что стали ей тогда известны.

Во рту у сквайра пересохло, но он попытался выговорить:

– Расскажи мне все до конца.

И Молли поняла, что он хотел сказать.

– Он сказал, что жена его – славная женщина и что он сильно любит ее, но при этом она француженка-католичка, а раньше, – Молли вновь метнула взгляд на отца, – она работала служанкой. Вот и все, если не считать того, что дома у меня есть ее адрес. Он записал его и передал мне.

– Ну что ж, – простонал сквайр. – Теперь все кончено. Кончено навсегда. Все это осталось в прошлом. Мы не станем его винить, нет, но очень жаль, что он не открылся мне… Мы с ним жили под одной крышей, и у одного из нас была на душе такая тайна. Теперь я не вижу ничего удивительного, и больше меня ничем не удивишь, потому что не зря говорят, что чужая душа – потемки. Женат! И так давно! А мы с ним сидели за одним столом… и жили вместе. А ведь я поверял ему все! Быть может, даже слишком много, поскольку высказывал свои сокровенные мечты и демонстрировал перепады настроения! А он, оказывается, был давно женат! Ах, Осборн, Осборн, почему же ты мне ничего не сказал?!

– Да, он должен был это сделать! – вмешался в разговор мистер Гибсон. – Но, полагаю, его сдерживало то, что он знал, как вам будет неприятен сделанный им выбор. Тем не менее он должен был рассказать вам обо всем!

– Вы ничего об этом не знаете, сэр, – резко бросил сквайр. – Вы не знаете, в каких мы с ним были отношениях. Они не были сердечными или доверительными. Я много раз срывал на нем зло, сердился на него за то, что он казался мне скучным и понурым, бедный мальчик… а он жил с такой тяжестью на сердце. И я не позволю другим вмешиваться и судить меня с моим сыном. И Роджера тоже! Ему ведь наверняка все было известно, а он молчал и ничего мне не сказал!

– Очевидно, Осборн взял с него слово хранить тайну, – предположила Молли, – как поступил и со мной. Роджер не мог перед ним устоять.

– Осборн всегда умел убеждать людей и завоевывать их доверие, – мечтательно протянул сквайр. – Помнится… но какой теперь смысл вспоминать? Все кончено, и Осборн умер, не открыв мне своего сердца. Да, мне следовало быть мягче с ним, и я сожалею. Но теперь он никогда не узнает об этом!

– Но, судя по тому, что нам известно о его жизни, мы знаем, каково было его последнее желание, – сказал мистер Гибсон.

– Какое же, сэр? – с подозрением осведомился сквайр, уже догадываясь, что сейчас услышит.

– Должно быть, последняя его мысль была о жене, разве не так?

– Откуда мне знать, что она была его женой? Или вы всерьез полагаете, что он способен был вот так взять и жениться на французской шлюхе, подрабатывавшей служанкой? Наверняка это досужая выдумка.

– Остановитесь, сквайр. Я не стану уверять, что моя дочь не могла солгать или выдумать что-либо. Но сейчас, когда наверху лежит мертвое тело – упокой Господь его душу, – подумайте дважды, прежде чем говорить необдуманные слова, подвергающие сомнению характер вашего сына. Если она не была его женой, то кем же еще она могла быть?

– Прошу прощения. Я сам не знаю, что говорю. Я обвинил Осборна? Ах, мой мальчик, мой бедный мальчик, ты мог бы довериться своему старику отцу! Он называл меня «старик отец» еще в ту пору, когда был вот таким. – Сквайр отмерил рукой вершок от пола. – Я вовсе не хотел сказать, что он не был… тем, кем мы должны полагать его сейчас… упокой Господь его душу, как вы только что верно подметили, потому что я уверен…

– Хорошо! Но, сквайр, – сказал мистер Гибсон, пытаясь прервать бессвязное бормотание собеседника, – возвращаясь к его жене…

– И ребенку, – прошептала Молли на ухо отцу. Как бы тихо она ни произнесла эти слова, сквайр расслышал их.

– Что? – вскричал он, резко разворачиваясь к ней. – Ребенок! Ты ни словом о нем не обмолвилась! У них есть ребенок? Муж и отец, а я ни о чем не подозревал! Да благословит Господь дитя Осборна! Да благословит его Господь! – Он почтительно привстал, и остальные последовали его примеру.

Сквайр на мгновение сложил руки перед грудью, словно в краткой молитве. Но усилие утомило его, и он вновь тяжело опустился на свое место и протянул руку Молли.

– Ты славная девочка. Спасибо тебе. Скажите мне, что я должен делать, и я сделаю это. – Последние слова были адресованы мистеру Гибсону.

– Я пребываю почти в такой же растерянности, как и вы, сквайр, – ответил тот. – Я ничуть не сомневаюсь в правдивости этой истории, но, полагаю, должно быть какое-то письменное ее подтверждение, каковое, пожалуй, следует поскорее отыскать, прежде чем мы начнем действовать. Скорее всего, его можно найти в бумагах Осборна. Быть может, вы незамедлительно разберете их? Молли вернется со мной и отыщет тот адрес, что оставил ей Осборн, пока вы будете заняты…

– Она ведь вернется? – нетерпеливо спросил сквайр. – Вы… она ведь не оставит меня одного?

– Нет! Она вернется сегодня же вечером. Я что-нибудь придумаю, чтобы привезти ее сюда. Просто сейчас у нее с собой нет другой одежды, кроме той, что на ней, а моя лошадь, на которой она прискакала, нужна мне самому.

– Возьмите экипаж, – предложил сквайр. – Берите все. Я распоряжусь. Вы ведь тоже вернетесь, не так ли?

– Нет! Боюсь, что не сегодня, во всяком случае. А завтра я постараюсь приехать пораньше. Молли же вернется сегодня вечером, в такое время, когда вам будет удобно прислать за нею.

– После полудня, экипаж будет у вашего дома в три часа. Я не смогу взглянуть на Осборна… на его бумаги, пока кто-нибудь из вас не присоединится ко мне… Но при этом я не буду знать покоя, пока не узнаю больше.

– Перед уходом я пришлю вам конторку с Робинсоном. И еще одно… Вы не могли бы угостить меня ленчем?

Мало-помалу он уговорил сквайра поесть хоть немного, после чего, укрепив его физически и подбодрив духовно, мистер Гибсон позволил себе надеяться, что тот начнет свои поиски еще в отсутствие Молли.

Было нечто очень трогательное во взглядах сквайра, которые тот бросал на Молли. Кому-нибудь постороннему могло бы даже показаться, что она приходится дочерью ему, а не мистеру Гибсону. Еще никогда сквайр, будучи раздавленный горем, не выглядел таким смиренным и заботливым, когда позвал их к себе. Сидя в кресле, из которого, кажется, уже не мог подняться, он сказал, словно спохватившись:

– Передайте мои наилучшие пожелания мисс Киркпатрик. Скажите ей, что я уже считаю ее членом семьи. Я буду рад увидеться с нею после… после похорон. Не думаю, что у меня достанет сил сделать это раньше.

– Он еще ничего не знает о том, что Синтия решила расстаться с Роджером, – сказал мистер Гибсон, когда они двинулись прочь. – Давеча вечером у меня с нею состоялся долгий разговор, но она по-прежнему упорно стоит на своем. Из того, что рассказала мне твоя мама, я понял, что в Лондоне у нее имеется третий возлюбленный, которому она, правда, уже отказала. И я благодарен судьбе, Молли, за то, что у тебя нет пока ни одного поклонника, если, конечно, не считать таковым ту давнюю и неудачную попытку мистера Кокса сделать тебе предложение.

– Я ничего об этом не знаю, папа, – откликнулась Молли.

– Ах да. Я забыл. Каким же глупцом я был! Помнишь спешку, с которой я постарался отправить тебя в Хэмли-холл, тот первый раз, когда ты уехала из дому? А все потому, что мне в руки попало отчаянное и пылкое любовное послание Кокса, адресованное тебе.

Но Молли слишком устала, чтобы улыбнуться или хотя бы проявить интерес. Перед ее внутренним взором стояла картина неподвижного вытянувшегося тела, накрытого простыней, в котором еще угадывались знакомые черты, – все, что осталось от Осборна. Ее отец чересчур понадеялся на то, что поездка верхом и перемена места, когда они уехали от погруженного в темноту дома, отвлечет ее от грустных раздумий. Он понял свою ошибку.

– Кто-то должен будет написать миссис Осборн Хэмли, – сказал он. – Полагаю, она имеет законное право носить это имя. Так это на самом деле или нет, но она должна узнать о том, что отец ее ребенка умер. Кто это сделает, ты или я?

– Ах, ты, папа, пожалуйста!

– Хорошо, если ты этого хочешь. Но она могла слышать о тебе как о друге ее покойного супруга, тогда как обо мне, простом деревенском докторе, эта женщина, скорее всего, не знает вообще ничего.

– Что ж, если надо, я напишу ей сама.

Мистеру Гибсону не понравилось это вынужденное согласие, высказанное к тому же столь кратко.

– А вот и шпиль церкви Холлингфорда, – после долгого молчания произнесла девушка, когда они подъехали к городку и между деревьев показалась церковь. – Пожалуй, мне больше никогда не захочется расстаться с нею.

– Какой вздор! – заметил он. – Ты ведь, в сущности, еще нигде не бывала, и у тебя вся жизнь впереди. А если эти новомодные железные дороги, как говорят, раскинутся повсюду, то мы сможем объехать весь земной шар, «сидя на кипящем чайнике», как выражается мисс Феба Браунинг. Мисс Браунинг написала письмо мисс Хорнблауэр, в котором дала ей замечательный совет. Я услышал о нем у Миллерса. Мисс Хорнблауэр первый раз в жизни собралась отправиться в путешествие по железной дороге, отчего Салли встревожилась и дала ей кучу ценных указаний относительно того, как ей следует себя вести. И одним из них было не садиться на паровой котел.

Как и следовало ожидать, Молли коротко и негромко рассмеялась.

– Ну вот, наконец-то мы дома.

Миссис Гибсон тепло приветствовала Молли. Во-первых, Синтия пребывала в немилости; во-вторых, Молли, несомненно, привезла с собой самые последние новости; в-третьих, миссис Гибсон искренне была привязана к девушке, пусть и по-своему, и ей было жаль видеть ее бледной и усталой.

– Подумать только, как внезапно все это произошло! Не то что бы я ожидала чего-то подобного! Какая досада! И как раз тогда, когда Синтия отказала Роджеру! Если бы она повременила хотя бы один денечек! И что на это говорит сквайр?

– Он раздавлен и убит горем, – ответила Молли.

– Еще бы! Не думаю, что он был в таком уж восторге от помолвки.

– Какой помолвки?

– Как это какой? Роджера и Синтии, разумеется. Я спрашиваю у тебя, как сквайр отнесся к ее письму, в котором она сообщает о разрыве?

– А… я ошиблась. Он еще не вскрывал письма сегодня. Я видела среди них и то, что пришло от Синтии.

– Вот что я называю полным неуважением.

– Не знаю. По-моему, он ничего такого не имел в виду. А где Синтия?

– Ушла на луг. Она должна вернуться с минуты на минуту. Я просила ее сделать для меня кое-что, но она наотрез отказалась показываться в городе. Боюсь, что она совсем запуталась. Но вмешиваться и помочь ей она мне не позволяет. Я бы не хотела показаться меркантильной, но мне очень неприятно видеть, как она отказалась от двух таких достойных партий. Сначала мистер Гендерсон, а теперь еще и Роджер Хэмли. Когда, кстати, сквайр ожидает приезда Роджера? Не думает ли он, что из-за того, что бедный Осборн умер, он вернется раньше?

– Не знаю. По-моему, он сейчас вообще ни о чем не думает, кроме Осборна. Мне показалось, что обо всех остальных он попросту забыл. Но, быть может, известие о том, что Осборн был женат и что у него есть ребенок, немного встряхнет его.

Молли была совершенно уверена в том, что Осборн действительно и по-настоящему был женат, но при этом не подозревала, что мистер Гибсон ни словом не обмолвился ни своей супруге, ни Синтии о том, что сама она рассказала ему давеча ночью. Просто у мистера Гибсона возникли некоторые сомнения в законности его брака, и потому он не собирался говорить об этом жене, пока сам не убедится в этом тем или иным способом. И потому миссис Гибсон потрясенно воскликнула:

– Что ты имеешь в виду, дитя мое? Женат! Осборн женат? И кто же это говорит?

– О боже! Пожалуй, мне не стоило упоминать об этом. Я сегодня необыкновенно глупа. Да! Осборн был давно женат, но сквайр узнал об этом только сегодня утром. Думаю, это пошло ему на пользу, хотя и не уверена.

– И кто же эта леди? Это неслыханно – представляться холостяком, будучи все это время женатым! Если что и вызывает во мне отвращение, так это двуличность. Итак, кто эта леди? Расскажи мне все, что тебе известно об этом, будь хорошей девочкой.

– Она француженка и католичка, – сказала Молли.

– Француженка! Они такие кокетки и обманщицы, а он ведь часто бывал за границей! Ты говоришь, что у них есть ребенок. Мальчик или девочка?

– Этого я не знаю. Я не спрашивала.

Молли полагала, что простых ответов на вопросы будет более чем достаточно, и злилась на себя за то, что разболтала мачехе о вещах, которые, как считал ее отец, желательно было хранить в тайне. И тут в комнату вошла Синтия; в глазах ее светилось удрученное и безнадежное выражение, которое Молли подметила моментально. Она ничего не слышала о прибытии Молли и даже не подозревала о том, что та вернулась, пока не увидела ее сидящей в гостиной.

– Молли, дорогая! Это действительно ты? Мы ждали тебя, как цветов в мае, хотя ты отсутствовала каких-то жалких двадцать четыре часа. Но без тебя дом стал совсем другим!

– А какие новости она нам привезла! – подхватила миссис Гибсон. – Я почти рада, что ты написала сквайру вчера, потому что, если бы ты подождала до сегодняшнего дня – хотя ранее я полагала, что ты уж слишком спешишь, – он мог бы счесть, что у тебя есть личная заинтересованность в том, чтобы разорвать помолвку. Все это время Осборн Хэмли был женат, о чем никто даже не догадывался, и у него есть ребенок.

– Осборн был женат! – воскликнула Синтия. – Если когда-либо мужчина и выглядел стопроцентным холостяком, так это был именно он. Бедный Осборн! Светловолосый, деликатный и утонченный, он выглядел таким молоденьким, сущим мальчишкой!

– Да! Это был грандиозный обман, и я пока не могу простить его за это. Подумать только! А что было бы, если бы он вздумал оказать кому-либо из вас знаки внимания, а вы влюбились бы в него? Он запросто мог разбить сердце тебе или Молли. Нет, я не могу простить его, пусть даже он умер, бедняжка!

– Что ж, поскольку он никому из нас не оказывал особенных знаков внимания, а никто из нас не влюбился в него, мне остается лишь пожалеть о том, что ему пришлось так долго беспокоиться и скрывать свой брак. – Синтия говорила с явным знанием дела, прекрасно помня о том, сколько неприятностей и беспокойства причинила ей собственная тщательно скрываемая помолвка.

– А теперь, разумеется, у него появился сын, который и будет наследником, а Роджер, как обычно, останется ни с чем. Надеюсь, Молли, ты сумеешь объяснить сквайру, что Синтия никоим образом не подозревала ни о чем подобном, когда писала свои письма? Мне бы не хотелось, чтобы подозрения в суетности и меркантильности пали на кого-либо из тех, кто мне небезразличен.

– Он еще не читал письмо Синтии. Ах, позвольте мне вернуть его домой нераспечатанным, – сказала Молли. – Отправь Роджеру еще одно письмо, сейчас же. Оно придет к нему одновременно с первым, и он получит оба, когда достигнет Кейпа[136] и поймет, какое из них последнее – и настоящее. Только представь себе! Он в одно и то же время узнает о смерти Осборна и разрыве с тобой – два таких тяжелых удара! Прошу тебя, Синтия!

– Нет, моя дорогая, – возразила миссис Гибсон. – Я не могу допустить этого, даже если Синтия склонна согласиться с тобой. Просить о повторной помолвке с ним! Как бы там ни было, теперь она должна подождать, пока он не сделает предложение снова, а мы посмотрим, чем все обернется.

Но Молли не сводила умоляющего взгляда с Синтии.

– Нет! – решительно отрезала Синтия, хотя и после некоторого размышления. – Ничего не выйдет. Прошлой ночью я ощутила такое спокойствие и удовлетворение, каких не испытывала на протяжении вот уже многих недель. Я очень рада тому, что вновь стала свободной. Меня тяготила добропорядочность Роджера, его эрудиция и все такое. Это совсем не в моем вкусе, и я не думаю, что когда-либо вышла бы за него замуж, даже если бы и не было всего этого злословия и клеветнических историй, что распространяются обо мне. К тому же он наверняка услышит о них и станет ожидать, что я объяснюсь, раскаюсь и выкажу смирение. Я знаю, что он не смог бы сделать меня счастливой, как и не верю в то, что сам был бы счастлив со мной. Пусть все останется как есть. Я скорее стану гувернанткой, чем выйду за него замуж. Он стал бы для меня сущим наказанием, и вся моя жизнь превратилась бы в пытку.

«Роджер – наказание!» – сказала себе Молли. Вслух же она произнесла:

– Теперь и я вижу, что лучше пусть все останется по-прежнему. Вот только мне очень жаль его, очень. Он ведь так любил тебя. Тебе больше никогда не найти второго такого, как он.

– Ну и пусть. Чему быть, того не миновать. К тому же чересчур сильная любовь угнетает меня. Мне нравятся многие и многое, а мысль о том, что все должно упираться в одного возлюбленного, мне претит.

– Я тебе не верю, – заявила в ответ Молли. – Но давай более не будем говорить об этом. Пусть все идет своим чередом. Мне казалось… я была почти уверена, что сегодня утром ты будешь жалеть о содеянном. Лучше оставим эту тему в покое. – Она умолкла, глядя в окно. На душе у нее было тяжело и сумрачно, и она не понимала отчего, но заговорить не осмеливалась. Скорее всего, она просто расплачется, если откроет рот. Спустя некоторое время к ней тихонько подошла Синтия.

– Ты сердишься на меня, Молли, – негромко начала она.

В ответ Молли резко развернулась к ней.

– Я! Да ведь вся эта история никоим образом меня не касается. Ты сама решаешь, что для тебя лучше. Поступай как знаешь. Полагаю, что ты приняла правильное решение. Просто я не хочу обсуждать его и переливать из пустого в порожнее. Я очень устала, родная, – теперь она заговорила мягко и нежно, – и сама не знаю, что говорю. Если тебе показалось, что я рассердилась, не обращай на меня внимания.

Синтия помолчала, прежде чем ответить, а потом сказала:

– Как ты считаешь, я могу пойти с тобой, чтобы помочь? Мне следовало бы предложить это еще вчера. Ты сама сказала, что он еще не вскрывал моего письма, следовательно, он еще ничего не знает. А мне всегда нравился бедный Осборн, пусть и по-своему, ты же знаешь.

– Не знаю, что и сказать, я не вправе судить, – отозвалась Молли, не понимая мотивов Синтии, которые, в сущности, были не чем иным, как минутным порывом. – Пусть решает папа, но мне кажется, что тебе лучше не ходить туда. Только не принимай моего мнения в расчет, сейчас я могу лишь сказать, как сама поступила бы на твоем месте.

– Я готова пойти туда и ради тебя в том числе, Молли, – заявила Синтия.

– В таком случае не надо, прошу тебя! Сегодня я очень устала, оттого что засиделась до поздней ночи, но завтра со мной все будет в порядке, и мне не хотелось бы, чтобы ради меня ты вошла в тот дом в столь тяжелый час.

– Так тому и быть! – согласилась Синтия, в глубине души радуясь тому, что ее необдуманное предложение было отклонено.

Немного подумав, она сказала себе, что своим поступком лишь поставила бы всех в неловкое положение. И потому Молли уехала обратно в экипаже одна, задаваясь вопросом, в каком состоянии застанет сквайра, какие открытия он совершил, перебирая бумаги Осборна, и какое решение принял.

Глава 53. Незваные гости

Не успел экипаж подкатить к Холлу и остановиться, как Робинсон распахнул перед Молли дверь и сообщил ей, что сквайр с большим нетерпением ожидает ее возвращения и что он несколько раз отправлял его наверх, к окну, откуда видна дорога между Холлингфордом и Хэмли, чтобы посмотреть, не показалась ли карета. Молли вошла в гостиную. Сквайр стоял посередине комнаты, ожидая ее; собственно говоря, его так и подмывало выйти ей навстречу, но он сдерживался из соображений этикета, что не позволяло ему вести себя, как обычно, в доме, погруженном в траур. Он держал какую-то бумагу в руках, которые подрагивали от волнения и возбуждения. На столе рядом с ним валялись вскрытые четыре или пять писем.

– Это правда, – начал сквайр, – она действительно его жена, а он – ее муж, то есть был им… Какое ужасное слово – «был»! Бедный мальчик! Мой бедный мальчик! Как же ему было нелегко! Господь свидетель, но моей вины тут нет. Прочти вот это, моя дорогая. Это свидетельство. Все как полагается: Осборн Хэмли и Мари-Эйми Ширер… приходская церковь и прочая… совершено в присутствии свидетелей. Боже мой! – Он опустился в ближайшее кресло и застонал.

Молли присела рядом и принялась читать официального вида бумагу, что, впрочем, было совершенно излишне, поскольку она никогда не сомневалась в законности брака. Дочитав свидетельство до конца, она продолжала держать его в руке, ожидая услышать какие-либо связные слова от сквайра. А тот по-прежнему разговаривал сам с собой, произнося короткие рваные фразы:

– Да-да! Вот к чему приводит дурной нрав и раздражительность. Она была единственной, кто мог… а после ее смерти я стал совершенно невыносим. Невыносим! Невыносим!.. И вот что из этого вышло. Он боялся меня… да-да, боялся. Истинная правда, боялся. И поэтому держал все в себе, и беспокойство погубило его. Конечно, они могут говорить, что у него было больное сердце… Ах, мой мальчик, мой бедный мальчик, теперь-то я все понимаю… Но уже слишком поздно, и это самое горькое… Слишком поздно, слишком поздно! – Закрыв лицо руками, он принялся раскачиваться взад и вперед до тех пор, пока Молли больше не могла смотреть на его терзания.

– Я вижу здесь несколько писем, – сказала она. – Я могу прочесть их? – В другое время она бы не стала даже и спрашивать, но сейчас ее подталкивало нетерпение при виде бессловесного горя пожилого мужчины.

– Да, читай, читай, конечно, – сказал он. – Быть может, у тебя получится. А я лишь выхватываю отдельные слова. Я положил их сюда специально, чтобы ты прочла и рассказала мне, о чем там идет речь.

Письменный французский Молли разбирала далеко не так хорошо, как печатный текст в «Memoires de Sully»[137], да и почерк, как и правописание автора, оставляли желать лучшего. Но она сумела перевести на вполне приличный разговорный английский несколько предложений о любви и полном подчинении воле Осборна, словно его суждения были априори безошибочными, а также о вере в то, что он задумал. Короткие предложения на «языке влюбленных», которые трогали душу сквайра. Пожалуй, если бы Молли владела французским лучше, она бы и не переводила их такими трогательными, домашними, написанными с ошибками словами. Текст пестрел отдельными английскими фразами; сквайр, сердце которого переполняли любовь и запоздалое раскаяние, прочел их сам, пока ожидал возвращения Молли. Стоило ей остановиться, как он говорил «продолжай» и, прикрыв глаза рукой, повторял их во время каждой паузы. Она встала со своего места, чтобы взять еще несколько писем Эйми. Перебирая бумаги, она наткнулась на одну, которая привлекла ее внимание.

– Вы видели это, сэр? Свидетельство о крещении. – И она стала читать вслух: – «Свидетельство о крещении Роджера Стивена Осборна Хэмли, родившегося 21 июня 183… года у Осборна Хэмли и его жены Мари-Эйми…»

– Дай его мне, – потребовал сквайр дрогнувшим голосом и нетерпеливо протянул к ней руку. – Роджер – это мое имя, а Стивен – имя моего бедного отца, который умер, не дожив до моих лет. Но я всегда считал его стариком. В детстве Осборн был его любимцем. Хорошо, что мальчик вспомнил о моем отце Стивене. Да! Так его звали. И Осборн – Осборн Хэмли! Один Осборн Хэмли лежит мертвым на своей кровати, а другой… а другого я не видел и не слышал о нем до сегодняшнего дня. Молли, его надо называть Осборном. И потом Роджер – их двое, если на то пошло, но один из них – старик, который уже ни на что не годится. Да и Осборна больше нет, разве что этого малютку тоже зовут Осборном… Мы привезем его сюда и найдем для него няню, а мать обеспечим всем необходимым в ее родной стране. Я оставлю это свидетельство себе, Молли. Ты молодец, что нашла его. Осборн Хэмли! И если Господь смилуется надо мной, он никогда не услышит от меня плохого слова – никогда. Он не будет меня бояться. Ох, мой Осборн, мой Осборн… – Старый сквайр снова заплакал и сквозь слезы произнес: – Ты даже не представляешь себе, как разрывается и ноет мое сердце при воспоминании о каждом худом слове, которые я говорил тебе! Знаешь ли ты, как я любил тебя, мой мальчик? Мой мальчик…

Судя по общему тону писем, Молли сомневалась, что мать согласится с легкостью разлучиться с сыном, как того, похоже, ожидал сквайр. Пожалуй, письма не были очень уж умными – хотя такая мысль даже не пришла Молли в голову, – зато нежные слова в каждой строчке свидетельствовали о сердце, полном любви. Тем не менее Молли не посчитала возможным озвучивать свои сомнения в такой момент и предпочла вообразить обаяние и прелесть маленького Роджера Стивена Осборна Хэмли. Поэтому она присоединилась к сквайру, который довел себя до изнеможения, засыпая ее вопросами по поводу любой мелочи и выстраивая всякие предположения, и оба, не располагая точными сведениями, высказывали самые фантастические и невероятные догадки. Так прошел день. И наступила ночь.

Немного нашлось людей, которые имели право быть приглашенными на похороны, и о них позаботились мистер Гибсон и потомственный поверенный в делах сквайра, чей род с незапамятных времен служил семейству Хэмли верой и правдой. Но когда на следующий день, с утра пораньше, прибыл мистер Гибсон, Молли переадресовала ему вопрос, пришедший в голову ей, но, очевидно, не потревоживший сквайра. Каким образом сообщить вдове об ее утрате, которая в одиночестве проживала близ Винчестера, высматривая и ожидая если уж не появления супруга, который ныне лежал бездыханным в отчем доме, то, по крайней мере, его писем? На почту, как и прежде, уже пришло письмо от нее на чужом языке, но здесь, в Хэмли, естественно, никто не знал об этом.

– Ей нужно сообщить обязательно! – размышляя вслух, изрек мистер Гибсон.

– Да, нужно, – согласилась его дочь. – Но как?

– Промедление на день или два не принесет особого вреда, – отозвался он, словно и сам стремился отложить решение этой проблемы. – Она будет нервничать, бедняжка, и в голову ей станут приходить самые мрачные предположения, и среди них то, которое впоследствии окажется правдивым. Это станет своего рода подготовкой.

– Подготовкой к чему? Надо же наконец что-нибудь сделать, – сказала Молли.

– Да, ты права. Предположим, ты напишешь и сообщишь, что он очень болен. Напиши ей завтра. Думаю, они обменивались письмами каждый день, а теперь для нее наступит трехдневный перерыв. Ты обстоятельно расскажешь ей, как узнала обо всем. Полагаю, она должна знать, что он очень болен, что ему грозит большая опасность, если хочешь. А на следующий день ты можешь написать ей всю правду. Я бы не стал беспокоить сквайра на этот счет. А после похорон мы поговорим о ребенке.

– Она ни за что не расстанется с ним, – заявила Молли.

– Гм! Ничего не могу сказать, пока лично не увижусь с нею, – ответил ее отец, – хотя некоторые женщины пошли бы на это. О нем достойно позаботятся, судя по твоим словам. К тому же она иностранка и, скорее всего, захочет вернуться домой, к родне. Словом, обеим сторонам будет что сказать по этому поводу.

– Ты всегда так говоришь, папа. Но в этом случае, думаю, ты убедишься, что я права. Я сужу по ее письмам и уверена в своей правоте.

– И ты тоже всегда так говоришь, дочь моя. Поживем – увидим. Значит, ребенок – мальчик? Миссис Гибсон поручила мне узнать это в точности. Будет непросто примирить ее с тем, что Синтия порвала с Роджером. Но, разумеется, так лучше для них обоих, хотя он, пожалуй, еще нескоро согласится со мной. Они ведь не подходили друг другу. Бедный Роджер! Вчера мне было нелегко написать ему, да и кто знает, что с ним станется! Впрочем, ему надо жить дальше. Кстати, я рад, что малыш оказался наследником. Мне бы не понравилось, достанься наследство ирландским Хэмли, которые являются следующими по праву наследования, как однажды рассказывал мне Осборн. Ладно, садись и пиши письмо этой бедной маленькой француженке, Молли. Оно подготовит ее к самому худшему, и ради Осборна мы обязаны позаботиться о том, чтобы избавить ее от шока.

Написать письмо оказалось нелегкой задачей для девушки, и она изорвала два или три черновика, прежде чем сочла свое послание удовлетворительным. Наконец, придя в отчаяние оттого, что ей едва ли удастся сделать его лучше, она отправила письмо, даже не перечитывая. На следующий день ей было уже легче; она коротко и осторожно сообщила о смерти Осборна. Но, когда второе письмо было уже отправлено, сердце Молли готово было разорваться от жалости к несчастной женщине, лишившейся своего мужа, оставшейся одной в чужой стране и не имевшей возможности присутствовать на похоронах, чтобы последним долгим взглядом запечатлеть в памяти любимые черты. Молли, мыслями то и дело возвращавшаяся к этой незнакомой ей Эйми, в тот день много говорила о ней сквайру. А тот готов был выслушивать даже самые дикие предположения насчет собственного внука, зато неизменно морщился при малейшем упоминании «этой француженки», как он называл ее; он не имел в виду ничего дурного, просто для него она всегда оставалась обычной француженкой – темноглазой болтуньей, несдержанной и экспансивной и, быть может, даже нарумяненной. Он готов был отнестись к ней со всем уважением, подобающим вдове его сына, и даже пытался не думать о женских хитростях, к которым, по его мнению, она прибегла, дабы заполучить Осборна в мужья. Он полагал своим долгом назначить ей содержание, но при этом надеялся и верил, что ему не придется встречаться с нею. Для этой цели он готов был призвать своего поверенного, доктора Гибсона и вообще всех и каждого, чтобы они встали непреодолимой стеной между ним и этой неведомой угрозой.

Все это время невысокая молодая сероглазая женщина шла своим путем – не к нему, а к его мертвому сыну, коего полагала своим еще живым супругом. Она знала, что нарушает недвусмысленно высказанное им пожелание на сей счет; но он никогда не досаждал ей страхами по поводу собственного здоровья, и она, полная жизни, и подумать не могла о том, что смерть отнимет у нее того, кого она так сильно любила. Он был болен, очень болен, как извещала ее в письме незнакомая девушка, однако Эйми довелось ухаживать за своими родителями, и она знала, что такое болезнь. Французский доктор превозносил до небес ее сноровку и ловкость в качестве сиделки, и, даже будь она криворукой неумехой, разве не был он ее супругом – всем, что у нее было? И разве не была она его женой, чье место и долг – находиться подле его постели? И потому без долгих рассуждений, кои мы привели выше, Эйми занялась приготовлениями, глотая слезы, которые наворачивались ей на глаза и падали в маленький сундучок, который она аккуратно укладывала. А рядом с нею, на полу, сидел малыш, которому исполнилось уже почти два годика, и для него у Эйми всегда находились улыбка и ласковое слово. Служанка молодой матери – женщина, пребывающая в том возрасте, в коем люди приобретают обширный опыт общения с себе подобными, – любила ее и верила ей. Эйми сообщила ей, что ее супруг заболел, а та достаточно хорошо была знакома с историей семейной жизни своей госпожи, чтобы понимать: признанной официальной женой она еще не стала. Но она с сочувствием отнеслась к решению Эйми немедленно отправиться к супругу, где бы он ни находился. Опыт подразумевает осторожность, и потому Эйми не терзалась сомнениями. Правда, добрая женщина умоляла ее не брать с собой малыша. «Он еще очень маленький, и мне с ним так хорошо, – говорила она. – Но в поездке он станет обузой для своей матери. Не исключено, что отец его окажется слишком болен, чтобы увидеться с ним». На что Эйми ответила: «Вам с ним хорошо, а мне будет еще лучше. Женщина не может устать от своего собственного дитя». Разумеется, то была неправда, но в этом утверждении содержалось достаточно правды, чтобы и хозяйка, и служанка поверили в него. «И если monsieur[138] способен что-либо чувствовать, то он лишь обрадуется, услышав лепет своего маленького сына», – заявила она далее.

Итак, на ближайшем перекрестке Эйми села на вечерний дилижанс до Лондона, на который и посадила ее Марта, исполняя роль дуэньи и подруги, после чего передала матери крупного и здорового ребенка, уже восторженно щебечущего при виде лошадей. В Лондоне Эйми, в бытность свою служанкой, свела знакомство с хозяйкой одного магазина дамского белья, куда и направилась вместо гостиницы, дабы провести там несколько ночных часов, остающихся до дилижанса на Бирмингем, отправлявшегося ранним утром. Она дремала или бодрствовала в напряженном ожидании на софе в гостиной, поскольку лишней кровати в доме не имелось, но мадам Полина вовремя принесла ей чашку кофе и суп-пюре для мальчика. Вскоре они оба вновь отправились в большой мир на поиски того, кто олицетворял все самое человечное и дорогое для них обоих. Эйми запомнила, как произносится название деревни, в которой, как часто рассказывал ей Осборн, он выходил из дилижанса, чтобы пройтись до дому пешком. И хотя ей вряд ли удалось бы правильно написать странное чужое слово, тем не менее она сумела медленно и отчетливо, едва ли не по слогам произнести его стражнику на ломаном английском, поинтересовавшись, когда они прибудут туда. Не раньше четырех часов. Увы! Кто знает, что может произойти за это время? Оказавшись рядом с ним, она бы уже ничего не боялась; она была уверена, что непременно поставит его на ноги; но до тех пор, пока он не окажется под ее заботливым присмотром, случиться может всякое. В этом отношении Эйми была очень умелой и опытной женщиной, хотя в других вопросах проявляла почти детскую наивность. Она уже выработала план действий, которому будет следовать, когда дилижанс высадит ее в Февершеме. Она попросила слугу отнести ее сундучок и показать ей дорогу в Хэмли-холл.

– Хэмли-холл! – воскликнул владелец гостиницы. – Да уж! Там сейчас творятся сплошные неприятности.

– Знаю, знаю, – отозвалась она, поспешая за ручной тележкой, в которой ехал ее сундучок.

Молодая женщина с трудом переводила дыхание, стараясь не отстать от нее, а руки ей оттягивал заснувший малыш. Кровь шумела у нее в ушах; она почти ничего не видела перед собой. Для нее, чужестранки, задернутые шторы в доме, когда он показался вдали, не значили ничего, и она, спотыкаясь, лишь поспешила дальше.

– Задняя или парадная дверь, миссус[139]? – поинтересовался посыльный из гостиницы.

– Ближайшая, – ответила она, и таковой оказалась парадная дверь.

Молли сидела вместе со сквайром в полутемной гостиной и переводила письма Эйми, адресованные супругу. Сквайр готов был слушать их без устали, с утра до вечера, ибо одни только звуки голоса Молли, негромкого и мелодичного, дарили ему успокоение и утешали. Он останавливал и поправлял ее, словно маленький ребенок, если при повторном чтении одного и того же письма она заменяла одно слово другим. В тот день в доме стояла непривычная тишина, как и на протяжении нескольких последних дней; все до единого слуги, даже если в том не было особой нужды, ходили на цыпочках, едва слышно переговариваясь шепотом, а двери закрывали с чрезвычайной осторожностью. И единственным звуком, свидетельствовавшим о том, что жизнь еще не умерла окончательно, было карканье грачей, возвещавшее о скором приходе весны. И вдруг оглушительную тишину нарушил дверной звонок, который звенел, не переставая, и эхом разлетался по всему дому, повинуясь чьей-то сильной, но невежественной руке. Молли прервала чтение, и они со сквайром в смятении уставились друг на друга. Пожалуй, обоим пришла в голову мысль о том, что это неожиданно (и столь же невероятно) вернулся Роджер, но ни Молли, ни сквайр не проронили ни слова. Они услышали, как Робинсон поспешил ответить на нежданный вызов. Оба напрягали слух, но снизу не доносилось ни одного звука. Вслушиваться больше было не во что. Когда же старый слуга отворил дверь, на пороге стояла женщина с ребенком на руках. Она выпалила заранее заготовленную фразу на английском:

– Я могу видеть мистера Осборна Хэмли? Он болен, я знаю, но я его жена.

Робинсон давно понял, что существует какая-то тайна, наличие которой подозревали все слуги и которая в конце концов стала известна хозяину. Он догадывался, что здесь замешана женщина, но, увидев стоящую перед ним незнакомку, которая спрашивала о своем мертвом муже так, словно он был еще жив, присутствие духа изменило Робинсону. Он не смог сказать ей правду – его хватило лишь на то, чтобы, оставив дверь открытой, вымолвить:

– Подождите здесь, я сейчас вернусь.

После чего он направился в гостиную, где, как ему было известно, сидела Молли. Он подошел к ней в расстроенных чувствах и со всею поспешностью, на которую был способен, прошептал ей что-то на ухо, отчего она побледнела от ужаса.

– Что такое? Что случилось? – нетерпеливо вопросил сквайр, которого снедало душевное волнение. – Не утаивайте от меня ничего. Я выдержу все. Роджер…

Им обоим показалось, что он вот-вот лишится чувств; поднявшись с места, сквайр подошел к Молли, которая понимала, что тревожное неведение было сейчас для него тяжелее всего на свете.

– Сюда пожаловала миссис Осборн Хэмли, – ответила Молли. – Я написала ей о том, что ее супруг очень болен, и вот она приехала.

– Очевидно, она еще не знает о том, что случилось, – заметил Робинсон.

– Я не могу принять ее… не могу, – пробормотал сквайр, забиваясь в угол. – Ступай к ней, Молли, хорошо? Ступай и поговори с нею.

Молли тоже встала и на мгновение замерла в нерешительности. Предстоящий разговор тоже страшил ее. Ход ее мыслей нарушил Робинсон, сообщив:

– Она выглядит маленькой и слабой, а на руках у нее большой малыш, но как долго она несла его, я не успел спросить.

В эту минуту дверь тихонько отворилась и прямо перед ними предстала невысокая фигурка в сером, готовая сию же минуту рухнуть на пол под тяжестью собственного дитя.

– Вы – Молли, – сказала она, не сразу заметив сквайра. – Та самая леди, которая написала письмо. Иногда он упоминал о вас. Вы проводите меня к нему.

Молли не ответила, потому что в такие минуты взгляд бывает куда красноречивее слов. Эйми поняла все. Она лишь пролепетала:

– Он не… Ох, мой муж! Мой муж!.. – У нее подогнулись ноги, и она покачнулась, а малыш заплакал и протянул ручонки, прося о помощи. Которая и была ему оказана дедом за миг до того, как бездыханное тело Эйми повалилось на пол.

– Мамочка, мамочка! – закричал малыш, брыкаясь и пытаясь освободиться, чтобы подбежать к ней.

Он отбивался столь отчаянно, что сквайру пришлось опустить его на пол, и он пополз к маленькому неподвижному телу, рядом с которым сидела Молли, бережно поддерживая Эйми под голову. Робинсон же поспешил за водой, вином и кем-нибудь из женской прислуги.

– Бедняжка, бедняжка! – повторял сквайр, склонившись над нею. При виде чужих страданий глаза его вновь наполнились слезами. – Она еще очень молода, Молли, и, должно быть, очень сильно любила его.

– Разумеется! – быстро откликнулась Молли.

Развязав тесемки шляпки, она сняла с гостьи поношенные, но аккуратно заштопанные перчатки; вокруг бледного невинного личика, оттеняя его, каскадом раскинулись роскошные черные волосы; в глаза ей бросились и домовитые загорелые ручки, единственным украшением которых служило обручальное кольцо. Малыш обеими ручонками сжал ладонь матери и с жалобным плачем приник к ней всем тельцем, не переставая вскрикивать: «Мамочка, мамочка!» Словно услышав его мольбы, его мать очнулась, ее рука дрогнула, губы шевельнулись, и сознание постепенно начало возвращаться к ней. Она не открывала глаз, но из-под сомкнутых ресниц покатились крупные тяжелые слезы. Молли прижала ее голову к своей груди; они попытались дать ей вина – от которого она отстранилась – и воды, которую она жадно выпила, но и только. Наконец она попыталась заговорить.

– Отведите меня туда, – сказала она, – где темно. И оставьте одну.

Молли и служанка, поддерживая ее под руки, вывели бедняжку из комнаты, а потом уложили на кровать в лучшей спальне особняка, погасив и без того приглушенный свет. Эйми лежала, сама похожая на бездыханный труп, не помогая, но и не сопротивляясь тому, что они с ней проделывали. Но когда Молли направилась к выходу, чтобы занять свой пост снаружи, то скорее ощутила, нежели услышала, как Эйми окликает ее.

– Еда… хлеб и молоко для малыша.

Когда же они принесли поесть и ей самой, она отказалась, отвернувшись лицом к стене и не сказав ни слова. В суматохе приготовлений малыш остался на попечении Робинсона и сквайра. По какой-то неизвестной, но крайне удачной, учитывая ситуацию, причине он сразу же невзлюбил Робинсона с его красным лицом и хриплым голосом, решительно отдав предпочтение своему деду. И Молли, сойдя вниз, застала сквайра рядом с ребенком: он кормил малыша, и на лице его читалось умиротворение, какого он не знал на протяжении вот уже долгого времени. А малыш то и дело отрывался от хлеба с молоком, чтобы словом и жестом продемонстрировать свою неприязнь Робинсону, что лишь забавляло старого слугу и приводило в восторг обласканного вниманием сквайра.

– Она лежит как мертвая, отказываясь разговаривать и принимать пищу. По-моему, она даже не плачет, – сказала Молли, по собственному почину решив предоставить отчет сквайру, который в данный момент был слишком увлечен внуком, чтобы задавать вопросы.

В разговор вмешался Робинсон:

– Дик Хейворд, посыльный в гостинице «Хэмли-Армз», говорит, что дилижанс, на котором она приехала, отправился из Лондона в пять утра. А ее попутчики рассказали ему, что в дороге она много плакала, когда думала, что никто на нее не смотрит, и что она ни разу не ела вместе с остальными, а оставалась кормить ребенка.

– Она измучилась и устала, надо дать ей возможность отдохнуть, – сказал сквайр. – А еще мне кажется, что этот мальчуган сейчас заснет у меня на руках. Да смилуется над ним Господь.

Молли потихоньку выскользнула из комнаты и отправила мальчишку-посыльного в Холлингфорд с запиской для своего отца. Сердце ее разрывалось от жалости к бедной незнакомке, и она не знала, какие шаги следует предпринять в отношении нее.

Время от времени она поднималась наверх, дабы взглянуть на молодую женщину, которая была немногим старше ее самой и которая лежала с открытыми глазами, но оставалась при этом неподвижной, словно хладный труп. Молли бережно укрыла ее, ненадолго подойдя к кровати, чтобы женщина знала, что она не одна; на большее девушка не отважилась. Сквайр с головой ушел в заботу о ребенке, что было крайне необычно с его стороны, а вот Молли направила всю свою нежность на мать. Из этого, впрочем, вовсе не следовало, будто она не восхищается крепким, красивым и здоровым малышом, внешний вид которого, включая его костюмчик, свидетельствовали о нежной и трогательной заботе, в которой он буквально купался. Вскоре сквайр прошептал ей на ухо:

– Она ведь совсем не похожа на француженку, не так ли, Молли?

– Не знаю. Просто я никогда не видела француженок. Говорят, например, что Синтия – француженка.

– И на служанку она тоже не похожа, правда? А что до Синтии… После того, как она удружила моему Роджеру, мы не будем говорить о ней. Когда после всего ко мне вернулась способность думать, я уже начал представлять, как сделаю Роджера и ее счастливыми и заставлю их пожениться немедленно. Но потом пришло ее письмо! Признаюсь тебе откровенно, мне никогда не хотелось, чтобы она была моей невесткой. А вот он, похоже, мечтал об этом. А ведь Роджер не из тех, кто требует к себе повышенного внимания. Но теперь все кончено, и потому мы не станем говорить о ней. К тому же, как ты говоришь, она, быть может, больше француженка, чем англичанка. А эта бедняжка выглядит совсем как благородная леди. Надеюсь, у нее есть друзья, которые позаботятся о ней. Вряд ли ей намного больше двадцати. А я почему-то думал, что она должна быть старше моего бедного мальчика!

– Она хрупкое и прелестное создание, – сказала Молли. – Но… но иногда я думаю, что случившееся убило ее: она лежит, как хладный труп. – При одной только мысли об этом Молли не выдержала и тихонько заплакала.

– Ну, полно! – сказал сквайр. – Разбить себе сердце не так-то легко. Иногда мне хотелось, чтобы это случилось со мной. Но надо продолжать жить дальше – все отмеренные тебе дни, как сказано в Библии. Мы постараемся сделать для нее все, что в наших силах. И уж конечно, никуда не отпустим ее, пока она не наберется сил для того, чтобы отправиться в путь.

В глубине души Молли противилась подобному развитию событий, к которому со всей очевидностью склонялся сквайр. Она была уверена, что малыша он намерен оставить себе. Пожалуй, у него даже имелось на это формальное право. Но вот пожелает ли расстаться с сыном мать? Впрочем, ее отец наверняка разрешит эту трудность – ее опытный и дальновидный отец, на которого она всегда смотрела с обожанием и надеждой. Она с нетерпением ждала его появления. А февральский вечер тем временем казался бесконечным; малыш спал на руках у сквайра, пока его дед не утомился и не уложил его на большую желтую софу с квадратными углами, на которой так любила полусидеть миссис Хэмли, обложившись со всех сторон подушками. После ее смерти ее отодвинули к стене, так что теперь она превратилась в самый обычный предмет мебели, служивший для заполнения пространства комнаты. Но сейчас на ней вновь лежал человек, крохотный человечек, похожий на херувима с картин старых итальянских мастеров. Укладывая на софу внука, сквайр вспомнил и о супруге. С мыслями о ней он и обратился к Молли со словами:

– Как бы она была рада!

Однако мысли Молли были заняты молодой вдовой, лежавшей наверху. И, когда сквайр произнес «она», в первое мгновение девушка подумала именно о ней.

Вскоре – хотя ей казалось, что прошла целая вечность, – она услышала быстрые шаги, которые подсказали ей, что приехал отец. И он действительно вошел в комнату, освещенную лишь тусклым светом умирающего очага.

Глава 54. Молли Гибсон воздают должное

Мистер Гибсон вошел в комнату, потирая руки после поездки по легкому морозцу. По выражению глаз отца Молли поняла, что кто-то уже успел проинформировать его о состоянии дел в поместье. Но он без колебаний подошел к сквайру, поздоровался с ним и терпеливо выслушал то, что тот имел ему сказать. А сквайр возился с тонкой свечой на письменном столе и, прежде чем ответить, зажег ее, после чего, сделав знак своему другу следовать за ним, осторожно подошел к софе и показал ему спящего ребенка, принимая все меры предосторожности, дабы не разбудить его ярким светом или громким голосом.

– Что ж! Какой славный молодой джентльмен, – сказал мистер Гибсон, возвращаясь к камину куда скорее, чем того, похоже, ожидал сквайр. – Насколько я понимаю, у вас здесь и мать. Миссис Осборн Хэмли, как мы должны величать ее, бедняжку! Для нее возвращение домой омрачено горем, поскольку, как мне говорили, она ничего не знала о его смерти. – Он произнес эти слова, не обращаясь ни к кому конкретно, чтобы дать возможность ответить или Молли, или сквайру, если у них возникнет такое желание. Первым заговорил сквайр:

– Да! Она пережила ужасное потрясение. Сейчас она наверху, в лучшей спальне. Я хотел бы, чтобы вы осмотрели ее, Гибсон, если, конечно, она согласится. Ради моего бедного мальчика мы должны исполнить свой долг перед нею. Как бы мне хотелось, чтобы он увидел своего сына лежащим здесь! Да, мне бы этого очень хотелось. Полагаю, необходимость держать все это внутри сильно угнетала его. Однако ему следовало знать меня лучше. Он должен был знать, что я громко лаю, да не кусаю. Но теперь нет смысла говорить об этом, все кончено. И да простит меня Господь, если я был чересчур резок. Я уже довольно наказан.

Молли же терзалась нетерпением по поводу матери.

– Папа, мне кажется, что ей нездоровится, и, пожалуй, сильнее, чем мы думаем. Ты не мог бы подняться и взглянуть на нее немедленно?

Мистер Гибсон последовал за нею наверх, и к ним присоединился сквайр, полагая, что выполняет свой долг, и даже испытывая чувство удовлетворения, оттого что преодолел свое нежелание разлучаться со внуком. Они вошли в комнату, куда отвели несчастную женщину. Она лежала совершенно неподвижно, в том же самом положении, в каком они оставили ее. Глаза ее, абсолютно сухие, были широко открыты и смотрели в стену. Мистер Гибсон заговорил с нею, но она не ответила. А когда он приподнял ее руку, чтобы пощупать пульс, она, похоже, даже не заметила этого.

– Немедленно принеси мне вина и попроси, чтобы приготовили крепкий мясной бульон, – сказал он Молли.

Чуть позже он попытался влить ей немного вина в рот, но она не сделала даже попытки ни проглотить, ни выплюнуть его, и оно струйкой потекло на подушку. Мистер Гибсон быстро вышел из комнаты, а Молли принялась поглаживать маленькую безжизненную ручку. Сквайр уныло стоял рядом; несмотря ни на что, он был тронут видом убитой горем женщины, совсем еще молодой и, судя по всему, горячо любимой его сыном.

Перепрыгивая через две ступеньки, вернулся мистер Гибсон. Он нес на руках еще не окончательно проснувшегося малыша. Он не побоялся разбудить его и совсем не расстроился оттого, что тот начал хныкать и плакать. Он не сводил глаз с женщины, лежавшей на кровати, которая при первых же звуках плача содрогнулась всем телом. А когда ребенка положили рядом с нею и он попробовал обнять ее своими крохотными ручонками, Эйми развернулась к нему и прижала его к своей груди, после чего принялась бережно баюкать, и малыш моментально затих в материнских объятиях.

Пока эти проблески сознания, которые были, скорее, материнской привычкой или инстинктом, не угасли, мистер Гибсон заговорил с нею по-французски. На эту мысль его натолкнуло единственное слово, которое уже умел произносить малыш: «maman»[140]. Этот язык наверняка был самым понятным для ее затуманенного разума, и так уж получилось – хотя подобная мысль даже не пришла мистеру Гибсону в голову, – что на этом языке она получала распоряжения и научилась повиноваться.

Поначалу мистер Гибсон с трудом подбирал полузабытые слова, но потом постепенно разговорился. Сперва он добился от нее коротких ответов, затем они стали длиннее, а в перерывах между ними добрый доктор умудрился влить в нее несколько капель вина, которые должны были подкрепить ее перед приемом более основательной пищи. Молли поразил тон отцовского голоса, негромкий и полный сочувствия, хотя она и не могла уследить за обменом репликами, – все происходило настолько быстро, что девушка не успевала уловить их смысл.

Немного погодя, однако, когда ее отец сделал для молодой женщины все, что мог, они сошли вниз и он рассказал им кое-что о ее поездке сверх того, что они уже знали. Судорожная спешка, осознание того, что она нарушает строгий запрет, все усиливающаяся тревога, бессонная ночь и усталость от долгого пути плохо подготовили ее к страшному потрясению, и мистер Гибсон всерьез опасался трагических последствий. Она путалась в ответах и, понимая, что едва ли не бредит, сделала отчаянную попытку прийти в себя. Но мистер Гибсон предполагал, что у нее развивается соматическое заболевание[141], и потому допоздна задержался тем вечером, обговорив множество вещей с Молли и сквайром. Пожалуй, самым большим – и единственным – утешением в ее состоянии могло служить то, что она наверняка потеряет сознание к завтрашнему дню, когда должны были состояться похороны. Измученный противоборствующими эмоциями, сквайр, казалось, был неспособен смотреть дальше ближайших двенадцати часов, которые сулили ему нескончаемую душевную боль и муки. Он сидел, обхватив голову руками, и отказывался ложиться спать, равно как и боялся даже думать о собственном внуке, который еще каких-нибудь три часа тому казался ему единственным светом в окошке. Мистер Гибсон оставил кое-какие указания для служанки, которой предстояло нести караул у постели миссис Осборн Хэмли, и настоял на том, чтобы Молли немедленно отправилась в постель. Когда же она стала умолять его позволить ей остаться на ногах, он ответил:

– Молли, подумай сама, насколько меньше хлопот доставил бы нам славный старый сквайр, если бы повиновался моим распоряжениям. Сидя здесь и мучая себя, он лишь вносит дополнительную лепту во всеобщую тревогу и возбуждение. Впрочем, следует сделать скидку на его душевное горе. Но в ближайшие дни у тебя и без того будет чем заняться, на что тебе потребуются все силы, поэтому ты должна немедленно отправиться в постель. Хотел бы я, чтобы мои собственные действия были мне столь же ясны, как твои непосредственные обязанности. Я очень жалею о том, что позволил Роджеру уехать. Наверняка он и сам придерживается такого же мнения, бедняга! Я не говорил тебе, что Синтия в страшной спешке собирается отбыть к своему дяде Киркпатрику? Подозреваю, что визит к нему станет заменой поиска места гувернантки где-нибудь в России.

– А я уверена, что тогда она говорила об этом совершенно серьезно.

– Да-да! Именно что в то время. Не сомневаюсь, что она полагала свои намерения абсолютно искренними. Но самое главное для нее – удрать от нынешних неприятных обстоятельств, подстерегающих ее здесь и сейчас. И дядя Киркпатрик – лучший выход, чем место гувернантки где-нибудь в заснеженном Нижнем Новгороде.

Он сумел придать мыслям Молли новый поворот, чего, собственно, и добивался. Помимо воли Молли вспомнила мистера Гендерсона и его предложение, а также все последующие намеки. Она спросила себя, жалея… о чем же?.. или это она просто засыпает? Не успев ответить на свой вопрос, она и вправду заснула.

Дни потянулись долгой унылой чередой; очевидно, никто не допускал и мысли о том, что Молли может уехать из Холла, пока миссис Осборн Хэмли не оправится от своей тяжелой болезни. Хотя отец не позволял ей слишком уж активно ухаживать за больной, сквайр предоставил ему полный carte-blanche, и он нанял двух опытных больничных сиделок, чтобы те приглядывали за пребывавшей в бессознательном состоянии Эйми. Молли же нужна была ему для получения более подробных инструкций относительно ее лечения и питания. При этом от нее не требовалось ухаживать еще и за ребенком; сквайр ни с кем не собирался делиться исключительной привязанностью, которой проникся к нему малыш, хотя одна из служанок и помогала ему управляться с мальчиком. Тем не менее ему нужен был кто-нибудь, кто выслушивал бы его невоздержанные излияния, когда его охватывала мучительная тоска об умершем сыне и когда он обнаруживал очередную замечательную черту у своего внука, а также в те моменты, когда его угнетали мысли о неопределенности продолжительной болезни Эйми. Правда, Молли оказалась не таким внимательным или обворожительным слушателем, как Синтия, но если при этом бывали затронуты струны ее души и сердца, то ее проявление симпатии и сочувствия не знало границ. И в данном случае она хотела лишь одного – чтобы сквайр перестал рассматривать Эйми в качестве досадной помехи, коей он ее, очевидно, полагал. Хотя он ни за что не признался бы в этом, если бы кто-нибудь задал ему прямой вопрос. Он сражался со смутными и порой бредовыми идеями, жившими исключительно в его воображении. Он неоднократно призывал проявлять терпение, но сам, в отличие от всех остальных, оставался нетерпеливым и частенько рассуждал о том, что, когда ей станет лучше, он не позволит ей уехать из Холла, пока она не выздоровеет окончательно. К слову, никто, кроме него самого, даже и помыслить не мог, что Эйми оставит своего ребенка. Молли раз или два заговаривала с отцом на эту тему, спрашивая у него, не стоит ли ей объяснить сквайру все трудности, сопряженные с ее предполагаемым отъездом, – полную невероятность того, что она согласится расстаться с сыном, и все прочее, – но мистер Гибсон ограничился тем, что ответил:

– Имей терпение. Теперь, когда природа и обстоятельства имели шанс, но упустили его, нам остается только ждать.

Весьма кстати пришлось и то, что Молли была любимицей старых слуг, которых ей нередко приходилось сдерживать и направлять. Да, разумеется, авторитет отца служил ей неоспоримым подспорьем; к тому же они прекрасно сознавали, что там, где речь шла о ее собственных удобствах, покое или удовольствиях, она никогда не перечила им и неизменно подчинялась их воле. Если бы сквайр узнал о том небрежении в прислуживании ей, с которым она покорно мирилась, когда это касалось только ее одной, то впал бы в бешенство. Но Молли не обращала на это внимания, поглощенная тем, чтобы сделать для других все, что было в ее силах, и не забыть все те многочисленные поручения, которые давал ей отец во время своих ежедневных визитов. Пожалуй, можно сказать, что он не оберегал ее должным образом. Впрочем, она не жаловалась и охотно шла ему навстречу. Но однажды, когда миссис Осборн Хэмли «пошла на поправку», как выразились сиделки, и лежала слабая, словно новорожденный котенок, но при этом осознавала, что чувства вернулись к ней, а лихорадка ушла, когда на деревьях начали лопаться почки, а весенние птахи вовсю стали горланить свои залихватские трели, на неожиданный вопрос отца Молли ответила, что ее одолевает непонятная усталость, что голова у нее тяжелая, что мысли текут вяло и путаются и что ей приходится прилагать усилия, дыбы мыслить связно.

– Можешь не продолжать, – сказал мистер Гибсон, ощутив острый укол беспокойства, почти угрызения совести. – Приляг вот здесь, спиной к свету. Я вернусь и осмотрю тебя перед отъездом.

И он отправился на поиски сквайра. Ему пришлось совершить долгую прогулку, прежде чем он отыскал мистера Хэмли на поле с яровой пшеницей, которую пропалывали женщины, а внучок держал его за палец в перерывах между короткими вылазками в самые грязные места, до которых его могли донести короткие сильные ножки.

– Ну, Гибсон, как поживает ваша пациентка? Ей лучше? Жаль, что мы не можем вынести ее на свежий воздух, потому что денек выдался такой славный. Это наверняка пошло бы ей на пользу. Я ведь часто просил своего бедного мальчика почаще бывать на природе. Быть может, я надоедал ему, но свежий воздух – лучшее лекарство из тех, что я знаю. Хотя, пожалуй, английский климат не окажет на нее такого благотворного действия, как если бы она родилась здесь. И, лишь вернувшись в родные места, где бы они ни находились, она излечится окончательно.

– Не знаю. Я начинаю склоняться к мысли о том, что и здесь нам вполне удастся поставить ее на ноги. К тому же я не думаю, что где-либо еще ей будет лучше. Но я искал вас не для того, чтобы поговорить о ней. Могу я взять ваш экипаж для моей Молли? – Последние слова дались мистеру Гибсону с явным трудом, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести их.

– Разумеется, – ответил сквайр и опустил малыша на землю. Последние несколько минут он держал его на руках, но теперь пожелал взглянуть мистеру Гибсону в лицо. – Послушайте, – сказал он, беря доктора под руку, – в чем дело, дружище? Да не кривитесь вы так, а отвечайте толком!

– Ничего особенного, – поспешно заверил его мистер Гибсон. – Я просто хочу, чтобы она оказалась дома, под моим присмотром.

С этими словами он отвернулся, чтобы уйти, но сквайр покинул свое поле и работниц и увязался за ним следом. Он хотел заговорить, но сердце его переполняли эмоции, и потому он не знал, с чего начать.

– Послушайте, Гибсон, – выдавил он наконец, – ваша Молли стала для меня почти что родной дочерью, а не чужим человеком, и я полагаю, что мы взвалили на нее слишком много. Вы ведь не думаете, что у нее что-нибудь серьезное, а?

– Откуда мне знать? – чуть ли не с яростью отозвался мистер Гибсон.

Но сквайр простил ему несдержанность, поскольку и сам все понимал; он не обиделся и не проронил более ни слова до тех пор, пока они не подошли к дому. Здесь он отправился распорядиться, чтобы заложили экипаж, и уныло стоял рядом, пока запрягали лошадей. Он чувствовал себя так, словно не знал, что будет делать без Молли. Он решил, что до сего момента так и не научился ценить ее по-настоящему. Но свои мысли сквайр держал при себе, что было нешуточным поступком с его стороны, учитывая, что обыкновенно он позволял посторонним видеть и слышать свои мимолетные чувства так, словно в груди у него имелось настежь распахнутое окно. Он наблюдал, как мистер Гибсон помогал улыбающейся сквозь слезы Молли подняться в экипаж. После этого сквайр влез на ступеньку и поцеловал ей руку, а затем, попытавшись поблагодарить и благословить девушку, он вдруг не выдержал и разрыдался. И едва он сошел на землю и благополучно утвердился на ней, как мистер Гибсон крикнул кучеру, чтобы тот трогал. Вот так Молли и покинула Хэмли-холл. Время от времени ее отец подъезжал к окошку и отпускал какое-нибудь жизнерадостное и беззаботное замечание. Когда они оказались в двух милях от Холлингфорда, он пришпорил свою лошадь и проскакал мимо окон экипажа, на ходу послав его пассажирке воздушный поцелуй. Он спешил подготовить все к приезду Молли. Когда она прибыла, миссис Гибсон с готовностью приветствовала ее. Мистер Гибсон уже отдал несколько четких и настоятельных распоряжений, а миссис Гибсон поспешила заверить всех, и себя в том числе, как ей было одиноко дома без обеих своих дорогих девочек.

– Моя дорогая Молли, какая нежданная радость! Только сегодня утром я сказала папе: «Когда, по-вашему, мы вновь увидим нашу дорогую Молли?» Он ничего не ответил, он ведь не очень-то разговорчив, как тебе известно. Но я уверена, что он решил устроить мне приятный сюрприз и доставить удовольствие. А ты что-то выглядишь немного… как бы это поточнее выразиться?.. помнится мне, у кого-то есть такие замечательные строчки: «Ее лицо под лунным светом еще прекраснее при этом…»[142] И потому мы будем называть твое личико залитым лунным светом.

– Лучше бы вам не упражняться в поэзии, а дать ей подняться в свою комнату и отдохнуть, причем как можно скорее. Найдется в этом доме какой-нибудь завалящий роман? Он станет для нее лучшим снотворным.

Он не отходил от дочери ни на шаг до тех пор, пока ее не уложили на софу в комнате с задернутыми шторами и в руках у нее не оказалась книга, которую она якобы собиралась читать. Только тогда доктор ушел, увлекая за собой супругу, которая приостановилась у дверей, чтобы послать Молли воздушный поцелуй, и выразила легкое недовольство тем, что ее уводят едва ли не силой, причем против ее воли.

– Послушайте, Гиацинта, – начал он, едва они спустились в гостиную, – ей нужен заботливый уход. Она переутомилась, а я проявил себя полным идиотом. Это все. Ее нужно тщательно оберегать от всех забот и тревог. Но даже при таком уходе я совсем не уверен, что она не заболеет!

– Бедняжка! Она и впрямь выглядит усталой. Она немножко похожа на меня в том, что чувства оказываются чересчур сильными для нее. Но теперь, когда она вернулась домой, мы постараемся развеселить и приободрить ее. В себе я не сомневаюсь, а вот вы должны перестать делать столь скорбное лицо, дорогой мой, – для больного нет ничего хуже, чем проявление уныния у тех, кто его окружает. Сегодня я получила очень приятное письмо от Синтии. Дядя Киркпатрик буквально обожает ее и относится к ней, как к собственной дочери. Он подарил ей билет на концерт классической музыки[143], а еще ей нанес визит мистер Гендерсон, несмотря на все, что произошло между ними ранее.

Мистер Гибсон вдруг подумал, что его супруге достаточно легко быть жизнерадостной, учитывая, какие приятные мысли ее посетили и сколь очевидные ожидания она питала, тогда как ему будет куда труднее убрать с лица выражение тревоги и уныния, ведь его собственный ребенок слег от переутомления и неизвестно, не приведет ли это к еще более серьезному заболеванию. Впрочем, он неизменно оставался человеком действия, стоило ему решить, в каком направлении нужно двигаться; а еще он знал, что «тот – караулит, этот – спит, уж так устроен свет»[144].

Болезнь, которую он предчувствовал, все-таки настигла Молли. Развитие ее не было тяжелым или бурным, так что смертельная опасность девушке не грозила, тем не менее недуг оказался продолжительным и буквально лишал ее последних сил, коих с каждым днем оставалось все меньше, пока наконец ее отец не начал опасаться, что Молли превратится в хронического больного или даже инвалида. Впрочем, сообщить что-либо определенное или тревожное Синтии не представлялось возможным, и в письмах к дочери миссис Гибсон обходила эту тему молчанием. «На Молли подействовала перемена погоды с наступлением весны» или «Молли изрядно переутомилась во время своего пребывания в Холле и сейчас отдыхает» – подобные фразы никак не отражали действительного состояния Молли. Кроме того, как втайне признавалась себе миссис Гибсон, было бы жаль испортить Синтии все удовольствие, посвятив ее в подробности болезни Молли, хотя рассказывать в общем было нечего, поскольку один день был похож на другой. Но так случилось, что леди Гарриет, которая при первой же возможности приезжала посидеть рядом с Молли, – поначалу против воли миссис Гибсон, а впоследствии с ее полного согласия, к чему ее подтолкнули собственные резоны, – написала письмо Синтии, причем на эту мысль ее навела миссис Гибсон. Вот как все произошло.

Однажды, когда леди Гарриет на несколько минут заглянула в гостиную после того, как навестила Молли, она сказала:

– Право слово, Клэр, я провожу столько времени в вашем доме, что мне, пожалуй, пора завести здесь свою рабочую корзинку для рукоделия. Мэри заразила меня своим трудолюбием, и я решила вышить маме чехол на скамеечку для ног. Это станет для нее сюрпризом, ведь если я начну трудиться над ним у вас, она ничего об этом не узнает. Вот только я нигде не могу найти золотого бисера, который нужен мне для анютиных глазок. А Холлингфорд, который, несомненно, готов прислать мне луну с неба, если я попрошу его об этом, не отличит…

– Моя дорогая леди Гарриет! Вы забываете о Синтии! Подумайте о том, с каким удовольствием она сделает для вас что угодно.

– В самом деле? В таком случае она испытает его предостаточно. Но имейте в виду, что это вы поручились за нее. Пусть она купит мне еще и шерсти. Однако же я, очевидно, очень добродетельна, если могу доставить такое удовольствие соотечественнице. Нет, серьезно, вы действительно полагаете, что я могу написать ей и дать несколько поручений? Ни Мэри, ни Агнессы в городе нет…

– Я уверена, что она будет в полном восторге, – заявила миссис Гибсон, которая не могла не принять во внимание тот отблеск аристократической славы, который непременно упадет на Синтию, если она получит письмо от леди Гарриет, находясь в гостях у Киркпатриков. Итак, она дала адрес, и леди Гарриет написала. Вся первая часть письма была посвящена извинениям и поручениям, но затем, ничуть не сомневаясь в том, что Синтия прекрасно осведомлена о состоянии здоровья Молли, она написала: «Сегодня утром я видела Молли. До этого мне дважды не разрешили повидаться с нею, поскольку она была слишком больна, чтобы принять даже кого-либо из членов собственной семьи. Как бы мне хотелось, чтобы мы заметили в ней перемену к лучшему, но с каждым разом она выглядит все более увядшей, и я боюсь, что мистер Гибсон полагает ее недомогание чрезвычайно тревожным».

Через день после того, как письмо было отправлено, Синтия вошла в гостиную своего дома с таким видом, словно не далее как час тому покинула ее. Миссис Гибсон дремала, делая вид, что читает; она провела у Молли бо́льшую часть утра и теперь, после собственного плотного обеда и попыток больной изобразить, что она тоже отужинала рано, сочла, что имеет право на некоторый отдых. Она вздрогнула и проснулась, когда в комнату вошла Синтия.

– Синтия! Дитя мое, как ты тут очутилась? Ради чего, во имя всего святого, ты приехала? Мои бедные нервы! Пульс у меня тоже неровный и трепетный, что неудивительно, учитывая, сколько треволнений мне пришлось пережить. Но почему ты вернулась?

– Из-за тех самых треволнений, о которых ты говоришь, мама. Я ведь даже не подозревала… ты ничего не писала мне о том, что Молли очень сильно больна.

– Вздор. Прошу прощения, моя дорогая, но это сущие пустяки. Болезнь Молли вызвана нервным перенапряжением, как говорит мистер Гибсон. Нервическая лихорадка. Но ты должна помнить, что нервы – это всего лишь выдумка, и Молли уже поправляется. Какая жалость, что тебе пришлось расстаться со своим дядей! А кто сказал тебе насчет Молли?

– Леди Гарриет. Она написала мне что-то о шерсти…

– Я знаю, знаю. Но тебе уже давно следовало бы знать, что она всегда преувеличивает. Хотя уход за больной буквально вымотал меня. Пожалуй, это даже к лучшему, что ты приехала, дорогая. А теперь мы с тобой спустимся в столовую, пообедаем и ты расскажешь мне все новости из Гайд-парка. Вот сюда, в мою комнату… в свою, пожалуйста, не заходи – Молли так обостренно реагирует на шум!

Пока Синтия обедала, миссис Гибсон забросала ее вопросами:

– А как там твоя тетя, у нее прошла простуда? А Хелен, она уже окончательно выздоровела? Маргаретта, разумеется, прелестна, как всегда? А мальчики сейчас в Хэрроу, полагаю? А мой давний любимчик, мистер Гендерсон?

Несмотря на все усилия, ей не удалось сделать так, чтобы последний вопрос прозвучал вполне естественно; тон ее голоса изменился, и в нем прозвучало нетерпение и тревога. Синтия ответила не сразу. Она медленно и со всеми предосторожностями налила себе воды в бокал, после чего сказала:

– С моей тетей все в порядке, Хелен окончательно выздоровела и чувствует себя прекрасно, а Маргаретта и впрямь очень мила. Мальчики действительно уехали в Хэрроу, а мистер Гендерсон, насколько я могу судить, жив и здоров, потому как сегодня должен был отужинать у моего дяди.

– Поосторожнее, Синтия. Смотри, как ты нарезаешь этот пирог с крыжовником, – с явным неудовольствием заметила миссис Гибсон; впрочем, подобная реакция была вызвана отнюдь не нынешним поведением Синтии, хотя оно и давало ей возможность выпустить пар. – Не представляю себе, как это ты решилась свалиться нам как снег на голову. Не сомневаюсь, что этим ты изрядно рассердила своих дядю и тетю. Не удивлюсь, если они больше не пригласят тебя.

– Напротив, я должна вернуться к ним как можно скорее после того, как сочту, что могу с чистой совестью покинуть Молли.

– «С чистой совестью покинуть Молли». Какие глупости ты говоришь, да еще и весьма оскорбительные для меня. Я ведь ухаживала за нею почти день и ночь. Во всяком случае, я всегда просыпаюсь, когда мистер Гибсон встает и идет посмотреть, приняла ли она лекарство.

– Боюсь, что она была очень больна? – спросила Синтия.

– Да, была. Впрочем, как посмотреть. Ее болезнь, скорее, относится к разряду утомительных, нежели интересных. Непосредственной опасности не было, но изо дня в день она пребывала в одном и том же состоянии.

– Жаль, что я не узнала об этом раньше! – вздохнула Синтия. – Как ты думаешь, я могу подняться к ней сейчас?

– Лучше я войду первой и подготовлю ее. Ты сама увидишь, что ей стало намного лучше. Ах! Вот и мистер Гибсон!

Услышав голоса, он вошел в столовую. Синтии показалось, что он сильно постарел.

– Ты уже здесь! – сказал он, подходя к ней, чтобы пожать ей руку. – Кстати, на чем ты приехала?

– На «Ампайре». Просто я не знала о том, что Молли больна, иначе приехала бы раньше. – Глаза девушки наполнились слезами.

Мистер Гибсон был тронут. Он вновь пожал ей руку и пробормотал:

– Ты славная девочка, Синтия.

– Она прочла письмо дорогой леди Гарриет, которая все преувеличила, – пояснила миссис Гибсон, – и потому поспешила приехать. Я сказала ей, что это очень глупо с ее стороны, потому что Молли на самом деле стало намного лучше.

– Очень глупо, – согласился мистер Гибсон, подтверждая правоту супруги, но при этом с улыбкой глядя на Синтию. – Но иногда глупые люди вызывают бо́льшую симпатию своей глупостью, нежели умные – своей мудростью.

– Боюсь, что глупость всегда вызывает у меня раздражение, – заявила его супруга. – Однако же Синтия уже здесь, и что сделано, то сделано.

– Совершенно верно, моя дорогая. А сейчас я сбегаю наверх, взгляну на свою маленькую девочку и передам ей хорошие новости. А ты поднимайся вслед за мной через пару минут. – Последние слова были адресованы Синтии.

Восторг Молли при виде подруги проявился поначалу в виде нескольких слезинок радости, сбежавших по щекам, а потом и в ласковых пожатиях рук и бессвязных уверениях любви и дружбы. Раз или два она начинала: «Какое счастье», – но тут же обрывала себя на полуслове. Но эти два коротких слова были настолько красноречивы, что у Синтии защемило сердце. Она вернулась в самый нужный момент, когда Молли потребовалось общество нового, но знакомого человека. Внутренний такт Синтии позволял ей быть разговорчивой или молчаливой, веселой или серьезной в зависимости от расположения духа Молли. Она с неустанным интересом, пусть даже и не очень искренним, выслушивала причитания Молли о бедах и горестях, обрушившихся на Хэмли-холл, равно как и о сценах, которые произвели неизгладимое впечатление на ее чувствительную натуру. Каким-то шестым чувством Синтия угадала, что повторение этих болезненных воспоминаний облегчит подруге душу и сердце, которая отказывалась думать о чем-либо еще, кроме того, что произошло во время ее продолжительной болезни. Поэтому она и не думала перебивать Молли, как это частенько делала миссис Гибсон, заявляя: «Ты уже говорила мне об этом, дорогая. Давай поговорим о чем-нибудь еще»; или: «Право, я не могу позволить тебе все время предаваться этим болезненным воспоминаниям. Постарайся хоть немного взбодриться и ощутить радость жизнь. Удел юности – веселье и жизнелюбие. Ты молода и потому должна быть веселой. Это известная фигура речи, я забыла, как она называется».

Итак, после возвращения Синтии Молли быстро пошла на поправку, и хотя на протяжении всего лета она наверняка должна была сохранить многие из привычек, которыми обзавелась за время болезни, девушка с удовольствием выезжала на прогулку и радовалась погожим денькам. И лишь ее неустойчивое расположение духа по-прежнему требовало бережного с ней обращения. Весь Холлингфорд уже забыл, что когда-либо думал о ней, кроме как о любимице всего городка, и каждый по-своему выказывал дружелюбный интерес к дочери мистера Гибсона. Мисс Браунинг и мисс Феба сочли себя польщенными тем, что им было позволено повидать ее за две или три недели до того, как подобной чести удостоился кто-либо еще; миссис Гуденоу, нацепив на кончик носа очки, помешивала вкусное угощение в серебряной кастрюльке для Молли; из Тауэрз ей регулярно присылали книги, тепличные фрукты, новые карикатуры, необычно нежное мясо домашней птицы; смиренные и скромные пациенты «доктора», как привыкли тут называть мистера Гибсона, передавали ей раннюю цветную капусту, выращенную ими в своих крошечных садиках, с «пожеланиями всяческого благополучия юной мисс».

Последним, и самым заботливым, проявлявшим буквально ошеломляющее внимание, стал сквайр Хэмли собственной персоной. Когда ей было особенно плохо, он приезжал в город почти каждый день, дабы узнать мельчайшие подробности о ее здоровье. Несмотря на то что чаще всего он вынужден был встречаться с миссис Гибсон (которую терпеть не мог), потому что ее супруга не оказывалось дома, сквайр настойчиво спрашивал и слушал, спрашивал и слушал до тех пор, пока слезы невольно не начинали течь по его щекам. Он готов был пожертвовать всеми сокровищами своей души, до́ма и земель, только чтобы доставить ей хотя бы мимолетное удовольствие. И, что бы она от него ни получала, даже в самые худшие времена болезни эти подарки неизменно вызывали слабую улыбку на ее губах.

Глава 55. Возвращение странствующего возлюбленного

Июнь близился к концу. Повинуясь настойчивым уговорам Молли и ее отца, с одной стороны, и не менее настойчивым призывам мистера и миссис Киркпатрик, с другой, Синтия в конце концов уступила и вернулась в Лондон, дабы продолжить свой прерванный визит.

Однако это произошло не раньше, чем молва о ее неожиданном и преждевременном возвращении из Лондона, дабы ухаживать за Молли, заставила непостоянный в своих привязанностях городок изменить свое мнение о ней в лучшую сторону. Ее роман с мистером Престоном был забыт; все только и говорили, что о добром сердце Синтии. На фоне выздоровления Молли все события обретали розовые тона, как и само время, когда зацвели настоящие розы.

Как-то утром миссис Гибсон принесла Молли огромную корзину цветов, присланных из Холла. Молли все еще завтракала в постели, но уже сошла вниз, чувствуя себя достаточно хорошо, чтобы расставить цветы по всей гостиной, негромко обсуждая сама с собой каждый из них.

– А! Бело-розовые! Они были любимыми цветами миссис Хэмли, они так похожи на нее! А вот и роза эглантерия, она наполнит чудесным ароматом всю комнату. Я уколола палец, но это пустяки. Ох, мама, только взгляните на эту розу! Я забыла, как она называется, но она очень редкая и растет в самом укромном и тенистом уголке под стеной, рядом с шелковичным деревом. Роджер купил это дерево для своей матери, когда был совсем еще мальчишкой, он показывал его мне и заставил обратить на него внимание.

– Полагаю, теперь его плоды достанутся самому Роджеру. Ты, наверное, слышала, как папа говорил, что вчера видел его.

– Нет! Роджер! Роджер вернулся! – воскликнула Молли и жарко покраснела, но потом лицо ее залилось смертельной бледностью.

– Да. А… припоминаю, что ты отправилась в постель еще до того, как пришел папа, а рано утром его вызвали к этой надоедливой миссис Биль. Да, Роджер вернулся в Холл еще позавчера.

Но Молли обессиленно опустилась на стул и откинулась на спинку. Ее охватила такая слабость, что расставлять цветы она уже не могла. Неожиданные известия поразили ее до глубины души. Роджер вернулся домой!

Так получилось, что в тот день мистер Гибсон был занят сверх обыкновенного и домой вернулся уже после полудня. Но Молли упорно оставалась в гостиной, пренебрегая даже своим обычным отдыхом, чтобы в мельчайших подробностях выслушать все, что ему было известно о приезде Роджера. Его возвращение в Холл до сих пор представлялось ей чем-то невероятным, хотя на самом деле выглядело вполне естественным. Возможно, это объяснялось тем, что долгое и монотонное течение болезни заставило ее потерять счет времени. Покидая Англию, Роджер сообщил, что собирается обогнуть Африку с востока и достичь Кейпа и уже потом направиться туда, куда повлекут его научные интересы. В последнее время все письма для него были адресованы в Кейптаун; именно там, двумя месяцами ранее, он и получил известие о смерти Осборна, равно как и торопливое письмо от Синтии, уведомлявшее его о том, что она разрывает помолвку с ним. Он не счел, что поступает дурно, когда немедленно вернулся в Англию и предстал перед джентльменами, снарядившими его в эту экспедицию, объяснив им обстоятельства, имеющие отношение к тайной женитьбе Осборна и его внезапной кончине. Он предложил, и они приняли его предложение вновь отправиться в путешествие, длительность коего сочтут эквивалентным тем пяти месяцам, что еще оставались от его первоначального контракта. Большинство из них были состоятельными землевладельцами, осознававшими всю важность официального подтверждения женитьбы старшего сына и вступления его отпрыска в права естественного наследника старинного поместья. Все эти сведения, хотя и в куда более сжатой форме, мистер Гибсон изложил Молли в течение нескольких минут. Она сидела на софе и выглядела очень красивой с жарким румянцем на щеках и блеском в глазах.

– Однако! – произнесла она, когда отец закончил свой рассказ.

– Что однако? – шутливо спросил он.

– Ох! Так много всего. Я весь день ждала, чтобы подробно расспросить тебя. Как он выглядит?

– Если молодой человек двадцати четырех лет от роду способен вырасти еще, значит, я должен сказать, что он стал выше. А что до всего остального, то, полагаю, он стал шире в плечах и сильнее – словом, возмужал.

– Вот как! Значит, он изменился? – жадно поинтересовалась Молли, которой слова отца внушили некоторое беспокойство.

– Нет, не изменился, но при этом он стал другим. Во-первых, он загорел до черноты, став похожим на негра, а во-вторых, обзавелся бородой, длинной и пушистой, как хвост моей кобылы.

– Борода! Но прошу тебя, папа, продолжай. А разговаривает он в той же манере, что и прежде? Я бы узнала его голос и среди десяти тысяч других.

– Акцента готтентотов[145] я не уловил, если ты это имеешь в виду. Не говорил он и чего-то вроде: «Цезарь и Бомбей очень похожи друг на друга, особенно Бомбей[146]», – а это единственный образчик негритянского наречия, который я помню.

– И юмора, которого я не понимаю, – заявила миссис Гибсон, вошедшая в комнату уже после того, как начался разговор отца с дочерью. Впрочем, не поняла она и того, о чем шла речь.

Молли не находила себе места, ей хотелось продолжить расспросы и получить от отца определенные и непредвзятые ответы, но теперь, когда в разговор столь бесцеремонно вмешалась миссис Гибсон, она предвидела, что у мистера Гибсона тут же возникнет какое-нибудь срочное дело и он предпочтет уйти.

– Скажи мне, как они ладят друг с другом? – спросила Молли. Прежде этот вопрос в присутствии миссис Гибсон она не задавала, поскольку и отец, и дочь по обоюдному молчаливому согласию решили, что не станут обсуждать то, что знали или чему были свидетелями, уважая приватность тех троих, что теперь составляли новую семью в Холле.

– А! – отозвался мистер Гибсон. – Совершенно очевидно, что Роджер наводит там полный порядок так, как он это умеет, – спокойно, но твердо.

– «Наводит порядок». А разве там что-то было не в порядке? – поспешно осведомилась миссис Гибсон. – Сквайр и его невестка-француженка так и не нашли общего языка, полагаю? Как же я рада, что Синтия поступила с должной быстротой и готовностью. Ей было бы крайне неловко оказаться замешанной во все эти осложнения. Бедный Роджер! Вернуться домой и обнаружить, что его место занял какой-то ребенок!

– Вас не было в комнате, дорогая, когда я рассказывал Молли о причинах, побудивших его вернуться. А первой среди них значилась необходимость немедленно восстановить сына Осборна в его законных правах. И теперь, когда дело сделано, Роджер испытывает одновременно и радость, и удовлетворение.

– Следовательно, тот факт, что Синтия разорвала помолвку, не произвел на него особого впечатления? – Теперь миссис Гибсон могла позволить себе роскошь называть помолвку помолвкой. – Собственно, я всегда сомневалась в глубине его чувств.

– Напротив, он очень страдает. Вчера у меня с ним состоялся долгий разговор на эту тему.

И Молли, и миссис Гибсон, несомненно, желали бы услышать дальнейшие подробности этого разговора, но мистер Гибсон предпочел не распространяться далее на эту тему. Последнее, о чем он упомянул, было то, что Роджер настоял на своем праве еще раз встретиться с Синтией наедине. Узнав же, что в данный момент она пребывает в Лондоне, он отложил дальнейшие объяснения либо переписку, предпочитая дождаться ее возвращения.

Молли продолжила расспрашивать отца о других вещах.

– А миссис Осборн Хэмли? Как она поживает?

– В присутствии Роджера она оживилась и расцвела. Не думаю, что до сих пор мне доводилось видеть, как она улыбается, но теперь она иногда одаривает его милой улыбкой. Очевидно, что они – добрые друзья, и с лица у нее сходит это странное ошеломление, когда она разговаривает с ним. Подозреваю, она знает о желании сквайра вернуть ее во Францию, как и о том, что ей предстоит принять нелегкое решение – расстаться со своим сыном или нет. Необходимость подобного шага обрушилась на нее в тот самый момент, когда она была буквально убита горем и сражена болезнью, и у нее не было никого, с кем она могла бы посоветоваться относительно собственного долга, до приезда Роджера, на которого, очевидно, она твердо полагается. Он сам кое-что и рассказал мне об этом.

– Похоже, твой разговор с ним и вправду был очень долгим, папа!

– Да. Я как раз направлялся к старому Абрахаму, когда из-за живой изгороди меня окликнул сквайр. Он и сообщил мне последние новости. Искушение принять его приглашение и отобедать с ними на обратном пути оказалось слишком велико. Кроме того, из слов Роджера я многое уяснил для себя, и мне не понадобилось много времени, чтобы узнать все эти подробности.

– Полагаю, вскоре он нанесет нам визит, – обратилась миссис Гибсон к Молли, – и вот тогда мы посмотрим, что сможем узнать сами.

– Ты думаешь, он придет к нам, папа? – с сомнением спросила Молли. Она вспомнила тот последний раз, когда он был в этой самой комнате, и надежды, с которыми он покинул ее, и ей показалось, будто она видит отражение собственных мыслей на лице отца после замечания миссис Гибсон.

– Затрудняюсь с ответом, моя дорогая. Пока он окончательно не убедится в намерениях Синтии, едва ли ему будет очень приятно нанести обыкновенный визит вежливости в дом, в котором он познакомился с нею. Но он из тех, кто всегда поступает так, как считает правильным, приятно это ему или нет.

Миссис Гибсон с трудом дождалась того момента, когда ее супруг закончит предложение, чтобы опровергнуть, по крайней мере, часть его.

– «Окончательно убедится в намерениях Синтии!» Я бы сказала, что она выразила их совершенно недвусмысленно! Чего еще ему нужно?

– Он не до конца убежден в том, что письмо не было написано под влиянием минутного порыва. Я сказал ему, что это правда, хотя и не счел возможным объяснить природу этого порыва. Он полагает, что способен убедить ее вернуться к прежним отношениям. Я так не думаю, о чем и сообщил ему. Но, разумеется, Роджеру нужна полная уверенность, дать которую может только она сама.

– Бедная Синтия! Мое бедное дитя! – запричитала миссис Гибсон. – Мне страшно даже представить себе, что ей пришлось пережить, когда она позволила этому человеку переубедить себя!

В глазах мистера Гибсона полыхнуло пламя. Но он лишь сильнее сжал губы и ограничился тем, что проворчал себе под нос:

– Значит, теперь он уже стал «этим человеком»!

Некоторые нюансы в словах отца изрядно охладили пыл Молли. «Обычный визит вежливости»! Неужели это действительно так? «Обычный визит вежливости»! Как бы там ни было, но таковой действительно состоялся спустя совсем недолгое время. То, что Роджер вполне осознавал всю неловкость собственного положения по отношению к миссис Гибсон и, в сущности, все это время страдал от душевной боли, было для Молли вполне очевидно. Что касается миссис Гибсон, то она не заметила ничего подобного, ослепленная чувством собственного удовлетворения, которое испытала при виде того уважения, что оказывает ей человек, имя которого гремело на первых страницах газет, сообщавших о его возвращении, и о ком уже наводили справки лорд Камнор и семейство из Тауэрз.

Молли сидела в своем чудесном белом платье у открытого окна, пытаясь читать и одновременно предаваясь безудержным мечтам, поскольку июньский воздух был чист и свеж, сад пестрел яркими цветами, а деревья шелестели густой листвой. Миссис Гибсон постоянно отвлекала ее своими замечаниями по поводу узора на вышивке. А после обеда, когда наступило традиционное время для нанесения визитов, Мария сообщила о приходе мистера Роджера Хэмли. Молли встрепенулась, а потом застенчиво и тихонько застыла на своем месте, когда в комнату вошел загорелый, бородатый и серьезный мужчина, в облике которого она поначалу пыталась разглядеть мальчишеские черты, еще два года тому врезавшиеся ей в память. Но несколько месяцев, проведенных в том климате, где странствовал Роджер, способны состарить так же, как и несколько лет, проведенные в более умеренных широтах. Да и напряженный мыслительный процесс и постоянная тревога за собственную жизнь тоже оставляют глубокие следы на лице. Более того, обстоятельства, с которыми ему пришлось столкнуться в последнее время, были не той природы, чтобы вдохнуть в него жизнелюбие или веселость. Но голос его остался прежним; он стал первым признаком старого друга, который заметила Молли, когда Роджер обратился к ней тоном куда более мягким, нежели тот, коим он отпускал банальные любезности в разговоре с ее мачехой.

– Я с сожалением узнал о том, что вы были очень больны! Вы выглядите очень хрупкой! – И он окинул ее ласковым взором.

Столь пристальное внимание к своей особе заставило Молли покраснеть. Чтобы положить этому конец, она подняла на него свои прелестные мягкие серые глаза, которых он, как ему показалось, почему-то не замечал раньше. Улыбнувшись и зардевшись еще сильнее, она сказала:

– Я чувствую себя куда лучше, чем раньше. Сейчас, когда вокруг буйствует красота лета, болеть крайне неприлично.

– Я слышал о том, в каком мы неоплатном… Я чувствую себя в долгу перед вами… Мой отец не нахвалится вами…

– Прошу вас, не надо, – произнесла Молли, и на глаза ей помимо воли навернулись слезы.

Похоже, он понял ее в тот же миг и заговорил, словно бы обращаясь к миссис Гибсон:

– Да и моя маленькая невестка только и делает, что говорит о Monsieur le Docteur, как она называет вашего супруга!

– Я еще не имела чести быть представленной миссис Осборн Хэмли, – отозвалась миссис Гибсон, внезапно вспомнив о долге, исполнения которого от нее требовали приличия, – и потому прошу вас передать ей мои извинения за мою нерасторопность. Но Молли требовала такого внимания и заботы с моей стороны – потому что, как вам известно, я отношусь к ней, как к собственной дочери, – что у меня попросту не было времени на то, чтобы выйти куда-либо, за исключением разве что Тауэрз, который был и остается для меня вторым домом. Да и потом, насколько я понимаю, миссис Осборн Хэмли подумывает о том, чтобы в ближайшем будущем вернуться во Францию? Тем не менее с моей стороны это была непростительная оплошность.

Нехитрая ловушка, которую она расставила в расчете узнать последние новости из Хэмли, сработала. Роджер ответил:

– Я уверен, что миссис Осборн Хэмли будет рада видеть всех друзей семьи, как только немного оправится. Я надеюсь, что ей не придется возвращаться во Францию. Она сирота, и я полагаю, что мы сумеем уговорить ее остаться с моим отцом. Но пока что еще ничего не решено.

После этого, словно радуясь тому, что его «визит вежливости» завершен, он встал и откланялся. Уже у самых дверей Роджер обернулся, чтобы сказать что-то на прощание, но тут же забыл, что именно, потому что встретил напряженный взгляд Молли, которая очаровательно смутилась, поняв, что выдала себя, и быстро вышел вон.

«Бедный Осборн был прав! – подумал он. – Она превратилась в хрупкую, изящную красавицу, как он и предсказывал. Или же это характер оказал такое влияние на ее милое личико? Но в следующий раз я войду в эти двери, чтобы узнать свою судьбу!»

Мистер Гибсон сообщил супруге о желании Роджера встретиться с Синтией наедине, рассчитывая, что она повторит то, что сам он поведал дочери. Да, он не видел в этом особой необходимости, но решил, что ей будет полезно узнать всю правду, о чем и сказал жене. Но та взяла дело в собственные руки и, будучи согласной с мистером Гибсоном, тем не менее ни словом не обмолвилась Синтии о предстоящей встрече, ограничившись тем, что сообщила дочери: «Домой в спешном порядке вследствие кончины несчастного Осборна вернулся твой бывший поклонник Роджер Хэмли. Должно быть, он немало удивился, обнаружив, что в поместье благополучно обосновались вдова покойного и ее маленький сын. Давеча он нанес нам визит и был очень мил и вежлив, хотя общество, в котором он вращался во время своих скитаний, отнюдь не улучшило его манеры. Тем не менее предрекаю, что его сочтут модным «львом» и что эта его неуклюжесть, которая так претит моему утонченному вкусу, пожалуй, еще вызовет восхищение странником науки, ведь он побывал в таких диких местах и ел такую необычную пищу, как ни один наш современник. Полагаю, он отказался ото всех надежд унаследовать поместье, потому как слышала, что он собирается вернуться в Африку и превратиться в настоящего скитальца. Твое имя не упоминалось, хотя, полагаю, он справлялся о тебе у мистера Гибсона».

«Готово! – сказала она себе, складывая и запечатывая письмо. – Такие новости не вызовут у нее беспокойства и не повергнут в смятение. К тому же это чистая правда, ну, или почти правда. Разумеется, он захочет повидаться с нею, когда она вернется, но к этому времени, надеюсь, мистер Гендерсон сделает ей повторное предложение, и тогда все устроится как нельзя лучше».

Но однажды во вторник утром Синтия вернулась в Холлингфорд и на встревоженные расспросы матери об этом щекотливом деле заявила, что мистер Гендерсон отнюдь не сделал ей повторного предложения руки и сердца.

А почему он должен был его сделать? Однажды она уже отказала ему. Разумеется, он не знал об истинных причинах ее отказа, во всяком случае об одной из причин. Он даже не знает, согласилась бы она выйти за него замуж, если бы на свете не существовало такого мужчины, как Роджер Хэмли. Нет! Дядя и тетя Киркпатрики, как и ее кузины, слыхом не слыхивали о предложении Роджера. Она всегда говорила, что желает сохранить эту помолвку в тайне, и потому никому о ней не рассказывала, что бы там ни говорили другие. Под этой нарочитой небрежностью и беззаботностью скрывались совсем другие чувства, но миссис Гибсон была не из тех, кто готов был заглянуть в глубину. Еще с самого начала их знакомства она решила для себя, что мистер Гендерсон должен непременно жениться на Синтии. И потому, узнав теперь, что, во-первых, аналогичное страстное желание зародилось и в его сердце, препятствием чему служила помолвка Роджера и Синтии со всеми ее последствиями, а во-вторых, что Синтия, учитывая все предложения руки и сердца, сделанные ей в последнее время, не сумела добиться от него повторения его нижайшей просьбы, миссис Гибсон возмутилась. Как она сама выражалась, «этого было достаточно, чтобы вывести из себя даже святого», и весь остаток дня называла Синтию «неблагодарной и упрямой дочерью». Молли никак не могла понять, в чем тут дело, и адресовала этот вопрос Синтии, на что последняя с горечью ответила:

– Не обращай внимания, Молли. Мама всего лишь злится из-за того, что мистер… из-за того, что я не вернулась домой уже обрученной молодой леди.

– Да! И я уверена, что ты с легкостью могла бы добиться этого, – но ответила мне черной неблагодарностью! Я не настолько несправедлива, чтобы требовать от тебя того, чего ты сделать не в силах! – сварливо заметила миссис Гибсон.

– Но в чем же состоит моя неблагодарность, мама? Я очень устала и оттого, наверное, поглупела. Но я не вижу здесь никакой неблагодарности. – Голос Синтии прозвучал вяло и утомленно, а сама она откинулась на подушки софы, словно ответ матери был ей безразличен.

– Как, неужели ты не видишь, что мы делаем для тебя все, что можем, одеваем с иголочки и отправляем в Лондон, а ты, когда тебе представилась возможность избавить нас от таких расходов, не воспользовалась ею.

– Нет! Синтия, помолчи, говорить буду я, – заявила Молли, раскрасневшись от негодования, и оттолкнула руку подруги, когда та попыталась ее остановить. – Я уверена, что папа ничуть не переживает и не возражает против любых расходов на своих дочерей. И мне очень хорошо известно, что он хочет, чтобы мы вышли замуж только… – Голос у нее дрогнул и сорвался, и она умолкла.

– Только как? – с насмешкой осведомилась миссис Гибсон.

– Только когда сильно и по-настоящему полюбим кого-либо, – негромко, но твердо отозвалась Молли.

– Что ж, после такой тирады – совершенно неделикатной, должна сказать, – я умываю руки. И не буду ни мешать, ни помогать вашим любовным романам, юные леди. Но в мое время мы были рады и послушно внимали советам старших.

С этими словами она вышла из комнаты, дабы претворить в жизнь идею, которая только что пришла ей в голову: написать конфиденциальное письмо миссис Киркпатрик и изложить в нем собственное видение «неудачного увлечения» и «обостренного чувства чести» Синтии, равно как и намекнуть на полнейшее равнодушие, которое та испытывает к сильной половине рода человеческого, ловко исключив из этой категории мистера Гендерсона.

– О Господи! – вздохнула Молли, с облегчением откидываясь на спинку стула после того, как миссис Гибсон вышла из комнаты. – Вследствие своей болезни я теперь часто становлюсь раздражительной и грубой. Но я не могла слушать, как она намекает, будто папа жалеет для тебя чего-либо.

– Уверена, что это не так, Молли. И в этом смысле можешь не защищать своего отца. Но мне очень жаль, что мама до сих пор видит во мне «иждивенку», как неизменно называют нас, несчастных детей, в объявлениях в «Таймс». Впрочем, всю свою жизнь я остаюсь для нее помехой. Знаешь, я уже начинаю отчаиваться, Молли. Пожалуй, мне действительно лучше попытать счастья в России. Я случайно узнала о том, что в Москве есть место англичанки-гувернантки в одном семействе, которому принадлежат огромные территории и у которого имеется несметное количество крепостных крестьян. Я решила, что напишу письмо туда только после того, как вернусь домой. Вот там я никому не буду мешать и путаться под ногами, как если бы благополучно вышла замуж. О боже! Ночные поездки всегда так угнетают меня. Как поживает мистер Престон?

– Он поселился в поместье Камнор-Грейндж, в трех милях отсюда, и больше не бывает на чаепитиях в Холлингфорде. Однажды я видела его на улице, но еще вопрос, кто из нас постарался быстрее уступить дорогу другому.

– Ты еще ничего не говорила мне о Роджере.

– Да, не говорила, потому что не знала, как ты к этому отнесешься. Несомненно, он выглядит старше и превратился во взрослого, сильного мужчину. А папа говорит, что он стал еще серьезнее и строже. Можешь задавать мне любые вопросы, какие захочешь, но я видела его всего лишь раз.

– Я надеялась, что к этому времени он уже уедет отсюда. Мама говорила, что он вновь намерен отправиться в путешествие.

– Чего не знаю, того не знаю, – отозвалась Молли. – Полагаю, тебе известно, – продолжила она после недолгого колебания, – что он хочет увидеться с тобой.

– Нет! Я ничего не слышала об этом. Я надеялась, что он вполне удовлетворится моим письмом. Оно получилось настолько окончательным, насколько это было вообще возможно для меня. Интересно, если я откажусь увидеться с ним, чье желание будет сильнее – его или мое?

– Его, – сказала Молли. – Но ты должна увидеться с ним, хотя бы ради него. Иначе он не будет знать покоя.

– Предположим, он уговорит меня возобновить помолвку? Тогда мне придется вновь разорвать ее.

– Он не сможет «уговорить» тебя, если ты все решила окончательно и бесповоротно. Но, быть может, это не так, Синтия? – спросила Молли, и на лице ее помимо воли отобразилась смутная тревога.

– Нет, я действительно все решила. Я намерена обучать маленьких русских девочек. И еще я решила, что никогда не выйду замуж.

– Ты, должно быть, шутишь, Синтия. А ведь это очень серьезная вещь.

Но с Синтией приключился очередной приступ исступленного возбуждения, во время которого она решительно отказывалась прислушиваться к голосу разума, и потому дальнейшие разговоры с нею сейчас были бесполезны.

Глава 56. Прощай, старая любовь; здравствуй, новое чувство!

На следующее утро миссис Гибсон пребывала в куда более благостном расположении духа. Она уже написала и отправила свое письмо, и теперь ей нужно было лишь удержать Синтию в состоянии, кое она называла рассудительным; другими словами, попытаться призвать ее к покорности. Но все ее труды оказались напрасными. Еще до того, как сойти к завтраку, Синтия получила письмо от мистера Гендерсона, в котором содержалось признание в любви и предложение руки и сердца настолько недвусмысленное, какое только можно выразить словами, а равно и намек на то, что, будучи не в силах ждать, пока почта неспешно доставит его послание адресату, он намерен последовать за ним в Холлингфорд, куда прибудет в тот же самый час, что и она давеча. Но Синтия об этом письме не рассказала никому. Она задержалась и вошла в утреннюю столовую только тогда, когда мистер и миссис Гибсон уже позавтракали. Впрочем, ее непунктуальность вполне извинял тот факт, что вчера она всю ночь провела в дороге. Молли же пока еще недостаточно окрепла, чтобы вставать так рано. Синтия была необычно молчаливой и практически не притронулась к еде. Вскоре мистер Гибсон отправился по своим делам, и Синтия с матерью остались одни.

– Моя дорогая, – заявила миссис Гибсон, – ты завтракаешь с явной неохотой. Должно быть, наши блюда кажутся тебе чересчур простыми и непритязательными после тех яств, которые ты отведала на Гайд-Парк-стрит.

– Нет, – ответила Синтия, – просто я не голодна, только и всего.

– Будь мы так же богаты, как твой дядя, я бы сочла своим долгом и удовольствием держать элегантный стол, но стесненные средства являются удручающей помехой моим желаниям. Не думаю, что, несмотря на все свое усердие, мистер Гибсон станет когда-либо зарабатывать больше, нежели сейчас, в то время как возможности юриспруденции безграничны. Лорд-канцлер! Титулы и состояние!

Синтия, похоже, настолько углубилась в собственные мысли, что ограничилась лишь тем, что сказала:

– Сотни адвокатов остаются без практики. Взгляни на это с другой стороны, мама.

– Быть может. Но я заметила, что многие из них обладают личными состояниями.

– Пожалуй. Мама, я ожидаю, что сегодня утром приедет мистер Гендерсон и нанесет нам визит.

– О, мое драгоценное дитя! Но откуда ты знаешь об этом? Моя дорогая Синтия, я могу тебя поздравить?

– Нет! Полагаю, что должна сказать тебе кое-что. Нынче утром я получила от него письмо, и сегодня он приезжает сюда на «Ампайре».

– Но ведь он сделал тебе предложение? Он ведь наверняка предложил тебе свою руку и сердце, не так ли?

Прежде чем ответить, Синтия задумчиво покрутила в пальцах чайную ложечку, затем вскинула голову, словно пробуждаясь ото сна, и уловила эхо вопроса матери.

– Предложил руку и сердце… да, полагаю, именно это он и сделал.

– И ты приняла его? Скажи «да», Синтия, и сделай свою мамочку счастливой!

– Я отвечу «да» только ради того, чтобы сделать счастливой себя, а не кого-либо еще, и план насчет России представляется мне куда привлекательнее.

Следует признать, что Синтия сказала так только для того, чтобы подразнить мать и вынудить миссис Гибсон поумерить свою радость, поскольку решение она уже приняла. Но ее слова не произвели особого впечатления на миссис Гибсон, которая придала им еще меньше значения, чем они несли в себе. Тем не менее мысль о том, чтобы переехать в новую, незнакомую страну и поселиться среди новых, незнакомых людей, таила в себе неизъяснимую притягательность для Синтии.

– Ты всегда прекрасно выглядишь, дорогая. Но не кажется ли тебе, что лучше все-таки надеть твой чудесный лиловый атлас?

– Того платья, что сейчас на мне, будет вполне достаточно.

– Ах ты, упрямица этакая! Ты же знаешь, что тебе идет все, что ни надень. – И, поцеловав дочь, миссис Гибсон вышла из комнаты, намереваясь вплотную заняться обедом, дабы поразить мистера Гендерсона образом рафинированного благородного семейства.

Синтия же поднялась наверх, к Молли; ей хотелось рассказать подруге о мистере Гендерсоне, но она не представляла себе, как сделать так, чтобы вопрос этот всплыл в разговоре самым непринужденным образом, и потому положилась на естественный ход событий. А Молли чувствовала себя усталой и разбитой после тяжелой ночи. Отец, заглянув к дочери ненадолго перед тем, как отправиться к своим пациентам, посоветовал ей подольше полежать в постели, а после раннего обеда вернуться к себе и отдохнуть, поэтому судьбе и не представилось случая явить девушке то, что она приберегла для нее. Миссис Гибсон передала ей свои извинения, поскольку не сподобилась навестить ее утром, как обычно, и велела Синтии передать подруге, что из-за визита мистера Гендерсона она будет занята внизу. Но Синтия и не подумала выполнить просьбу матери. Поцеловав Молли, она тихонько присела рядом и взяла ее за руку. После довольно продолжительного молчания она вдруг вскочила на ноги и сказала:

– Тебе лучше побыть одной, малышка. Я хочу, чтобы сегодня ты выглядела здоровой и очаровательной, поэтому отдыхай. – С этими словами Синтия покинула ее, вошла в свою собственную комнату, заперла дверь и задумалась.

В это же самое время кое-кто думал о ней, и то был не мистер Гендерсон. От мистера Гибсона Роджер узнал, что Синтия вернулась домой, и потому решил немедленно повидаться с нею, чтобы одним махом преодолеть препятствия, какими бы они ни были. О природе причин, которыми она руководствовалась, разрывая их будущие отношения, он мог только гадать, поэтому хотел знать, из каких соображений она исходила. Оставив отца и всех остальных, он углубился в лес, чтобы побыть в одиночестве вплоть до того момента, когда надо будет сесть на лошадь и отправиться испытать собственную судьбу. По своему обыкновению, Роджер постарался не потревожить их утренние часы, что было запрещено ему еще в прежние дни, но ожидание превратилось в тяжкий труд, оттого что он знал, что она совсем рядом. Впрочем, самое подходящее время для визита приближалось неумолимо.

Отправившись к ней на свидание, он ехал медленно, принуждая себе к спокойствию и терпению.

– Миссис Гибсон дома? А мисс Киркпатрик? – осведомился он у служанки, Марии, которая отворила ему дверь.

Она пришла в смятение, но он ничего не заметил.

– Думаю, что да… Но я не уверена! Вы не могли бы пройти в гостиную, сэр? Зато я точно знаю, что мисс Гибсон дома.

Итак, он поднялся наверх, чувствуя, как натянуты его нервы в ожидании разговора с Синтией. К своему облегчению – или разочарованию, – он затруднился бы сказать точно, Роджер застал в комнате одну только Молли. Она полулежала на софе у полукруглого эркерного окна, выходившего в сад; вся в белом, очень бледная, она повязала вокруг головы кружевной платочек, дабы уберечься от сквозняка, задувавшего в открытое окно. Настроившись на разговор с Синтией, он буквально не знал, что сказать девушке.

– Боюсь, что вы не очень здоровы, – обратился он к Молли, которая села, чтобы принять его, и почувствовал, что ее отчего-то вдруг охватила дрожь.

– Я немного устала, только и всего, – отозвалась она, после чего умолкла, надеясь, что он уйдет, и втайне желая, чтобы он остался.

Но он взял стул и переставил его поближе к ней, напротив окна. Роджер решил, что Мария наверняка передаст мисс Киркпатрик, что он ждет ее, и что в любой момент на лестнице может прозвучать ее быстрая, легкая поступь. Он понимал, что должен завести разговор, но решительно не представлял себе, как это сделать. На щеках Молли выступил румянец, раз или два она порывалась сказать что-то, но потом отказывалась от этой мысли, отчего паузы между бессвязными замечаниями становились все длиннее и длиннее. И вдруг во время очередной паузы в дальней части сада раздались счастливые голоса. Они становились все громче и отчетливее, и Молли, зардевшись, смутилась окончательно. Однако же, несмотря ни на что, она не сводила глаз с Роджера. А он смотрел в сад поверх ее плеча. В следующее мгновение лицо его залилось жарким румянцем, словно сердце вдруг ускорило свой ритм и отправило кровь галопом мчаться по жилам. В поле зрения появились Синтия и мистер Гендерсон; он о чем-то с жаром рассказывал ей, стараясь заглянуть в лицо, а она, чуть отвернувшись, с наигранной застенчивостью кокетничала, говоря что-то о цветах, которые не желала то ли отдавать, то ли брать. В тот самый момент, когда влюбленные вышли из-за кустов на всеобщее обозрение, показалась спешащая к ним Мария. Очевидно, у нее достало женского такта сделать так, чтобы Синтия оставила своего нынешнего поклонника и шагнула ей навстречу, после чего шепотом сообщила ей о приходе Роджера Хэмли и о том, что он желает поговорить с нею. Роджер заметил, как она изумленно всплеснула руками, а потом повернулась к мистеру Гендерсону и что-то сказала ему, прежде чем направиться к дому. И только теперь Роджер заговорил с Молли – поспешно и хрипло.

– Молли, скажите мне! Очевидно, мне уже поздно разговаривать с Синтией? Я пришел только ради этого. Кто этот человек?

– Мистер Гендерсон. Он приехал сегодня… но уже стал ее официальным кавалером. Ох, Роджер, простите меня за то, что я причиняю вам боль!

– Передайте ей, что я приходил, но ушел. Передайте ей мои слова. Только не мешайте ей.

Роджер со всех ног бросился вниз по лестнице, и Молли услышала, как громко хлопнула входная дверь. Едва он успел выскочить из дома, как в комнату вошла Синтия, бледная и решительная.

– Где он? – спросила она, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто полагала, что он где-то прячется.

– Ушел! – слабым голосом отозвалась Молли.

– Ушел. Боже, какое облегчение! Похоже, мне самой судьбой предначертано не заводить нового поклонника, не расставшись предварительно со старым, хотя я написала ему настолько определенно и недвусмысленно, как только могла. Молли, что с тобой? – воскликнула она, потому что в это мгновение Молли окончательно лишилась чувств.

Синтия метнулась к колокольчику и призвала на помощь Марию, велев ей принести воду, нюхательные соли, вино и все прочее, что полагалось в подобных случаях. Едва Молли, задыхающаяся и жалкая, пришла в себя, Синтия набросала коротенькую записку карандашом для мистера Гендерсона, умоляя его вернуться в «Георг», где он остановился утром, и добавила, что если он выполнит ее просьбу, то ему будет позволено нанести еще один визит нынче вечером, – в противном случае они увидятся лишь завтра. Она передала ему послание с Марией, но несчастный влюбленный так и не поверил, что именно внезапное недомогание мисс Гибсон лишило его общества чаровницы. Впрочем, в оставшиеся до вечера часы он утешился тем, что отписал о своем счастье всем друзьям, среди коих числились и дядя, и тетя Киркпатрики, которые получили его письма с той же почтой, что и сдержанную эпистолу миссис Гибсон, в коей она благоразумно ухитрилась выразить лишь свои пожелания и ничего более.

– Он был ужасен? – спросила Синтия, сидя рядом с Молли в тишине гардеробной миссис Гибсон.

– Ах, Синтия, мне было невыносимо больно видеть его. Он так страдал!

– Мне не нравятся люди, способные на глубокие чувства, – заявила подруга, надменно оттопырив губку. – Они мне не подходят. Почему он не мог отпустить меня без этого представления? Я недостойна его заботы!

– Ты обладаешь счастливым даром влюблять в себя людей. Вспомни мистера Престона – он тоже не хотел до последнего расставаться с надеждой.

– Не смей сравнивать Роджера Хэмли и мистера Престона в одном предложении. Один был для меня слишком плох, а другой – чересчур хорош. Но теперь я надеюсь, что вон тот джентльмен в саду – juste milieu[147], как и я сама, поскольку не считаю себя ни порочной, ни добродетельной.

– А он и вправду нравится тебе настолько, что ты готова выйти за него замуж? – взволнованно спросила Молли. – Прошу тебя, подумай, Синтия. Не годится без конца отталкивать от себя возлюбленных, ведь ты причиняешь им боль, хотя и ненамеренно… И не понимаешь этого.

– Быть может, я не могу иначе. Но я не обиделась. Я никогда не пыталась выглядеть лучше, чем есть на самом деле, и сознаю, что не отличаюсь постоянством. Причем я так и сказала мистеру Гендерсону… – Она оборвала себя на полуслове и слегка зарделась, вспоминая.

– Так и сказала! И что же он ответил?

– Что он любит меня такой, какая я есть. Так что, сама понимаешь, он отчасти предупрежден. Правда, как мне представляется, он немного побаивается, потому что хочет, чтобы я вышла за него замуж как можно скорее, по сути, чуть ли не завтра. Правда, я еще не знаю, уступлю ли его требованиям. Ты его почти не видела, Молли, но сегодня вечером он придет опять, и имей в виду, что я никогда не прощу тебя, если ты не сочтешь его очаровательным. Полагаю, что он нравился мне и несколько месяцев тому, когда впервые сделал предложение, но я пыталась убедить себя, что это не так. Вот только временами я бывала настолько несчастна, что мечтала о том, как бы надеть на свое сердце железный обруч, дабы оно не разорвалось, как у Верного Генриха в немецкой сказке[148], помнишь, Молли? Когда его господин вернул себе корону и королевство, а заодно и возлюбленную после многочисленных испытаний и несчастий, и уже возвращался из церкви, в которой они венчались, в карете, запряженной шестеркой лошадей, а на запятках стоял Верный Генрих… И вдруг счастливая пара услышала, как три раза подряд раздался громкий треск, а когда они спросили, что это, Верный Генрих ответил, что это лопнули три железных обруча, которыми он сковал свое сердце, чтобы оно не разорвалось от невзгод, обрушившихся на его хозяина.

Вечером пожаловал мистер Гендерсон. Молли было очень любопытно взглянуть на него, но, увидев молодого человека, она не смогла решить, нравится он ей или нет. Он был красив, но без тщеславной смазливости; аристократичен и благовоспитан, но без жеманной рафинированности. Он легко поддерживал разговор и ни разу не изрек какой-либо глупости. Одет он был с иголочки, но, похоже, не обращал на свой наряд ни малейшего внимания. Он был уравновешен, благодушен и добр; не лишен, разумеется, некоторого легкомысленного остроумия, что было свойственно его профессии и возрасту. Но, на взгляд Молли, ему все равно чего-то недоставало, чего-то очень важного, и в глубине души она сочла его заурядной личностью. Но, разумеется, она ни словом не обмолвилась об этом Синтии, которая выглядела настолько счастливой, насколько это вообще было возможно. Миссис Гибсон тоже пребывала на седьмом небе от счастья и говорила очень мало, но то, что она все-таки изрекала, выражало высшую степень одобрения на безукоризненном и утонченном языке. Мистер Гибсон пробыл с ними совсем недолго, но все это время изучал мистера Гендерсона, пытливо глядя на него своими темными проницательными глазами. Мистер Гендерсон вел себя со всеми именно так, как от него и ожидали: уважительно – с мистером Гибсоном, почтительно – с миссис Гибсон, дружески – с Молли, преданно – с Синтией. Как только мистер Гибсон, улучив момент, остался с Молли наедине, он спросил:

– Ну и как тебе наш новый родственник?

– Трудно сказать. Думаю, что он очень мил, но в целом довольно скучен.

– А я считаю его совершенством, – к удивлению Молли, заявил мистер Гибсон, но уже в следующий миг она поняла, что сказано это было с нескрываемой иронией. Добрый доктор тем временем продолжал: – Ничего удивительного, что она предпочла его Роджеру Хэмли. Какие парфюмы! Какие перчатки! А уж прическа и шейный платок!..

– А теперь, папа, ты несправедлив к нему. Он не так-то прост. Сразу видно, что у него есть чувства и он чрезвычайно увлечен ею.

– Как и Роджер. Однако, должен признаться, я буду очень рад, когда она выйдет замуж. Она из тех девушек, которые постоянно крутят романы на стороне и обладают способностью проскользнуть у мужчины между пальцев, если он проявит хоть капельку невнимания. Как я говорил Роджеру…

– Так ты видел его уже после того, как он побывал здесь?

– Я встретил его на улице.

– Ну и как он?

– Не думаю, что ему пришлось пережить самые приятные мгновения в своей жизни, но он вскоре оправится. Он говорил разумно и смиренно, хотя и был достаточно немногословен. Однако же любой бы заметил, что он очень переживает. Не забывай, у него было целых три месяца на раздумья. А вот сквайр, насколько я могу судить, пылает негодованием. Он прямо-таки кипит от гнева: кто-то посмел отвергнуть его сына! Похоже, вся тяжесть греха стала ясна ему только сейчас, когда он увидел, как это подействовало на Роджера. Право слово, за исключением себя самого, я не знаю ни одного благоразумного отца, а, Молли?

Каким бы еще ни был мистер Гендерсон, он оказался нетерпеливым и настойчивым возлюбленным; он желал обвенчаться с Синтией немедленно – на следующей же неделе или спустя еще неделю. Во всяком случае до наступления долгих каникул, дабы они могли немедленно уехать за границу. Приданое и прочие церемонии его решительно не интересовали. Мистер Гибсон, щедрый и великодушный, через пару дней после помолвки отозвал Синтию в сторонку и вложил ей в руки стофунтовую банкноту.

– Держи! Это тебе на проезд в Россию и обратно. Надеюсь, твои ученицы окажутся послушными.

К его удивлению и некоторому даже смятению, Синтия обняла его за шею и поцеловала.

– Вы – добрейший человек из всех, кого я знала, – сказала она. – И я не знаю, какими словами выразить свою вам благодарность.

– Если ты еще раз умудришься помять мне воротничок, я выставлю тебе счет за стирку. Особенно сейчас, когда я стараюсь выглядеть таким же опрятным и элегантным, как твой мистер Гендерсон.

– Но он вам понравился, не правда ли? – с мольбой осведомилась Синтия. – Потому что сам он от вас в восторге.

– Конечно. Сейчас мы все ангелы, а ты так прямо архангел. Надеюсь, ему повезет больше, чем Роджеру.

На лицо Синтии набежала тучка.

– Это был очень глупый поступок, – сказала она. – Мы совершенно не подходим друг другу.

– Все это уже в прошлом, и довольно об этом говорить. Кроме того, у меня более нет времени на разговоры. А вот и твой молодой человек спешит к нам на всех парах.

Мистер и миссис Киркпатрик прислали свои поздравления, а в приватном письме заверили миссис Гибсон, что ее доверительность насчет Роджера, высказанная в столь неудачное время, останется их тайной. Потому что как только мистер Гендерсон появился в Холлингфорде, она написала второе письмо, умоляя их не обращать внимания на все, что она наговорила им в первом, которое, по ее словам, было написано в таком восторге оттого, что она выяснила, кого одарила своей привязанностью дочь. И что она сама не понимает, что написала, преувеличив одно и недопоняв другое; сейчас же она знает лишь то, что мистер Гендерсон только что сделал Синтии предложение руки и сердца; и оно было принято, и они оба на редкость счастливы, и вообще (простите матери ее тщеславие) выглядят просто чудесной парой. Мистер и миссис Киркпатрик написали ей в ответ столь же любезное письмо, полное хвалебных эпитетов и поздравлений, в котором воздавали должное мистеру Гендерсону и восхищались Синтией. Они настаивали на том, чтобы свадьба состоялась у них дома на Гайд-Парк-стрит и чтобы мистер и миссис Гибсон и Молли приехали к ним в гости. В конце имелась маленькая приписка: «Очевидно, вы не имеете в виду знаменитого путешественника Хэмли, чьи научные открытия привели в восторг всех наших ученых мужей. Вы отзываетесь о нем как о молодом Хэмли, который отправился в Африку. Просим вас ответить на этот вопрос, поскольку Хелен желает удостовериться, так ли это». Приписка, кстати, была сделана рукою самой Хелен. Будучи в экстазе оттого, что все идет столь замечательно, миссис Гибсон зачитала отрывки из этого письма Молли, в том числе и приписку, которая произвела на девушку еще более глубокое впечатление, нежели любезное предложение приехать в Лондон.

Состоялось несколько семейных советов, и в конце концов было решено принять приглашение Киркпатриков. Тому имелось множество мелких резонов, наличие коих признавалось в открытую, но при этом оставалось одно главное желание, о котором не говорили вслух, – провести церемонию вдали от двух мужчин, которых Синтия прежде… отвергла; именно этим словом теперь называли то, как она обошлась с ними. Поэтому Молли приказывали, предписывали и умоляли выздороветь и окрепнуть как можно скорее, чтобы состояние ее здоровья не помешало ей принять участие в церемонии бракосочетания. Сам мистер Гибсон, хотя и постарался охладить восторженные ожидания своей супруги и дочери, ничуть не возражал против перспективы отправиться в Лондон, увидеться с полудюжиной старых друзей и посетить несколько научных экспозиций, не говоря уже о той симпатии и уважении, какие он питал к мистеру Киркпатрику.

Глава 57. Свадебные визиты и прощание

Весь Холлингфорд поспешил к ним с поздравлениями и желанием узнать мельчайшие подробности. Впрочем, некоторые из них – и возглавила этих недовольных миссис Гуденоу – сочли, что их лишили законного права на грандиозное представление по той причине, что Синтия, видите ли, решила сочетаться браком в Лондоне. Даже леди Камнор поддалась всеобщему возбуждению и принялась действовать. Миледи, которая практически никогда не наносила визиты людям «вне своего круга» и которая лишь однажды навестила Клэр в ее собственном доме, неожиданно прибыла к Гибсонам, чтобы лично передать свои поздравления, правда, в свойственной ей манере. Как-то утром Мария едва успела вбежать в гостиную и выпалить:

– Прошу вас, мадам, к воротам подъезжает шикарный экипаж из Тауэрз, внутри которого сидит миледи графиня.

Было только одиннадцать часов, и миссис Гибсон пришла бы в неописуемое негодование, если бы какой-либо простолюдин позволил себе нанести визит в столь неурочный час, но в случае со сливками общества правила домашней морали были забыты.

К моменту появления леди Камнор в гостиной все семейство было поставлено «под ружье»; затем гостью усадили в лучшее кресло и задернули шторы, прежде чем началось что-либо, хотя бы отдаленно похожее на беседу. Ее милость заговорила первой, и леди Гарриет, успевшая обменяться несколькими словами с Молли, погрузилась в молчание.

– Я возила Мэри – леди Куксхэйвен – на железнодорожный вокзал на этой новой линии между Бирмингемом и Лондоном, а потом решила заехать сюда, дабы поздравить вас. Клэр, которая из двух молодых леди? – Она нацепила на нос очки и поочередно окинула взглядом Синтию и Молли, которые были одеты почти одинаково. – Полагаю, что тебе не повредит один маленький совет, дорогая, – обратилась она к Синтии, на которую ей указали с должным почтением, как на нареченную невесту. – Я много слышала о тебе и очень рада узнать, что ты готова заключить столь выгодный брачный союз. И особенно рада за твою мать, очень достойную женщину, которая безупречно исполняла свои обязанности, пока оставалась в нашей семье. Повторяю, я очень рада. Надеюсь, он поможет тебе устранить пробелы в твоем поведении, которые, будем надеяться, не были чересчур уж заметными, и ты станешь утешением для своей матери, к которой оба мы, лорд Камнор и я, питаем самое искреннее уважение. Но ты должна вести себя скромно и безупречно, вне зависимости от того, в какую жизненную ситуацию Господу будет угодно поместить тебя, замужество или одиночество. Ты должна почитать своего супруга и повиноваться ему во всем. Смотри на него как на своего господина и не предпринимай ничего, предварительно не посоветовавшись с ним. – Отсутствие лорда Камнора оказалось весьма кстати, иначе он мог бы сопоставить эти ценные указания с практикой. – Строго следи за расходами и помни о своем жизненном статусе. Насколько я понимаю, мистер, – она оглянулась на сопровождающих, дабы те подсказали ей фамилию жениха, которую она изволила забыть, – Андерсон… Гендерсон подвизается в области юриспруденции. Хотя в обществе и бытует предубеждение против стряпчих, я знавала двоих или троих, бывших весьма респектабельными людьми. Я уверена, что и мистер Гендерсон относится к их числу, в противном случае твоя достопочтенная мать и наш старый добрый друг мистер Гибсон не одобрили бы этой помолвки.

– Он барристер, – вставила Синтия, не в силах более сдерживаться. – Адвокат, имеющий право выступать в суде.

– Ах да. Стряпчий. Адвокат, имеющий право выступать в суде. И не надо так кричать, милочка, я тебя прекрасно слышу. Итак, что я собиралась сказать перед тем, как ты перебила меня? Так вот, когда ты начнешь бывать в обществе, то поймешь, что перебивать собеседника считается дурным тоном. Я собиралась многое сказать тебе, но ты сбила меня с толку. Кстати, твой отец хотел спросить меня о чем-то. О чем именно, Гарриет?

– Полагаю, вы имеете в виду что-то насчет мистера Хэмли.

– Ах да! В следующем месяце мы намерены пригласить к себе друзей лорда Холлингфорда, и лорд Камнор особо выделяет среди них мистера Хэмли.

– Сквайра? – с некоторым удивлением осведомилась миссис Гибсон.

Леди Камнор величественно и едва заметно склонила голову, словно говоря: «Если вы не станете меня перебивать, я закончу свою мысль, с вашего позволения».

– Я имею в виду знаменитого путешественника, ученого мистера Хэмли. Насколько мне известно, он приходится сквайру сыном. Лорд Холлингфорд хорошо знает его, но, когда мы приглашали его ранее, он отказался, не дав себе труда объяснить причины, побудившие его к этому.

Неужели Роджера действительно приглашали в Тауэрз, а он взял и отказался? Подобное поведение представлялось миссис Гибсон решительно непонятным.

Леди Камнор тем временем продолжала:

– На сей раз мы намерены любой ценой добиться того, чтобы он посетил нас, а мой сын лорд Холлингфорд вернется в Англию всего за неделю до приезда к нам герцога Атерстона. Полагаю, мистер Гибсон очень дружен с мистером Хэмли. Как вы думаете, он сумеет уговорить его почтить нас своим обществом?

Услышать нечто подобное от гордой и надменной леди Камнор было уму непостижимо. Она говорила о Роджере Хэмли, которого миссис Гибсон два года тому едва ли не выставила из своей гостиной за то, что он осмелился нанести визит в неурочный час, и которого Синтия изгнала из своего сердца. Миссис Гибсон удивилась настолько, что сумела лишь пролепетать, что она не сомневается в том, что мистер Гибсон сделает все, чего желает ее светлость.

– Благодарю вас. Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что и я не тот человек, и Тауэрз не тот дом, чтобы завлекать к себе гостей. Но в данном случае я склоняю голову: люди высокого положения всегда обязаны первыми оказывать уважение тем, кто прославил свое имя в науке или искусстве.

– Кроме того, мама, – вставила леди Гарриет, – папа говорил, что Хэмли владеют своей землей еще со времен, предшествующих Завоеванию[149], тогда как мы пришли в это графство всего лишь каких-нибудь сто лет тому. Легенда гласит, что первый Камнор заложил основы своего состояния, продавая табак при короле Якове.

Если леди Камнор и не переместила свою слуховую трубку и не стала открывать табакерку с нюхательным табаком, то отреагировала вполне сообразно этому. Негромким, но властным тоном она затеяла с Клэр обсуждение всех деталей предстоящего бракосочетания, кое продолжалось до тех пор, пока гостья не сочла нужным откланяться, не нарушая приличий. Она внезапно подхватила леди Гарриет и увлекла ее за собой в самый разгар восторженного описания всех прелестей курорта Спа, которыми та делилась с Синтией, поскольку новобрачные должны были заглянуть на курорт во время своего медового месяца.

Тем не менее накануне отъезда семейства Гибсонов в Лондон леди Камнор отправила очень милый презент для новобрачной: Библию и молитвенник в атласном переплете с серебряными застежками, а также комплект конторских книг для учета домашних расходов. В самом начале каждого гроссбуха леди Камнор собственноручно выписала недельные нормы потребления хлеба, масла, яиц, мяса и прочих продуктов из расчета на душу населения с указанием лондонских цен за каждый предмет артикула, так что даже самая неопытная домохозяйка могла проверить, живет ли она по средствам или нет, что миледи особо подчеркнула в записке, приложенной к этому важному, но несколько унылому подарку.

– Если ты едешь в Холлингфорд, Гарриет, то будь добра, завези эти книги мисс Киркпатрик, – сказала леди Камнор после того, как запечатала свое послание с аккуратностью и тщательностью, подобающими графине с ее безупречной репутацией. – Насколько я понимаю, завтра они все отправляются в Лондон на свадьбу, несмотря на то, что я указала Клэр на несомненную желательность сочетаться браком в церкви своего прихода. Она заявила, что целиком и полностью согласна со мной, но ее муж настолько загорелся идеей съездить в Лондон, что она не представляет себе, как можно возразить ему с точки зрения супружеского долга. Я посоветовала ей повторить ему мои резоны о том, что им не следовало бы устраивать свадьбу в городе, но, боюсь, ее желания не были приняты в расчет. Это был ее единственный, зато большой недостаток еще в те времена, когда она жила с нами. Она всегда была такой уступчивой и никогда не могла сказать «нет».

– Мама! – возразила леди Гарриет, и в голосе ее прозвучали лукавые нотки. – Ты полагаешь, что по-прежнему была бы столь сильно привязана к ней, если бы она говорила «нет», когда тебе хотелось бы, чтобы она сказала «да»?

– Несомненно, моя дорогая. Мне нравится, когда у каждого человека имеется собственное мнение. Вот только в основе моего мнения лежат долгие размышления и жизненный опыт, приобрести который имели возможность немногие, поэтому я полагаю, что всем остальным следовало бы с должным почтением позволить убедить себя. Собственно говоря, как мне представляется, лишь упрямство мешает им признать очевидное. Я ведь не деспот, надеюсь? – с некоторым беспокойством осведомилась она.

– Если даже и так, милая мамочка, – ответствовала леди Гарриет, ласково целуя обращенное к ней строгое лицо матери, – то деспотизм мне нравится больше республики, и мне придется стать тираном по отношению к своим пони, поскольку уже слишком поздно ехать в Эш-холт.

Однако, прибыв к Гибсонам, она задержалась у них настолько, что от поездки в Эш-холт вообще пришлось отказаться.

Молли сидела в гостиной бледная и дрожащая и сохраняла спокойствие лишь невероятным усилием воли. Она была там одна, когда вошла леди Гарриет; комната пребывала в полнейшем беспорядке, повсюду были разбросаны подарки и упаковочная бумага, картонные коробки и украшения.

– Моя дорогая, ты похожа на Ма́рия[150], сидящего на развалинах Карфагена! Что случилось? Отчего у тебя на лице столь мрачное и удрученное выражение? Надеюсь, бракосочетание не отменяется? Хотя я уже ничему не удивляюсь там, где речь идет о прелестной Синтии.

– О нет! С этим все в порядке. Но я вновь простудилась, и папа говорит, что мне лучше бы не ехать на свадьбу.

– Бедненькая моя! Это ведь твой первый визит в Лондон!

– Да. Но больше всего я переживаю из-за того, что не смогу быть рядом с Синтией до самого конца, а папа…

Она умолкла, потому что не могла продолжать, чтобы не расплакаться, чего ей очень не хотелось. Откашлявшись, Молли вновь обрела голос.

– Папа, – продолжала она, – так ждал этого праздника… хотел поехать в Лондон… и посмотреть… Ох! Я не знаю, куда именно, но у него есть целый список имен и достопримечательностей, которые он намеревался посетить. А теперь он говорит, что не может просто так взять и уехать, оставив меня одну на целых три дня: два – на дорогу и один – на свадьбу, и что на душе у него будет неспокойно. – В этот самый момент в комнату вошла миссис Гибсон, чем-то весьма недовольная, по своему обыкновению, хотя уже одно присутствие леди Гарриет способно было разрядить любую напряженную атмосферу.

– Моя дорогая леди Гарриет, как это мило с вашей стороны! Ах да, я вижу, что это бедное несчастное дитя уже рассказало вам о своем невезении. И как раз тогда, когда все идет самым замечательным образом. Уверена, что это было открытое окно за твоей спиной, Молли. Ты помнишь, как настаивала на том, что оно не причинит тебе вреда, а теперь сама видишь, чем это обернулось… Какая досада, что я не смогу сполна насладиться этим событием – свадьбой единственной дочери – без тебя, потому что я не могу и думать о том, чтобы оставить тебя без Марии. Уж скорее я пожертвую чем-нибудь сама, чем буду скорбеть о том, что ты осталась дома одна, без присмотра, больная и печальная.

– Уверена, что Молли сожалеет об этом больше всех, – сказала леди Гарриет.

– А вот я так не думаю, – возразила миссис Гибсон, благополучно пренебрегая хронологией событий, – иначе позавчера она не сидела бы спиной к открытому окну, когда я сказала ей не делать этого. Но теперь уже ничего не изменить. Папа тоже расстроен, но мой долг – постараться устроить все наилучшим образом и во всем видеть светлую сторону. Жаль, что мне не удается убедить ее поступать аналогичным образом. – Повернувшись к леди Гарриет, миссис Гибсон продолжала: – Но, понимаете ли, для девушки ее возраста пропустить свой первый визит в Лондон – сущее наказание.

– Дело не в этом, – начала было Молли, но леди Гарриет сделала ей знак помолчать и заговорила сама:

– Послушайте, Клэр! Думаю, что мы с вами можем все устроить, если только вы поможете мне осуществить план, который я составила. Мистер Гибсон пробудет в Лондоне столько, сколько пожелает, а Молли не останется без присмотра и заодно сменит обстановку и климат, поскольку это самое главное, что ей сейчас нужно, по моему скромному разумению. Я не в силах тайком доставить ее на свадьбу и показать ей Лондон, зато я могу увезти ее в Тауэрз, где буду сама ухаживать за нею и даже ежедневно отправлять бюллетени в Лондон, чтобы мистер Гибсон не беспокоился понапрасну и оставался с вами столько, сколько вам заблагорассудится. Что вы на это скажете, Клэр?

– Нет, я никуда не поеду, – заявила Молли. – Я не хочу становиться обузой для всех.

– Никто не спрашивает твоего мнения, малышка. Если мы, взрослые люди, решим, что ты должна будешь поехать, тебе останется лишь молча повиноваться.

А миссис Гибсон тем временем быстро взвешивала в уме все плюсы и минусы этого предложения. Среди последних преобладающими были зависть и ревность. Что до первых, то все выглядело как нельзя лучше, ибо в этом случае Мария будет сопровождать ее саму и Синтию в качестве «их горничной»; мистер Гибсон сможет задержаться и побыть с нею подольше, а в таком месте, как Лондон, всегда желательно иметь рядом с собой мужчину на побегушках; кроме того, этот самый мужчина был настоящим джентльменом, к тому же весьма привлекательным, да еще и любимчиком ее преуспевающего деверя. Итак, по большей части все говорило в пользу предложения леди Гарриет.

– Какой очаровательный план! Даже я не смогла бы придумать для своей бедняжки ничего приятнее или милее. Вот только что скажет леди Камнор? Члены моей семьи столь же скромны, как и я сама.

– Вы же знаете, что мамино чувство гостеприимства бывает удовлетворено только тогда, когда наш дом полон гостей, и папа в этом смысле очень похож на нее. Кроме того, она чрезвычайно привязана к вам и благодарна нашему доброму мистеру Гибсону. Да и тебя, малышка, она тоже полюбит, когда узнает тебя так же, как я.

От такой перспективы сердце у Молли сжалось. Если не считать отцовской свадьбы, она больше никогда не видела Тауэрз с того злополучного дня в детстве, когда заснула на кровати Клэр. Она побаивалась графиню и питала отвращение к особняку, вот только это, пожалуй, был единственный способ решить проблему, которая не давала покоя всем целое утро, причем столь явно, что ее охватило отчаяние. Молли хранила молчание, хотя губы ее подрагивали время от времени. Ах, если бы обе мисс Браунинг не выбрали это время, чтобы нанести свой ежемесячный визит мисс Хорнблауэр! Если бы только она могла поехать туда, чтобы вместе с ними вести их притягательно старомодный, простой и безыскусный образ жизни, вместо того чтобы принужденно выслушивать планы, которые строят в отношении нее, и при этом не иметь возможности возразить, словно она была неодушевленным предметом.

– Мы поселим ее в южной розовой комнате, в которую можно попасть прямо из моей спальни, если вы помните, а гардеробную можно будет превратить в ее маленькую уютную гостиную на тот случай, если ей захочется побыть одной. Прислуживать ей станет Паркс, а я уверена, что мистер Гибсон уже убедился в способностях Паркс в качестве сиделки. Дом будет полон весьма милых и приятных людей, чтобы развлечь ее внизу. А когда она избавится от простуды, я сама буду брать ее с собой на верховые прогулки и каждый день составлять бюллетени, как я уже говорила. Прошу вас, передайте мои слова мистеру Гибсону и считайте вопрос решенным. Я заеду за Молли в закрытом экипаже завтра, в одиннадцать часов. А теперь могу я повидать нареченную и передать ей мамин презент и свои наилучшие пожелания?

После этого в комнату вошла Синтия и с притворной скромностью приняла приличествующий случаю подарок и столь же корректные поздравления, не выказав, впрочем, чрезмерного восторга или благодарности, поскольку она была достаточно умна, чтобы понимать – ни к одному, ни к другому особой любви к ней не прилагается. Но, когда Синтия услышала, как мать вкратце пересказывает все детали плана в отношении Молли, глаза ее радостно засверкали. К некоторому удивлению леди Гарриет, она поблагодарила ее с таким жаром, словно та оказала ей личную услугу. Кроме того, леди Гарриет заметила, как Синтия тихонько взяла Молли за руку и держала ее все время, словно страшась подумать о том, как скоро им придется разлучиться, – и этот маленький поступок сблизил ее с леди Гарриет куда сильнее, чем раньше.

Если Молли надеялась, что отец возразит против предложенного плана, то ее ждало разочарование. Впрочем, она тут же успокоилась, едва успев понять, что, вверив ее попечительству леди Гарриет и Паркс, он не будет тревожиться. Он благожелательно отозвался о перемене места и климата, заявив, что и сам желал ей того же; что деревенский воздух и отсутствие ненужного волнения благотворно скажутся на ее состоянии и что единственным иным местом, куда он мог отправить дочь для достижения тех же самых целей, одновременно обеспечив ей должный уход, оставался Хэмли-холл, однако он страшился ассоциаций, которые могли бы возникнуть там с началом ее нынешнего заболевания.

Итак, на следующий день Молли с помпой увезли из собственного дома, холл которого был завален сундуками и ящиками, а повсюду виднелись следы приближающегося отъезда семейства в Лондон и скорой свадьбы. Все утро Синтия провела с Молли в ее комнате, помогая укладывать одежду и наставляя ее в том, что следует носить и когда, и радуясь тем симпатичным элегантным нарядам, которые, будучи приготовленными для Молли в качестве подружки невесты, теперь скрасят ей визит в Тауэрз. И Молли, и Синтия обсуждали платья с таким пылом, словно те составляли самую суть их существования. Обе боялись заикнуться о более серьезных вещах, причем Синтия переживала о Молли куда сильнее, чем о себе самой. И только когда доложили о прибытии экипажа и Молли уже собралась сойти вниз, Синтия сказала:

– Я не буду благодарить тебя, Молли, или уверять, как люблю тебя.

– И не надо, – отозвалась Молли. – Это совершенно излишне.

– Знай, что ты станешь моей первой гостьей, но если к зеленому платью ты прицепишь коричневые ленты, я не пущу тебя на порог!

На том они и расстались. Мистер Гибсон ждал дочь в холле, чтобы подсадить ее в карету. Ему пришлось скакать во весь опор, чтобы не опоздать, и сейчас он давал ей последние указания относительно заботы о ее здоровье.

– Вспоминай о нас в четверг, – сказал он. – Право слово, я даже не представляю, кого из троих своих возлюбленных она может призвать в самую последнюю минуту на роль жениха. Но я твердо намерен ничему не удивляться и с чистым сердцем вручу ее тому, кто придет за ней, кем бы он ни был.

Карета покатила прочь, и, пока дом не скрылся из виду, Молли возвращала мачехе воздушные поцелуи, которые та посылала ей из окна гостиной, не сводя при этом глаз с белого носового платочка, трепещущего в чердачном окне, из которого она сама почти два года тому следила за уходящим Роджером. Как много воды утекло с той поры!

После того как Молли прибыла в Тауэрз, леди Гарриет препроводила ее к леди Камнор. Это была дань уважения хозяйке дома, и леди Гарриет прекрасно знала, что мать ожидает подобного к себе отношения; но при этом она торопилась поскорее покончить со всеми церемониями и отвести Молли в ее комнату, которую она с таким тщанием подготовила для девушки. Однако же леди Камнор продемонстрировала исключительное добродушие, если не сказать больше.

– Ты – гостья леди Гарриет, моя дорогая, – сказала она, – и я надеюсь, что она достойно позаботится о тебе. Если нет, можешь прийти ко мне и пожаловаться на нее. – Тирада ее была настолько близка к шутке, насколько это могла позволить себе леди Камнор, и леди Гарриет поняла, что ее мать довольна внешним видом и манерами Молли.

– Итак, вот твое собственное королевство. В эту комнату я смогу войти, только получив твое недвусмысленное разрешение. Вот тебе последний экземпляр «Квотерли», а вот последний роман и последние новые эссе. А теперь, моя дорогая, сегодня ты больше можешь не сходить вниз, если у тебя не будет на то особого желания. Паркс принесет тебе все, что нужно и не нужно. Помни, что ты должна выздороветь и окрепнуть как можно скорее, потому что завтра и послезавтра сюда прибудет множество больших людей и знаменитостей, и я надеюсь, что они тебе понравятся. Предположим, что сегодня ты сойдешь лишь ко второму завтраку и, если не возражаешь, вечером. Обед – крайне утомительная и долгая процедура для того, кто не чувствует себя совершенно здоровым, к тому же ты ничего не потеряешь, поскольку в доме из гостей сейчас имеется лишь мой кузен Чарльз, а он олицетворяет собой благоразумного молчуна.

Молли ничуть не возражала против того, чтобы леди Гарриет решила все за нее. Начался дождь, и в целом день выдался ненастным и пасмурным для августа, но в небольшой гостиной, предоставленной в ее распоряжение, в камине горел огонь из ароматизированных дров. Отсюда, сверху, открывался прекрасный вид на парк, а вдали виднелся шпиль церкви Холлингфорда, отчего Молли чувствовала себя в комфортной близости от родного дома. Она осталась одна и прилегла на софу – с книгами под рукой, весело потрескивающим жарким огнем в очаге, стуком дождевых капель по оконному стеклу, создающими очаровательный и неповторимый уют на фоне непогоды, царившей снаружи. Паркс разбирала ее вещи. Леди Гарриет представила ей Паркс со словами: «Молли, знакомься: это миссис Паркс, единственный человек, которого я боюсь. Она бранит меня, если я перепачкаюсь в своих красках, словно я несмышленая маленькая девочка. А еще она заставляет меня идти спать, когда мне хочется бодрствовать». Все это время Паркс мрачно улыбалась. «И потому, чтобы избавиться от ее тирании, я вручаю ей тебя в качестве жертвы, – продолжала леди Камнор. – Паркс, вы можете управлять мисс Молли железной рукой, заставляйте ее есть и пить, отдыхать, спать и одеваться так, как сочтете нужным».

Паркс начала свое правление с того, что уложила Молли на софу и заявила:

– Если вы дадите мне свои ключи, мисс, я разберу ваши вещи, после чего сообщу вам, когда придет время укладывать ваши волосы, чтобы сойти вниз к ленчу.

Если леди Гарриет время от времени и прибегала к просторечным словечкам, то она, несомненно, научилась им не у Паркс, которая явно ставила себе в заслугу грамматически правильные обороты речи.

Сойдя вниз к ленчу, Молли обнаружила там кузена Чарльза в обществе своей тетки, леди Камнор. То был некий сэр Чарльз Мортон, сын единственной сестры леди Камнор. Невыразительной внешности, с волосами песочного цвета, лет тридцати пяти или около того, невероятно богатый, этот мужчина оказался чрезвычайно разумным и сдержанным, хотя и неуклюжим. Вот уже долгие годы он страдал от безответного чувства к своей кузине, леди Гарриет, которая и в грош его не ставила, хотя именно этого брака искренне желала ее мать. Леди Гарриет, впрочем, была с ним на дружеской ноге, помыкала им без зазрения совести и указывала ему, что делать, а что оставить в покое, нисколько не сомневаясь в том, что он повинуется ей без возражений. Она же подсказала ему, как вести себя с Молли.

– Итак, Чарльз, девушка желает, чтобы ее развлекали и забавляли безо всякого ее участия. Она слишком хрупка и нежна, чтобы проявлять ненужную активность тела или духа. Просто присматривайте за нею, когда дом окажется битком набитым гостями, и устройте ее там, откуда ей будет видно и слышно все, но без какой-либо суеты и ответственности.

Итак, сэр Чарльз начал свой день за ленчем с того, что взял Молли под свою ненавязчивую опеку. Он не досаждал ей многословными речами, но обращался к ней тоном дружеским и сочувственным, вследствие чего Молли начала, как и рассчитывали он и леди Гарриет, всецело и доверчиво полагаться на него. Вечером же, когда все остальное семейство приступило к ужину – после того, как Молли выпила чаю и часок отдохнула, – пришла Паркс и одела ее в новое платье, подготовленное для визита к Киркпатрикам. Она уложила ей волосы в новую красивую прическу, так что когда девушка взглянула в псише[151], то едва узнала себя в элегантном отражении. Леди Гарриет отвела ее вниз, в огромную роскошную гостиную, которая своими размерами преследовала Молли в кошмарах с самого детства. В дальнем конце ее сидела леди Камнор и вышивала гобелен; отблески огня в камине и свет свечи сосредоточились на том единственном кусочке большой залы, где леди Гарриет принялась готовить чай, лорд Камнор ненадолго прикорнул, а сэр Чарльз громко читал вслух пассажи из «Эдинбург ревью» трем дамам, занятым своими делами.

Укладываясь в постель, Молли вынуждена была признаться себе, что пребывание в Тауэрз в качестве гостьи оказалось скорее приятным, чем наоборот, поэтому она попыталась примирить прежние впечатления с новыми, пока не заснула. Следующий день прошел в относительном спокойствии перед тем, как вечером начали съезжаться гости. Леди Гарриет прокатила Молли в своем маленьком экипаже, запряженном пони, и впервые за много недель Молли ощутила восхитительное предвестие возвращающегося здоровья. А в свежем воздухе, очищенном и омытом давешним дождем, чувствовалось возрождение юности.

Глава 58. Возрождающиеся надежды и радужные перспективы

– Если ты не устала, дорогая, то будет лучше, если ты сойдешь сегодня к ужину. И тогда ты будешь встречать гостей одного за другим по мере их появления, вместо того чтобы столкнуться сразу с целой толпой. Холлингфорд тоже будет здесь. Я надеюсь, тебе понравится.

Итак, в тот день Молли появилась за ужином и познакомилась – по крайней мере в лицо – с некоторыми из наиболее почетных гостей поместья Тауэрз. На следующий день наступил четверг, день свадьбы Синтии; в деревне он выдался ясным и солнечным, хотя неизвестно, каким был в Лондоне. Когда Молли сошла вниз к позднему завтраку, ее ожидали несколько писем от домашних. С каждым днем и с каждым часом к ней возвращались силы, и она не желала продлевать свои привычки больной дольше, чем то было решительно необходимо. Она выглядела настолько лучше, что сэр Чарльз даже указал на это леди Гарриет, а несколько гостей в то утро назвали ее очень красивой и грациозной девушкой, настоящей леди. Это было в четверг, а в пятницу, как и говорила ей леди Гарриет, ожидались в гости соседи, которые должны были задержаться до воскресенья. Их имен она не назвала, и когда Молли вошла в гостиную перед ужином, то с ошеломлением заметила среди гостей Роджера Хэмли, который стоял в окружении нескольких джентльменов. Все они о чем-то оживленно разговаривали, и он, как ей показалось, был объектом их внимания. В разговоре тут же возникла заминка, он пропустил мимо ушей адресованный ему вопрос, поспешно ответил на него и направился к тому месту, где чуть позади леди Гарриет сидела Молли. Он слышал, что она гостит в Тауэрз, но не меньше Молли был удивлен этим неожиданным появлением, поскольку после своего возвращения из Африки видел ее всего один или два раза, когда она недомогала. И теперь, в чудесном вечернем платье, с очаровательной прической и нежным румянцем на щеках, с манерой поведения, выдававшей спокойную уверенность в себе, она показалась Роджеру совершенной незнакомкой, хотя он, несомненно, узнал ее. Он почувствовал то восхищенное преклонение, которое большинство молодых людей испытывают в разговоре с красивой девушкой: нечто вроде желания заслужить ее доброе мнение о себе, весьма отличное от прежнего фамильярного дружелюбия. Он был раздосадован, когда к ней подошел сэр Чарльз, под опекой которого она пребывала по-прежнему, и пригласил ее на ужин. Его привела в замешательство обоюдная улыбка, которой они обменялись, поскольку каждый из них помнил о плане леди Гарриет, заключавшемся в том, чтобы оградить Молли от ненужных разговоров, и действовал как в соответствии с ее пожеланиями, так и со своими собственными. Роджер вдруг обнаружил, что происходящее вызывает у него смутное раздражение, и за ужином время от времени поглядывал в их сторону. Немного погодя он вновь попытался подойти к ней, но обнаружил, что ее вниманием уже завладел один из молодых людей, остановившихся в доме, у коего было преимущество перед ним в виде двух дней взаимного интереса, равно как и знакомства с ежедневными событиями, шутками и тревогами семейного круга. Молли при всем своем желании не могла прервать эту пустую болтовню и освободить место для Роджера, хотя ей не терпелось расспросить его о том, что происходит в Холле, – на протяжении двух последних месяцев и даже больше он оставался для них чужаком и у нее не было возможности общения с ним. Однако, несмотря на то что больше всего на свете им хотелось поговорить друг с другом, казалось, весь мир ополчился против них. Лорд Холлингфорд увлек Роджера в компанию мужчин средних лет; им требовалось узнать его мнение по какому-то научному вопросу. Мистер Эрнульф Уотсон, тот самый молодой человек, о котором мы говорили выше, не отходил от Молли ни на шаг, полагая ее самой красивой девушкой в зале, и ошеломил ее бесконечным потоком ироничной светской болтовни. Она выглядела настолько утомленной и бледной, что леди Гарриет в конце концов послала сэра Чарльза ей на выручку, и после того, как Молли обменялась с ней несколькими словами, Роджер заметил, что она тихонько выскользнула из комнаты. До его слуха долетело несколько фраз, которыми леди Гарриет обменялась со своим кузеном, и он понял, что Молли удалилась к себе в спальню. Впрочем, эти реплики могли иметь и другое толкование, отличное от очевидного.

– Право слово, Чарльз, учитывая, что она ваша подопечная, полагаю, вы могли бы и раньше спасти ее от пустой болтовни мистера Уотсона. Я сама способна выносить его, только пребывая в отменном здравии.

С чего бы это Молли вдруг оказалась под опекой сэра Чарльза? Почему? И тут Роджер вспомнил множество мелких деталей, которые могли подтвердить фантазию, уже зародившуюся у него в голове. В итоге спать он отправился, снедаемый беспокойством и досадой. Эта помолвка, если она действительно была таковой, представлялась ему неуместной и поспешной. В субботу им повезло больше; у них состоялся долгий разговор наедине в самом публичном месте дома – на софе в холле, где Молли отдыхала по велению леди Гарриет, прежде чем подняться наверх после прогулки. Роджер проходил мимо, заметил ее и подошел. Остановившись перед нею, он сделал вид, будто забавляется золотой рыбкой в соседнем мраморном бассейне.

– Мне очень не повезло, – сообщил он. – Я хотел подойти к вам давеча вечером, но это оказалось решительно невозможно. Вы так увлеклись разговором с мистером Уотсоном, а потом к вам подошел сэр Чарльз и увел вас с собой, причем с таким властным видом собственника! Вы давно с ним знакомы?

Роджер совсем иначе собирался начать разговор с Молли о сэре Чарльзе, но эти слова вырвались у него, казалось, сами по себе.

– Нет! Совсем недавно. До того, как приехать сюда во вторник, я не была с ним знакома. Но леди Гарриет приказала ему следить за тем, чтобы я не уставала, потому что я по-прежнему испытываю недомогание. Он – кузен леди Гарриет и делает все, что она ему велит.

– Вот как! Он некрасив, но при этом, полагаю, весьма здравомыслящий мужчина.

– Да! Думаю, вы правы. Хотя он настолько неразговорчив, что мне трудно судить об этом.

– Он пользуется большим авторитетом в графстве, – продолжал Роджер, воздавая должное сопернику.

Молли встала.

– Я должна идти наверх, – сказала она. – Здесь я присела всего лишь на минутку-другую, потому что так велела леди Гарриет.

– Задержитесь еще ненадолго, – попросил он. – На самом деле здесь очень мило. Бассейн с лилиями дарит ощущение прохлады, пусть и мнимой. Кроме того, мне кажется, что я не видел вас целую вечность, и у меня есть для вас послание от моего отца. Он очень рассержен на вас.

– Рассержен на меня? – с удивлением переспросила Молли.

– Да! Он узнал, что вы приехали сюда ради перемены места и климата, и обиделся на вас за то, что вы не пожелали поселиться у нас в Холле. Он сказал, что вы не должны забывать старых друзей.

Поначалу Молли восприняла его слова чрезвычайно серьезно, не заметив улыбки на лице Роджера.

– Ох! Простите меня! – повинилась она. – Но прошу вас рассказать ему о том, как все получилось. Леди Гарриет нанесла нам визит в тот самый день, когда было решено, что я не поеду… – Она собиралась сказать «на свадьбу Синтии», но внезапно оборвала себя на полуслове и, жарко покраснев, продолжила: – в Лондон… И она все спланировала буквально за одну минуту, а потом убедила маму и папу, настояв на своем. Отказать ей было решительно невозможно.

– Полагаю, что вам самой придется рассказать об этом отцу, если вы хотите помириться с ним. А почему бы вам не приехать в Холл после того, как вы покинете Тауэрз?

Небрежное предложение переехать из одного дома в другой, сделанное прохладным тоном в качестве великого одолжения, ничуть не соответствовало старомодным представлениям Молли о домашнем очаге. Она ответила:

– Я бы с удовольствием, но как-нибудь в другой раз. Сначала я должна вернуться домой. Сейчас они нуждаются во мне больше обыкновенного…

И вновь она почувствовала, что касается больной темы, и умолкла. Роджера начали изрядно раздражать эти ее постоянные намеки на чувства, которые он должен испытывать при упоминании о замужестве Синтии. Питая к нему симпатию, она угадала, что мысль об этом причиняет ему боль. Пожалуй, понимала она и то, что он не захочет демонстрировать ее, но у нее недоставало присутствия духа или находчивости, чтобы придать разговору иное направление. Все это вызывало у Роджера досаду, хотя он и не мог понять почему. И, осознавая, что его отношения с Молли неизбежно пострадают, как всегда бывает между двух друзей, которые взаимно избегают какого-либо предмета, к которому постоянно возвращаются их мысли, он, образно говоря, вознамерился взять быка за рога.

– Ах да! – сказал Роджер. – Разумеется, ваше присутствие становится вдвойне важным теперь, когда мисс Киркпатрик покинула вас. Во вчерашней «Таймс» я видел объявление о ее свадьбе.

При упоминании о Синтии тон его изменился, но теперь ее имя прозвучало между ними, что уже само по себе было огромным достижением.

– Тем не менее, – продолжал он, – я должен поддержать настоятельную просьбу отца о вашем – пусть кратком – визите к нам, поскольку собственными глазами вижу улучшение состояния вашего здоровья с тех пор, как приехал сюда, что случилось только вчера. Кроме того, Молли, – теперь она чувствовала, что это говорит с ней ее старый знакомый Роджер из прежних времен, – думаю, что вы можете помочь нам дома. Эйми побаивается отца и ведет себя с ним застенчиво и неуклюже, а он никогда не питал к ней особенного расположения. Но я знаю, что они начнут ценить и любить друг друга, если кто-нибудь сумеет свести их вместе. И для меня стало бы огромным утешением, если бы таковое примирение состоялось еще до моего отъезда.

– До вашего отъезда… Значит, вы снова уезжаете?

– Да. Вы разве ничего не слышали? Я ведь не до конца выполнил свои обязательства. Я снова уезжаю в сентябре на шесть месяцев.

– Я помню. Но почему-то мне казалось… что вы осели в Холле насовсем, как раньше.

– Очевидно, что и мой отец придерживается того же мнения. Но я вряд ли вновь поселюсь там, и это, кстати, отчасти является причиной того, почему мне хочется, чтобы мой отец свыкся с мыслью о том, что Эйми станет жить с ним. А вот и гости возвращаются с прогулки. Однако я с вами не прощаюсь: быть может, сегодня после полудня у вас найдется для меня немного времени, чтобы нам никто не помешал, потому что мне нужно о многом посоветоваться с вами.

На том они и расстались, и наверх Молли поднималась счастливая и с радостью на сердце. Было так приятно сознавать, что Роджер разговаривает с нею в прежней манере, как друг, а ведь одно время ей казалось, будто она никогда более не сможет смотреть на рослую знаменитость с золотистой бородкой в свете прежней, почти интимной, близости, но теперь все складывалось как нельзя правильнее. Но после полудня возможности восстановить прежнее доверие не представилось. Молли отправилась на чинную и благопристойную прогулку в экипаже в обществе двух вдов и одной старой девы, но душу ей согревала мысль о том, что она вновь увидит его за ужином, а потом еще и завтра. В воскресенье вечером, когда гости сидели или неспешно прогуливались по лужайке в ожидании ужина, Роджер продолжил разговор о положении своей невестки в отцовском доме: связующим звеном между матерью и дедом должен был стать ребенок, который, в силу ревности, превратился одновременно в яблоко раздора и камень преткновения. Существовало множество мелких деталей, которые Молли следовало знать, дабы проникнуться всей сложностью ситуации для обеих заинтересованных сторон, и потому молодой человек и девушка настолько увлеклись разговором, что незаметно удалились под сень деревьев на длинной аллее. Леди Гарриет отделилась от группы гостей и подошла к лорду Холлингфорду, который прогуливался чуть в стороне, и, взяв его под руку с фамильярностью любимой сестры, сказала:

– Тебе не кажется, что твой образцовый молодой человек и моя фаворитка открывают друг в друге новые достойные качества?

Он, однако, не отличался свойственной ей наблюдательностью.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовался лорд Холлингфорд.

– Оглянись вон на ту аллею. Кто это у нас там?

– Мистер Хэмли и… кажется, Молли Гибсон? Мне отсюда плохо видно. О! Если твои фантазии устремились в этом направлении, то могу заверить тебя, что это напрасная трата времени. Роджер Хэмли – тот человек, имя которого вскоре прогремит на всю Европу!

– Очень может быть, но моего мнения это не изменит. Молли Гибсон вполне способна оценить его по достоинству.

– Она – симпатичная и славная маленькая провинциалка. Я ничего не имею против нее, но…

– Вспомни Благотворительный бал, ты еще назвал ее «неожиданно умной и интеллигентной» после того, как потанцевал с нею. Знаешь, сейчас мы с тобой похожи на джинна и волшебницу из «Тысячи и одной ночи», каждый из которых воспевал достоинства принца Камар-аз-Замана и царевны Будур.

– Хэмли не из тех, кто ищет счастья в женитьбе.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, что он обладает очень маленьким личным состоянием, а еще мне известно, что занятия наукой не сулят больших доходов, если это вообще можно назвать профессией.

– Ну, если дело только в этом… Может случиться что угодно – например, кто-нибудь оставит ему состояние… или умрет этот докучливый маленький наследник, который никому не нужен.

– Тише, Гарриет, ты совершаешь большую ошибку, планируя будущее, рассуждая о чьей-либо смерти и полагаясь на случай в надежде, что он изменит дальнейший ход событий.

– Можно подумать, адвокаты не занимаются постоянно тем же самым!

– Ну, так и оставь это тем, кто зарабатывает этим себе на хлеб. Мне в равной мере претит устраивать свадьбы или ожидать чьей-либо смерти.

– Холлингфорд, ты становишься таким занудой!

– Но ведь пока еще не стал? – с улыбкой возразил он. – Я всегда думал, что ты смотришь на меня как на занудного типа, лишенного фантазии.

– Если ты рассчитываешь услышать комплимент, то я удаляюсь. Ты еще вспомнишь мое пророчество, когда оно сбудется. Ты даже можешь держать пари, и тот, кто выиграет, потратит деньги на подарок принцу Камар-аз-Заману или царевне Будур.

Лорд Холлингфорд вспомнил слова сестры, когда услышал, как Роджер говорит Молли на прощание, уезжая из Тауэрз на следующий день:

– Значит, я могу передать отцу, что вы навестите его на будущей неделе? Вы даже не представляете себе, какое это доставит ему удовольствие. – Он уже совсем было собрался сказать «доставит нам», но шестое чувство подсказало ему, что пока лучше считать, что Молли дала обещание исключительно его отцу.

На следующий день Молли отправилась домой; она была поражена тем, как ей не хочется уезжать из Тауэрз. Девушка вдруг обнаружила, что ей трудно примирить давние воспоминания об этом особняке как о месте, где ей довелось терзаться страхом и одиночеством, с ее новыми нынешними представлениями. Она выздоровела и набралась сил, получила удовольствие, и в жизни ее забрезжила пока еще слабая, но все-таки надежда, в чем она боялась признаться даже самой себе. Поэтому едва ли стоит удивляться, что мистер Гибсон был поражен ее цветущим внешним видом, а на миссис Гибсон произвело неизгладимое впечатление ее вновь обретенные изящество и грациозность.

– Ах, Молли, – проворковала она, – как приятно видеть, что может сделать с девушкой небольшое избранное общество. Даже неделя, проведенная в кругу людей, кои бывают в Тауэрз, как кто-то однажды выразился об одной знатной даме, чье имя я позабыла, «сама по себе является классическим образованием». В тебе что-то неуловимо изменилось – je ne sçais quoi[152], – и это недвусмысленно подсказывает мне, что ты общалась с аристократами. Несмотря на все очарование моей обожаемой Синтии, это как раз то, чего ей недостает. Не то чтобы и мистер Гендерсон придерживался такого же мнения, потому что более преданного возлюбленного трудно себе представить… Он подарил ей парюру[153] из бриллиантов, и я была вынуждена заметить ему, что старалась привить дочери простоту вкусов и что он не должен баловать ее роскошью. Но я была несколько разочарована тем, что они отбыли в путешествие, не взяв с собой горничную. Впрочем, это было единственное упущение, пятно на солнце, так сказать. Дорогая Синтия… Я постоянно думаю о ней и уверяю тебя, Молли, ежевечерне перед сном молюсь о том, чтобы подыскать тебе такого же супруга. Но ты еще не рассказала мне, кого встретила в Тауэрз!

Молли отбарабанила ей целый список имен. Роджер Хэмли шел последним.

– Однако! Этот молодой человек стремительно делает карьеру!

– Хэмли – семейство с родословной, которая куда длиннее, чем у Камноров, – заметила Молли и покраснела.

– Молли, немедленно оставь все мысли о равноправии. Титул – вот что отличает человека. Довольно уже того, что папа придерживается демократических взглядов. Но мы не станем ссориться. Теперь, оставшись одни, мы с тобой должны стать лучшими друзьями, на что я очень надеюсь и рассчитываю. Полагаю, Роджер Хэмли ничего не рассказывал тебе об этом несчастном маленьком Осборне Хэмли?

– Совсем напротив. Он говорит, что его отец буквально обожает малыша, да и сам он, похоже, очень гордится им.

– Так я и думала, что сквайр проникся сильной привязанностью. Пожалуй, тут не обошлось без этой француженки, наверняка это она постаралась. Посуди сама! Вот уже месяц или даже больше он и не вспоминает о тебе, хотя прежде ты была для него всем.

Минуло уже шесть недель с той поры, как о помолвке Синтии было объявлено публично, что могло иметь некоторое отношение к забывчивости сквайра, подумала Молли. Но она ограничилась тем, что сказала:

– Сквайр прислал мне приглашение погостить у них на будущей неделе, если вы ничего не имеете против, мама. Похоже, им нужна компаньонка для миссис Осборн Хэмли, которая чувствует себя там не очень уверенно.

– Даже не знаю, что и сказать. Мне не нравится, что твое имя будет ассоциироваться с француженкой, чье положение довольно двусмысленно и сомнительно. И мысль о том, чтобы лишиться своего дитя – теперь моей единственной дочери, – мне невыносима. Я пригласила к нам Хелен Киркпатрик, но она сможет приехать только через некоторое время. Наш дом нуждается в ремонте и обновлении. Папа наконец-то дал согласие обустроить еще одну комнату, потому что Синтия и мистер Гендерсон, разумеется, приедут навестить нас. И вообще, как мне представляется, визитеров у нас теперь станет намного больше, а из твоей спальни получится превосходный чулан… А тут еще Мария просит предоставить ей отпуск на неделю. Мне всегда очень не хочется лишать кого-либо удовольствия – это моя слабость, признаю, – но нам действительно было бы куда удобнее, если бы ты уехала из дома на несколько дней, так что на сей раз я пожертвую своим желанием иметь тебя в качестве компаньонки и попрошу папу отпустить тебя.

Вскоре к ним пожаловали обе мисс Браунинг и узнали двойную новость. Миссис Гуденоу нанесла им визит в тот самый день, когда они вернулись от мисс Хорнблауэр, и сообщила им потрясающее известие о том, что Молли Гибсон отправилась в гости в Тауэрз. И не для того, чтобы приехать обратно вечером, а чтобы переночевать там и провести в поместье два или три дня, словно она была молодой леди благородного происхождения. И потому обе мисс Браунинг явились, дабы выслушать все подробности бракосочетания от миссис Гибсон, равно как и узнать, как прошел визит Молли в Тауэрз. Но миссис Гибсон пришлось не по вкусу подобное разделение интереса, к тому же в ней вновь проснулась прежняя зависть к Молли, ставшей своей для обитателей поместья Тауэрз.

– Ну, Молли, – произнесла мисс Браунинг, – расскажи нам, как ты чувствовала себя среди важных особ. Но пусть их внимание не вскружит тебе голову, не забывай, что они пригласили тебя исключительно из-за твоего славного отца.

– Полагаю, Молли вполне отдает себе отчет в том, – вставила миссис Гибсон своим мягким и томным голосом, – что своим визитом в такой роскошный дом она обязана любезному желанию леди Камнор успокоить и освободить меня от лишних забот во время свадьбы Синтии. Едва я успела вернуться домой, как тут же приехала и Молли. Да и я сочла бы недопустимым с ее стороны злоупотреблять их гостеприимством дольше необходимого.

Выслушивать подобные речи Молли было крайне неловко, хотя она отлично понимала, что они весьма далеки от истины.

– Итак, Молли, – продолжала мисс Браунинг, – не имеет значения, попала ты туда из-за твоих собственных достоинств, или же заслуг твоего достойного отца, или миссис Гибсон, расскажи нам, чем ты там занималась.

И Молли принялась повествовать им о том, что говорили и делали гости и хозяева, причем рассказ ее получился бы куда занимательнее, если бы она сумела забыть о том, что мачеха критически прислушивается к нему. Поэтому ей пришлось проявить сдержанность и ограничиться беглым обзором, что было верным способом испортить любое изложение. К тому же миссис Гибсон то и дело поправляла ее в том, что являлось непреложным фактом. Но самое большое негодование у нее вызвала прощальная речь миссис Гибсон, которую та адресовала обеим мисс Браунинг, когда они уже собрались уходить.

– Молли не нахвалится этим своим визитом, который она преподносит как невесть что, словно никто и никогда не бывал в таких домах, кроме нее. На следующей неделе она едет в Хэмли – ей надо несколько развеяться и успокоиться, собственно говоря.

Тем не менее с миссис Гуденоу, которая явилась выразить ей свои поздравления, миссис Гибсон разговаривала совсем другим тоном. Между этими двумя особами всегда существовала скрытая неприязнь, и потому беседа развивалась в следующем ключе.

Первой начала миссис Гуденоу:

– Итак! Миссис Гибсон, я считаю своим долгом поздравить вас с замужеством Синтии, а также выразить соболезнования от имени матерей, лишившихся своих дочерей. Но, полагаю, вы не принадлежите к их числу.

Поскольку миссис Гибсон не была до конца уверена, какое «число» матерей заслуживает наибольшей похвалы, то обнаружила, что ей нелегко сформулировать свой ответ.

– Дорогая Синтия! Нельзя не порадоваться ее счастью! – воскликнула она, но при этом сопроводила свою незаконченную мысль многозначительным вздохом.

– Вот именно. Синтия – молодая женщина, у которой всегда будет куча поклонников, поскольку, говоря по правде, ваша дочь – самое красивое создание из всех, что я видела в своей жизни. Но тем больше она нуждается в разумном наставнике. Что до меня, то я очень рада тому, что для нее все сложилось столь замечательно. Говорят, что мистер Гендерсон владеет состоянием намного больше того, что он мог бы заработать адвокатской практикой.

– Можно не волноваться насчет того, что моя Синтия не получит всего, что может предложить этот мир! – с достоинством ответствовала миссис Гибсон.

– Воистину! Синтия всегда была моей любимицей, в некотором роде, и, как я уже говорила своей внучке, – она посмотрела на сопровождавшую ее юную леди, которая с нетерпением, судя по ее виду, ожидала, когда же их станут угощать свадебным пирогом, – никогда не принадлежала к числу тех, кто стремился осадить ее, называя кокеткой и обманщицей. И я рада услышать, что она удачно вышла замуж. А теперь, полагаю, вы обратите свои усилия на то, чтобы сделать нечто подобное для присутствующей здесь мисс Молли?

– Если вы имеете в виду, что я готова совершить нечто такое, что ускорит ее замужество, и тем самым лишить себя общества той, кто дорог мне так же, как и мое собственное дитя, то вы глубоко заблуждаетесь, миссис Гуденоу. К тому же прошу вас не забывать, что я – последний человек, кто стал бы заниматься сводничеством. Синтия познакомилась с мистером Гендерсоном у своего дяди в Лондоне.

– Ну да, ну да! Насколько мне известно, ее кузина частенько хворала, ей требовался уход, а вы всегда очень внимательно следили за тем, чтобы Синтия вовремя приходила ей на помощь. Я ничего не хочу сказать, кроме того, что вполне понимаю такое материнское поведение, и мне всего лишь хочется замолвить словечко за мисс Молли.

– Благодарю вас, миссис Гуденоу, – ответила Молли, не зная, то ли смеяться, то ли сердиться на нее. – Когда я захочу выйти замуж, то не стану беспокоить маму. Я сама найду себе суженого.

– Молли обрела такую популярность, что я просто не знаю, сумеем ли мы удержать ее дома, – заявила миссис Гибсон. – Я ужасно скучаю по ней, но, как я сказала мистеру Гибсону, молодым людям требуются перемены, так что пусть они посмотрят мир, пока молоды. Ей очень повезло в том, что она гостила в Тауэрз в то время, когда там побывали многие достойные люди. Я уже вижу разницу в том, как она ведет беседу и насколько бо́льший выбор тем для разговора у нее появился. Скоро она уезжает в Хэмли-холл. Уверяю вас, что я испытываю материнскую гордость всякий раз, когда кто-либо начинает искать ее общества. А моя вторая дочь, Синтия, пишет такие волнующие письма из Парижа!

– Да, многое изменилось со времен моей молодости, в этом нет сомнения, – заметила миссис Гуденоу. – Так что, пожалуй, не мне судить. Когда я вышла замуж в первый раз, мы с мужем отправились в дилижансе в дом его отца, до которого было двадцать с лишним миль, после чего с его друзьями и членами семьи сели за такой богато накрытый стол, какой можно было только пожелать. Таково оказалось мое первое свадебное путешествие. Второе состоялось, когда я, уже лучше понимая свою значимость как новобрачной, подумала, что должна увидеть Лондон, причем сейчас или никогда. Но меня сочли крайне экстравагантной особой из-за того, что я вознамерилась отправиться в такую даль, да еще потратить при этом деньги, хотя Гарри оставил мне весьма значительную сумму. А теперь молодожены едут в Париж, не терзаясь сожалениями о расходах, и это хорошо, вот только надобно помнить о том, что мотовство до добра не доведет. Но я рада уже тому, что кое-что делается и для мисс Молли, как я уже говорила. Хотя ничего подобного для своей Бесси я бы не пожелала, да. Но времена изменились, и об этом я только что тоже упоминала.

Глава 59. Молли Гибсон в Хэмли-холле

На этом разговор тогда и закончился. Принесли свадебный пирог и вино, но подать их гостям должна была Молли. У нее в ушах все еще звучали последние слова миссис Гуденоу, и она попыталась истолковать их к своему собственному удовлетворению любым другим способом, кроме самого очевидного, что и подтвердилось, к несчастью, совсем скоро. Едва миссис Гуденоу отбыла восвояси, как миссис Гибсон пожелала, чтобы Молли перенесла поднос на столик у открытого углового окна, где его можно было поставить в ожидании других визитеров. Именно под этим окном и проходила тропинка от двери дома до дороги, и Молли услышала, как миссис Гуденоу говорит своей внучке:

– Эта миссис Гибсон та еще штучка. Мистер Хэмли, вполне вероятно, получит в наследство поместье Холл, и она тут же отправляет туда Молли погостить…

Тут обе дамы отошли уже на такое расстояние, что дальнейших слов разобрать было невозможно. Молли готова была расплакаться, внезапно осознав, на что намекала миссис Гуденоу: дескать, неприлично со стороны Молли отправляться с визитом в Холл, пока там пребывает Роджер. Да, разумеется, миссис Гуденоу была типичной обывательницей, приземленной и неотесанной. А вот миссис Гибсон, похоже, ничего не заметила. Что касается мистера Гибсона, то складывалось впечатление, что он счел визит Молли в Холл само собой разумеющимся делом, столь же естественным и непринужденным, как и раньше. Да и Роджер говорил об этом прямо и открыто, словно не видел здесь ничего неприличного, поэтому до сего момента Молли с удовольствием предвкушала свою поездку. Но сейчас девушка чувствовала, что никогда и ни с кем не сможет поделиться той мыслью, что заронили ей в душу слова миссис Гуденоу; а заодно и никогда не спросит, действительно ли ее визит предполагает нарушение приличий в том, что вызывало у нее жаркий румянец на щеках. Но потом она попыталась утешиться разумными доводами. Если бы это действительно было дурно, непристойно, неделикатно и хоть в малейшей степени неуместно, разве не наложил бы ее отец вето на эту поездку? Но доводы разума оказались бессильными перед теми фантазиями, которые породили в душе у Молли слова миссис Гуденоу. Чем старательнее она гнала от себя мысли, тем назойливее они лезли ей в голову (совсем как у Дэна О’Рурка и лунного человека[154], который прогонял Дэна с его места на серпе, приказывая ему спрыгнуть вниз): «Чем больше вы просите нас, тем крепче мы будем сидеть, не шелохнувшись». У кого-то страдания юной девушки по такому пустячному поводу могут вызвать улыбку, но для нее они были вполне реальными и причиняли сильную душевную боль. И тогда Молли решила, что станет ухаживать за милым старым сквайром, обеспечив ему душевный и телесный комфорт, и приложит все силы, чтобы уладить все недоразумения, которые могут возникнуть между ним и Эйми. А что до Роджера, то она любой ценой постарается избегать его общества. Славный Роджер! Добрый Роджер! Милый Роджер! Несомненно, будет трудно, если вообще возможно, уклониться от общения с ним, не показавшись невежливой, но зато это будет правильно. А когда она столкнется с ним, то будет вести себя как можно более естественно, иначе у него могут возникнуть подозрения… Но что значит «естественно»? И насколько старательно она должна уклоняться от встреч с ним? И не заметит ли он, что она ведет себя сдержанно и тщательно подбирает слова? Увы! Простота и непринужденность их общения отныне утрачены навсегда! Она установила для себя незыблемые правила и решила, что посвятит свою заботу и внимание исключительно сквайру и Эйми и постарается забыть глупые пророчества миссис Гуденоу. Наверняка люди, не знавшие ее раньше, не оценят этого по достоинству и, скорее всего, сочтут ее чопорной и неуклюжей, склонной говорить одно, а делать другое. Что ж, так тому и быть.

Однако вместе с принятым решением исчезло не только ощущение неограниченной свободы, но и добрая половина ее уверенности в себе. Молли была настолько не похожа на себя прежнюю, что Роджер моментально заметил, что с нею творится что-то неладное, едва она успела прибыть в Холл. Она тщательно рассчитала продолжительность своего визита, решив, что он не должен продлиться дольше ее пребывания в Тауэрз. При этом она опасалась, что если пробудет в Холле меньше, то сквайр может и обидеться. Но, подъезжая к поместью, она не могла не восхититься тем, как прелестно оно выглядит в разноцветном сиянии начала осени! А у дверей уже стоял Роджер, высматривая ее экипаж и поджидая ее появления. Но вот он отступил, очевидно, для того, чтобы позвать свою невестку, которая застенчиво вышла ей навстречу. Эйми была в глубоком вдовьем трауре и держала на руках ребенка, словно для того, чтобы скрыть смущение. Малыш начал брыкаться, требуя опустить его на землю, после чего помчался к экипажу, дабы поздороваться со своим другом кучером, который обещал прокатить его. Роджер говорил мало, он явно хотел, чтобы Эйми почувствовала себя хозяйской дочерью, но ту одолевала робость, и она тоже оказалась немногословной. Француженка ограничилась тем, что взяла Молли за руку и привела ее в гостиную, где, словно в знак признательности за то, как внимательно ухаживала за ней Молли во время болезни, порывисто обняла ее за шею и расцеловала в обе щеки. После этого они и подружились.

Время близилось к ленчу, и об эту пору сквайр всегда появлялся за столом, и не столько ради того, чтобы утолить собственный голод, а чтобы полюбоваться на внука, уплетающего ужин. Молли тотчас поняла, как обстоят дела в семье. Она подумала, что даже если бы Роджер ни словом не обмолвился об этом в Тауэрз, то она сама обнаружила бы, что ни отец, ни невестка пока так и не смогли подобрать ключики к характеру друг друга, хотя вот уже несколько месяцев жили под одной крышей. С перепугу Эйми, пожалуй, позабыла те немногие английские слова, которые знала, и ревностным взором безутешной матери следила за теми знаками внимания, коими сквайр осыпал ее маленького мальчика. Следует признать, они не были самыми благоразумными; малыш с явным наслаждением потягивал крепкий эль и громко требовал себе того же, чем угощались и остальные. Беспокойство о том, что ест и делает сын, не позволяло Эйми в полной мере уделять внимание Молли. Роджер выбрал себе место на другом конце стола, напротив деда и внука. После того, как малыш утолил первый голод, сквайр обратился к Молли:

– Ладно! Итак, ты все-таки приехала к нам, несмотря на то, что побывала и у важных людей. Я уж было подумал, что ты решила порвать с нами, мисс Молли, когда узнал, что ты отправилась в Тауэрз. Неужто не нашлось другого места, кроме графского особняка, где можно было остановиться, пока отца с матерью не было дома, а?

– Они пригласили меня, и я поехала, – ответила Молли. – А теперь меня позвали вы, и я приехала сюда.

– А я-то думал, что ты уже поняла, что здесь тебе всегда рады и безо всякого приглашения. Как же так, Молли? Я считал тебя чуть ли не дочерью, во всяком случае куда больше, чем эта мадам! – сообщил сквайр, слегка понизив голос и, очевидно, надеясь, что лепет малыша заглушит его слова. – Нет, не смотри на меня столь выразительно, она с трудом понимает по-английски.

– А я думаю, что она все прекрасно понимает! – негромко отозвалась Молли, не поднимая, однако, глаз, потому что боялась вновь увидеть загнанное выражение на лице Эйми и жаркий румянец у нее на щеках.

Она вдруг ощутила прилив благодарности, словно одолжение было сделано лично ей, когда услышала, как мгновением позже Роджер по-дружески заговорил с невесткой. Вскоре они так увлеклись беседой, что Молли и сквайр могли невозбранно продолжить свой разговор.

– А он крепкий мальчуган, не правда ли? – сказал сквайр и погладил курчавую головку маленького Роджера. – А еще он может четыре раза подряд пыхнуть дедушкиной трубкой, и его даже не тошнит, правда?

– Я не буду больше пыхать, – решительно заявил малыш. – Мама говорит «нет». И я не буду.

– Вот такая она во всем! – заявил сквайр, на этот раз переходя чуть ли не на шепот. – Можно подумать, ребенку от этого будет какой-нибудь вред!

После этого Молли постаралась увести разговор от личных тем и принялась расспрашивать сквайра о том, как продвигаются дренажные работы. Он предложил отвести ее туда, и она согласилась, мимоходом сказав себе, что совершенно напрасно опасалась чересчур уж тесного общения с Роджером, который, как оказалось, целиком и полностью посвятил себя невестке. Но вечером, когда Эйми поднялась наверх, чтобы уложить малыша в кроватку, а сквайр задремал в своем мягком и удобном кресле, слова миссис Гуденоу вновь всплыли у нее в памяти. Она все-таки осталась наедине с Роджером, как уже десятки раз случалось ранее. Но сейчас Молли напустила на себя сдержанно-чопорный вид: она избегала с предельной откровенностью смотреть ему в глаза, как бывало прежде; во время паузы, возникшей в разговоре, она взялась за книгу, оставив его пребывать в недоумении и раздражении, вызванными подобной переменой в ее поведении. Так продолжалось на протяжении всего ее визита в Холл. Если даже временами она забывалась и позволяла себе стать естественной, то вскоре спохватывалась, напуская на себя холодность и сдержанность. Подобное поведение причиняло Роджеру сильную боль, которая с каждым днем становилась все сильнее, и он все настойчивее стремился найти ее причину. Эйми тоже про себя отметила, сколь разительно меняется Молли в присутствии Роджера. Однажды она не удержалась и спросила:

– Вам не нравится Роджер? Вы непременно полюбили бы его, если бы знали, какой он хороший! Он очень умен и образован, но это ничего не значит, восхищение и любовь вызывает именно его доброта.

– Он очень добрый, – согласилась Молли. – Я знаю его достаточно давно, чтобы не сомневаться в этом.

– Но разве вы не считаете его милым и приятным? Да, он не похож на моего бедного покойного мужа, которого вы тоже хорошо знали. Ах! Расскажите мне о нем еще раз. Когда вы впервые увидели его? Когда его мать еще была жива?

Молли привязалась к Эйми; когда последняя чувствовала себя вполне непринужденно, она была само очарование, но, испытывая неловкость и стесняясь своего положения в доме сквайра, француженка превращалась для него в настоящий раздражитель; да и он, в свою очередь, демонстрировал ей свои худшие качества. Роджер изо всех сил старался подружить их и даже несколько раз советовался с Молли на предмет того, как достичь этой цели. Пока они обсуждали исключительно эту тему, она разговаривала с ним со спокойным благоразумием, унаследованным ею от своего отца. Но стоило ей счесть, что вопрос закрыт, как она вновь надевала нелепую личину холодного достоинства и сдержанности. Ей было очень трудно выдерживать взятую на себя роль, особенно когда ей раз или два показалось, что она причиняет ему боль; в таких случаях Молли поднималась к себе в комнату, чтобы выплакаться, желая, чтобы ее визит поскорее закончился и чтобы она вновь очутилась в размеренной и умиротворенной атмосфере собственного дома. Но вскоре расположение ее духа менялось и она отчаянно цеплялась за каждый проходящий час, словно надеясь сохранить ускользающее счастье. Она не подозревала об этом, но Роджер старался сделать ее визит максимально приятным для нее. Он вовсе не хотел выглядеть навязчивым составителем маленьких планов на каждый день, поскольку чувствовал, что она относится к нему уже не так, как прежде. Тем не менее однажды Эйми предложила сходить за орехами, потом они устроили чаепитие на свежем воздухе, доставив маленькому Роджеру неслыханное удовольствие, а еще раньше состоялось нечто столь же очаровательное. И всякий раз именно Роджер устраивал эти маленькие развлечения, которые, как ему было известно, принесут радость и наслаждение Молли. Но перед нею он представал лишь в качестве услужливого исполнителя пожеланий Эйми. Неделя близилась к концу, когда однажды утром сквайр застал Роджера сидящим в старой библиотеке, – перед ним лежала раскрытая книга, но он настолько погрузился в свои мысли, что внезапное появление отца едва не напугало его и заставило вздрогнуть от неожиданности.

– Так я и думал, что застану тебя здесь, мой мальчик! Мы снова приготовили старую комнату к зиме; здесь пахнет пылью, но я-то знаю, что здесь тебе самое место! Я хотел, чтобы ты наведался со мной на ту полоску земли площадью в пять акров. Я подумываю о том, чтобы засеять ее травой. А тебе самое время подышать свежим воздухом, а то ты только и делаешь, что чахнешь над своими книгами, а они, как никто другой, способны отнять у мужчины его здоровье!

Итак, Роджер отправился на прогулку вместе с отцом; они едва обменялись несколькими словами, пока не отошли от дома на приличное расстояние. И только тогда он вдруг разразился целой речью, причем с такой же неожиданностью, как и отец несколькими минутами ранее, словно хотел сполна расплатиться с ним за испуг, испытанный им самим четверть часа тому назад.

– Отец, вы помните, что в следующем месяце я вновь отправляюсь на Кейп! Вы говорили о том, что распорядились привести в порядок библиотеку. Если это для меня, то ведь я буду отсутствовать всю зиму.

– А ты не можешь отказаться? – взмолился старый сквайр. – Я уж начал думать, что ты позабыл об этом…

– Ну, это вряд ли! – со слабой улыбкой отозвался Роджер.

– Да, но ведь они могут найти другого человека, кто мог бы закончить твою работу.

– Ее не сможет закончить никто, кроме меня. К тому же контракт есть контракт. Когда я писал лорду Холлингфорду о том, что должен вернуться домой, я пообещал ему, что отработаю оставшиеся шесть месяцев.

– Да. Я знаю. И понимаю, что тебе нужно забыть обо всем. Но мне всегда трудно расставаться с тобой. Однако, пожалуй, так будет лучше для тебя.

Лицо Роджера залил жаркий румянец.

– Вы намекаете на… на мисс Киркпатрик… то есть миссис Гендерсон, я имею в виду. Отец, позвольте заявить вам раз и навсегда, что я полагаю всю ту затею поспешной и ошибочной. Теперь я совершенно убежден в том, что мы не подходили друг другу. Да, я был раздавлен, получив ее письмо – на Кейпе, я имею в виду, – но теперь я думаю, что это было к лучшему.

– Вот это правильно. Молодец, мой мальчик, – заявил старый сквайр, оборачиваясь и крепко пожимая руку сыну. – А теперь я расскажу тебе, что услышал давеча, когда был на собрании членов магистрата. Они все толковали о том, что она сначала обольстила, а потом бросила Престона.

– Я не желаю слышать о ней ничего дурного, у нее могут быть свои недостатки. Но я никогда не забуду, как любил ее когда-то.

– Что ж, будь по-твоему! Пожалуй, ты прав. Но и я проявил тогда себя не так уж плохо, верно, Роджер? Бедному Осборну не стоило таиться от меня. Я приглашал сюда твою мисс Синтию вместе с ее матерью и всеми прочими… Да, я лаю, но не кусаю. Если у меня и было сокровенное желание, так это увидеть, как Осборн женится так, как подобает представителю старинного рода, а он взял да и выбрал себе в жены это француженку без роду без племени, которая была всего лишь…

– Не имеет значения, кем она была прежде, смотрите на то, кем она стала сейчас! Должен сказать, что удивляюсь тому, что на вас не действуют ее смирение и кротость, отец!

– Я даже не могу сказать, что она красива, – проворчал сквайр, которому не хотелось в очередной раз выслушивать аргументы, к которым частенько прибегал Роджер, когда требовал от него уважения и привязанности, причитающихся Эйми. – А вот твоя мисс Синтия и впрямь была красавицей, этого у нее не отнять, потаскуха этакая! Подумать только, что вы, оба моих сына, пошли против воли своего отца и выбрали себе девчонок намного ниже себя по положению и при этом никто из вас не обратил внимания на малышку Молли. Пожалуй, мне следовало бы разозлиться на нее в то время, но девчонка сумела подобрать ключик к моему сердцу, в отличие от этой француженки или твоей избранницы.

Роджер ничего не ответил.

– И я не понимаю, почему бы тебе не остановить свой выбор на ней. Я уже смирился, да и ты не тот наследник, каким был Осборн, когда женился на своей служанке. Тебе не кажется, Роджер, что ты мог бы обратить свой взгляд на Молли Гибсон?

– Нет! – коротко бросил в ответ Роджер. – Слишком поздно… уже слишком поздно. Давайте больше не будем говорить о моей женитьбе. Это то самое пятиакровое поле?

И вскоре он уже обсуждал с отцом сравнительную стоимость луга, пахотных земель и пастбища с такой живостью, словно никогда не знал Молли и не любил Синтию. Но сквайр, пребывавший отнюдь не в благостном расположении духа, неохотно включился в дискуссию. А в самом конце он вдруг бухнул àpropos de bottes[155]:

– И все-таки, не кажется тебе, что ты мог бы полюбить ее, если бы захотел, Роджер?

Роджер прекрасно знал, на кого намекает отец, однако готов был сделать вид, будто ничего не понимает. Но после долгого молчания он негромко ответил:

– Я не стану даже пытаться, отец. И давайте больше не будем говорить об этом. Как я уже сказал, теперь слишком поздно.

Но сквайр повел себя, как капризный ребенок, у которого отобрали любимую игрушку. Время от времени он вспоминал о постигшем его горьком разочаровании, а после принялся обвинять Синтию в том, что Роджер стал равнодушен к женскому полу.

Так получилось, что в последнее утро своего пребывания в Холле Молли получила первое письмо от Синтии – миссис Гендерсон. Он пришло как раз перед завтраком; Роджер был где-то во дворе, а Эйми еще не сошла вниз. Молли сидела одна в столовой перед уже накрытым столом. Едва она успела прочесть письмо, как вошел сквайр, и Молли сразу же, пребывая в приподнятом настроении, сообщила ему о том, что принесло ей утро. Но, заметив выражение лица сквайра, она тут же прикусила язык, укоряя себя за то, что вообще упомянула при нем о Синтии. Он выглядел раздраженным и подавленным.

– Хотел бы я больше никогда не слышать о ней. Честное слово. Она стала несчастьем и проклятием для моего Роджера, вот кто она такая. Я полночи не мог заснуть, и все из-за нее. А мой мальчик заявил мне, что не намерен когда-либо жениться вообще, бедолага! Как бы мне хотелось, чтобы мои мальчики влюбились в тебя, Молли. Давеча я так и сказал Роджеру и добавил, что хоть ты и была ниже по положению всех тех, на ком я бы хотел женить их… Ладно, что уж теперь говорить об этом… Тем более что он заявил, что уже слишком поздно. Просто никогда больше не произноси при мне имя этой негодницы, только и всего. И сама не обижайся на меня, девочка. Я знаю, что она твоя подруга, но, если хочешь знать мнение старика, ты одна стоишь десятка таких, как она. Жаль, что молодые люди думают иначе, – проворчал он, подходя к буфету, чтобы отрезать ветчины, пока Молли разливала чай.

Сердце ее готово было выскочить из груди, и она втайне радовалась тому, что это занятие дает ей возможность промолчать. Лишь отчаянным усилием воли она заставила себя сдержаться и не расплакаться от унижения. Она чувствовала себя лишней и понимала, что оказалась в крайне неловком положении в доме, который до своего последнего визита сюда считала чуть ли не родным. Сначала реплика миссис Гуденоу, теперь это ворчание сквайра, подразумевающие – по крайней мере в ее живом воображении, – что отец Роджера предложил ее ему в жены, а она была отвергнута, и теперь Молли лишь смятенно радовалась тому, что сегодня утром наконец-то едет домой. Пока она пребывала в состоянии душевного волнения, в комнату вошел вернувшийся с прогулки Роджер. Он сразу же заметил, что Молли подавлена и расстроена чем-то, и горько пожалел о том, что не может по старой дружбе запросто поинтересоваться у нее, что случилось. На протяжении последних нескольких дней она столь надежно держала его от себя на расстоянии, что он более не чувствовал себя вправе обратиться к ней с братской фамильярностью, и особенно теперь, когда заметил, что она прилагает недюжинные усилия, дабы скрыть свои чувства, и пьет чай в судорожной спешке, а ломтик хлеба взяла только для того, чтобы раскрошить его над своей тарелкой. При таких обстоятельствах ему оставалось лишь поддерживать вежливый пустой разговор, но он старательно подыгрывал ей до тех пор, пока вниз не сошла Эйми, строгая и озабоченная. Ее малыш плохо спал ночью и, по всей видимости, заболел; сейчас он заснул беспокойным сном, иначе она бы ни за что не оставила его. В одно мгновение все за столом пришли в волнение. Сквайр отодвинул тарелку и заявил, что кусок ему не лезет в горло; Роджер пытался выудить из Эйми хоть что-нибудь конкретное, но та лишь дала волю слезам. Молли тут же предложила, чтобы экипаж, который должен был отвезти ее домой в одиннадцать, был бы подан немедленно. По ее словам, она уже уложила все свои вещи и была готова к отъезду, а на обратном пути в нем привезли бы ее отца. Если они выедут тотчас же, то смогут перехватить его после того, как он вернется с утреннего обхода своих пациентов в городе, прежде чем отправиться в более отдаленные места. Ее предложение было принято, и она отправилась наверх, чтобы переодеться. Полностью готовая к отъезду, она сошла в гостиную, ожидая застать там Эйми и сквайра. Но во время ее отсутствия Эйми, не находящей себе места от беспокойства, и встревоженному деду доложили, что ребенок проснулся в панике, и оба со всех ног бросились к своему любимцу. В гостиной Молли поджидал Роджер с букетом прелестных цветов в руках.

– Смотрите, Молли! – сказал он, когда она при виде его уже собралась было поспешно покинуть комнату. – Я собрал эти цветы для вас перед завтраком.

Он шагнул ей навстречу, и ей помимо воли пришлось войти в гостиную.

– Благодарю вас! – ответила девушка. – Вы очень добры. Я чрезвычайно вам признательна.

– В таком случае вы должны кое-что сделать для меня, – заявил он, стараясь не замечать ее холодной сдержанности и поправляя цветы в букете, который оставался теперь единственным связующими звеном между ними, чтобы она не поддалась своему первоначальному порыву и не выскользнула из гостиной. – Скажите мне, только честно, поскольку по-другому вы не умеете, а иначе просто промолчите… Что я сделал такого, чем заслужил ваше негодование и досаду после того, как мы с вами были так счастливы в Тауэрз?

Голос его звучал мягко и искренне, манеры были открытыми и обаятельными, но при этом во взгляде Роджера читалась такая тоска, что Молли с радостью рассказала бы ему обо всем. Она верила, что только он один, больше, чем кто-либо другой, мог бы подсказать ей, как вести себя правильно. Он помог бы ей разобраться в своих фантазиях… если бы сам не был средоточием всех проблем, лежавших в основе ее смятения и досады. Как она могла рассказать ему о словах миссис Гуденоу, задевших ее девичью честь? Как она могла повторить ему то, что сказал сегодня утром его отец, и заверить Роджера, что она, так же как и он, даже не мечтает о том, чтобы их старую дружбу осложнили и погубили мысли о более близких отношениях?

– Нет, вы ни разу в жизни не вызывали у меня раздражения, Роджер, – ответила она, взглянув ему прямо в лицо впервые за много дней.

– Я верю вам. И не имею права на дальнейшие расспросы. Молли, вы не вернете мне один из этих цветов в знак того, о чем только что сказали?

– Возьмите любой, какой вам больше нравится, – отозвалась она, поспешно протягивая ему обратно весь букет.

– Нет, выбрать его и отдать мне вы должны сами.

И в этот момент в гостиную вернулся сквайр. Роджер, понятное дело, предпочел бы, чтобы Молли не принималась судорожно потрошить букет в поисках нужного цветка в присутствии его отца, но она воскликнула:

– Мистер Хэмли, прошу вас, вы не знаете, какие цветы любит Роджер?

– Нет. Розы, скорее всего. Экипаж у дверей, и, Молли, дорогая моя, мне бы не хотелось торопить тебя, но…

– Я все понимаю. Держите, Роджер, это роза!

Девушка и сама покраснела, как та роза, которую протягивала ему.

– Я разыщу папу, как только вернусь домой. Как там малыш?

– Боюсь, что у него начинается нечто вроде лихорадки.

Сквайр проводил ее к экипажу, по дороге рассказав ей о состоянии внука; Роджер последовал за ними, не отдавая себе отчета в том, что делает, поскольку мучительно пытался найти ответ на вопрос, который задавал сам себе: «Уже слишком поздно – или еще нет? Сможет ли она забыть мою первую юношескую любовь к той, которая так не похожа на нее?»

А Молли, когда экипаж уже увозил ее прочь, повторяла про себя: «Мы снова друзья. Думаю, что он скоро забудет то, что взял себе в голову милый старый сквайр. Как приятно вновь вернуться к прежним отношениям! И какие замечательные цветы он мне подарил!»

Глава 60. Признание Роджера Хэмли

Роджеру Хэмли было о чем подумать, когда он наконец отвернулся от экипажа, скрывшегося вдали. Еще вчера он был уверен, что Молли считала признаки его зарождающейся любви к ней, которые он сам полагал столь очевидными, отвратительной неверностью по отношению к Синтии, тоже отличавшейся ветреностью; что она считала недостойным переводить их отношения в нечто более близкое и что она пожелала дать ему понять об этом, изменив манеру своего с ним общения и тем самым задушить все его поползновения в зародыше. Но сегодня утром он увидел перед собой прежнюю Молли, милую и откровенную, – во всяком случае, именно такой она предстала перед ним во время их последнего разговора. Он зашел так далеко, что даже поинтересовался у Робинсона, не получала ли нынче утром мисс Гибсон каких-либо писем, и когда узнал, что получала, то попытался убедить себя в том, что письмо и было в какой-то мере причиной ее невзгод. Что ж, пока все шло неплохо. Они вновь стали друзьями после молчаливого недоразумения, но теперь Роджеру этого было мало. С каждым днем он все яснее осознавал, что она, и только она одна, может сделать его счастливым. Он с особенной остротой ощутил это и даже отчасти потерял надежду, пока отец уговаривал его сделать то, чего он втайне желал сам. Нет нужды «пытаться» полюбить ее, сказал он себе, – это уже случилось и так. Тем не менее он ревновал Молли, и весьма сильно. Достойна ли ее та любовь, которую он однажды уже предлагал Синтии? Не была ли его нынешняя страсть жалким подобием минувшей? А тут еще она настигла его в тот самый момент, когда он опять должен надолго покинуть Англию! И разве возможно последовать сейчас за Молли к ней домой, в ту самую гостиную, где он когда-то предложил руку и сердце Синтии?! Но потом, сделав над собой усилие, Роджер принял решение. Теперь они вновь были друзьями, и он поцеловал розу, которую она подарила ему в знак их дружбы. Отправляясь в Африку, он подвергался смертельному риску; теперь он понимал всю опасность своего путешествия куда лучше, чем в прошлый раз. И до своего возвращения он не станет пытаться завоевать ее любовь, располагая в настоящий момент лишь ее дружеской привязанностью. Но когда он вновь окажется дома, то никакие глупые фантазии насчет того, каким будет ее ответ, не помешают ему поставить на карту все, чтобы заполучить женщину, которая стала для него единственной и неповторимой, затмив собой всех остальных. Он не поддастся жалкому тщеславию, которое вынуждает больше думать о возможном унижении в случае отказа, чем о том бесценном сокровище в виде спутницы жизни, кое может достаться ему. Так или иначе, но если Господь пожелает, чтобы он вернулся домой в целости и сохранности, он испытает свою судьбу вновь. А до тех пор ему следует проявлять терпение и надеяться. Он уже более не мальчик, чтобы стремглав бросаться к объекту своих устремлений; он стал мужчиной, способным рассуждать и ждать.

Едва найдя отца, Молли тотчас же отправила его в Холл, после чего вернулась к прежней жизни в гостиной, где ей на каждом шагу недоставало яркого присутствия Синтии. Миссис Гибсон пребывала в раздраженном и ворчливом расположении духа, причиной которого стало письмо Синтии, адресованное Молли, а не ей.

– Учитывая все хлопоты, которые я взвалила на себя, готовя для нее приданое, полагаю, что она могла бы для начала написать мне.

– Но ведь она так и сделала – ее первое письмо было адресовано вам, мама, – возразила Молли, хотя мыслями все еще оставалась в Холле, с больным ребенком и… с Роджером и его просьбой подарить ему цветок.

– Да, самое первое, на трех страницах, с полным описанием переправы через Ла-Манш. А вот тебе она наверняка пишет о моде, о том, какие шляпки носят в Париже, и о прочих интересных вещах. Но бедные матери не могут рассчитывать на доверительные послания, в чем я уже имела несчастье убедиться.

– Вы можете прочесть ее письмо, мама, – сказала Молли, – в нем нет ничего особенного.

– Подумать только! Она пишет тебе и отправляет письмо, которое пересекает пролив, чего ты категорически не ценишь, в то время как мое бедное сердце разрывается от тоски по моему ребенку, коего я лишилась! Нет, право слово, жизнь временами превращается в поистине невыносимое бремя.

После этой тирады в гостиной воцарилось молчание, но ненадолго.

– Расскажи мне о своей поездке, Молли. Роджер, наверное, убит горем? Он часто вспоминает о Синтии?

– Нет. Он редко упоминал ее имя. Откровенно говоря, он ни разу не вспомнил о ней.

– Я никогда и не думала, будто он способен на глубокие чувства. Иначе он ни за что не отпустил бы ее с такой легкостью.

– Не вижу, как бы он мог этому помешать. Когда он пришел сюда с визитом, чтобы повидать ее после долгой разлуки, она уже была обручена с мистером Гендерсоном, который приехал в тот же самый день, – ответила Молли чуточку резче, чем того требовала ситуация.

– Моя бедная голова! – застонала миссис Гибсон, прижимая к вискам кончики пальцев. – Любой сторонний наблюдатель наверняка заметил бы, что ты гостила у людей с завидным здоровьем и… прости меня, Молли, за такие слова о твоих друзьях… грубыми привычками, потому как ты переняла у них манеру ужасно громко разговаривать. Но, прошу тебя, не забывай о моей бедной голове. Значит, Роджер уже забыл Синтию, говоришь? Ах! Мужчины такие непостоянные создания! В следующий раз он влюбится в какую-нибудь знатную особу, помяни мое слово! Они расхваливают его на все лады, тогда как он всего лишь слабый молодой человек, которому слава вскружила голову, пусть даже он и вознамерился сделать предложение какой-нибудь высокородной леди, для которой выйти за него замуж – то же самое, что стать женой своего лакея.

– Едва ли это возможно, – упрямо возразила Молли. – Роджер слишком благоразумен, чтобы совершить нечто подобное.

– В этом и состоят два его самых главных недостатка: он слишком благоразумен и хладнокровен! Конечно, люди подобного типа могут оказаться чрезвычайно полезными, но у меня они вызывают одно лишь отвращение. Я предпочитаю горячее сердце, пусть даже способное на некоторую экстравагантность чувств, что так часто ставит в тупик обывателей, и склонное к романтическим порывам. Бедный мистер Киркпатрик! Именно таким был и он. Я всегда говорила ему, что его любовь чрезвычайно романтична. Кажется, я уже рассказывала тебе о том, как однажды он прошел пять миль под дождем, чтобы принести мне сдобную булочку, когда я была больна?

– Да! – отозвалась Молли. – Это было очень любезно с его стороны.

– И так безрассудно! Но ни одному из твоих благоразумных, хладнокровных, серых людишек и в голову не пришло бы совершить нечто подобное. А ведь он тогда кашлял и вообще у него было слабое здоровье.

– Надеюсь, после этого ему не стало хуже? – осведомилась Молли, стремясь любой ценой увести разговор от семейства Хэмли, по поводу которого они с ее мачехой неизменно расходились во мнениях, из-за чего ей было трудно держать себя в руках.

– Напротив! Думаю, что он так и не оправился от простуды, которую подхватил в тот день. Я жалею о том, что ты не была с ним знакома, Молли. Иногда я спрашиваю себя, что было бы, если бы ты действительно приходилась родной дочерью мне и дорогому папочке Синтии, а мистер Киркпатрик и твоя мать были бы живы. Люди часто говорят о естественном сродстве. Пожалуй, это был бы вопрос, достойный философских рассуждений.

– Хотела бы я знать, как себя чувствует бедный малыш, – после некоторой паузы произнесла Молли, озвучивая вслух собственные мысли.

– Бедное дитя! Учитывая, что никто не желает ему долгих лет жизни, его смерть стала бы благом для всех.

– Мама! Что вы имеете в виду? – ужаснулась Молли, потрясенная до глубины души. – Да все готовы с него пылинки сдувать! Вы ведь даже ни разу не видели его! Это самый очаровательный и здоровенький малыш, какого только можно себе представить! И все-таки, что вы имеете в виду?

– Я бы подумала, что сквайр желает в качестве наследника иметь отпрыска с более приличной родословной, чем сына служанки, – учитывая все его представления о происхождении, родственных узах и семье. А еще я бы подумала, что подобная ситуация должна казаться унизительной Роджеру, который наверняка полагал себя наследником брата и вдруг обнаружил, что его место занял маленький узурпатор, наполовину француз, наполовину англичанин!

– Вы даже не представляете себе, как они все привязаны к малышу! Сквайр бережет его как зеницу ока.

– Молли! Молли! Прошу тебя, избавь меня от столь вульгарных выражений. И когда я уже научу тебя подлинной утонченности, той самой, которая исключает даже возможность помыслить об обыденных, вульгарных вещах? Образованные люди никогда не используют в своей речи пословицы и идиомы. «Зеница ока»! Нет, ты меня поражаешь.

– Что ж, мама, мне очень жаль, но, в конце концов, я всего лишь хотела сказать, что сквайр любит малыша, как собственного сына. А то, что Роджер… Ох! Как можно полагать, будто Роджер… – Она оборвала себя на полуслове, словно поперхнувшись.

– Твое негодование меня ничуть не удивляет, милочка! – заявила миссис Гибсон. – В твоем возрасте я бы испытывала те же самые чувства. Но со временем начинаешь понимать всю низость человеческой натуры. Возможно, я поступила дурно, развеяв твои иллюзии в столь юном возрасте, но можешь не сомневаться, что мысль, о которой я упомянула, наверняка приходила в голову Роджеру Хэмли!

– В голову могут приходить всякие мысли, все зависит от того, остаются ли они там и претворяются в жизнь или нет, – заметила Молли.

– Моя дорогая, если уж тебе так хочется оставить за собой последнее слово, то пусть это будет не избитая банальность. Но давай лучше поговорим о чем-нибудь более интересном. Я просила Синтию приобрести мне атласное платье в Париже и пообещала сообщить ей, на каком цвете остановилась. Полагаю, мне лучше всего подойдет темно-синий, а ты что скажешь?

Молли согласилась; так было легче, чем ломать себе голову еще и над этим. Она мысленно перебирала те качества Роджера, которые привлекли ее внимание в последнее время и которые полностью опровергали дикие предположения мачехи. И в это самое время снизу донеслись шаги мистера Гибсона. Впрочем, прошло еще немало времени, прежде чем он вошел в комнату, в которой они сидели.

– Как себя чувствует маленький Роджер? – нетерпеливо обратилась к нему Молли.

– Боюсь, у него начинается скарлатина. Ты очень вовремя уехала оттуда, Молли. В детстве ты ею не болела. На некоторое время нам придется прервать все общение с Холлом. Если я и опасаюсь какой-либо болезни, так именно скарлатины.

– Но ведь ты съездил туда и вернулся к нам, папа.

– Да. Просто я привык принимать массу предосторожностей. Однако же нет смысла говорить об опасностях, которые подстерегают человека при исполнении им собственного долга. Нужно стараться избегать лишь ненужного риска.

– У него тяжелая форма? – спросила Молли.

– Пока ничего не могу сказать. Но я постараюсь сделать для мальчугана все, что в моих силах.

Если мистер Гибсон переходил на язык своего детства, это означало, что он глубоко тронут чем-то. И Молли поняла, что это дело его заинтересовало.

Несколько дней малышу грозила смертельная опасность, а в последующие недели болезнь могла перейти в хроническую форму. Но, когда непосредственная угроза его жизни миновала и горячий ежедневный интерес несколько поутих, Молли вдруг сообразила, что из-за строгого карантина, который ее отец счел необходимым установить между двумя домами, она едва ли увидит Роджера до его отъезда в Африку. Ах, если бы можно было вернуть те дни, так бездарно растраченные, которые она провела в Холле! Нет, не просто бездарно и глупо растраченные, если учесть, что она сознательно избегала Роджера, отказывалась свободно и откровенно разговаривать с ним, причиняла ему боль, изменив свое отношение к нему, хотя читала в его глазах и слышала в его голосе, что он озадачен, растерян и уязвлен. И теперь в своем воображении Молли рисовала облик молодого человека, преувеличивая интонации его голоса и выражения лица.

Как-то вечером после ужина отец сказал:

– Как говорят у нас в деревне, сегодня я сделал большое дело. Мы с Роджером Хэмли изрядно поломали головы, но все-таки придумали, как миссис Осборн с мальчиком смогут уехать из Холла.

– Ну, что я тебе говорила давеча, Молли? – прервала его миссис Гибсон и метнула на девушку торжествующий взгляд.

– И переселиться на ферму Дженнигса, расположенную не далее чем в четырехстах ярдах от ворот Парк-филд, – продолжал мистер Гибсон. – Долгие часы, проведенные над кроваткой больного малыша, должны неизбежно сдружить сквайра и его невестку. Думаю, что он и сам видит, что мать не сможет бросить своего ребенка, уехать во Францию и зажить там беззаботно и счастливо, хотя все это время упорно вынашивал подобную идею. Собственно говоря, он рассчитывал откупиться от нее. Но однажды вечером, когда я вовсе не был уверен в том, что мне удастся вытащить малыша, они расплакались и бросились друг другу в объятия. Стена, разделявшая их, рухнула, и, пожалуй, можно смело сказать, что с той поры они стали друзьями. Тем не менее мы с Роджером, – при упоминании имени Роджера щеки Молли заалели, а в глазах появился радостный блеск, – согласны друг с другом в том, что мать знает, как воспитывать своего сына, намного лучше деда. Полагаю, это единственный полезный навык, который она обрела во время работы на свою жестокосердную хозяйку. Уж чему-чему, а управляться с детьми ее научили прекрасно. И потому она теряет терпение, раздражается и переживает, когда видит, как сквайр дает ребенку орехи и эль, потакает ему во всем и безбожно балует. При этом она изрядная трусиха и не решается высказать то, что у нее на уме. Но теперь, переселившись на ферму, где у нее будут собственные слуги, она будет сама следить за питанием и поведением мальчика. К слову, комнаты там чистые и опрятные – мы ходили взглянуть на них, – да и миссис Дженнигс обещает добросовестно ухаживать за миссис Осборн Хэмли. Она заявила, что польщена и все такое прочее. К тому же ферма в каких-нибудь десяти минутах ходьбы от Холла, так что они с парнишкой смогут бывать в поместье так часто, как им только захочется. Короче говоря, я думаю, что мы славно потрудились, – заключил он и удовлетворенно потянулся, но тут же встряхнулся и принялся готовиться к очередному обходу, чтобы повидать пациента, который присылал за ним, когда его не было дома.

«Сделали большое дело! – повторил он про себя, спускаясь вниз. – Уже и не припомню, когда я в последний раз был так счастлив!» На самом деле добрый доктор рассказал Молли далеко не обо всем, что произошло между ним и Роджером. Тот перевел разговор на другую тему, когда мистер Гибсон быстро шагал прочь от Холла после того, как вопрос с новым жильем для Эйми и малыша был улажен окончательно.

– Вы знаете, что в будущий вторник я уезжаю, мистер Гибсон, не так ли? – несколько неожиданно начал Роджер.

– Да, разумеется. Надеюсь, что в своих теперешних изысканиях ты добьешься такого же успеха, как и в прошлых, и по возвращении тебя не будут ждать новые беды и несчастья.

– Благодарю вас. Да. Я тоже на это надеюсь. Вы полагаете, что опасность инфекции миновала?

– Да! Если бы болезнь начала распространяться по всему поместью, думаю, к этому моменту мы бы уже заметили соответствующие симптомы. Хотя со скарлатиной нельзя быть слишком самоуверенным.

Минуту или две Роджер хранил молчание.

– Вы не побоитесь, – сказал он наконец, – вновь принять меня в своем доме?

– Благодарю покорно. Пожалуй, сейчас я предпочту отказаться от удовольствия видеть тебя у нас. Сколько времени прошло с момента начала болезни у малыша – три недели, месяц? Кроме того, я еще непременно загляну к вам до твоего отъезда. Следует остерегаться отека. Мне случалось видеть, как он развивался совершенно неожиданно.

– Значит, я больше не увижу Молли! – разочарованно протянул Роджер.

Мистер Гибсон бросил на молодого человека свой острый, проницательный взгляд, словно искал у того признаки неведомой доселе болезни. Затем доктор и отец поджал губы и с задумчивым видом присвистнул.

– Вот те раз! – только и сказал он.

Загорелые щеки Роджера приобрели еще более глубокий оттенок.

– Вы ведь передадите ей весточку от меня, не правда ли? На прощание? – взмолился он.

– Только не я. Я не собираюсь играть роль посланца между молодым человеком и юной девушкой. Я скажу своим женщинам, что запретил тебе появляться поблизости от нашего дома и что ты очень расстроился из-за того, что уезжаешь, не попрощавшись. Больше я им ничего не сообщу.

– Но ведь вы ничего не имеете против? Я вижу, вы обо всем догадались. Ах! Мистер Гибсон, шепните мне хоть словечко о том, что творится у вас на душе, хотя вы и делаете вид, будто не понимаете, почему я готов отдать все на свете ради того, чтобы хотя бы одним глазком повидаться с Молли перед отъездом.

– Мой дорогой мальчик! – сказал мистер Гибсон, который был тронут сильнее, чем ему хотелось бы показать. Он положил руку на плечо молодому человеку, но потом встряхнулся и строго заявил: – Имей в виду, Молли – это тебе не Синтия. Если она решит, что ты ей небезразличен, то не станет переносить свою привязанность на первого встречного.

– Вы имеете в виду, не с такой готовностью, как это получилось у меня, – ответил Роджер. – Я просто хочу, чтобы вы знали, что испытываю сейчас совсем другие чувства, совершенно не похожие на мою мальчишескую любовь к Синтии.

– Я думал не о тебе, но, учитывая, что я могу вспомнить о том, что ты не являешь собой образец постоянства, давай послушаем, что ты имеешь сказать в свою защиту.

– Немного. Я действительно очень сильно любил Синтию. Ее манеры и красота околдовали меня. Но по ее письмам, коротким и небрежным, было видно, что иногда она даже не дает себе труд прочитать до конца то, что писал ей я… Вы не представляете, какую боль они причиняли мне! Двенадцать месяцев одиночества, когда твоей жизни нередко угрожает опасность и ты вынужден принимать ее лицом к лицу, порой старят мужчину быстрее, чем долгие годы довольства и покоя. Но я все равно отчаянно жаждал приблизить то время, когда вновь увижу ее милое лицо и услышу любимый голос. А потом в Кейпе меня настигло то письмо! Однако же я все равно надеялся. Но ведь вам известно, что, решив поговорить с нею и рассчитывая на то, что после этого наши отношения возобновятся, я узнал, что она уже обручена с мистером Гендерсоном. Я видел, как она прогуливалась с ним по вашему саду, кокетничая и болтая о каком-то цветке, как это бывало и со мной. Я видел жалость в глазах Молли, когда она смотрела на меня… я до сих пор вижу ее. И я не могу простить себе, что оказался таким дураком… Что должна думать обо мне Молли? Как должна презирать за то, что я выбрал фальшивую Дуэссу[156].

– Ну же, перестань! Синтия не настолько плоха. Она – очаровательное создание, правда, не лишенное недостатков.

– Я знаю! Знаю! И никому не позволю сказать о ней дурного слова. Если я и назвал ее Дуэссой, то только потому, чтобы подчеркнуть различие между нею и Молли. Вы должны простить влюбленному некоторое преувеличение. Кроме того, я всего лишь хотел сказать… Как вы полагаете, смогу ли я убедить Молли выслушать меня после того, как она видела и знала, что я полюбил женщину, которую нельзя даже сравнить с нею?

– Не знаю. Ничего не могу тебе сказать. А даже если бы и мог, то все равно не сказал бы. Но в утешение могу поведать тебе, чему научил меня жизненный опыт. Женщины – очень странные и безрассудные создания и потому вполне способны полюбить мужчину, который разбрасывается своими привязанностями направо и налево.

– Благодарю вас, сэр! – перебил его Роджер. – Я понимаю, что вы хотите приободрить меня. Я решил для себя, что не скажу Молли ни слова о своих чувствах, пока не вернусь… А потом попытаюсь завоевать ее всеми доступными способами. Я намерен не повторять прежнюю сцену на том же месте – в вашей гостиной, – сколь бы велико ни было искушение. Впрочем, в конце концов, она ведь избегала меня, когда гостила у нас последний раз.

– Роджер, я достаточно долго слушал тебя. Если у тебя нет других дел, кроме как говорить о моей дочери, то у меня они имеются. Когда ты вернешься, у тебя будет довольно времени, чтобы выяснить, одобрит ли твой отец подобный союз.

– Он сам призывал меня к этому несколько дней тому, но тогда я пребывал в отчаянии и думал, что уже слишком поздно.

– А на какие средства ты собираешься содержать жену? Признаться, мне всегда казалось, что ты слишком уж легкомысленно отнесся к этому вопросу, заключив свою поспешную помолвку с Синтией. Я не меркантилен… Молли располагает некоторыми деньгами независимо от меня, о чем она, кстати, ничего не знает, – их немного, но они есть. Да и я выделю ей кое-что. Но все эти вещи должны подождать до твоего возвращения.

– Значит, вы одобряете мою привязанность?

– Я не знаю, что ты имеешь в виду под словом «одобряю». Здесь я ничем не могу тебе помочь. Пожалуй, потеря дочери – неизбежное зло. Тем не менее, – продолжал он, заметив выражение неприкрытого разочарования на лице Роджера, – могу сказать, что предпочту вручить своего ребенка – моего единственного ребенка, заметь! – тебе, чем кому-либо еще!

– Благодарю вас! – вскричал Роджер, крепко пожимая руку мистеру Гибсону едва ли не против воли последнего. – Но я могу увидеть ее хотя бы еще один-единственный раз перед тем, как уеду?

– Разумеется, нет. Это я говорю тебе как доктор и отец. Нет!

– Но весточку вы от меня передадите?

– Моей супруге и ей совместно. Я не намерен разделять их. И посредником становиться не желаю.

– Очень хорошо, – согласился Роджер. – Передайте им, что я очень сожалею о вашем запрете. Я понимаю, что должен покориться. Но если я не вернусь, то буду приходить к вам в ночных кошмарах из-за того, что вы были так жестоки ко мне.

– А вот это мне уже нравится. До сих пор я не имел счастья лицезреть влюбленного ученого мужа. В глупости с ним не сравнится никто, это точно. Прощай.

– Прощайте. Вы увидите Молли сегодня вечером?

– Наверняка. А ты увидишь своего отца. Но на твоем месте я бы не вздыхал столь многозначительно.

Тем же вечером за ужином мистер Гибсон передал жене и дочери послание Роджера. Молли, в общем-то, ничего иного и не ожидала после всего, что рассказал отец о болезни и большой опасности заразиться, но теперь, когда ее худшие опасения сбылись, она напрочь лишилась аппетита. Девушка молча смирилась с неизбежным, и ее наблюдательный отец заметил, что после его слов она лишь поковырялась в тарелке, прикрыв бо́льшую часть ее содержимого ножом и вилкой.

«Возлюбленный против отца! – с горечью подумал он. – И возлюбленный побеждает». Вслед за дочерью и он тоже утратил интерес к ужину. Миссис же Гибсон продолжала болтать как ни в чем не бывало, хотя ее никто не слушал.

Наступил день отъезда Роджера. Молли изо всех сил старалась забыть об этом, трудясь над вышивкой для подушечки, которую хотела подарить Синтии (в те дни люди еще занимались вязанием). Одна, две, три… Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь… Она сбилась со счету, и ей пришлось распускать петли. Да и день к тому же выдался дождливым; миссис Гибсон, которая собиралась нанести несколько визитов, вынуждена была остаться дома, отчего раздражалась без причины и не находила себе места. Она расхаживала по гостиной от одного окна к другому, высматривая, не улучшилась ли погода, словно полагала, что если в одном окне идет дождь, то в другом он может перестать.

– Молли, иди сюда! Кто этот человек, кутающийся в плащ? Вон там, возле парковой стены, под буковым деревом… Он стоит там уже добрых полчаса, не шелохнувшись, и не сводит глаз с этого дома! Его поведение представляется мне крайне подозрительным.

Молли подошла к ней, выглянула в окно и в тот же миг узнала в закутанной фигуре Роджера, после чего невольно отпрянула. Но потом подалась вперед и воскликнула:

– Мама, это же Роджер Хэмли! Смотрите, он посылает нам воздушный поцелуй! Он прощается с нами единственным доступным ему способом! – И она ответила на его жест, но при этом не была уверена, что он заметил ее сдержанное движение, поскольку миссис Гибсон принялась так активно жестикулировать, что ее глупая пантомима, по мнению Молли, наверняка поглотила все его внимание.

– Это очень любезно с его стороны, – заметила миссис Гибсон, осыпая его воздушными поцелуями. – Нет, правда, и очень романтично. Совсем как в прежние времена… Но ведь он рискует опоздать! Я должна отослать его прочь, уже половина первого! – Достав свои часы, она подняла их вверх и постучала пальцем по циферблату, загородив собой все окно. Молли оставалось лишь выглядывать из-за спины мачехи, которая беспорядочно размахивала руками, нагибаясь то вправо, то влево, то поднимаясь на цыпочки, то приседая. В какой-то момент Молли показалось, что она все-таки разглядела ответный жест Роджера. Затем он двинулся прочь, медленно-медленно, то и дело оглядываясь, несмотря на выставленные мачехой часы, по которым она многозначительно постукивала. Наконец миссис Гибсон отступила от окна, и Молли тихонько заняла ее место, успев в последний раз увидеть фигуру Роджера, прежде чем он скрылся из виду за поворотом дороги. Он, впрочем, тоже знал, откуда можно бросить последний взгляд на дом Гибсонов, и обернулся еще раз. Когда его белый носовой платочек затрепетал на ветру, Молли в ответ взмахнула своим, отчаянно желая, чтобы он увидел его. А потом он исчез, и Молли вернулась к своему вязанию, счастливая, сияющая, печальная и удовлетворенная, с мыслями о том, какая все-таки славная вещь – дружба!

Когда же она вернулась к действительности, миссис Гибсон говорила:

– Честное слово, я никогда особенно не любила Роджера Хэмли. Но этот его знак внимания невольно напомнил мне об одном очаровательном молодом человеке, soupirant[157], как выражаются в таких случаях французы, – лейтенанте Харпере… Ты помнишь, я рассказывала тебе о нем, Молли?

– Пожалуй, да! – рассеянно отозвалась девушка.

– Тогда ты должна помнить, как он был привязан ко мне, когда я попала к миссис Данкомб, получив свое первое место, а ведь мне тогда едва исполнилось семнадцать. А когда вербовочной команде приказали переехать в другой город, бедный мистер Харпер пришел к классной комнате и стоял под окном почти целый час… И я знаю, что это он приказал оркестру сыграть «Девушку, которую я оставляю одну», когда на следующий день они маршем уходили из города. Бедный мистер Харпер! Это было еще до того, как я познакомилась с дорогим мистером Киркпатриком! Боже мой! Как часто в прежней жизни у меня сердце буквально кровью обливалось! Нет, я ничего не хочу сказать, дорогой папочка – очень достойный мужчина, и с ним я счастлива. Он меня избалует, если только я позволю ему. Правда, он не так богат, как мистер Гендерсон.

Последние слова миссис Гибсон стали квинтэссенцией ее нынешних скорбей. Выдав Синтию замуж и при этом приписывая себе львиную долю заслуги, словно этот брак состоялся исключительно благодаря ей, она чуточку завидовала Синтии в том, что та стала женой молодого, привлекательного, богатого и модного мужчины, к тому же проживающего в Лондоне. Однажды, когда ей нездоровилось и причины для недовольства показались ей куда важнее источников счастья, она принялась наивно изливать душу своему супругу.

– Какая жалость, – заявила она, – что я не родилась в другое время. Мне бы очень хотелось принадлежать к этому поколению.

– Иногда меня тоже охватывают подобные чувства, – согласился он. – В науке открываются новые горизонты, и мне бы хотелось, будь это возможно, дожить до того дня, когда они подтвердятся и станет понятно, к чему они приведут. Но, полагаю, моя дорогая, ваше желание помолодеть на двадцать или тридцать лет имеет под собой совсем иные резоны.

– Да, конечно. Но я не выражаю его столь неприятным образом, я всего лишь сказала, что хотела бы принадлежать к нынешнему поколению. Говоря по правде, я думала о Синтии. Отбросив в сторону тщеславие, могу сказать, что красотой я нисколько не уступала ей, – в молодости, я имею в виду. У меня не было ее черных ресниц, зато мой нос был прямее. Но вы только посмотрите, какая теперь между нами разница! Я вынуждена жить в маленьком провинциальном городке, где у меня всего трое слуг и даже нет своего выезда, а она со своей далеко не идеальной внешностью поселилась в Сассекс-Плейс и держит ливрейного слугу, карету и все остальное, чего только душа пожелает. Но правда заключается в том, что в нынешнем поколении имеется гораздо больше состоятельных молодых людей, чем в годы моей молодости.

– Ого! Вот, значит, о чем вы сожалеете, дорогая моя. То есть будь вы сейчас молоды, то могли бы выйти замуж за кого-нибудь вроде Уолтера?

– Да! – сказала она. – Думаю, что имела в виду именно это. Разумеется, я бы хотела, чтобы им оказались вы. Я всегда думала, что, стань вы стряпчим, то преуспели бы куда больше, да и жили бы в Лондоне. По-моему, Синтии все равно, где жить, но он пришел к ней сам.

– Кто пришел – Лондон?

– Ах, вам бы все шутить. Вы бы наверняка сумели очаровать присяжных. Вот, кстати, я не думаю, что Уолтер когда-либо сможет сравниться с вами умом. Тем не менее он может позволить себе свозить Синтию в Париж, и за границу, и вообще куда угодно. Мне же остается лишь надеяться, что подобные роскошества не испортят Синтию. Минула уже неделя, как мы получили от нее последнее письмо, а ведь я специально просила ее описать мне моду нынешней осени, прежде чем покупать себе новую шляпку. Но богатство – ловушка для души.

– Радуйтесь тогда хотя бы тому, что избежали искушения, дорогая моя.

– А чему здесь радоваться? Всем нравится поддаваться искушению. Да и, в конце концов, перед ним всегда можно устоять, было бы желание.

– А мне представляется, что это не так-то легко, – заметил ее супруг.

– Вот ваше лекарство, мама, – сказала Молли, входя в комнату с письмом в руке. – Это от Синтии.

– Ах ты, моя дорогая добрая вестница! Помнится, в «Вопросах» Мангнелл[158] была такая богиня, которая занималась именно этим. Письмо отправлено из Кале. Они возвращаются домой! Она купила мне шаль и шляпку! Дорогая моя доченька! Всегда в первую очередь думает о других, а потом уже о себе. И богатство не может испортить ее. От медового месяца у них осталось еще две недели! Их дом еще не совсем готов, и потому они едут сюда. Так что теперь, мистер Гибсон, мы обязательно должны прибрести новый обеденный сервиз у Уоттса, о котором я так давно мечтаю! Синтия называет этот дом «своим». Я уверена, что он действительно стал для нее родным, бедненькая моя! Сомневаюсь, что в целом свете найдется другой такой мужчина, который обращался бы с приемной дочерью так, как наш дорогой папочка! Да, Молли, а тебе непременно понадобится новое платье.

– Полноте! Не забывайте, что я принадлежу к последнему поколению, – заявил мистер Гибсон.

– А Синтия даже не заметит, что на мне надето, – сообщила Молли, радуясь тому, что вновь увидит подругу.

– Да! Зато Уолтер заметит. У него глаз наметан на платья, и я думаю, что стану достойным соперником дорогому папочке. Если он – хороший отчим, то я – добрая мачеха, и мне будет невыносимо видеть мою Молли в нарядах не первой свежести, выглядящей далеко не лучшим образом. Мне тоже нужно новое платье. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы мы выглядели так, словно нам больше нечего надеть, кроме того, в чем мы были на свадьбе!

Но Молли решительно воспротивилась новому платью для себя, заявив, что если уж Синтия и Уолтер будут часто наезжать к ним, то пусть они видят их такими, какие они есть, со всеми их достоинствами и недостатками. Когда мистер Гибсон вышел из комнаты, миссис Гибсон мягко упрекнула Молли за ее упрямство.

– Ты должна была дать мне возможность уговорить папочку купить тебе новое платье, Молли. Ты ведь знаешь, в какой восторг привел меня тот узорчатый атлас, который мы давеча видели у Брауна. А теперь, разумеется, я не могу показаться эгоисткой, купив себе новое платье, а тебя оставив ни с чем. Ты должна научиться понимать желания других людей. Хотя в целом ты славная и милая девушка, и мне хочется лишь… Словом, я знаю, чего мне хочется, вот только дорогой папочка не желает рассуждать на эту тему. А теперь укрой меня хорошенько и дай мне поспать. Пусть мне приснится моя дорогая Синтия и моя новая шаль!

Послесловие (от редактора журнала «Корнхилл мэгэзин»)

На этом роман обрывается, так и оставшись незаконченным. То, что должно было стать вершиной всей жизни, превратилось в посмертный памятник. Еще несколько дней, и перед нами высилась бы триумфальная арка, увенчанная лавровыми венками и праздничными цветами: теперь же она превратилась в колонну совсем другого сорта – одну из тех, что печально стоят полуразрушенными на церковном дворе.

Но если работа остается незаконченной, то добавить к ней можно немногое, и это немногое представляется нам совершенно определенным. Мы знаем, что Роджер Хэмли женится на Молли, и это волнует нас больше всего. Собственно говоря, больше добавить действительно нечего. Останься автор в живых, она бы тотчас отправила своего героя в Африку; те же места Африки, что представляют интерес для ученых мужей, находятся очень далеко от поместья Хэмли, так что выбирать между «далеко» во времени и пространстве не приходится. Сколько в сутках часов, если вы оказались один-одинешенек в Богом забытом месте, за тысячу миль от счастья, которое могло бы быть вашим, будь вы рядом, чтобы взять его? Сколько же их, если от истоков Топинамбо ваше сердце летит на крыльях любви, словно почтовый голубь, дабы припасть к единственному источнику вашего будущего счастья, и столько же раз возвращается обратно с нераспечатанным посланием? Много больше, нежели указано в календаре. Это обнаружил и Роджер. Дни складывались в недели, которые отделяли его от той поры, когда Молли вручила ему маленький цветочек, и в месяцы, прошедшие с того момента, когда он разлучился с Синтией, в коей начал сомневаться задолго до того, как понял наверняка, что она недостойна его надежд. И если таковыми были его дни, то как же медленно, должно быть, тянулись для него недели и месяцы в этих дальних и уединенных краях! Для него они были равнозначны годам оседлой домашней жизни, когда на досуге можно было приглядывать за тем, чтобы никто не ухаживал за Молли. Результатом стало то, что задолго до окончания срока его контракта все, чем была для него Синтия, утратило для него всякую ценность, тогда как то, чем была и могла стать для него Молли, целиком заполнило его душу и сердце.

Он вернулся, но, увидев Молли, вспомнил, что его отсутствие могло и не показаться ей таким уж долгим, и ужаснулся старым страхам, что она сочтет его непостоянным и ветреным. Именно поэтому молодой джентльмен, столь уверенный в себе и здравомыслящий в научных вопросах, обнаружил, что ему трудно признаться Молли в том, что, как он надеется, она любит его; не исключено, он потерпел бы сокрушительную неудачу, если бы не додумался показать ей цветок, отделенный от букета. Сколь очаровательно выглядела бы эта сцена, если бы миссис Гаскелл дожила до того, чтобы описать ее, мы можем только гадать, но в том, что она непременно получилась бы очаровательной – особенно в том, что делала, как выглядела и что говорила Молли, – можно не сомневаться.

Роджер и Молли поженятся, и если кто-то из них и счастливее другого, то это Молли. Ее супругу нет нужды полагаться на небольшое скромное состояние, которое перейдет к сыну бедного Осборна, потому что он станет профессором какого-нибудь научного учреждения и сделает потрясающую карьеру. Сквайр от этого брака почти так же счастлив, как и его сын. Если кто и страдает, так только мистер Гибсон. Но он берет себе партнера, чтобы иметь возможность время от времени съездить на несколько дней в Лондон, к Молли, а заодно и «отдохнуть от миссис Гибсон». О том, что станется с Синтией после ее замужества, автор особенно не переживала; откровенно говоря, добавить здесь особенно нечего. Впрочем, миссис Гаскелл рассказывала о ней характерный маленький эпизод. Однажды, когда Синтия со своим супругом приехала погостить в Холлингфорд, мистер Гендерсон впервые узнал, благодаря невинному и случайно оброненному мистером Гибсоном замечанию, что знаменитый путешественник Роджер Хэмли является другом семьи. Синтия, так уж вышло, ни словом об этом не обмолвилась. Как бы хорошо был описан и этот незначительный инцидент!

Но, пожалуй, нет смысла рассуждать о том, что сотворила бы маленькая сильная рука, не способная более создать ни новую Молли Гибсон, ни очередного Роджера Хэмли. В этом кратком послесловии мы повторили все, что известно о ее замыслах в этой истории, которая завершилась бы в следующей главе. Впрочем, по большому счету сожалеть о том, что касается этого романа, не приходится; те же, кто близко знал ее, сожалеют не о потере романистки, а об утрате женщины – одной из добрейших и мудрейших представительниц своего времени. Правда, справедливости ради, говоря о ней исключительно как об авторе романов, следует заметить, что ее безвременная кончина служит источником глубочайшего сожаления. Судя по роману «Жены и дочери», небольшому потрясающему рассказу «Кузина Филлис», что предшествовал ему, и повести «Возлюбленные Сильвии», за эти пять лет миссис Гаскелл совершила головокружительную карьеру со всей свежестью молодости и силой ума, который отряхнул с себя прах и возродился заново. Но выражение «отряхнул с себя прах» не следует понимать буквально. Все умы, равно как и души, в большей или меньшей степени запачканы теми «грязными одеждами», в которые заключены, но очень немногие из них демонстрируют столь же ничтожную толику презренного земного естества, как тот, что принадлежал миссис Гаскелл. Так было во все времена, однако в последние годы, похоже, даже изначально слабое его присутствие тает без следа. Взявшись прочесть любую из трех упомянутых нами книг, вы окажетесь в ужасном безнравственном мире, насквозь пронизанном эгоизмом и низменными страстями, в мире, переполненном слабостью, ошибками и невыносимо горькими страданиями, но в котором люди могут жить спокойной и цельной жизнью. Более того, вы вдруг почувствуете, что этот мир настолько же реален, как и любой другой. Каждая страница пропитана духом благожелательности, не способным причинить зло, и, читая книгу, мы поглощаем чистый разум, предпочитающий иметь дело с чувствами и эмоциями, пускающими живые корни в умах и душах в процессе спасения, а не с теми, что гниют и разлагаются без него. Дух этот сильнее всего проявляется в «Кузине Филлис» и «Женах и дочерях» – последних работах автора; со всей очевидностью они демонстрируют, что для нее окончание жизни означает не погребение под землю, а вознесение к чистому воздуху горних вершин.

Сейчас мы не касаемся сугубо интеллектуальных качеств, проявившихся в этих последних работах. Не исключено, что через двадцать лет вопрос этот будет сочтен наиболее животрепещущим. Думать так пред ее могилой – кощунство, но тем не менее нельзя отрицать, что в качестве художественного произведения и жизненных зарисовок эти последние романы миссис Гаскелл принадлежат золотому фонду литературы нашего времени. В «Кузине Филлис» есть одна сцена – там, где Хольман, который косил траву вместе со своими людьми, завершает день пением псалма, – которая в общем-то не свойственна современной беллетристике; и то же самое можно сказать о главе в этом последнем романе, в которой Роджер выкуривает трубку со сквайром после ссоры с Осборном. В этих сценах, или дюжине прочих, что следуют одна за другой, словно жемчужины на шнурке, скрывается немногое из того, за что может «ухватиться» обычный составитель романов. Для него нет «материала» в полудюжине сельскохозяйственных работников, поющих гимны на поле, или в расстроенном пожилом джентльмене, курящем трубку вместе со своим сыном. Еще меньше он находит для себя в страданиях маленькой девочки, которую в поисках счастья отправляют в роскошный дом, полный знатных людей, но именно в таких нюансах ярче всего и проявляется подлинный гений. То же самое относится и к персонажам в произведениях миссис Гаскелл. Синтия являет собой образчик наиболее сложного характера, попытки нарисовать который предпринимались нашими современниками. Безупречное произведение искусства всегда оставляет в тени трудности, которые ему приходится преодолевать, и, только следуя процессу созидания такого героя, как, например, Тито из «Ромолы», мы начинаем осознавать, что перед нами подлинный шедевр. Да, разумеется, Синтия отнюдь не так сложна и ее образ отнюдь не так ярок, как это превосходное творение мысли и мастерства – глубочайшей мысли и редчайшего мастерства. Но она также принадлежит к тем персонажам, которые способны появиться на свет лишь в величайших умах, чистых, гармоничных и справедливых, и безошибочно описать которые во всей их полноте способны лишь руки, подвластные тончайшей игре разума. Если смотреть на нее с этой точки зрения, то образ Синтии куда важнее даже Молли, которая выписана бережными мазками и являет собой образ гармоничный и искренний. То, что мы сказали о Синтии, можно в равной мере отнести и к Осборну Хэмли. Истинное живописное изображение подобного персонажа является столь же верным тестом на мастерство, как рисунок руки или ноги, нарисовать которые кажется так легко, но найти совершенство в которых всегда так трудно. Однако в данном случае проделанная работа представляется безупречной. После «Мэри Бартон» миссис Гаскелл создала дюжину персонажей куда более ярких, нежели Осборн, но ни одного, выписанного с такой же тщательностью и самозабвением.

Позволим себе сделать еще одно замечание, поскольку оно имеет большое значение. Пожалуй, утверждение о том, что здесь не самое подходящее место для критики, не требует доказательств, но поскольку мы пишем об Осборне Хэмли, то нам не устоять перед искушением указать на необычную составляющую тех трудноуловимых концепций, которые лежат в основе всех значительных произведений искусства. Вот перед нами Осборн и Роджер, двое мужчин, выписанных ярко и зримо, которые являются полной противоположностью друг другу. Они совершенно не похожи друг на друга душой и телом. Они обладают разными вкусами; у них разные цели в жизни: они – мужчины двух типов, которые никогда не «пересекаются» в обществе; но при этом никогда еще братские узы не проявлялись столь ярко, как у этих двоих. Добиться этого без натужных усилий, проглядывающих тут и там хотя бы на мгновение, – вот торжество подлинного мастерства; но продемонстрировать их похожесть в непохожести столь естественным образом, так что мы удивляемся этому не больше, чем завязи и плоду на одной и той же ветке, и есть «проявление божественного дара»: мы часто видим их вместе во время сбора ягод, и уже не удивляемся и даже не задумываемся над этим. Не столь изощренные писатели, даже те, коих полагают знаменитыми, не преминули бы остановиться на «контрасте», свято веря, что производят драматическое анатомическое препарирование, выпячивая его при первой же возможности. Но для автора «Жен и дочерей» такой подход означал бы ампутацию. Свой роман она начала с того, что люди у нее рождаются естественным образом, а не создаются подобно монстру Франкенштейну, и потому, когда сквайр Хэмли женился, двое его сыновей получились столь же одинаковыми и разными, как цветок и плод на одной ветке. «Это само собой разумеется». Именно таких различий и следовало ожидать от союза сквайра Хэмли с утонченной городской женщиной, обладающей деликатным складом ума. И привязанность молодых людей, и их доброта (в прежнем и новом значении этого слова) являются не чем иным, как воспроизводством тех неосязаемых нитей любви, что связывают совершенно разных отца и мать крепче, чем узы крови.

Но мы не будем и далее продолжать в том же духе. Нет нужды убеждать подлинных ценителей искусства в том, что миссис Гаскелл была наделена редким даром, который с особенной яркостью и силой проявился именно на закате ее жизни, и в том, что она, в свою очередь, подарила нам одно из самых искренних и правдивых произведений искусства в современной литературе. При этом сама она всегда была такой, какой нам показывают ее гениальные творения – мудрой и славной женщиной.

Примечания

1

Фригольдер – свободный землевладелец. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Санкюлот – ярый республиканец.

3

В те времена случалось, что вместо стрижки лошадь опаливали, убирая лишний волос.

4

«История сэра Чарльза Грандисона», именуемая в просторечии «Сэр Чарльз Грандисон» – эпистолярный роман Сэмюэля Ричардсона, впервые увидевший свет в феврале 1753 года.

5

Che sara sara – что будет, то будет; чему быть, того не миновать (искаж. итал.).

6

Сэр Эстли Пэстон Купер, 1-й баронет (1768–1841) – английский врач, хирург. В 1804 году Купер публикует работу, которая на долгие годы стала настольной книгой для всех хирургов, оперирующих грыжи живота («Анатомия и хирургическое лечение паховых и врожденных грыж»). Купер внес большой вклад в развитие сосудистой хирургии. Он был придворным хирургом при двух королях – Георге IV и Вильгельме IV и королеве Виктории.

7

Bien entendu – разумеется (фр.).

8

Par excellence – лучший в своем роде; образцовый.

9

Тридцать девять статей – свод догматов англиканской церкви.

10

Йомен – фермер средней руки, зажиточный крестьянин; сквайр – помещик, крупный землевладелец.

11

Школа Рагби (или «школа Регби») – британская публичная школа, одна из старейших в стране, которая является главной достопримечательностью одноименного города в графстве Уорикшир. Взлет репутации школы в Рагби приходится на начало XIX века. Основная заслуга в этом принадлежит Томасу Арнольду (директор в 1828–1842 гг.), который попытался сделать Рагби основным конкурентом Итонского колледжа в качестве наиболее фешенебельной школы Британии. При Арнольде упор был сделан на прививании мальчикам христианских ценностей и атлетической физической подготовке. Поощрялись командные игры, включая названную именем школы игру регби (1823 г.). У стен школы стоит памятник создателю этой игры Уильяму Эллису. Арнольдовская модель публичной школы в викторианскую эпоху стала канонической и была перенесена на другие закрытые учебные заведения такого типа.

12

Тринити-колледж – один из 31 колледжа Кембриджского университета. В этом колледже больше членов (если считать студентов и преподавателей вместе), чем в любом другом колледже Кембриджа или Оксфорда. У колледжа весьма солидная репутация, многие члены британской королевской семьи являлись его выпускниками: король Эдуард VII, король Георг VI, принц Генри, герцог Глостерский и Чарльз, принц Уэльский.

13

Понтефрактская пастилка – конфета с лакричным экстрактом.

14

Вежливое обращение к ребенку, юноше, несовершеннолетнему.

15

Уна – героиня «Королевы фей», аллегорической рыцарской поэмы Эдмунда Спенсера, оставшейся незаконченной. Первое издание в трех книгах вышло в 1590 году, второе издание в шести книгах – в 1596 году.

16

Парки – три богини судьбы в древнеримской мифологии.

17

«Опера нищего» – балладная опера в трех актах, написанная в 1727 году Джоном Геем и Иоганном Кристофом Пепушом. Пародия на итальянскую оперу-сериа, главным представителем которой в Англии в то время был Г. Ф. Гендель.

18

Фелиция Доротея Хеманс (1793–1835) – английская поэтесса. Из всех женщин-поэтов Англии Хеманс наиболее женственна: стих ее мягок, элегичен, грациозен. Некоторые из ее гимнов были помещены в церковных сборниках и исполнялись на богослужебных собраниях.

19

Драгет – грубая шерстяная материя для половиков.

20

Криббедж – карточная игра, популярная в Англии и США. Для игры используется полная колода – 52 карты. Козырей нет. Цель игры – раньше противника набрать 121 очко, составляя различные комбинации с помощью своих карт и карт соперника. Очки добываются в нескольких сдачах, каждая из которых состоит из игры и показа, или «хваленки». Подсчет очков ведется с помощью специальной доски с отверстиями и колышками, либо просто делаются записи на бумаге.

21

Оконный налог, согласно которому облагались податями все окна, начиная с шестого.

22

«Ламмермурская невеста» – исторический роман Вальтера Скотта, опубликованный в 1819 году. Вместе с «Легендой о Монтрозе» входит в третью часть серии «Рассказы трактирщика». Действие происходит в Шотландии во времена правления королевы Анны (1702–1714). Сюжет, рассказывающий трагическую любовную историю в духе «Ромео и Джульетты» на фоне междоусобных распрей шотландской аристократии, основан на реальных событиях.

23

Эдгар Равенсвуд и Люси Эштон – главные герои романа «Ламмермурская невеста».

24

Junior optime – выпускник, занявший последнее место на экзамене по математике в Кембриджском университете. В качестве приза ему присуждается деревянная ложка.

25

Золотая медаль ректора – престижная награда в Кембриджском университете в области поэзии. Впервые ее представил принц Уильям Фредерик, герцог Глостерский и Эдинбургский, когда сам был ректором Кембриджского университета в середине 19 века.

26

Voe, victis! – Горе побежденным! (лат., искаж.)

27

Город Мейденхед расположен на юге Англии, в восточной части графства Беркшир, в 41 километре от вокзала Чаринг-Кросс в Лондоне. Мейденхед стоит на правом берегу Темзы.

28

Ab extra – извне, снаружи (лат.).

29

Михайлов день – день Михаила Архангела, 29 сентября.

30

En détail – во всех подробностях; в розницу (фр.).

31

En gros – в целом; оптом (фр.).

32

Согласно теории немецкого врача и астролога эпохи Просвещения Фридриха Месмера, которая была популярна в XVIII–XIX вв., люди выделяют особого рода магнитную энергию, или флюиды, которые позволяют им устанавливать телепатическую связь друг с другом. (Примеч. ред.)

33

Александр Поуп (1688–1744) – английский поэт XVIII века, один из крупнейших авторов британского классицизма.

34

Carte-blanche – карт-бланш; свобода действий (фр.).

35

Эгерия – в римской мифологии обладающая даром пророчества нимфа священного ручья, из которого жрицы весталки черпали воду для храма богини Весты.

36

«Элегия на смерть бешеной собаки» Оливера Голдсмита (1730–1774) – английского прозаика, поэта и драматурга ирландского происхождения, яркого представителя сентиментализма.

37

Двенадцатое августа – начало охоты на куропаток.

38

Эджуорт Мария (1767–1849) – английская (ирландская) писательница, эссеист и публицист. Одно из самых знаменитых ее произведений – «Повести из светской жизни».

39

Menage – здесь: в домашней обстановке (фр.).

40

Методизм (официально – Методистская церковь) – протестантская церковь, главным образом в США и Великобритании. Возникла в XVIII веке, отделившись от англиканской церкви с требованием последовательного и методичного соблюдения евангельских предписаний. Методисты проповедуют религиозное смирение и кротость.

41

Так протестанты в насмешку называют христиан, которые признают папу наместником Бога на земле.

42

Vol-au-vent – слоеный пирожок с мясом или рыбой (фр.).

43

Croquet – тефтели, фрикадельки (фр.).

44

Стеклянная гармоника – редкий музыкальный инструмент, состоящий из стеклянных полусфер различного размера, нанизанных на горизонтальную вращающуюся металлическую ось. Пакет полусфер частично погружен в ящик-резонатор с разбавленным уксусом, благодаря чему края полусфер постоянно увлажнены. Для этого инструмента писали Моцарт, Бетховен и Рихард Штраус, его небесным звучанием восхищались Паганини и Гете.

45

Родовое имение – имение, ограниченное в порядке его наследования и отчуждения; обычно оно целиком переходит к старшему в роду или семье.

46

Бат – город в Англии, местопребывание епископа и главный город графства Сомерсет, на реке Эйвон. С античности знаменит целебными источниками как бальнеологический курорт (собственно, и само название переводится с английского как «баня»).

47

Речь идет о семействе по фамилии Тэйлор, которое поселилось в городке Уитворт в XVIII веке. Первым и главным его представителем стал кузнец Джон Тэйлор, отличавшийся выдающимися успехами в своем ремесле и любовью к животным. Слава пришла к нему, когда он соорудил жестяную коробочку-шину и вылечил сломанную ногу у теленка. Вскоре он начал лечить и людей. К нему присоединился брат, и уже вдвоем они пользовали пациентов по всей Англии.

48

Дугальд Далгетти – персонаж романа В. Скотта «Легенда о Монтрозе» (1819 г.), профессиональный «солдат удачи», педант и любитель прихвастнуть. Прообразом его, как полагают, явился шотландский генерал Роберт Монро (умер в 1680 г.), участвовавший в войнах на континенте; во время Гражданской войны в Англии он сражался сначала против короля, а затем на его стороне.

49

À la mode de Brétagne – на манер бретанки, по моде Бретани (фр.).

50

Джеймс Ширли. Смерть – уравнитель. Пер. А. В. Лукьянова.

51

Тройное правило – правило нахождения неизвестного члена пропорции.

52

Старший ранглер – выпускник, занявший первое место на экзамене по математике (в Кембриджском университете).

53

Nil admirari – Ничему не удивляться (лат.).

54

Vingt-un – «двадцать одно» (карточная игра) (фр.).

55

Mauvaise honte – ложный, болезненный стыд (фр.).

56

Визитка – однобортный сюртук с закругленными полами и широкими скругленными фалдами.

57

«Отче! Отдай мне следующую мне часть имения» – Евангелие от Луки, 15: 12.

58

«Линкольнз-Инн» – одна из четырех английских школ подготовки барристеров (адвокатов или стряпчих). Остальные – «Грейс-Инн», «Миддл-Темпл» и «Иннер-Темпл».

59

Джон Мильтон (1608–1674) – английский поэт, политический деятель и мыслитель; автор политических памфлетов и религиозных трактатов.

60

Бони – фамильярное прозвище Наполеона I Бонапарта (1769–1821) – императора Франции в 1804–1815 годах, великого полководца и государственного деятеля, заложившего основы современного французского государства.

61

Джонни Крапо – собирательное и насмешливо-презрительное прозвище французов – «лягушатники» (crapaud [крапо] – «жаба» по-французски). Произошло от «Жан Крапо», аналогично «Джон Булль» – прозвищу англичан.

62

Гай Фокс (1570–1606) – английский дворянин-католик, родился в Йорке, самый знаменитый участник Порохового заговора против короля Англии и Шотландии Якова I в 1605 году. Хотя Гай Фокс не был главой заговора и инициатором покушения на короля, однако именно ему было поручено зажечь фитиль, ведущий к наполненному порохом помещению под палатой лордов в Лондоне. Там он и был арестован в ночь на 5 ноября 1605 года. Этим объясняется то, что именно его имя стало символом всего заговора.

63

Максима – краткое изречение, выражающее общеизвестную истину, правило поведения или этический принцип.

64

«Шильонский узник» – романтическая поэма Джорджа Гордона Байрона, вышедшая в свет в окончательном варианте в 1816 году.

65

Джонни Гилпин – персонаж комической баллады «Забавная история Джона Гилпина», написанной в 1782 году Уильямом Купером, английским поэтом. Эту историю поведала Куперу его знакомая, леди Остин, и он настолько увлекся ею, что изложил в стихотворной форме.

66

Ручная сетка – приспособление для ловли водных организмов.

67

Романс Г. Ф. Генделя «Ты еще пожалеешь об этом, Колин» (фр.).

68

«Ты еще пожалеешь об этом, Колин, ты еще пожалеешь, потому что женился на другой, Колин, ты еще пожалеешь об этом» (фр.).

69

Mal-àpropos – некстати; неудачный (фр.).

70

Contretemps – непредвиденное осложнение, препятствие, затруднение (фр.).

71

Фридрих Вильгельм Михаэль Калькбреннер (1784–1849) – сын Христиана Калькбреннера, пианист-виртуоз и композитор.

72

Проприй – изменяемая часть литургии или мессы.

73

Пролетка – легкий открытый четырехколесный двухместный экипаж, преимущественно одноконный.

74

«Синие» – прозвище (по цвету мундиров, синих с красным султаном) Королевского конногвардейского полка.

75

Esprit-fort – здесь: свободомыслие (фр.).

76

Recherché – изысканный; отборный (фр.).

77

«Манимаск» (англ. Money musk) – мелодия популярного контрданса, сочиненная Дэниэлем Доу (1732–1783).

78

À l’enfant – здесь: под девочку (фр.).

79

«Le Règne Animal» («Мир животных») – наиболее известная научная работа французского натуралиста Жоржа Кювье (1769–1832). В ней описано естественное устройство животного мира на основе сравнительной анатомии, его история и развитие.

80

В Турции ранг паши определялся тем, сколько лошадиных хвостов несли перед ним – один, два или три.

81

«Le Siècle de Louis XIV» – исторический труд, написанный в 1751 году философом, историком и писателем Ф. Вольтером.

82

Пепин – сорт яблок.

83

Lingerie – нижнее дамское белье (фр.).

84

Château – шато, большой дом в деревне, поместье, замок (фр.).

85

«Красная книга» – справочник, содержащий основные сведения о представителях английских правящих классов.

86

Выгоночная культура – от слова «выгонка»: агротехнические приемы, применяемые для получения цветов, овощей или плодов в несезонное для растений время (выращивание зимой или ранней весной в парнике, теплице, оранжерее).

87

Белая опухоль – устаревшее название туберкулеза сустава (туберкулезного артрита), сопровождающегося отеком окружающих тканей.

88

Аналог пословицы «После драки кулаками не машут» или «Слезами горю не поможешь».

89

Кислый виноград – это выражение пришло из басни Эзопа, где он рассказывает о лисе, которая пыталась безуспешно добраться до грозди винограда, которая ей приглянулась. Когда лиса поняла, что виноград ей не достать, она оставила свои попытки, объясняя это тем, что ей вовсе и не хотелось винограда и что, скорее всего, он кислый. Это словосочетание означает чувство зависти, которое скрыто за пренебрежительными словами по отношению к предмету зависти.

90

Синтия имеет в виду поговорку: «Когда пахал Адам и пряла Ева, где родословное стояло древо?», смысл которой заключается в том, что все люди равны от рождения и кичиться своей длинной родословной – дурной тон.

91

Empressement – услужливость, готовность сделать что-либо (фр.).

92

Ганноверская династия – династия королей Великобритании с 1714 по 1901 годы. До 1837 года также правящая династия (курфюрсты, а затем короли) Ганновера, находившегося с Великобританией в личной унии.

93

Березовое вино изготавливают из березового сока, ферментированного с сахаром, медом и специями.

94

Джон Мильтон. Люсидас.

95

Bonâ fide – добросовестный, истинный, настоящий (фр.).

96

Préfet – префект (фр.).

97

Mea culpa – моя вина (лат.).

98

Лоуренс Стерн (1713–1768) – ирландский романист.

99

Луций Лициний Лукулл (118—57/56 гг. до н. э.) – римский полководец, политик и консул. Однако в историю Лукулл вошел совсем не благодаря своим талантам и заслугам. В памяти народов остались расточительство и обжорство Лукулла, а роскошные «Лукулловы пиры» вошли в поговорку. Для каждой комнаты у него был предусмотрен свой набор блюд и яств.

100

В те времена «городом» просто и незатейливо назывался Лондон.

101

Au grand sérieux – со всей серьезностью; слишком уж всерьез (фр.).

102

Проксимальный – предварительный, приблизительный (мед.).

103

Апофиза – боковое жилоподобное ответвление, отходящее от магматического тела во вмещающие породы, связь с которым можно непосредственно проследить.

104

Эпифиз – небольшой орган, выполняющий эндокринную функцию, считающийся составной частью фотоэндокринной системы.

105

Les absens ont toujours tort – отсутствующие всегда виноваты (фр.).

106

Абиссиния – старинное название Эфиопии.

107

Хуон (Юон) – полуостров на востоке Папуа-Новой Гвинеи.

108

Библия, Евангелие, 3-я Книга Царств.

109

Королевские адвокаты – в некоторых странах Содружества адвокаты (обычно барристеры, но в Шотландии и просто адвокаты), назначаемые короной. Они не являются отдельным профессиональным орденом, но их статус, установленный патентными письмами, признается королевским двором. Чтобы стать королевским адвокатом, необходимо проработать адвокатом не менее пятнадцати лет. В Канаде практика назначения королевских адвокатов, как правило, уже вышла из употребления. В Англии и Уэльсе королевский адвокат может носить шелковую тогу особой формы.

110

Под «телячьей головой» в кулинарии понимают кожу вместе с ушами, мясом щек и языком, которые и готовят, соответственно (варят, жарят, запекают и т. д.).

111

Мисс Феба здесь ничего не путает, как может показаться. Исторически копьеносцы входили в дружину шерифа (судьи или судебного исполнителя) в Англии, который и вершил правосудие.

112

Оливер Голдсмит (1730–1774) – английский прозаик, поэт и драматург ирландского происхождения, яркий представитель сентиментализма.

113

Перевод А. Парина.

114

«Монсеньор де ля Палис умер, лишившись жизни, но за четверть часа до смерти он был еще жив» – солдатская песенка, воспевающая доблести маршала Франции Палиса (1470–1525), погибшего в битве при Павии. Именно отсюда и пошло выражение «истина ля Палиса», т. е. азбучная, всем известная истина. (Пер. с фр.).

115

Objets d’art – предметы искусства, произведения искусства (фр.).

116

«…gar auld claes look amaist as weel’s the new» – «…отличная обнова из старой вещи: вот стежок – и все готово». Роберт Бернс. Субботний вечер поселянина (1785 г.). Пер. с гэльск. Е. Фельдмана.

117

Primavera – весна; юность (итал.).

118

Для пенни-почты использовался единый тариф в размере 1 пенни за письмо или посылку весом до 1 фунта, что отразилось и в названии самой почты. Постепенно тарифы стали расти, и в 1840 году была проведена кардинальная почтовая реформа.

119

«Бэнг-ап» – один из дилижансов («Александр», «Бэнг-ап», «Лорд Эксмут», «Северная Британия», «Вызов», «Уравнитель», «Королевская почта», «Телеграф» и «Ампайр»), принадлежавших Бартоломью Бретертону (1775–1857), который владел экспедиционной службой перевозок почты и пассажиров. К 1822 году его дилижансы совершали четырнадцать регулярных рейсов в Манчестер и из него и четырежды в день отправлялись в Лондон.

120

Cuishla ma chree – cuishla-machree – моя дорогая; любимая; единственная (искаж. ирл.).

121

Строки из знаменитой песни «Home, sweet home», которая пользуется неизменной популярностью на протяжении вот уже почти 200 лет. Стихи написал Джон Говард Пейн, музыку – сэр Генри Бишоп.

122

Toujours perdrix – вечно одно и то же (фр.). Дословно: всегда куропатка. Источник выражения – анекдот о французском короле Генрихе IV (1553–1610), который на опыте показал своему духовнику, осуждавшему его частые любовные увлечения, насколько в жизни необходимо разнообразие: король приказал подавать ему его любимое блюдо (perdrix, куропатка) до тех пор, пока оно ему не надоело и он не пожаловался на однообразие.

123

Парафраз строки из стихотворения О. Голдсмита «Путник, или Взгляд на общество». Пер. А. Парина.

124

В 1775 году в Париже открылся первый парфюмерный дом – Дом Убигана. Жан Франсуа Убиган создавал духи для самой королевы Франции – Марии-Антуанетты и заслужил почет и славу. Кроме ароматов, в магазине продавались перчатки, подарки и свадебные аксессуары.

125

Mal-àpropos – некстати, неуместно, невпопад; не вовремя (фр.).

126

Оливер Голдсмит. Покинутая деревня. Пер. А. Парина.

127

Сладкое мясо – зобная и поджелудочная железы (кулин.).

128

Весенние цыплята – мясные цыплята, откормленные к весенней распродаже.

129

Эпистола – отрывок из апостольского послания; послание (иронично о письме) (рел.).

130

Gaucherie – неуклюжесть, неповоротливость (фр.).

131

«Красоты Англии и Уэльса» (1801–1815) – серия из 18 книг, описывающих топографию и местную краеведческую историю Англии и Уэльса.

132

Баденоу (англ. – Badenough) – игра слов: фамилия миссис Гуденоу (Goodenough) переводится как «достаточно любезный, нормальный», тогда как «Баденоу» означает, соответственно, «недостаточно любезный, ненормальный».

133

Parler de l’ane et l’on en voit les oreilles – дословно: «Говоришь об осле и видишь его уши». Русский аналог: «Помяни черта, он и появится» (фр.).

134

Пар в земледелии – вспаханное поле, оставленное на одно лето незасеянным.

135

Souffre-douleur – мальчик для битья; здесь: девочка для битья (фр.).

136

Кейп – сокращение от англ. Cape of Good Hope – мыс Доброй Надежды.

137

«Memoires de Sully» – «Мемуары Сюлли» в 10 томах, вышедшие в свет в Амстердаме в 1634 году. Воспоминания принадлежат перу Максимильена де Бетюна, носившего титулы маркиза Рони, а потом и герцога Сюлли (1560–1641), главы французского правительства при короле Генрихе IV.

138

Monsieur – месье, господин; монсеньор (фр.).

139

Миссус – хозяйка, госпожа (искаж.).

140

Maman – мама, мамочка, маман (фр.).

141

Соматическое заболевание – телесное заболевание, в противоположность психическому заболеванию. В данную группу заболеваний входят болезни, вызываемые внешними воздействиями или же внутренним нарушением работы органов и систем, не связанные с психической деятельностью человека.

142

С. Т. Колридж. Кристабель (1795 г.). Пер. Г. Иванова.

143

Концерты классической (или старинной) музыки – известны также как Классические или Королевские концерты; представляли собой знаменательное событие в музыкальном мире Лондона и давались с 1776 по 1848 годы. Репертуар их состоял исключительно из музыки, написанной не менее чем двадцатью годами ранее. С ними выступали лучшие музыканты своего времени, устраивала их королевская фамилия, так что попасть на них было большой честью.

144

У. Шекспир. Гамлет, принц Датский. Пер. М. Лозинского.

145

Готтентот – здесь: дикарь.

146

Имеется в виду, что негры (в представлении автора) путают звуки «б» и «п». На самом деле здесь речь идет о Помпее.

147

Juste milieu – золотая середина (фр.).

148

Сказка «Железный Генрих» братьев Гримм.

149

Нормандское завоевание Англии – вторжение в 1066 году в Англию армии Вильгельма Завоевателя, герцога Нормандии, и последующее подчинение страны.

150

Гай Марий (158/157—13 января 86 года до н. э.) – древнеримский полководец и политический деятель.

151

Старинное напольное зеркало в поворотной раме для установки в наклонном положении.

152

Je ne sçais quoi – здесь: сама не знаю что (фр.).

153

Парюра – украшение.

154

Персонажи ирландской народной сказки «Гиблое место».

155

Àpropos de bottes – ни с того ни с сего (фр.).

156

Дуэсса – дочь Лжи и Позора в аллегорической рыцарской поэме «Королева фей» Эдмунда Спенсера (1552–1599), олицетворение вероломства и фальши.

157

Soupirant – воздыхатель, поклонник (фр.).

158

Ричмал Мангнелл (1769–1820) – англичанка, директриса и автор знаменитого школьного учебника. Первое издание ее «Исторических и прочих вопросов для использования молодыми людьми» (1798 г.) было опубликовано приватным образом и под вымышленным именем для использования в школе.

Content

Элизабет Гаскелл
Жены и дочери

Глава 1. Рассвет знаменательного дня

Глава 2. Новенькая среди важных людей

Глава 3. Детство Молли Гибсон

Глава 4. Соседи мистера Гибсона

Глава 5. Телячьи нежности

Глава 6. Визит в Хэмли

Глава 7. Предвестники несчастья

Глава 8. Опасность надвигается

Глава 9. Вдовец и вдова

Глава 10. Кризис

Глава 11. Попытка подружиться

Глава 12. Подготовка к свадьбе

Глава 13. Новые друзья Молли Гибсон

Глава 14. Молли берут под покровительство

Глава 15. Новая мама

Глава 16. Новобрачная у себя дома

Глава 17. В Хэмли-холл приходит беда

Глава 18. Тайна мистера Осборна

Глава 19. Приезд Синтии

Глава 20. Визитеры миссис Гибсон

Глава 21. Сводные сестры

Глава 22. Неприятности старого сквайра

Глава 23. Осборн Хэмли обдумывает свое положение

Глава 24. Скромный ужин миссис Гибсон

Глава 25. Холлингфорд приходит в волнение

Глава 26. Благотворительный бал

Глава 27. Отец и сыновья

Глава 28. Соперничество

Глава 29. Партизанская война

Глава 30. Методы старые и новые

Глава 31. Покорная кокетка

Глава 32. Грядущие события

Глава 33. Радужные перспективы

Глава 34. Ошибка влюбленного

Глава 35. Материнские маневры

Глава 36. Домашняя дипломатия

Глава 37. Непредвиденная случайность, или что из нее вышло

Глава 38. Мистер Киркпатрик, королевский адвокат

Глава 39. Тайное становится явным

Глава 40. Молли Гибсон вздыхает свободно

Глава 41. Тучи сгущаются

Глава 42. Разражается гроза

Глава 43. Признание Синтии

Глава 44. Молли Гибсон приходит на помощь

Глава 45. Сердечные тайны

Глава 46. Холлингфорд сплетничает

Глава 47. Скандал и его жертвы

Глава 48. Невинная грешница

Глава 49. Молли Гибсон обретает защитника

Глава 50. Синтия оказывается в безвыходном положении

Глава 51. Беда не приходит одна

Глава 52. Горе сквайра Хэмли

Глава 53. Незваные гости

Глава 54. Молли Гибсон воздают должное

Глава 55. Возвращение странствующего возлюбленного

Глава 56. Прощай, старая любовь; здравствуй, новое чувство!

Глава 57. Свадебные визиты и прощание

Глава 58. Возрождающиеся надежды и радужные перспективы

Глава 59. Молли Гибсон в Хэмли-холле

Глава 60. Признание Роджера Хэмли

Послесловие (от редактора журнала «Корнхилл мэгэзин»)

Примечания