Эйлин О’Коннор

О людях, котах и маленьких собаках: [авторский сборник]

Серия «Елена Михалкова: Проект “Записки на полях”»

Дизайнер Виктория Лебедева

Художник Екатерина Белявская

© Михалкова Е., 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

О людях, котах и маленьких собаках, или Здравствуй, дорогой всяк!

«Здравствуй, дорогой всяк!» Такими словами начиналось мое обращение к читателям, когда я только завела свою собственную страницу в Живом Журнале и обдумывала, что написать в самом первом посте. Пост этот назывался «Всяк сюда входящий».

С тем, что именно я хочу сказать, сложностей не возникло. А вот над ником пришлось задуматься всерьез.

Мой детективный псевдоним – Елена Михалкова – меня не устраивал. Под ним публиковались книги, и тянуть его за собой в сеть мне не хотелось. Назваться настоящей фамилией? Слишком высокая степень открытости для меня в те времена, да, пожалуй, и сейчас.

И тогда я вспомнила.

В одном из неопубликованных рассказов об английской гувернантке миссис Норидж у меня был персонаж: ирландская кухарка по имени Эйрин О'Коннел. Рыжая толстая бесшабашная женщина лет сорока, веселая и дерзкая, больше всего в жизни любящая поесть, выпить и устроить какой-нибудь масштабный тарарам. Далеко не глупая, неплохо разбирающаяся в людях, страдающая из-за собственного вспыльчивого характера. Впрочем, не умеющая долго наслаждаться страданием, как и все жизнелюбивые люди.

Эйрин была мне по душе. Яркая, самобытная и смелая, обладающая теми чертами, которых не хватало мне самой.

Но назваться ее именем было бы форменной наглостью. Я не соответствовала этой одежке. Можно влезть в сапоги-скороходы, если хочешь бежать далеко и быстро, но ведь взмолишься о пощаде на третьем километре.

И тут решение пришло само. Смягчим «эр» в имени Эйрин: пусть вместо нее появится Эйлин. А вот ирландские корни и любовь к зеленому цвету оставим. Так Эйлин О'Коннор появилась на свет и написала: «Здравствуй, дорогой всяк!».

Со временем оказалось, что в ней гораздо больше от меня настоящей, чем от выдуманной ирландской кухарки. Что она умеет грустить и не желает этого скрывать, хотя я надеялась, что этому помешают ее легкомыслие и природная жизнерадостность. Но куда больше она любит вкусно поесть, пошутить и подурачиться.

И, конечно, она любит котов.

В этот сборник вошли ее рассказы и наблюдения за четыре года.

О людях

Про Ёжика по имени Гоша

То, что они жили в одном городе, ничего не меняло. Сонечка не звонила и не писала, лишь изредка отвечала на смс-ки, которые Наталья Сергеевна отправляла раз в четыре дня. Не чаще – чтобы, упаси бог, не надоесть.

Отголоски далекой Сонечкиной жизни доносились до нее издалека: Сонечка все лето провела на даче; Сонечка занимается бальными танцами; Сонечке завели собаку. Даже эти скупые крохи Наталья Сергеевна узнавала не от девочки, а от ее матери – молодой нервозной женщины, после развода с упоением возненавидевшей не только бывшего мужа, но и его мать.

«Здравствуй, Соня! Сегодня в парке я видела двух белок, они кидались желудями. А потом маленький терьер загнал их на дерево. Как твои дела? Люблю тебя и очень скучаю. Бабушка».

«У меня все нармально».

Заразила ли оскорбленная Татьяна девочку своей ненавистью, или всего лишь привила ей штамм безразличия? Два года единственной ниточкой, связывавшей Соню и Наталью Сергеевну, были короткие телефонные послания: бесконечная односторонняя мольба о любви, телеграфная повесть об опустевшем доме, в котором от живых людей остались только фотографии. Сын Натальи Сергеевны сразу после развода уехал в другую страну, где с глухим облегчением забыл и дочь, и мать.

«Здравствуй, Сонечка! Сегодня я не удержалась и купила тебе прелестную куклу. Она разговаривает и поет колыбельные! Надеюсь, ты как-нибудь приедешь ко мне в гости, и тогда я подарю ее тебе. Бабушка».

«Я ни люблю куклы».

«Наталья Сергеевна, я устала повторять! Она не желает вас видеть!» Один раз откуда-то из глубины комнаты в телефонную трубку просочился детский голос, однообразно бубнивший: «Не хочу! Пусть она не приходит! Не хочу!»

Наталья Сергеевна выронила телефон и долго стояла над пищащим аппаратом, глядя на расплывающиеся обои.

«Дорогая моя Соня, у меня завелся игрушечный динозавр! Не знаю, любишь ли ты динозавров. Этот очень смешной, он умеет шевелить ушами. Что скажешь? Люблю тебя, обнимаю. Бабушка».

«Мне ни нада».

Ежа она встретила в конце июня, возвращаясь с планерки через лесопарк. Ёж был бородат и солиден, и для полного сходства с директором их музейного подразделения ему не хватало только портфеля. Он скрылся в кустах, а Наталья Сергеевна пошла своей дорогой, думая, что на последние десять сообщений Сонечка ничего не ответила.

Но сегодня был как раз четвертый день, и, вернувшись домой, она взяла телефон и набрала, не задумываясь:

«Милая Соня, у меня новость. В моей квартире поселился ёжик! Пришел сам. Назвала… – тут Наталья Сергеевна перевела взгляд на телевизор, где повторяли «Москва слезами не верит», и закончила: – …Гошей».

– Он же Гога, он же Жора, – вслух сказала она, следя глазами за Баталовым.

Подумала немного и дописала:

«Гоша удивительный! Он умеет улыбаться, представляешь? Обнимаю. Бабушка».

Телефон пискнул минуту спустя, и Наталья Сергеевна вздрогнула от неожиданности. Это просто спам. Конечно же, спам. Соня никогда не отвечает сразу.

«А што ищо он умеет?»

Первым порывом Натальи Сергеевны было приписать ежу все мыслимые способности. Но горе сделало ее осмотрительной. Бережно взяв лишь один драгоценный камешек, она осторожно прикрыла волшебную дверцу, за которой сияли несметные сокровища.

«Еще он умеет ставить колючки дыбом. Остальное я тебе завтра напишу, хорошо?»

Соня не ответила, но душа Натальи Сергеевны все равно наполнилась радостью.

Ночью она проснулась от ужасной мысли: краткий разговор ей приснился, как приснился и ёж на тропинке в лесопарке. Наталья Сергеевна схватила телефон.

«А что ищо он умеет?»

Она откинулась на подушку и чуть не заплакала от облегчения.

«Соня, здравствуй! Сегодня выяснилось, что Гоша пытается читать. Я положила перед ним книжку, и он носом перелистывал страницы».

Тишина, тишина, тишина… Видимо, она написала что-то не то. Или Татьяна увидела смс-ку и жестоко высмеяла тупую бабку.

Взззз! Вззз! – завибрировал телефон.

«А што он четал?»

Наталья Сергеевна перевела дыхание.

«Он читал замечательную книжку, называется “Динка”. Написала ее Осеева. Ты читала, Сонечка?»

На этот раз пришлось ждать так долго, что она успела многократно раскаяться в своей выдумке. Татьяна, несомненно, сказала девочке, что ее бабуля – старая шизофреничка, и подробно объяснила, что это значит. Впрочем, нет, она всегда любила упоминать про стариков в маразме. Вряд ли для Натальи Сергеевны будет сделано исключение. «Назойливая маразматичка», – отчетливо проговорил в ее голове звенящий от ненависти голос.

Вззз!

«Не четала. Там про интересное? А што Гоша ест?»

С этого дня ёж прочно вошел в жизнь Натальи Сергеевны. О нем была ее первая мысль после пробуждения, а перед сном он приветственно махал ей лапой, обещая вернуться завтра. Удивительные его способности открывались каждый день.

«Дорогая Соня, очевидно, мне достался цирковой ёж. Чем еще объяснить, что он умеет кружиться под музыку? Наверное, сбежал от злого дрессировщика».

Месяц спустя переписка была в самом разгаре. Ёж уже приносил тапочки и имел ярко выраженные гастрономические пристрастия. Прославленный писатель, с каждой новой главой своего романа мастерски удерживающий внимание искушенного читателя, выглядел бы жалким плагиатором некрологов по сравнению с Натальей Сергеевной. Она вдохновенно держала интригу. Грамотно усиливала напряжение. Разворачивала борьбу характеров (у нее получилось научить ежа ходить в лоток, но ёж отстоял свое право мыть ноги в миске с молоком). На широкой колючей спине трудолюбивое животное тащило груз невысказанных слов и призрачных надежд, и Наталья Сергеевна с замиранием сердца ощущала, что ниточка, почти перетершаяся за два года, понемногу становится прочнее.

Конец роману в письмах был положен внезапно.

– Соня хочет приехать к вам в гости, – сказали в трубке сухо и холодно. – На три дня.

Это было фиаско. Отказать Наталья Сергеевна не могла – да и как можно, когда два года она мечтала лишь о том, что прозвенит звонок и смешливое золотое дитя, кудрявая девочка, когда-то насильно вырванная из ее жизни, переступит порог ее дома. Согласиться – значит раскрыть ее жалкий обман.

Соня ей этого не простит. Наталья Сергеевна понимала, что только благодаря ежу она вытащила счастливый билет.

– Наталья Сергеевна, что с вами? – испуганно спросила коллега. – На вас лица нет. При– сядьте-ка…

Измерили давление, и результат оказался таков, что начальство немедленно отправило Наталью Сергеевну на больничный. «Недельку дома посидите, отдохнете, восстановитесь». Наталья Сергеевна молча кивала – у нее дрожали губы. Перед глазами стояла картина: звонок, она открывает дверь – и девочка мчится от нее прочь, убегает все дальше и дальше, на этот раз навсегда.

Вернувшись домой, Наталья Сергеевна достала непочатую бутылку водки, которую держала в лечебных целях, трясущимися руками нацедила полную рюмку и залпом выпила. Подействовал не столько сам напиток, сколько ритуал – понемногу Наталья Сергеевна пришла в себя и обрела способность рассуждать.

Итак, ежа нет – это непреложный факт.

О, если бы силой мысли она могла вызвать к жизни проклятое животное! Но даже самого горячего желания было недостаточно для материализации Гоши, умевшего приносить тапочки, читать книги и кружиться под звуки вальса.

Какой попало ёж не подойдет, и это тоже факт. Девочка непременно захочет увидеть героя их романа по переписке.

«Господи, пусть хотя бы тапочки приносил, и хватит с него!» – мысленно простонала Наталья Сергеевна.

Солгать, что ёж убежал? Представив, с каким злорадством будет разъяснен ее обман торжествующей матерью девочки, она содрогнулась.

Но следом за способностью соображать к ней вернулась и способность действовать. До приезда Сонечки оставалось совсем немного. Надо торопиться.

Час спустя Наталья Сергеевна в своей самой эффектной летней шляпе выходила из такси перед большим круглым зданием, увенчанным стеклянным куполом. «Новая программа! – гремели афиши. – Только у нас!» С заклеенной тумбы скалились гривастые львы, били копытами мускулистые лошади, слоны вздымали хоботы – и под всем этим безумным звериным великолепием скромная надпись обещала: «А также дрессированные ежи».

– Поймите, я его верну! – клялась Наталья Сергеевна, умоляюще прикладывая руки к груди. – Всего на три дня!

– Я вам в тысячный раз говорю! – побагровевший толстяк едва сдерживался, чтобы не вышвырнуть ее из кабинета. – Мы не раздаем своих животных!

– У вас их двадцать!

– И все двадцать тупые, как полено! – заорал он. – Поголовно! Козинцев ими жонглирует, но с таким же успехом мог бы подкидывать репьи! А вы… вы… Нет, это смешно!

Он упал в кресло, обмахиваясь платком.

– На три дня, – проникновенно сказала Наталья Сергеевна. – Любые деньги. Умоляю!

…В вестибюле, понуро бредя мимо гардероба, она вдруг краем глаза заметила высокую фигуру, следующую за ней. Фигура нарочито шаркала, сутулилась, и голову ее венчала дурацкая летняя шляпа со скособоченными полями. Передразнивание было столь явным, что Наталья Сергеевна обернулась и гневно уставилась на преследователя.

Это была она сама. Отражавшаяся в одном из бесконечных зеркал вестибюля.

Наталья Сергеевна несколько минут потрясенно смотрела на себя, и наконец ее губы тронула горькая усмешка. Сумасшедшая старуха в нелепом головном уборе, устаревшем на добрых двадцать лет… Реликтовый выползень, как называл таких ее сын.

Но ведь она еще не старая!

Старая, сказали зеркала. Старая и жалкая.

Наталья Сергеевна вспыхнула, торопливо сняла шляпку и вышла, на ходу сминая ее в сумочке.

Следующей ее целью стала кирпичная пятиэтажка на окраине города, окруженная мусорными кучами, неумолимо смыкавшими ряды. Сквозняк шнырял между ними и копался в объедках. Наталья Сергеевна на всякий случай сверилась с газетой. «Питомник домашних ежей», – обещало краткое объявление. Адрес был правильный.

Вонь ударила в нос, едва она зашла в подъезд, и не привычный смрад мусоропровода, а тяжелый звериный дух.

Не открывали долго. Наталья Сергеевна звонила, звонила, звонила, и в конце концов ей стало казаться, что из-под двери наружу через незаметные глазу щели сочится зловоние, обретая отчетливый грязно-желтый цвет.

Наконец внутри завозилось. Дверь распахнулась, и мужчина в трико уставился на Наталью Сергеевну мутным левым глазом. Правый заплыл и поражал многоцветной синевой.

– Чо?

– Здравствуйте, – с трудом сказала Наталья Сергеевна, стараясь не дышать. – Я по объявлению. У вас есть ежи?

Хозяин выдал несколько идиом, свидетельствующих о том, что ежи, безусловно, есть, но их существование омрачает его и без того полную тягот жизнь.

– …до хера, – закончил он и, пошатываясь, отступил.

Наталья Сергеевна осторожно шагнула внутрь.

Вдоль стен громоздились клетки. Отощалые кошки, подбитые тусклые вороны, хорек с безумным взглядом – она миновала их всех и наконец, остановилась возле ежей.

Грязные косматые шары неподвижно лежали на слипшихся от мочи опилках.

– По стольничку отдам, – прохрипели сбоку. – Двух за полторашку.

Наталья Сергеевна развернулась, обогнула мужчину, стараясь ни до чего не дотрагиваться, и вышла.

На Птичий рынок она добралась, когда уже смеркалось, и долго бродила среди павильонов, отворачиваясь от замусоленных котят, щенков и ярких, как тропические фрукты, попугайчиков.

Ёж нашелся у самого выхода.

– Умный, умный, – заверила, улыбаясь, милая пожилая женщина. В глубине рта предостерегающе сверкнул золотой зуб. – Берите, не пожалеете.

Наталья Сергеевна молча достала кошелек.

Дома ёж нехотя выбрался из корзинки и мрачно удалился под батарею.

Двигался он нетвердыми шагами, часто останавливался и вздыхал, словно преисполнившись невыносимого отвращения ко всему окружающему. К мясу и молоку оказался безразличен, до сырокопченой колбасы не снизошел. Под батареей он долго кряхтел, вонял и наконец уснул.

Наталья Сергеевна посмотрела на тапочку, приготовленную для уроков дрессировки, и засмеялась.

Утром, еще до завтрака, она положила ежа в корзину и быстро дошла до лесопарка. Выпущенный на траву, ёж некоторое время озадаченно сидел, а затем двинулся к ближайшим кустам.

Наталья Сергеевна посмотрела ему вслед и заплакала – первый раз за эти два года. Слезы, не принося облегчения, все лились и лились, платок промок насквозь, воротник блузки набух от соленой влаги, и она все плакала и плакала, и со слезами вымывались из нее мечты о тихой счастливой жизни рядом с девочкой, растущей на ее глазах, о воскресных походах в театр, о совместных прогулках в осеннем парке и засушенных листьях, которые так хорошо доставать зимой из объемной энциклопедии, о чтении вслух, о руках, обнимающих ее перед сном, о легком дыхании ребенка, уснувшего в ее кровати.

Наконец она обессилела и замолчала. Ёж сидел под кустом, равнодушный к ее горю. Затем встал, сделал шаг, повалился набок и издох.

Наталья Сергеевна вытерла слезы и озадаченно подошла ближе.

Ёж, без сомнения, был мертв.

Не меньше минуты она бессмысленно смотрела на него. И вдруг, пронзенная внезапной мыслью, кинулась к расслабленному тельцу, схватила его и бросилась домой, забыв корзину и не ощущая боли в исколотых пальцах. Она промчалась мимо соседки, не заметив ее, и диковато рассмеялась в ответ на приветствие консьержки.

– Наталья-то наша совсем тю-тю, что ли? – вполголоса поделилась соседка.

Но Наталья Сергеевна была вовсе не тю-тю. Измученный ум ее впервые за последние сутки работал как никогда быстро и ясно.

Когда два часа спустя в квартиру позвонили, Наталья Сергеевна распахнула дверь. Лицо ее было залито искренними слезами, а в голосе звучало неподдельное страдание, когда она, протянув коробку с ежом, горестно всхлипнула:

– Сонечка! Гоша погиб!

Девочка, широко раскрыв глаза, уставилась на ежа. По лицу ее пробежала молниеносная гамма чувств: оторопь, недоверие, изумление, ужас… И сменилась сочувствием.

– Бабушка! – заплакала Соня и бросилась обнимать Наталью Сергеевну.

Они похоронили ежа в дальнем тенистом углу парка, а на табличке написали: «Ёжик Гоша, лучший и умнейший из ежей». Соня своими руками посадила на могилке бархатцы, купленные возле метро, а Наталья Сергеевна выложила оградку из камней.

– Я с ним так и не познакомилась, – всхлипнула Соня.

– Я тебе все-все-все про него расскажу, – пообещала Наталья Сергеевна.

Следующие три дня прошли под знаком Гоши. Наталья Сергеевна в красках повествовала о его краткой, но выдающейся жизни, о его увлечениях и о героической смерти в зубах напавшего на нее свирепого пса. Соня слушала с открытым ртом и отказывалась засыпать без новой истории.

У Натальи Сергеевны открылся талант рассказчика. Девочка захлебывалась смехом, когда бабушка живописала его купание в ванной, и замирала от страха, когда Гоша учился ходить по натянутой веревке. Она три раза заставила повторить рассказ о том, как Гоша учил буквы, а после они вместе прочли «Динку» от корки до корки.

– Бабушка, это прекрасная книга! – очень серьезно сказала Соня. – Я понимаю, почему Гоша выбрал именно ее.

Мертвый ёж сплотил их так, как никогда не сплотил бы живой, ибо он был совершенен. Идеал, которого никому не дано достичь. Лучший из возможных ежей.

Перед отъездом, когда присланный Татьяной шофер уже убирал в багажник розовый чемоданчик, Соня порывисто обняла Наталью Сергеевну и долго не разжимала рук.

– Ты приедешь еще, Сонечка?

Девочка отстранилась и удивленно взглянула на нее.

– Бабушка, ты что! Конечно, приеду!

«Но ведь я теперь без Гоши…» – мысленно напомнила Наталья Сергеевна.

– Ты же теперь без Гоши, – совсем по-взрослому сказала Соня.

Когда машина скрылась за углом, Наталья Сергеевна перестала махать ей вслед и опустилась на скамейку.

– Реликтовый, значит, выползень, – вслух сказала она и тихонько засмеялась.

Она долго сидела, щурясь под лучами раннего солнца. Было тихо, спокойно и немного безжизненно, как бывает только городским летним утром на переломе к сентябрю, и где-то в глубине садов уже вызревала осень, Наталья Сергеевна больше не боялась ее. Будут кленовые листья в складках древней энциклопедии, и театр по воскресеньям, и шоколадное пирожное в их любимой кофейне, и тайны, и шепот, и смех, и вечное счастье.

Наконец она встала и медленно побрела в парк.

«Ёжик Гоша, лучший и умнейший из ежей» немного покосился. Пришлось поправить табличку, вернуть на место пару камешков, смытых вчерашним дождем и вырвать мелкую нахальную крапиву, пробивавшуюся среди бархатцев.

Наталья Сергеевна уже собралась уходить, когда вспомнила кое-что.

Она достала из сумки забытую шляпу, надела и старательно расправила смятые поля.

Про цефалоцереус

Алексей Николаевич увидел его на выставке опунций, куда забрел от нечего делать в перерыве между двумя скучнейшими семинарами. Увидел и застыл в изумлении.

Прямой, высокий, совершенно седой. Длинные белоснежные пряди волнисты, как наметенные ветром снежные барханы. Арцыбашев завороженно потянул к ним руку.

– Мущщина, читать умеем? – гнусаво спросили из-за прилавка. – Не трогать!

– Простите! – испугался Алексей Николаевич.

– Сами же уколетесь! А нас ругать будете!

– Я не… А что это?

Продавщица внимательно поглядела на аккуратного, застегнутого на все пуговицы Арцыбашева, схватившегося за дужку очков, и смягчилась.

– Цефалоцереус, – выговорила по слогам. – Взрослый уже.

Что кактус взрослый, Алексей Николаевич понял и сам. Не просто взрослый, а умудренный опытом, много повидавший и осмысливший. Такая седина могла быть у чародея или пророка.

Еще никогда прежде ни одно растение не производило на него такого впечатления. Казалось, кактус отрешенно созерцает творящуюся вокруг суету, не вовлекаясь, но внутренне все же несколько печалясь о своей участи. Разве здесь должен он быть, среди унылых агав и тычущих пальцами людей?

– Я его… приобрету. – В последний момент Арцыбашев проглотил пошлое «куплю». – Сколько с меня?

* * *

Дома Алексей Николаевич с трепетом в душе водрузил кактус на самое почетное место – на комод. Слева на комоде стояла фотография покойной матери, справа – блюдце с хохломской росписью, одно из двух, преподнесенных Арцыбашеву на двадцать третье февраля женщинами их отдела. Арцыбашев прижимал блюдцем квитанции.

Кактус высился строго и одиноко, как на горной вершине сосна. Арцыбашев встрепенулся и передвинул блюдце подальше. Подумал – и вовсе убрал в шкаф. Разухабистая хохлома не могла соседствовать с его величественным приобретением.

Он походил возле комода, то и дело поглядывая на кактус. Несколько раз повторил вслух: «Цефалоцереус. Цефало-цереус!»… Звучало почти как «трицератопс»: пугающе и веско.

«Поливать-то! – вздрогнул Арцыбашев. – Про поливать не спросил!» Он отыскал в Сети три статьи о цефалоцереусах, изучил их внимательнейшим образом и слегка успокоился. Поливать нужно было редко и понемногу.

Перед сном Алексей Николаевич подошел к кактусу и долго смотрел на него, сцепив ладони в замок и опираясь на них подбородком. Сквозняк из форточки шевелил мягкие седые пряди цефалоцереуса. Из-под них проглядывали иголки со стальным отливом.

«Невероятный», – думал Арцыбашев, переминаясь с одной босой ноги на другую в своей пустой квартире.

Он всегда ощущал квартиру как пустую. Даже когда находился в ней сам. Одно время, когда Арцыбашев еще пытался что-то изменить, он заводил разнообразных живых существ. По заверениям окружающих, разнообразные живые существа должны были помочь ему избавиться от пустоты.

Но не сложилось. Аквариумные рыбки передохли одна за другой. Подобранная на улице кошка ушла к соседке через балкон и сказала, что не вернется, и не просите, принудительное одиночество не для нее. Тогда Арцыбашев принес с Птички щенка, толстолапого и толстопопого, и даже приобрел для него миску и лежанку. Но щенок выл целыми днями и тревожил соседей. «Послушай, брат, – говорил ему по вечерам усталый Арцыбашев, – я ведь тоже, может, хочу выть, но держусь. И ты держись».

Какое там! Словно представив, что и ему предстоит прожить жизнь, подобную арцыбашевской, щенок рыдал с каждым днем все тоскливее. В конце концов соседи вызвали участкового. Участковый пришел один, а ушел – несколько неожиданно для всех, включая себя – со щенком под мышкой. Щенок сучил задними лапами и предвкушающе бил хвостом: участковый успел обмолвиться, что у него трое детей.

Закрыв за ними дверь, Арцыбашев сел на пол возле миски и погрузил руку в остатки щенячьего корма. Он долго сидел, перебирая клеклые кусочки и пытаясь представить, что на берегу моря играет влажными камешками, но ни черта у него не представлялось, и в конце концов, назвав себя идиотом, Алексей Николаевич пошел спать. Во сне он видел, что у него завелась стая ласточек и что он строит дом, который пахнет свежим ремонтом, а где-то на берегу моря бегают дети, из которых один, некрасивый мальчишка с белесыми бровями, все время оборачивается к нему.

Проснувшись утром, Арцыбашев первым делом побежал смотреть кактус. Тот стоял, выпрямившись, седой и строгий, но Алексею Николаевичу показалось, что сегодня он выглядит не таким неприступным, как накануне.

– День нынче хороший, – неопределенно поведал ему Арцыбашев. – Солнечный!

Кактус не возражал. Осмелев, Алексей Николаевич прикоснулся к пушистой макушке. Мягко! Мягко и тепло.

Арцыбашев попытался погладить кактус по голове, и тот предупреждающе кольнул иголками: попрошу без фамильярности, дождитесь брудершафта, голубчик. Алексей Николаевич с понимающим кивком отступил.

Как же его зовут?

– Дмитрий Олегович? – предположил Арцыбашев.

Нет, не то.

– Иван Иванович?

Совсем не то.

Арцыбашев, шевеля губами, смотрел на благородную седую гриву. И вдруг его осенило.

– Сигизмунд!

В глубине души торжествующе выстрелило: да! верно!

– Сигизмунд, значит, – улыбнулся Арцыбашев. – А я Алексей Николаевич. Очень приятно!

* * *

Так они зажили вместе – кактус и Алексей Николаевич. По утрам Арцыбашев делал зарядку под одобрительное молчание кактуса. По вечерам готовил ужин и рассказывал, что нового на работе. Алексей Николаевич никогда так много ни с кем не разговаривал, он вообще мало разговаривал, но с цефалоцереусом чувствовал себя непринужденно.

– Сегодня у Буянова день рождения отмечали, – рассказывал Арцыбашев, мелко рубя на доске зеленый лук. – Костюкова меня спрашивает: а вы что же не пьете, Алексей Николаич? Брезгуете с нами? Я ей отвечаю: так язва же, Ираида Семеновна. А она так, знаешь, губу верхнюю вздернула и на весь кабинет: «Нынешние мужчины без язвы уже и не мнят себя мужчинами!» К чему это она…

Лучок отправлялся в тарелку с куриным бульоном. Арцыбашев ставил суп на стол, осторожно переносил туда же кактус и садился ужинать. Теперь этот процесс занимал у него больше времени: трапеза в хорошей компании всегда неспешна.

– Я тебе говорил, что наши придумали? Корпоративный тренинг. Глупость, как думаешь?

Глупость, молча соглашался Сигизмунд, но сходить надо, иначе снова будут коситься.

– Да, правда, – вздыхал Алексей Николаевич. – Знаешь, как меня ираидины девицы называют за глаза? Голавль.

Отчего же голавль, молча удивлялся Сигизмунд.

– Тихий и невкусный, – в голосе Арцыбашева сквозила легкая горечь. – Неприятно, чего уж тут…

Но, проговаривая это вслух, чувствовал, что обида незаметно улетучивается. Цефалоцереус словно впитывал в себя то, что угнетало Арцыбашева, и засыпал Алексей Николаевич спокойно, не мусоля в голове разнообразную привязчивую ерунду.

Хотя ерунды не стало меньше. По-прежнему Костюкова, встречаясь с ним в столовой, нет-нет да кольнет гадостью. Как здоровье, Алексей Николаевич? Выглядите не очень, не очень… И вздыхает участливо, и губки свои, накрашенные чем-то блескуче-текучим, поджимает сочувственно. Арцыбашев чувствует себя дураком, мнется, краснеет. Девочки Костюковой подхихикивают сзади, и вот поди ж ты – взрослый человек, без пяти минут пенсионер, а хочется развернуться и убежать, как подростку. И берет Алексей Николаевич свой супчик с безрадостной вареной морковкой и забивается с ним в угол, надеясь, что там его не достанут.

По-прежнему старший из охранников, бородатый, с блеклыми рыбьими глазами, не узнавал его на проходной. Цедил, не глядя на Арцыбашева: «Документики предъявите». В комнатке за его спиной давился хохотом второй. Алексей Николаевич несколько раз пытался возражать, доказывал, что он тут уже двадцать лет работает, а когда совсем нестерпимо стало слышать этот гогот, даже пожаловался начальству.

«Я чо? – невозмутимо тянул вызванный для объяснений бородатый. – Я виноват, что у него лицо, это, незапоминающееся?» В конце концов начальство отечески похлопало охранника по плечу и подмигнуло Арцыбашеву: «Бдит наша стража! Уж не сердитесь на него».

Много подобного набиралось по мелочи. Но теперь по вечерам Алексей Николаевич выкладывал все с порога кактусу, и становилось легче.

– Не пойму, отчего охранник ко мне цепляется, – поделился как-то Арцыбашев. – Может, я его чем-то задел?

«Козлина твой охранник, только и всего», – мысленно припечатал Сигизмунд, но Алексей Николаевич услышал и внезапно прозрел. Прежде многократно перебирал, чем же мог обидеть человека. Не находил и ругал себя за слепоту и невнимательность. А тут вдруг понял, что ведь ничем, кактус прав.

На следующий день он, почти не останавливаясь на проходной, сунул дернувшемуся было к нему охраннику под нос свой пропуск одной рукой, а другой игриво потрепал по бороде.

– Э, э! Ты чо, охренел?! – вскинулся тот.

– Ме-е-е-е! – ответил Алексей Николаевич и пошел к лифту легкой походкой.

Определенно, с тех пор, как дома у него поселился цефалоцереус, жизнь стала налаживаться. Кактус не умирал, не сбегал к соседке и не махал хвостом из-под локтя участкового, то есть никаким способом не бросал Арцыбашева. Они вместе смотрели фильмы, которых у Алексея Николаевича имелась приличная коллекция. Незаметно пристрастились к шахматам. Сперва играли по вечерам, чтобы скоротать время, потом Алексей Николаевич не на шутку увлекся, раздобыл самоучебник и штудировал его за обедом, отмечая галочкой непонятные места.

– Да вы, Алексей Николаевич, шахматист! – насмешливо заметила Костюкова, узрев учебник. – Сами с собой играете, или к живым людям выходите хоть иногда?

– С умным человеком отчего бы не сыграть, – рассеянно отозвался Арцыбашев, который в эту самую минуту осмысливал параграф о миттельшпиле.

Ираида глянула на него диковато и отошла. Обыкновенно последнее слово оставалось за ней, но Алексей Николаевич вспомнил об этом только вечером, когда начал по привычке рассказывать обо всем цефалоцереусу.

Или вот с Мельниковым.

Никто в конторе не придавал значения мельниковским шалостям. Костюкова при виде очередной девицы, взятой на замену уволившейся, декламировала трагически: «Уж сколько их упало в эту бездну!» – чем вызывала дружный хохот окружающих.

Не смеялся только Арцыбашев. К юным глупеньким секретаршам он не испытывал ни симпатии, ни особой жалости. Но неопределенное чувство каждый раз мучило его, как если бы при нем долго и старательно давили жука. Не обязательно симпатизировать жукам, чтобы внутренне корчиться при виде этого процесса.

Мельников сперва ходил кругами вокруг очередной большеглазой красавицы. Потом улучал момент – и являлся. Безукоризненные манеры. Вальяжен и обходителен. Дивный, в голубую клетку клубный пиджак.

Юные секретарши чувствовали себя крепостными девками, обласканными проезжавшим мимо барином. Глаза их затуманивались. На губах рождалась мечтательная улыбка. И провожали они Мельникова такими взглядами, что Арцыбашеву, ей-богу, хотелось подойти и отвесить дурынде подзатыльник.

Мельников виделся секретаршам демоническим соблазнителем. Самых упорных осаждал так настойчиво и изощренно, что те, наконец, сдавались. Откуда дурочкам было знать, что, откупорив сосуд, Мельников не только полностью терял интерес к предмету своих воздыханий, но и выживал их из конторы, не чураясь никаких средств. «Попользованное мясцо» он не любил.

Арцыбашев на стену лез от бессилия. Пытался предупреждать девиц и закономерно не преуспел. Пробовал взывать к совести Мельникова, но лишь выставил себя на посмешище.

– Опять у Буянова новая секретарша, – однажды вечером мрачно сказал он кактусу. – Рыженькая, кудрявенькая. Мельников только что не облизывается. И ведь понимаю, что не мое дело, а все равно тошно. Что? Нет, очень старательная. Бегает, всем угодить пытается. А что я могу? – внезапно рассердился он. – Нет, ты скажи! Под локоток ее и в уголок, нашептывать, какая Мельников сволочь? Так я это проходил. Кого? Я тебя умоляю! – Арцыбашев горько рассмеялся. – Для Ираиды это бесплатное развлечение. Они, если хочешь знать, у себя в бухгалтерии пари заключают: сколько очередная продержится….

Он еще долго спорил с кактусом, доказывал ему что-то и наконец, заявив, что не нанимался спасать безмозглых дев от ловеласа, оборвал разговор и ушел спать, вдребезги расстроенный.

Проснулся мрачнее тучи. Молча выпил свой кефир, нацепил очки и ушел, не попрощавшись с Сигизмундом. На троллейбусе не поехал, отмахал четыре остановки пешком. Но и это не помогло: в контору Арцыбашев явился взвинченным и злым.

И первым же человеком, который попался ему в коридоре, был лоснящийся Мельников.

– Какой-то вы, Алексей Николаевич, возбужденный! – с улыбочкой заметил он. – На нимфу нашу насмотрелись, а?

Указал на рыжие кудряшки, суетившиеся возле сломанного принтера. И подмигнул, подлец.

Арцыбашев шагнул к нему, взялся за отворот дивного в голубую клетку клубного пиджака и подтащил к себе. Зубы его клацнули.

– Все Вере Ионовне доложу! – страшным низким голосом сказал Алексей Николаевич.

В горле у него что-то булькнуло, но это не испортило впечатления. Мельников спал с лица.

Вера Ионовна была его законной супругой и по совместительству главой департамента котлов и печей в представительстве дьявола. Одно движение ее мизинца могло превратить жизнь Мельникова в ад. Раз в год Вера Ионовна появлялась на новогоднем корпоративе. Проплывала мимо сотрудников, каждого прощупывая опухшими глазками без ресниц. Всякий раз, встречаясь с ней взглядом, Арцыбашев зачем-то вспоминал, что свинья может сожрать младенца за семь минут.

– Номерок ее у меня имеется! – вдохновенно нес ахинею Арцыбашев. – Заспит она тебя ночью, Мельников!

Судя по по ужасу, мелькнувшему в голубых мельниковских глазах, это опасение сидело в нем давно. Щеки его сдулись и обвисли, лоб заблестел. Он попятился, наткнулся на кулер, вздрогнул и припустил прочь, сжимая в кулаке треснувший пластиковый стаканчик.

* * *

В тот вечер Арцыбашев признался Сигизмунду:

– Мне кажется, ты возвращаешь меня на основные пути.

Кактус, конечно, не понял, о чем он.

– Видишь ли… Много лет мне кажется, что когда-то моя жизнь пошла не так. Как будто переключили стрелку, и состав ушел на запасной путь. В отстойник.

Арцыбашев отвернулся к окну и нарисовал пальцем на запотевшем стекле рельсы.

– А самое удивительное, что я достоверно знаю, когда это случилось.

Кактус выжидательно молчал.

– А вообще глупость ужасная, – вдруг покраснел Алексей Николаевич. – Честное слово… Нет, правда, ерунда. То есть нет, не ерунда… Ах ты ж черт!

Палец пронзительно скрипнул по стеклу.

Алексей Николаевич помолчал, глубоко вздохнул – и решился:

– В общем, было это так. На день рождения сосед подарил мне мяч. Ты будешь смеяться, но это был лучший подарок в моей жизни.

Он подождал немного, однако Сигизмунд не смеялся.

– Мне исполнилось шесть. Мяч был красный, с ярко-белой полосой и тугой, как барабан. Я стучал по нему, а он звенел в ответ. Этот звук… от него во мне что-то переворачивалось внутри.

Арцыбашев подышал на стекло и нарисовал три кривых вагончика.

– В нашем дворе все играли в вышибалы. Меня не брали, потому что я был довольно затурканный пацан. Но с мячом, я знал точно, меня примут.

Цефалоцереус слушал очень серьезно.

– Я был ужасно счастливый в тот день. Все время держал мяч на руках, как котенка. После того, как гости разошлись, отпросился гулять. Уже начинало смеркаться. Во дворе почему-то никого не было. Я побежал на дальнюю площадку и там начал стучать мячом об стену трансформаторной будки. Как он летал! Как он звенел! – Арцыбашев заулыбался от воспоминаний. – Представляешь, сумерки, летний вечер, тополями пахнет до одурения, и я в одиночестве колошмачу своим мячом об стенку. А вокруг деревья стоят, огромные, внимательные, и такое ощущение, словно они будут здесь вечно смотреть на меня. Это все из-за мяча! Он слушался даже легкого прикосновения моей ладони. На два часа я стал повелителем двора! Да что там двора – повелителем города! Хозяином всего на свете! Невыразимое ощущение…

Алексей Николаевич провел по стеклу, стирая рисунок, и повернулся к кактусу.

– А потом я ударил слишком сильно. И мяч перелетел через будку. Знаешь, что у нас было за будкой?

Сигизмунд не знал.

– Детский садик. Я решил, что он залетел туда. Отыскал дырку в заборе, пролез через нее… Весь ободрался, конечно. Стемнело, я искал уже в темноте. Мяча нигде не было. Воспитатели в тот вечер не убрали игрушки, я то и дело натыкался на них и тихо поскуливал от разочарования. Потом начал реветь. Меня услышал сторож, поймал и отвел к родителям.

Арцыбашеву показалось, что кактус вздохнул.

– Нет, они не пошли искать со мной, – с грустной улыбкой сказал он. – Я так рыдал, что отец в конце концов отлупил меня и отправил в кровать. Он не понимал, как можно так убиваться из-за какого-то мяча, а я не умел объяснить, что это мой амулет. Да он и не стал бы слушать. Не помню, как я уснул. Наутро первым делом бросился на площадку, искал много часов, все закутки обшарил. Даже объявление вешал: «Пропал красный мяч с белой полосой! Нашедшему вознаграждение!» Но ты ведь понимаешь…

Кактус понимал.

– С того дня все пошло наперекосяк. Отец тогда сильно поскандалил с матерью, орал, что она воспитывает истерика. Мать пыталась заступиться за меня, и он ее ударил.

Арцыбашев потер лоб.

– Они развелись очень быстро. Мать отдала меня не в ту школу, куда собиралась, а в ту, что была ближе к дому. Я, кажется, рассказывал тебе, что это было за заведение. Окажись я в той, первой… Эх, да что теперь говорить!

Алексей Николаевич бережно расправил спутавшиеся седые пряди цефалоцереуса.

– Ну а дальше все понятно. На биофак не поступил – куда там после нашей дыры! Друзей не приобрел, семьей не обзавелся. Всю жизнь так и простоял на запасных путях. Пытался, конечно, выбраться. Даже в сплав по горной реке ходил дважды – помнишь, я тебе рассказывал? С женитьбой одно время затевался серьезно, пока не понял, что это ничего не изменит. Нельзя другим человеком дыры в себе затыкать. Только хуже выходит. Все равно один да один. Просвистела жизнь мимо, пролетела на всех парах. Если бы я не потерял тогда этот мяч! – вырвалось у Арцыбашева с отчаянной силой. – И ведь вроде смирился уже! А как посмотришь в парке на какого-нибудь плешивого хрыча вроде меня, который вот с таким малюсеньким карапузом гуляет и нос его сопливый вытирает…

Он замолчал. Молчал и цефалоцереус.

– Такое счастье, что я тебя встретил, – неловко сказал наконец Алексей Николаевич. – Ты не представляешь, каково это все…

Он махнул рукой и отвернулся.

* * *

В санаторий Арцыбашева отправила его врачиха. Боевая тетка, равно ненавидевшая больных и здоровых, в глубине души не выносила Алексея Николаевича чуть меньше, чем прочих пациентов.

– Три недели! – рявкнула она, изучив его анализы. – От сих до сих! – дважды рубанула ребром ладони по столу, обозначив отрезок. – Или желаете в больницу загреметь со своей язвой?

Арцыбашев заикнулся, что длинный отпуск ему никто не даст, начальство не позволит…

– Неча меня вашим начальством пугать! Я пуганая! Лечиться, лечиться и еще раз лечиться, как завещал великий – кто?…

– Авиценна? – робко шепнул Арцыбашев.

– Никто не завещал! – злобно отрезала тетка. – Потому и мрут все на десяток лет раньше положенного!

К удивлению Арцыбашева, отпуск ему подписали, едва только узнали о причине.

– Лечитесь, Алексей Николаевич, лечитесь, – тепло напутствовало начальство. – Язва – вещь такая… С ней шутки плохи.

Вечером Арцыбашев в тревоге расхаживал по квартире.

– А я не хочу оставлять тебя одного на три недели! Считай, что я параноик! А если воры? Да мало ли что может случиться… Окно выбьют хулиганы!

Он представил, как возвращается домой и находит Сигизмунда по макушку в жестком февральском снегу, нанесенным через разбитое окно.

– Нет-нет, и не уговаривай! Один ты не останешься.

Ираида Семеновна если и удивилась его просьбе, то ничем этого не показала. Арцыбашев, запинаясь, объяснил, что у соседей животные и дети, а в офисе оставить – тоже не вариант. Уронят, сломают.

– Разумеется, Алексей Николаевич. Не беспокойтесь. Буду заботиться о вашем питомце, как вы о нашем коллективе.

И, увидев непонимающее лицо Арцыбашева, пояснила с улыбкой:

– Вы ведь позаботились об этой девочке, Куликовой. Не скромничайте, Мельников мне все рассказал. Знаете, я вас понимаю, Алексей Николаевич! Она и впрямь очень милая.

В глазах Ираиды Семеновны блеснуло что-то странное. Но Арцыбашев не придал этому значения.

Три недели он безропотно выполнял все назначения врачей – и тосковал. Гуляя вокруг корпуса, лежа под капельницей или стоя в очереди за диетическим салатом, Алексей Николаевич мысленно рассказывал Сигизмунду, как идут дела. Дважды, пересилив неловкость, звонил Ираиде. У нас все благополучно, пела в трубку Костюкова. В разговоре возникали долгие паузы, набухавшие неловкостью, потому что о чем говорить, кроме самочувствия кактуса, Арцыбашев не знал, а Ираида молчала и как будто чего-то ждала. Наверное, благодарности! Он сбивчиво благодарил и облегченно вешал трубку.

Санаторий, бывший ведомственный, оказался на удивление хорош. И врачи были грамотные, и медсестры с пониманием. Номера, конечно, сиротские, с казенным запахом старого белья, но что с того, когда вечером снег летел с небес тихо-тихо и толстые елки ловили его широко расставленными лапами, а утром наст искрился, как люстра в ДК имени Бринского, куда маленького Арцыбашева мама водила на Новый Год.

Арцыбашев старался радоваться. Но было тяжко, как барсуку, вытащенному из родной норы. Остро хотелось домой, и не просто хотелось, а ощущалось как физиологическая потребность организма.

В день отъезда Алексей Николаевич первым стоял у дверей рейсового автобуса. Всю дорогу домой протаивал дырочку в заиндевевшем окне и улыбался. Чувствовал он себя после всех процедур, надо признать, отлично.

Он не стал даже заезжать домой, а сразу от станции взял такси и помчался к костюковскому дому.

– Этот мир придуман не нами! – фальшиво пел Арцыбашев, шагая по лестнице на пятый этаж. – Этот мир придуман не мной!

Ираида распахнула дверь. Иссиня-черный халат шелково лоснился, маки на подоле полыхали алым. Арцыбашев даже заморгал.

– А, Алексей Николаич! Минуточку!

Сверкнула белыми зубами и уплыла вглубь квартиры.

– Вот ваше растение! Между нами, девочками, кактусовод из вас никудышный.

Арцыбашев поднял на нее непонимающий взгляд. Где Сигизмунд?

– Он у вас был весь сухой, – пояснила Костюкова. – Чаще надо поливать.

Арцыбашев поморгал. Поливать?

– Внимательнее надо быть, Алексей Николаич, внимательнее!

Арцыбашев снова уставился на опавшую коричневую массу в горшке – и окаменел.

– Что… где… – прохрипел он, когда обрел способность говорить.

– По-моему, без этих ужасных волос он даже симпатичнее, – с беззаботной улыбкой сказала Ираида.

– Где… мой… кактус…

– Вот же он. Не узнаете?

– ЧТО ВЫ С НИМ СДЕЛАЛИ?!

– А что это вы так кричите, Алексей Николаич? Я вам не Мельников, на честь вашей зазнобы не покушалась. Держите себя в руках!

Улыбка застыла на ее лице, как приклеенная.

Алексей Николаевич взял горшок с погибшим цефалоцереусом и, тяжело дыша, пошел вниз по лестнице. Язва в желудке скрутилась – и вдруг развернулась, как пружина.

– Лифт работает! – вслед ему любезно сообщила Ираида Семеновна.

Арцыбашев не слышал. У него звенело в ушах.

Он прошел тысячу триста восемьдесят пять этажей, прежде чем добрался до наружной двери и распахнул ее. Ветер снежной пятерней толкнул его в лицо. Снаружи мела пурга, такси расплывалось вдалеке и все вокруг расплывалось, пока Арцыбашев шел, шел, шел…

– Э, отец!

Кто-то подхватил его под руку. Дернул куда-то вверх.

– Ты что, отец? А ну вставай! Пьяный, что ли, сука?

Его покачали взад-вперед.

– Це…фа… – слабеющим голосом выговорил Арцыбашев.

Охлопали по карманам, расстегнули пальто.

– Какое нахрен цефа? Валокордин там или чего? Слышь, отец, не молчи! Где лекарство у тебя? Да выпусти ты эту срань! Вцепился, епта!

– Домой… – прошептал Алексей Николаевич, прижимая к себе мертвого цефалоцереуса. – Домой отвезите меня, пожалуйста.

* * *

На следующее утро вахтер в Институте физиологии растений подозрительно поглядывал на странного визитера. Человек этот, немолодой, тощий, сутулый, в круглых очках и криво намотанном шарфе, отирался возле проходной с семи часов. К животу он прижимал какой-то сверток. Время от времени лицо его искажала гримаса боли, и тогда человек негромко стонал и сгибался пополам.

Наблюдая за ним, вахтер окончательно убедился, что видит психованного. Он уже поднял трубку, чтобы вызвать милицию, но тут псих узрел кого-то в дверях и бросился навстречу с криком:

– Профессор Блейзе! Профессор Блейзе!

Вахтер с чувством выругался.

– Профессор Блейзе, умоляю!

С ловкостью фокусника психованный размотал сверток, отшвырнул бумагу в сторону и сунул под нос профессору какой-то горшок.

– Эт-то еще что такое? – брезгливо отшатнулся тот.

– Цефалоцереус! Прошу вас, помогите!

Послав к черту милицию и обругав себя идиотом, вахтер помчался выручать профессора.

Псих оказался на редкость цепким. Он уворачивался от вахтера, уворачивался от прибежавшего лаборанта и при этом ухитрялся все время виться вокруг Якова Блейзе, который с сердитым видом рыскал по карманам в поисках пропуска.

– Славно начинается утро, – бормотал Блейзе. – Просто чудно… Да не суйте вы мне под нос свою гадость!

– Умоляю! – выкрикивал умалишенный. – Только посмотрите! Вы лучший специалист, я знаю! Пожалуйста!

В конце концов его оттащили в сторону. Лаборант, хмурясь, принялся звонить в милицию, а Блейзе наконец прошел через турникет и направился к лестнице, на ходу раздраженно срывая пальто, все в мокрых пятнах от снега.

– Профессор! – закричал псих ему вслед, вырываясь из лап вахтера с неожиданной силой. – А вдруг он не погиб! Любые деньги!… Все, что хотите!

Блейзе решительно завернул за угол.

– Погиб… – повторил псих, и вдруг заплакал.

От растерянности вахтер выпустил его.

Псих никуда не побежал. Он стоял, покачиваясь, закрыв глаза, и по лицу его текли слезы.

Из-за угла той же решительной походкой вышел Блейзе.

– Черт бы вас побрал! – хмуро сказал он. – Показывайте ваш цереус.

___________

Дома Арцыбашев развернул стерильную марлю, натолок активированного угля и натянул хирургические перчатки. Он был очень бледен. Язва время от времени пыталась поднять змеиную голову. Подожди, просил ее Арцыбашев. Дай мне немного времени, а потом делай что хочешь.

«Цереус ваш сгнил к чертовой матери. Его каждый день поливали. И что вы от меня теперь хотите? Чуда?»

Арцыбашев вытащил купленный в аптеке скальпель и начал срезать гниль с кактуса. Он очищал его очень медленно, двигаясь наощупь в гнили и слизи, перемешанной с землей.

«Никаких гарантий, что это поможет! Я вам не господь бог!»

Возле основания цефалоцереуса Арцыбашев обнаружил твердую пластинку толщиной не больше двух сантиметров.

«Купите уже новый кактус и забудьте об этом!»

Арцыбашев очистил твердую ткань и тщательно промыл под водой.

«Матвеев, выдай человеку пакет с песком! Ты же видишь, он не успокоится».

Арцыбашев присыпал один срез истолченным углем. Положил на стерильную марлю. Ошметок кактуса выглядел абсолютно нежизнеспособным. Просто зеленый кружок размером с подушечку его пальца.

«Проветриваемое помещение, без сквозняков, комнатная температура… – четыре раза повторил про себя Арцыбашев. – Не забыть припудрить корнеобразователем».

Он очень осторожно высыпал в миску порошок, который вручил ему Блейзе, и принялся за работу.

Час спустя Арцыбашев бессильно опустился на стул и отодвинул уже ненужный уголь. Во рту пересохло. Перед глазами мельтешили мошки, время от времени слипаясь в сплошную серую пелену.

– Теперь можно, – сказал Арцыбашев язве и скрутился в узел от жгучей боли.

* * *

Весна выдалась ранняя и сухая. Снег не таял, а сползал, как съежившаяся змеиная шкура. Трава перла из-под него дурниной, словно боясь не успеть прожить лето.

Алексей Николаевич возвращался домой с очередного собеседования. На скамейке у подъезда горбились две старухи. Одну из них Арцыбашев изредка встречал в компании толстой девочки с диатезными щеками, очевидно, внучки. Вторая, вся в складках кожи, как престарелая игуана, по слухам, держала у себя дома дюжину подобранных кошек. За ней всегда тянулся шлейф аромата кошачьей мочи.

Обе сухо кивнули Арцыбашеву.

«Мой портрет лет через двадцать, – думал он, идя мимо игуаны. – Если доживу».

За прошедшее время Алексей Николаевич не то чтобы привык, что больше ему не с кем разговаривать – привыкнуть к этому было невозможно. Но он смирился. «Запасной путь, главный… – отстранено думал Алексей Николаевич. – Никакой я не поезд. Может, я – рельсы. Или трава, пробивающаяся между ними».

Он вспомнил, как в детстве жил от лета до лета. Все, что в промежутке, нужно было просто перетерпеть.

«Скорее бы май».

С того дня, как Арцыбашев вышел из больницы, он не прикасался к ошметку, оставшемуся от кактуса. Тот так и лежал на шкафу в блюдце, полном сухого чистого песка. Блейзе предупредил: если через месяц не будет никаких изменений, значит, ничего не получилось.

Вышло, как предсказывал профессор. Но выкинуть останки у Арцыбашева не поднималась рука.

Он привычно поставил вариться суп. Пока под крышкой тихо булькали овощи, взял влажную тряпку и прошелся по запылившимся поверхностям.

Стол. Телевизор. Комод.

На комоде стоял портрет покойной матери в рамке и блюдечко хохломской росписи, которым Арцыбашев прижимал квитанции. Протирая под ним, Алексей Николаевич вдруг вспомнил Ираиду. Рука его дернулась – и блюдце полетело на пол.

Дзынь!

Он сокрушенно уставился на осколки. Как ни крути, это была память не только об Ираиде.

Выбросив разбитое блюдце, он некоторое время осматривался, пытаясь найти ему замену.

Арцыбашев был человеком глубоко укорененных привычек. Попробовал использовать старую чашку – не понравилось. Чашка торчала на комоде как дура и вносила диссонанс.

Арцыбашев поморщился и вдруг вспомнил, где есть еще одно блюдечко.

Сначала эта мысль испугала его. Но чем дольше он стоял, раздумывая, тем сильнее убеждался, что его идея – правильная.

Сколько можно притворяться, что все еще может вернуться?

Сколько можно обманывать самого себя?

Арцыбашева охватила странная жестокая решимость. Кактусу он уже ничем не мог ни помочь, ни навредить. Только себе.

С собой церемониться незачем.

Притащив табуретку, Алексей Николаевич, сопя, полез наверх. Пальцы вслепую зашарили по поверхности шкафа. В воздух взвилось облако пыли – он не протирал здесь с того дня, как окончательно убедился, что кактус умер. Просто не мог себя заставить.

Хватит, ожесточенно твердил про себя Арцыбашев, кончено! Сколько можно? Сидишь тут по уши в иллюзиях, провонявших нафталином! К черту все!

Он наконец нащупал кромку блюдца, подтащил к себе. Пыль обрушилась него, как стая мошкары, и Арцыбашев отчаянно расчихался, едва не свалившись с табуретки. Когда пыль рассеялась, он протер слезящиеся глаза, проморгался…

На сером слежавшемся песке зеленел кривобокий шарик.

Арцыбашев смотрел на него, не шевелясь, так долго, что затекла рука. Потом сглотнул и очень-очень медленно стал спускаться с табуретки.

Оказавшись на полу, он так же медленно приблизился к окну и бережно поставил блюдце на подоконник. В груди что-то мешало – то ухало, то распирало – но Арцыбашеву сейчас было не до того.

Кактусенок сверху был покрыт коротеньким белым пушком. Рыжие колючки росли во все стороны сразу.

– Я сейчас… – проговорил Арцыбашев одними губами. – Сейчас!

Вскоре кактусенок, пересаженный в горшок с подходящим субстратом, заинтересованно смотрел по сторонам с высоты комода. Красный взмокший Арцыбашев носился вокруг, производя множество суеты и шума, и время от времени с бессмысленной улыбкой дотрагивался до белоснежной макушки.

Наконец Алексей Николаевич притащил стул, сел перед комодом.

– Володя? – робко предположил он.

Нет, не то.

– Костя?

Глупости. Какой еще Костя!

Он сосредоточенно перебирал имена, пытаясь почувствовать, поймать то самое. И вдруг…

– Миша! – дрогнувшим голосом сказал Алексей Николаевич. – Ты ведь Миша, правда?

* * *

(Два месяца спустя).

Май звенел и пел, май был везде.

Арцыбашев подбежал к подъезду, размахивая кульком, проскочил мимо двух старух на скамейке, легко взлетел на третий этаж. Старухам досталось только «здра! – те!», долетевшее откуда-то сверху. Игуана недовольно покачала головой ему вслед, но Алексей Николаевич этого не заметил.

– Мишка! – позвал он, войдя в квартиру.

Из комнаты донесся приветственный шум. Арцыбашев заглянул, чмокнул Мишку в пушистую макушку.

– Я конфет принес к полднику! Как насчет почаевничать?

Он вскипятил чайник, приготовил мяту и чабрец.

– Этот мир, придуманный нами! – пропел Алексей Николаевич, насыпая заварку. – Этот мир, придуманный мной!

Он снял с полки Мишкину чашку с человеком-пауком, которую приобрел случайно за какие-то немыслимые деньги. Человек-паук растопырился по всей чашке и подозрительно таращился на Арцыбашева фасеточными глазами.

«Ужас. Зачем купил!»

Солнце затопило двор, листья тополя на ветру сверкали, как осколки. По балкону напротив шла задумчивая кошка, руля хвостом.

«Летом на море рванем, – думал Арцыбашев. – В Ялту, а? Там зоопарк, ему понравится. Хоть каждый день ходить будем!»

На крыше ворковали голуби. Высоко в небе летел самолет, не оставляя следа.

Разве был он когда-то несчастен? Никогда. Счастье обнуляет все, что случилось прежде. Арцыбашев всю жизнь стоял на кухне, босыми ногами на солнечном пятне, пахло мятой, шла кошка, сверкали листья, Мишка играл в соседней комнате, летом они поедут в Ялту.

«А вот если собаку? Нет, рановато. Пускай подрастет немного».

Ветер разносил по городу май, май звенел и пел, май был снаружи и внутри, везде, навсегда.

«А осенью – по театрам. Или сперва в цирк? Тигры, акробаты, ух!»

Ему показалось, будто Миша что-то крикнул из своей комнаты. Алексей Николаевич оборвал песню и прислушался.

– Погулять? Только на полчасика, не больше. Эй! Конфету-то возьми!

Хлопнула дверь, порыв сквозняка свистнул на лестнице – и в квартире наступила тишина.

Арцыбашев покачал головой и полез в холодильник. Голодный ведь прибежит! Хоть яичницу сварганить…

* * *

Нина Ивановна, известная всему подъезду как баб-Нина, только что закончила рассказывать Ларисе подробности поездки с внучкой на дачу. Ей смутно казалось, что приятельнице это не очень интересно. Но та хотя бы не перебивала. «Это ведь самое важное – чтобы слушали, – смиренно думала Нина. – Невестка вон слова не дает сказать. Когда еще разрешит Танюшу взять…»

– Жилец-то с третьего совсем дурной стал, – поджав губы, заметила Лариса.

– Чокнутый. Пьет, должно быть. Бобыли это самое дело уважают.

– А он бобыль?

– А как же.

– Одинокий, значит, – вздохнула баб-Нина. Ей хотелось сказать совсем другое, поддержать негодование Ларисы, но вырвалось почему-то это.

– Что ж, что одинокий! Значит, все можно? Совсем стыд потеряли.

И снова баб-Нина сказала не то:

– Вреда ведь от него нету…

– То есть как? А детям пример?!

Баб-Нина хотела ответить, но застыла с открытым ртом.

На ее глазах из воздуха соткался мальчишка лет шести, мелкий, белобрысый, с круглой как мяч башкой. Он выскочил из подъезда и на мгновение задержался возле скамейки, ухмыляясь во весь щербатый рот. Баб-Нина увидела его целиком, от взъерошенных волос до синяка на лодыжке, увидела шорты с дыркой в кармане и парой конфет, завалившихся за подкладку, и что тощая шея у него в комариных укусах, а в кулаке зажат пластиковый человек-паук.

Сердце баб-Нины пропустило два удара. Она крепко зажмурилась и некоторое время сидела, замерев.

– Нин, ты чего? Чего это с тобой?

Ее тормошила встревоженная Лариса.

Баб-Нина открыла глаза. Никакого мальчишки, конечно, не было. Да и откуда он мог взяться – из солнечных лучей, пронизывающих двор? Из легкой, невесть откуда сгустившейся дымки, которая растаяла, стоило ей оглядеться вокруг?

Пусто.

Тихо.

Эхо быстрых шагов донеслось до них издалека. Баб-Нина и Лариса вздрогнули и переглянулись. Должно быть, кто-то, кого они не заметили, промчался через площадку, перемахнул низкий заборчик, обогнул дом и исчез в сквере, залитом солнцем.

А эхо задержалось во дворе и долго прыгало между домами, отдаваясь в ушах тугим звоном.

Будто кто-то играл в мяч.

Красный мяч с ярко-белой полосой.

Про семью

Если уж начистоту, Витя был несколько туповат. «А это голова, я в нее ем», – говорил о нем сосед Померанцевых, язвительный Лев Маркович – бывший хирург, умница, пропойца и страшный грубиян.

Но говорил, конечно, не в лицо Померанцевым. Ибо даже Лев Маркович, готовый задирать всех и каждого с азартом забияки-фокстерьера (и имевший с последним неоспоримое внешнее сходство), в общении с кротким Андреем Борисовичем и сам становился на удивление сдержан. Так же вежлив он был с милейшей Ольгой Яковлевной и лишь сердито улыбался, слушая ее рассказы о жизненных перипетиях сына.

Витя женился рано. Жена оказалась глупа и твердолоба, и в противовес ее овечьей упертости Витя замкнулся и стал еще упрямее, чем был. Семейная жизнь после трех лет боданий предсказуемо закончилась разводом, но целый год они по инерции еще волочили за собой вериги скандалов и кандалы склок о дележе имущества.

Получив свидетельство о разводе, Витя немедленно отправился в загс, чтобы жениться снова. На каком этапе неудачной супружеской жизни подобрала его Ирочка, так навсегда и осталось загадкой, но Виктор расписался с ней быстрее, чем родители успели выговорить: «Дружочек, повременил бы ты со свадьбой».

Вторая жена была миниатюрная ясноглазая женщина с кудряшками; ее портило небольшое косоглазие, но Витя находил его прелестным. В памяти был еще свеж свирепый овечий взгляд исподлобья, которым награждала его бывшая супруга в преддверии очередных боев. В том, что теперь даже в редкие минуты ссор прямо на него смотрел максимум один глаз, было что-то невыразимо успокаивающее.

Андрей Борисович и Ольга Яковлевна последние тридцать лет проводили лето под Каширой. Домик их был очарователен: маленький, но уютный, и при нем такой же уютный садик с плетистыми розами и посыпанными гравием дорожками, и все это на высоком берегу реки, в окружении черемухи и яблоневых садов. Супруги любили наблюдать из беседки закат над рекой, частенько к ним присоединялся и Лев Маркович, и они неспешно потягивали домашнее вино под интеллигентный разговор. Рядом с достоинством восседал такой же интеллигентный воспитанный кот, пушистый как гусеница.

Когда Витя с женой приехали первый раз на выходные, родители приняли их приветливо. Угощали молодоженов малиной, устроили рыбалку, а после жарили карасиков в сметане.

– Мы теперь одна семья! – сказал на прощанье очень довольный Витя.

– Я счастлива, что вы приняли меня как родную! – сказала Ирочка и прослезилась.

Через неделю они привезли с собой мальчика Игорешу, сына Иры от первого брака. Придурковатый девятилетний Игореша сосредоточенно обломал всю малину, швырял гравий в ошеломленного кота, а на вечерней рыбалке свалился с мостков в воду и успел наораться до истерики, пока его переодевали в сухое.

– Ма, мы в следующий раз Иркиного старикана захватим, – вспомнил перед отъездом Витя. – Ничего? А то в городе духота…

Родители замялись.

– Папе уже семьдесят три, – скорбно шепнула Ирочка.

– Он теперь вроде как и наш родственник! – подхватил Витя.

И поцеловал жену в выпуклый лобик.

В очередную субботу из машины, остановившейся перед домиком Померанцевых, выбрался сухой, как вобла, старичок. Оглядевшись, он смачно харкнул в палисадник, на негнущихся ногах проковылял в дом, рухнул на кровать и захрапел.

Отдохнув пару часов, старикашка выполз наружу и наткнулся на Ольгу Яковлевну.

– Херлис-перлис-вэбеня? – раздраженно прохрипел он, хлопая себя по карманам в поисках сигарет.

Ольга Яковлевна не поняла смысла этого выражения, но уловила его скрытую музыкальность и внутреннее родство с забытыми детскими считалками, а потому решила, что ее одарили образцом народного фольклора.

– Рада, что вам здесь нравится, – сказала она, неуверенно улыбнувшись.

Петр Иваныч молча треснул по шее несущегося мимо Игорешу и с наслаждением пукнул.

Перед отъездом сына родители отозвали его в сторону и, отец, стесняясь, намекнул, что следующие выходные они хотели бы провести с Ольгой Яковлевной вдвоем.

Витя перестал улыбаться.

– Ты имеешь в виду, что вы не хотите меня видеть? – прямо спросил он.

Андрей Борисович беспомощно оглянулся на жену.

– Конечно, нет! Просто…

– Мам, ты же знаешь, как я работаю, – проникновенно сказал Витя. – Всю неделю как раб на галерах. Могу я хоть в выходные отдохнуть с вами?

Ольга Яковлевна заверила, что может.

– Если не хотите, чтобы я приезжал, так и скажите!

Родители переглянулись. «Хотим, но без твоей жены» – произнести такое вслух просто немыслимо! Витя любит ее, он будет страшно оскорблен. Ссора, скандал, смертельная обида, разрыв отношений – и они потеряют единственного сына.

– Ну что ты, – с извиняющейся улыбкой возразила мама. – Разумеется, хотим.

В субботу Лев Маркович проснулся от лая. Пес брехал на участке соседей.

– Мы не могли не взять Грея, – говорила Ира под звенящий гав спаниеля, ввинчивающийся в мозг, точно гудение бормашины. – Папочка без него скучает.

Компания любимого питомца, очевидно, пошла Петру Иванычу на пользу: он почувствовал себя значительно непринужденнее и после обеда, сытно рыгая, отправился на прогулку. Андрей Борисович нашел его в саду: старикан задумчиво мочился на любимые розы Ольги Яковлевны, восхищенно матерясь себе под нос. Грей тем временем разрыл клумбу и теперь лежал, вывалив язык, на куче земли, в окружении истерзанных настурций.

Заметив остолбеневшего хозяина, Петр Иваныч нисколько не смутился. Неторопливо закончив свое дело, он застегнул ширинку, окинул взглядом зеленеющие сады, ленивую реку, дальние луга за рекой и удовлетворенно прокряхтел:

– Йих, вэбеняяя…

Под вечер Ольга Яковлевна внезапно почувствовала, что у нее тяжело бухает в затылке: должно быть, от перемены погоды, объяснила она Льву Марковичу, к которому пришла за лекарством от мигрени.

– Ваши-то уехали? – поинтересовался сосед.

Ольга Яковлевна покачала головой.

– Гнали бы вы их в шею, – ласково посоветовал Лев Маркович, роясь в ящике. – Я вам как врач рекомендую.

– Ну что вы такое говорите, – укоризненно сказала Ольга Яковлевна. – Неужели можно выгнать собственного сына?

Сосед пожал плечами:

– Пусть сам остается, а вся его приблудная кодла идет к чертям.

– Они теперь одна семья, – вздохнула Ольга Яковлевна.

– Любишь меня – люби мою жену? – Лев Маркович нашел, наконец, упаковку «Но-шпы» и протянул ей. – Дождетесь, что в следующий раз вам сгрузят прабабку с сенильной деменцией.

Некоторое время Ольга Яковлевна всерьез боялась, что шутливая угроза соседа окажется пророческой: она плохо спала и вскрикивала во сне – снилось, что подъезжает грузовик сына и оттуда высыпается отряд идиотов в камуфляжной форме, а за ними выглядывает Ирочка, грозя пальцем. Чушь какая, думала она, проснувшись, и откуда грузовик, когда у Вити седан.

Но внезапно из города позвонил озабоченный сын: Петру Иванычу стало плохо, они отправляют его в больницу.

Узнав об этом, кроткий Андрей Борисович совершенно неожиданно для самого себя горячо возжелал, чтобы в этой же больнице гнусного старика хватил удар, и он скончался на ржавой койке, не приходя в сознание.

Но вместо того, чтобы тихо уйти в мир иной, Петр Иваныч вернулся к жизни. И не просто вернулся, а буквально восстал из больничных простыней, как феникс из пепла.

Когда Витя позвонил снова, голос его звучал насмешливо, но тепло.

– Старикан-то наш того, женился! – Он рассмеялся. – Живчик, черт возьми. Еще побегает!

Андрей Борисович позеленел и привалился к стенке.

– Семья расширяется! – пошутил Витя, выгружая из машины набитые сумки. – Познакомьтесь: Клавдия Игнатьевна.

– Можно попросту – Клава, – кокетливо разрешила гостья и улыбнулась, озарив и без того ясный день сиянием золотых зубов.

– Жена! Да убоица мужа своево! – хрипло завопил новоиспеченный супруг и облапил молодую за необъятный зад, обтянутый леопардовыми лосинами.

В августе Витя получил долгожданный отпуск и, взяв семью, рванул на две недели в Каширу. Они уже давно приезжали на дачу как к себе домой, обсуждали, где лучше ставить мангал для шашлыков, целыми днями смотрели телевизор, который Витя повесил в доме специально для Клавы и Петра Иваныча – «уважил стариков» – и горячо спорили о необходимости беседки.

– Да лааан, пусть стоит! – ныл Игореша, понемногу выцарапывавший на деревянной стене обнаженного мужчину с некоторыми гипертрофированными органами.

– Нахер, – убедительно аргументировал Петр Иваныч.

По вечерам Ирочка приносила на лужайку маленький переносной магнитофон, и взрослые потягивали пивко под веселые звуки истинно народной радиостанции «Шансон».

– До чего же хорошо, когда вся семья с тобой! – говорил разомлевший Витя.

– Йоптыть! – соглашался Петр Иваныч.

Изредка в глубине сада мелькали две фигуры и снова таяли в темноте. Случайный прохожий мог принять их за призраков, но то были Ольга Яковлевна и Андрей Борисович, тихо крадущиеся среди яблонь. Они приобрели привычку двигаться бесшумно, говорить шепотом и не выходить из своей комнаты без острой необходимости. Что касается кота, он давно переселился ко Льву Марковичу.

Пару раз они все-таки попадались Клавдии Игнатьевне, и тогда она, подхватив их, как щенят, радостно волочила за собой, приговаривая «музыкальная, блин, пауза!». Клавдия оказалась пылкой любительницей романсов, и если ее исполнению и недоставало мелодичности, то душевности хватало с избытком.

– У церкви стояла карета! – голосила она. – Там пыыышная свадьба былааа!

Ирочка каждый день обходила сад, хозяйским глазом оглядывая заброшенные клумбы – они с Витей прикидывали, где будут делать площадку для второго ребенка.

– Все гости нарядно одеты! – раздавалось над рекой, и перепуганные птицы снимались с веток. – Невеста всех краше была!

* * *

Откуда начался пожар, так и не узнали. То ли Петр Иваныч не потушил окурок, подымив в беседке, то ли плохо залили угли после шашлыков, но вспыхнуло быстро и весело. Огонь живо пробежал по деревьям, попробовал на вкус поленницу и радостно вцепился в стены дома, урча и потрескивая от удовольствия.

Когда все закончилось, от домика с садом осталось только дымящееся пепелище, посреди которого торчала чудом уцелевшая стена беседки – та самая, на которой Игореша наконец-то завершил свой рисунок.

Собравшись вокруг нее, погорельцы застыли в гробовом молчании. Прошла минута, и вдруг стенка покачнулась и рухнула, подняв вверх тучу золы.

– Ы-ы! – взвыл Игореша, оплакивая погибший шедевр заборной живописи.

Его вопль послужил сигналом остальным.

– Ааа-ааа-ааа! – голосила Клава, от потрясения первый раз в жизни точно повторяя мелодию романса.

– Не уберегли! – раскачивался Витя.

– На сколько застраховали? На сколько? – повизгивала Ирочка.

– Херак – и трындец, – хрипел Петр Иваныч.

Да ведь только что! – витало в воздухе невысказанное, – ведь буквально только что сидели! пели! пили! жрали! А теперь что же? Ррраз – и исчезло! Сгорело! Пропало! Развеялось!

НЕТУ БОЛЬШЕ!

– Уж не спою, выходит, – рыдала Клавдия.

– Беседочка, и та! – утирал слезы Витя.

– Шашлычки! – горевал Игореша.

– Куда ребенка на лето? – вторила Ирочка.

Одна и та же ужасная мысль понемногу охватила всех, прошелестела ветерком, зрея глубоко в нутре осознанием полной, невероятной катастрофы.

– Что же мы?..

– Где же мы?..

– Как же мы?..

И наконец вырвалась наружу слаженным стоном пяти глоток:

– Куда же мы теперь денемся?!

Но не успело затихнуть горестное эхо, как раздался странный звук. Ни один из горюющих поначалу даже не понял, что это, а поняв, отринул догадку как невозможную.

Кто-то смеялся.

Смех был чистый, искренний и самый что ни на есть радостный.

– Эт-т-т-то что? – наливаясь яростью, прошептал Витя. – Убью!

Но вынужден был заткнуться, ибо глазам его открылось невероятное.

Смеялся Андрей Борисович. Хлопал себя по бокам, сгибался пополам и хохотал от всей души.

Витя поменялся в лице.

– И правда, куда же вы теперь? – едва выговорил Андрей Борисович, похрюкивая от смеха.

– Замолчите! – вдруг взвизгнула Ирочка.

Но на этот раз Андрей Борисович не подчинился. А за мужем и Ольга Яковлевна зашлась в звонких руладах. Не истерический, не дикий, не безумный, а самый что ни на есть веселый смех разносился над сгоревшим домом.

И спаниель Грей отозвался на него – единственный из всех – одобрительным лаем.

Про порядок

Записная книжка разбухает от невозможно прекрасных, упоительных историй про людей, которые – тут я рву на себе волосы – не пристегнешь ни к одному детективу.

(Нет, пристегнуть-то можно. Но искусственность этого образования будет очевидна).

Одна из моих любимых – про мужчину, составившего «Реестр расположения вещей». В собственной квартире. Потому что жена и дети (двое), никогда ничего не кладут на свои места, и это выводит его из себя. Неужели так трудно запомнить, где что лежит!

Он сухарь, педант, он из тех, кто не может зайти в собственный туалет, не опрыскав все дезинфицирующим раствором, если до него там побывал кто-то из гостей. Не переносит шум, идиотские шутки (то есть практически все, потому что умных шуток, с его точки зрения, очень мало) и беспорядок. Если бы я писала книгу с подобным персонажем, то основной загадкой было бы, как его жена родила от него двоих детей.

Однако дети есть, погодки. Они умные, нервные, любят мать, и конечно, вырастая, оба смываются из дома при первой же возможности.

Но реестр-то он составляет еще тогда, когда они живут вместе. На обычном альбомном листе мелким каллиграфическим почерком записано, где что должно находиться. Книги – на книжных полках. Вазы – на столе и подоконнике. Деревянная кошечка, что привезена коллегой из Египта – на телевизоре. И так далее.

Если жена достает книгу из шкафа, читает ее, а потом забывает на полу возле кресла, он спокойно, но настойчиво предъявляет ей «Реестр». Если дети разбросают по столу пластилин, их ждет «Реестр»: из него следует, что на столе пластилина быть не должно. Отныне это скрижали формата А4, заламинированные (потому что он предусмотрительный человек), вечные, не подлежащие пересмотру.

Со временем нужда в «Реестре» почти отпадает. Однако лист по-прежнему лежит, блестя пленкой, на полке под телевизором. Это – красный угол комнаты, а «Реестр» – его икона: о нем помнят всегда, и боже упаси нарушить идеальный порядок. Раз в неделю с ним сверяются: ритуал, подтверждающий, что мировая гармония существует. Что бы ни происходило во внешнем мире, здесь все остается на своих местах раз и навсегда – так, как однажды было заведено.

И вот проходит лет пять.

Дети поступают в институт и всеми правдами и неправдами разбегаются по общагам и съемным квартирам. По случаю дня рождения одного из них собирается семейное торжество: приезжают родственники, бывающие тут раз в десять лет, и неожиданно все проходит на удивление хорошо. Вино, жареное мясо, даже танцы. Поздно вечером все, включая детей, разъезжаются.

А утром, проводив супруга на работу, их мать берет «Реестр», чтобы протереть пыль в красном углу, и видит страшное. Пленка с одной стороны оторвана, и красным маркером поперек всего листа с безупречными каллиграфическими буковками размашисто начертано два слова: ВЖОПУ и НАХЕР.

На святыне. На «Реестре». «Вжопу». Слитно, что в какой-то степени добавляет в это кошмарное происшествие ноту глумления.

Жена оказывается в положении человека, на руках которого труп соседа, неизвестно как попавший в ванную комнату, с пояском от ее халата на горле. Ситуация катастрофическая. Те черствые люди, которые сейчас мысленно предложили ей выкинуть к черту испоганенный «Реестр», а перед ошарашенным мужем, как только вскроется пропажа, исполнить танец освобожденных женщин востока, недостаточно реалистично поставили себя на ее место.

Вы только представьте: двадцать лет брака с этим человеком. Двое детей. Она двадцать лет балансирует на канате, сдерживая, собирая, примиряя всю семью, сглаживая острые углы, где-то идя на уступки, где-то проявляя чудеса дипломатии. И все это рухнет к черту, когда муж увидит «Реестр» с нахером и вжопой.

Потому что он не простит. Вся родня будет у него под подозрением, больше не случится вечеринок, совместных праздников, ужинов, и даже каждый приезд их собственных детей будет отравлен страшным сомнением: не они ли? Ведь, положа руку на сердце, могли, могли, думает она в ужасе. И дядя Слава мог, и жена его могла, да что там – никого нельзя исключить!

Вариант, что кто-то один признается и возьмет на себя роль козла отпущения, она отбрасывает сразу. Не признается. К тому же, если это кто-то из ее детей, она не желает, чтобы они признавались.

Что остается? Переделать проклятый «Реестр»? Но, во-первых, ей не удастся скопировать почерк мужа. Во-вторых, даже если бы это и получилось, и она сделала новый экземпляр – разумеется, человек вроде ее мужа распознает подделку, едва лишь дотронувшись. Запах, мелкие детали – нет-нет, исключено, так выйдет еще хуже.

И в конце концов она находит решение.

Оно совершенно логично. С важной оговоркой: для нее и в ее положении.

Что, сразу писать ответ, или будут версии?

Признаюсь честно: у меня с ответом было бы туго. Не потому, что у меня отказывает воображение – скорее, наоборот. Когда я ставлю себя на ее место, когда мысленно беру в руки этот проклятый лист, то представляю, как муж третировал всех нас, как собственный психоз он возводил в закон для всей семьи, а я изо всех сил старалась сделать жизнь детей более сносной, и я была уверена, что у меня все получилось, вчерашний вечер – лучшее тому доказательство! И что же? Тут-то меня и ждало полное крушение. Он не простит никого из нас, думаю я. Мы все станем для него олицетворением хаоса и глумления. И, поняв это, я беру самую тяжелую вазу (подоконник, слева за фикусом) и сажусь дожидаться мужа. А когда он возвращается, разбиваю ему башку вазой и смеюсь, глядя на получившийся беспорядок.

Но ответ, конечно, довольно очевиден.

Да, она подожгла тот угол, где был телевизор.

Поставила гладильную доску, включила утюг. И «забыла» его на ткани, а сама выскочила в магазин.

Это она потом рассказала, когда вечером муж вернулся и увидел последствия пожара («Володя! Твой «Реестр!»). На самом деле, разумеется, это все происходило под ее жестким контролем.

Про духовное

Есть у меня знакомый – такой самоуглубленный молодой человек лет сорока пяти. Молод душой, естественно. Я заметила, если некто заявляет, что он молод душой, то лицо и фигура, скорее всего, безжалостному ходу времени сопротивлялись без особого успеха.

Но речь не о том.

Он любитель порассуждать на тему «какая я личность». «Добр ли я? Духовен ли?» – вопрошает знакомый и принимается самозабвенно копаться в движениях своей души, не дожидаясь ответа посторонних. Что они могут понимать, в конце концов.

Однажды случилось так, что я находилась в дурном настроении и не была расположена наблюдать эти мыльные пузыри рефлексии. О чем ему и сказала.

Знакомый мой был озадачен. Обычно я внимала ему терпеливо и даже не совсем безучастно. Он разразился нравоучительной лекцией на тему, что внутренний рост индивидуума обеспечивается лишь тем, что…

На росте я его снова перебила. «Индивидуум в норме вообще не должен задаваться вопросом «какой я человек», – злобно сказала я. – Что за пустое кокетливое любопытство. Спрашивать надо «что я делаю». Вот из того, что ты делаешь, и вырастает то, какой ты человек».

Нехитрое и довольно спорное это утверждение произвело на моего знакомого неожиданное воздействие. Он воспринял его как оскорбление (хотя ничего подобного я не имела в виду) и запальчиво выкрикнул:

– А сама-то ты чем занимаешься? Вот конкретно сейчас, а?

Не знаю, какого ответа он ожидал. Возможно, я должна была признаться в каком-нибудь откровенном душераздирающем мещанстве вроде маникюра или варки борща, и после этого, найдя в своем глазу не просто бревно, а полноценную лесопилку, устыдиться и зарыдать. Или наоборот: сообщить, что я одной рукой лечу больных лейкемией, а другой разливаю воду и раздаю презервативы детям Африки – и тогда зарыдал бы уже он.

– Брею попу морской свинье, – ответила я.

Это была правда. У меня сидела тогда на передержке свинья чрезвычайной лохматости, приученная терпеть триммер.

Знакомый замолчал. Не знаю, какие бездны открывались ему, пока он осмысливал мои слова. Что можно сказать о личности человека, бреющего свинью? Добр ли он? Духовен ли?

Требовалась универсальная реакция, и мой знакомый не оплошал.

– Не ожидал от тебя! – веско сказал он, ухитрившись очистить голос от налета любых эмоций, так что я вольна была присваивать его словам любое содержание, от «ты удивительная и неповторимая» до «фигасе вы быдло, Алена».

Но судя по тому, что последние три месяца он не звонит, вторая трактовка ближе к истине.

Про подарки

Звонила приятельница.

Делилась горем.

Она на днях сообразила, что неумолимо приближается двадцать третье февраля, и засуетилась.

Причем я давно советую ей принять мой способ на вооружение. Мы с ребенком регулярно покупаем какую-нибудь радующую штуковину вроде хороших перчаток или складного ножа и вручаем отцу и мужу со словами: папа/любимый, это тебе на двадцать третье февраля. Таким образом, год заполнен подарками, врученными авансом, и подарками, врученными постфактум. Непосредственно же двадцать третье февраля проходит тихо и спокойно, без всякой беготни.

Но приятельница меня не слушала и на этом погорела. Потому что супруг ее, как многие никогда не служившие в армии мужчины, придает этому празднику сакральное значение и ждет подарков. Всякий раз для его жены это большая проблема и головная боль.

Но только не в этом году. Потому что приятельница нашла отличную штуку: радиоуправлямый вертолет. На радостях купила самый большой.

Он оказался даже больше, чем она ожидала. Здоровенную коробку привезли ей нынче утром, и целый час приятельница в задумчивости ходила вокруг нее. Ее грызли сомнения. Не полетит, думала она со свойственной некоторым женщинам логичностью, не полетит же эта громадная хреновина.

И она решила проверить. Хотя на коробке было ясно сказано: не запускать в квартирах. Но что же делать, если нужно убедиться!

Приятельница проделала все полагающиеся манипуляции, затащила вертолет на стол и включила какую-то кнопочку на пульте. Или две. Или все сразу, она не уверена. Как бы там ни было, вертолет взлетел, и не просто взлетел, а с громким жужжанием рванул навстречу хрустальной люстре (подарок свекрови), сбил ее и гордо свалился сам с осознанием выполненного долга.

Пока обалдевшая приятельница стояла в окружении хрустальных осколков и думала, как сложить из них обратно люстру, позвонил муж. И по голосу ее заподозрил неладное. А заподозрив, начал допытываться.

– Саша, я люстру разбила, – честно призналась приятельница.

Муж не сразу поверил. Люстру? Мамину люстру?!

– Как? – взвыл он. – Как ты это сделала?!

Приятельница оказалась в сложном положении. Сказать про вертолет означало угробить еще и подарок. Она принялась выкручиваться. Как это обычно бывает у правдивых людей, получалось у нее неважно.

Сначала она сообщила, что вытирала с люстры пыль. Потом – что хотела украсить люстру к приезду его мамы.

– Не ври мне, Люся, – дрожащим голосом потребовал муж, отлично знающий о ее отношении к уборке и к его маме.

По-видимому, ему представилось что-то невообразимо ужасное. Люся, подтягивающаяся на люстре с целью натренировать бицепс? Люся, кувыркающаяся на ней же с любовником-акробатом дю Солея? Люся – адская кунфу-панда, сшибающая люстру в прыжковом поперечном шпагате?

Этого нам уже не узнать. Поняв, что муж воображает себе одну картину страшнее другой, и все ведут к разводу, моя приятельница сдалась. Саша, я купила тебе в подарок радиоуправляемый вертолетик, жалобно сказала она, и пыталась его запустить. А он врезался в люстру!

Она ожидала, что это объяснение снимет всю напряженность, скопившуюся в телефонной трубке за последние пять минут. Что супруг рассмеется. Или посочувствует ей. В крайнем случае – спросит, что это была за модель.

Вместо этого последовало несколько секунд гробового молчания.

– Ты запускала мой вертолет, – прошептал, наконец, муж. Юлий Цезарь, услышав его, переиграл бы свое «И ты, Брут!», потому что теперь у него был бы образец Самой Трагичной Фразы. Смоктуновский, репетирующий Гамлета, пытался копировать бы эту интонацию безысходности.

– Мой вертолет… – повторил бледнеющий – по голосу было слышно, что бледнеющий – муж.

И обреченно уронил трубку.

И только тут Люся осознала, что совершила.

Его вертолет. Свежий. Нелетавший еще! Она. Своими липкими от варенья пальцами или что она там ела. Осквернила. Он, может быть, всю жизнь мечтал о вертолете. О том, как он распакует коробку (первым). Дотронется до холодного металлического корпуса (опять-таки, первым). Погладит стрекозиные лопасти пропеллера, которые до него никто не трогал. Мягко, но решительно переведет рычаг в положение «вкл». И машина взлетит, послушная его воле, и помчится в небо, рассекая холодный воздух своим горячим стальным телом.

А надо было соврать про любовника, нравоучительно сказала я подруге. Глядишь, и обошлось бы.

Про реквизит

Прочитала о профессии, которая называется «люди-реквизиты». Семья поселяется в доме, выставленном на продажу. Платит какие-то несущественные деньги за проживание в роскошном, как правило, особняке. Люди-реквизиты поддерживают там чистоту. Едят. Купаются в бассейне. Но не имеют права приводить гостей и обязаны немедленно исчезнуть, как только потенциальный покупатель захочет осмотреть комнаты.

Дело в том, что, по наблюдениям риэлтеров, дом, где живут люди, лучше продается.

Я представляю себе этот просторный бледно-желтый особняк с высокими окнами, с оранжереей на заднем дворе, с тропинкой, вытоптанной в траве, с качелями, возле которых никогда не тает облако детского смеха. Мама смахивает пыль с фортепиано, с роскошной как цветущий каштан люстры, собранной из осколков света и радуги, с библиотечных шкафов, откуда с напыщенной важностью смотрят потертые тома. Папа запекает баранину в духовке. Это блюдо умеет готовить только он. Мама, конечно, тоже умеет, но старательно делает вид, что нет, и папа благодарен ей за деликатность. Брат и сестра носятся вокруг качелей, и каждый, пробегая, захватывает и раскачивает их, так что к концу погони на деревянном сиденье как будто возникает кто-то третий, невидимый, и взлетает, хохоча, почти до самых небес.

Стоит солнечный день – не день, а летний пирог, пропитанный свежескошенной травой, всплесками листьев, глупым голубиным воркованием, ежевикой и медовой смолой. В такой день людям очень легко забыть, что они – реквизиты. Что их поселили сюда совсем ненадолго, и этот дом, по сути, вовсе не для них. Это они – для дома. Он должен выглядеть жилым, в нем должно пахнуть яблочным пирогом и запеченной бараниной, в нем должны хлопать двери, а в зеркалах селиться отражения. Мама. Папа. Девочка с пластинками на зубах. Мальчишка в бандане с черепашками-ниндзя.

Вот только собаку нельзя, но они надеются, что в следующем доме будет можно.

Они привыкают жить как хозяева, а ограничения и запреты – что ж, у кого их нет! Их тщательно выпестованное легкомыслие иногда, в хорошие дни, становится почти неподдельным – и тогда они счастливы на полную катушку. «Хе-ей, это все наше!» А дети счастливы просто так, на то они и дети.

Постепенно мысль о том, что все это не для них, а для кого-то другого, отступает в тень. И там, в тени, торчит нелепым пугалом. Ну правда же, странно считать себя реквизитом. Они не говорят об этом друг с другом, избегают неприятной темы по взаимной молчаливой договоренности. Но все сильнее проникаются уверенностью, что они здесь надолго.

Может быть, навсегда.

Конечно, бывает, что им приходится уйти погулять на целый день, а когда они возвращаются, двери хранят прикосновение чужих рук, а комнаты – отзвуки чужих голосов. Но люди – такие мастера иллюзий, что Гэндальф съел бы свою шляпу от зависти, столкнись он с их способностями. Старикану просто повезло. Да и шляпе, как ни крути.

А потом все заканчивается. Совершенно неожиданно и как-то очень обыденно. Спасибо, говорят им. Ваш контракт закончился, говорят им. Есть тысячи мест, куда вы можете переехать, но здесь скоро будут жить настоящие хозяева.

«А кто же были мы?» – повисает невысказанный вопрос.

И тут они все вспоминают.

Некоторое время после их отъезда дом стоит пустой. За вычетом людей, в нем все остается по-прежнему. «И весна, и весна встретит новый рассвет, не заметив, что нас уже нет», – процитировала бы мама, любящая к месту и не к месту вспоминать Брэдбери.

В комнатах никого нет.

В саду никого нет.

В оранжерее пусто.

И только кто-то невидимый по-прежнему раскачивается на качелях, взлетая все выше и выше, все дальше и дальше от тающего облака детского смеха.

Про позитивных людей

Недавно по чистой случайности проводила время в компании позитивных людей. Таких, которые щедро брызгают на вас энтузиазмом, стоит вам оказаться в радиусе двух метров. Если прежде я от них просто уставала, то с возрастом начала еще и побаиваться. А эта компания, словно нарочно, принялась обсуждать книгу какой-то Луизы Хей – кажется, она называлась «Позитивное мышление на каждый день» или что-то в этом роде. Приводили душевные цитаты. Например: «Я принимаю свою уникальность». Фееричное зрелище: стоят кружком четыре чувака в одинаковых костюмах, с одинаковыми прическами и одинаковыми улыбками и обсуждают, что лучше сделать для принятия своей уникальности. И это люди, у которых даже геморрой, я уверена, растет строго симметрично. Мы, говорят, не боимся заглядывать в себя!

Ну, не знаю. На их месте я бы побаивалась. Сдается мне, за жизнерадостной оболочкой позитивных людей зияют черные провалы кошмаров, мыслей о суициде и таких жутких размышлений, которые вы никогда не заподозрили бы. Ни одна личность, которая выглядит депрессивной, не содержит в себе ничего сверх ожидаемого – то есть только неизбывную мрачность, глухую тоску, неразделенную любовь и постоянное ощущение тщеты сущего.

Не то – позитивные люди. Живчики с блестящими глазами, бойкие девушки, улыбчивые молодые люди в строгих костюмах или улыбчивые молодые люди в мятых шортах. Развивающиеся, уверенные, смело глядящие навстречу новому дню! Они пугают меня. В их присутствии я начинаю ощущать себя каким-то депрессивным хорьком из читинского зоопарка, хотя вообще подобное самоощущение мне не свойственно.

И лишь одно средство спасает меня. Я вспоминаю своего давнего приятеля: он глубоко презирал этот мир, бухал два месяца из трех, в перерывах же между запоями был собран, зол, молчалив и распространял вокруг себя такое мощное поле чистой белой ненависти, что даже гопники обходили его стороной, чуя неладное. Стоило моему приятелю немного выпить, как он светлел лицом и начинал задвигать. Его речи были образцом ораторского искусства и колоссального манипулятивного воздействия на слушателей. После них даже сангвинику Портосу захотелось бы заколоться шпагой, поскольку он осознал, что все вокруг гадость, мерзость и тлен.

По этой причине, кстати, моего приятеля никто не слушал дольше десяти минут. Собутыльники отползали, затыкая уши, как от пения сирен, ибо инстинкт самосохранения внезапно принимался вопить в них со страшной силой. Тогда мой приятель уходил на край оврага и там с лестницы, кроша батон, проповедовал птицам. (Уверена, что массовые самоубийства голубей скрывались потом властями от населения, дабы не сеять панику).

Так вот, у меня есть лишь одно спасение от позитивных людей. Я воображаю, что их закрыли в клетке с моим приятелем, и пытаюсь представить: кто кого?

И пока я мысленно наблюдаю эту эпическую битву, мутный взор мой становится светел и чист, и солнечная улыбка наконец-то озаряет мое лицо.

Про паука

У паука было толстое тело, похожее на наполненный водой мешочек, и восемь длинных ломких ног. Он пересчитал их два раза, пока вытирал руки, как будто от этого что-то могло измениться. Например, паук бы исчез.

Но паук не исчез, конечно же. Паук так и сидел за тазиком, или, может быть, стоял – он не знал, что делают пауки за тазиками. И могут ли они, например, лечь на брюшко.

Он снова тщательно вытер руки и даже зачем-то помазал детским кремом, морщась, как будто от сладковатого запаха, хотя крем почти не пах.

Мать ненавидела пауков и всегда заставляла его убивать их. «Этих тварей в доме быть не должно!» Много лет назад, наткнувшись на паука в своей комнате, он испугался и прихлопнул его тапочкой с такой силой, что от мерзкого существа остался только рисунок на стене, напоминавший неумело изображенное ребенком солнышко. Он смотрел на солнышко в каком-то оцепенении, а потом дернулся и быстро вышел из комнаты. Попросил мать отмыть стену. С тех пор он не трогал пауков. Просто ухитрялся как-то избегать их все эти годы.

Но этот, тонконогий, забрался в его квартиру и сидел за тазиком, в котором дочь вечером собиралась пускать кораблики. Он вытер жирные руки полотенцем, оставив на них след от крема, и с жалкой надеждой подумал, что, может быть, Катя прервет шаманство на кухне и убьет паука сама, но, еще не дойдя до конца этой мысли уже понял, что нет, не убьет. «Знаешь, в ванной паук». «Так пойди и убей его!» И все. Нужно будет идти и убивать. Проще сделать это сейчас.

Он намотал на руку полотенце и шагнул к тазику. Паук сидел, не двигаясь, но когда он наклонился, торопливо отбежал к стене и замер, хотя здесь был как на ладони. Теперь надо прихлопнуть его.

Он глубоко вдохнул, задержав взгляд на одной оттопыренной паучьей ноге, сдернул полотенце с руки, набросил на сушилку и вышел, и закрыл за собой дверь, и не забыл выключить свет, мысленно уговаривая паука убежать, пока темнота.

Тихо вошел в нагретую кухню и уставился на блестящий желтый ком, который жена, пыхтя, возила по припыленному мукой столу.

– Там в ванной паук, – выговорил он, чувствуя себя отвратительно, просто отвратительно.

– Паук? – она бросила на него рассеянный взгляд, дернула плечом, убирая со щеки прядь, не отрывая рук от теста. – Надеюсь, ты его не тронул? Пауки – к деньгам.

Он моргнул, постоял, развернулся на автомате, вернулся в ванную комнату и сел прямо на пол. Сидел, смотрел на паука возле тазика, пока не заглянула жена и не спросила, что это он тут лыбится как дурак, пока она мучается с тестом.

Про игрушки

Мне нужен был фонарик, и я забрела в магазин с названием, которое сейчас уже не вспомню – «Вещи Будущего» или что-то вроде того.

За покупателями ходил высокий парень с лошадиными зубами и жизнерадостной физиономией, как у осла из «Шрека». Демонстрировал светящиеся ручки и микроскопические вентиляторы. Женщине лет сорока пяти с утомленным лицом и такими глазами, как будто уже три года ноябрь, предложил набор чашек-непроливаек.

Женщина сказала, что она не пьет чай. А кофе? И кофе не пьет. Парень сник, но тут заметил в отдалении меня и устремился навстречу.

Фонариков не было, но он разложил передо мной весь их ассортимент, отдающий трескучим безумием напрасно заполненной пустоты. Настольные лампочки, термосы, автомобильные смайлы, головоломки… И, наконец, видя, что я вот-вот уйду, снял с полки корзинку – такую невысокую корзинку для маленьких собачек.

И в этой корзинке действительно спала маленькая собачка. Йоркширский терьер, очень милый и трогательный. Один нос закрыт лапой, шелковистый бок поднимается вверх-вниз.

Я так изумилась, что могла только спросить:

– Это ваша?

Парень удовлетворенно загоготал и предложил мне ее погладить.

– Зачем? – говорю. – Я не хочу ее будить.

И тут он мне сказал, что это игрушка.

Я не сразу поверила. Потом потрогала и поняла, что да, игрушка. Удивительно реалистичная. Сопит во сне, и животик поднимается-опускается.

– А что, – спрашиваю, – она делает?

– Да ничего. Просто лежит и спит!

– А зачем она такая нужна?

Парень посмотрел на меня с сожалением.

– Вот представьте! – говорит. – Приходите вы домой с работы. А живете-то одна. Ну то есть вообще никого у вас нету. За окном темно. Вас никто не встречает. Родителей нет, мужа нет, ребенка нет. Вы проходите на кухню, – тут он расцвел всем лицом, – а там собачка! Лежит, спит, дышит! Понимаете?

– Понимаю, – сказала я.

– И вам вроде как веселее!

– Веселее, – согласилась я.

– То есть вас как будто кто-то ждет! – чуть менее уверенно сказал он.

Я кивнула.

– А сколько она стоит? – вдруг тихо спросили рядом.

Я обернулась и увидела женщину – ту самую, которой парень пытался всучить чашки-непроливайки.

Он назвал цену.

– Я возьму, – сказала она. – Не надо упаковывать, у меня внизу машина.

Протянула руку и очень осторожно, очень нежно, очень издалека коснулась мягкой шерстки на боку.

Когда она вышла, мы с парнем немного постояли молча.

– Черт, – сказал он наконец. – Как-то неловко вышло, да?

– Почему же неловко? – сказала я. – Представьте: она приходит домой с работы. Дома ее никто не ждет. Она живет одна. Ни родителей, ни мужа, ни ребенка. Заходит на кухню, а там…

– Хватит, – вдруг сказал парень.

Он больше не улыбался и был совершенно не похож на осла из «Шрека».

Мы еще постояли немного, потом я кивнула ему и пошла из их магазина с вещами будущего.

Все равно у них не было фонарика.

Про романтиков

Я люблю романтиков. Вернее, я стала любить их во взрослом возрасте, когда можно уже расслабиться и не пытаться получать удовольствие, а со здравой практичностью черпать материал для наблюдений.

За удовольствием – это не к романтикам, нет. Качественный романтик способен накормить свою оголодавшую женщину восемью видами мороженого, от фисташкового до малинового с лепестками роз. Он станет неторопливо подносить ложечку к ее губам, любуясь тем, как мило она приоткрывает ротик – птичка, вылитая птичка! – в то время как его птичка будет жевать мороженое и мещански желать борща.

Настоящий романтик, представляя себе романтичный поступок, видит в первую очередь себя в ореоле этого сказочного действия. Если он тащит любимой охапку лилий, в его мыслях – он сам, выступающий с белоснежным букетом и сногсшибательный, как Синатра. Аллергичную младшую сестру, живущую в одной квартире с предметом его обожания и чихающую рядом с цветами так, что кот писается от ужаса, он легко выносит за скобки.

Если вектор внимания вдруг перемещается с субъекта на объект, романтический позыв становится уже заботой. А забота – это так скучно, так приземленно. Ну, накормил ты ее борщом. Снял с ее подбородка кусок вареной капусты. И что? Откуда взяться красоте, когда твоя любовь сидит, сыто и бессмысленно таращась перед собой, как обожравшийся килькой кот, а на губах у нее вместо шоколадного сиропа пошлая сметана?

В юности мне везло на романтиков. Один мой знакомый спустил всю свою месячную зарплату (заработанную не абы где, а на стройке) и притащил мне игрушечного медведя размером с лифт. У медведя была шерсть цвета давленого сникерса, глаза убийцы и голубой бант на шее. Да, и боксерские перчатки на лапах – каждая с мою голову.

В нашей тогдашней квартире только микробы могли поселиться без ущерба для личного пространства окружающих. Медведь не помещался нигде. После долгих пререканий его с трудом запихнули на шкаф в прихожей, откуда он несколько месяцев улыбался нам ободряющей улыбкой существа, только что закусившего отрядом бойскаутов. Когда гости, крутясь в узком коридоре, поворачивались и внезапно натыкались взглядом на его огромную смятую рожу, они издавали разные, преимущественно горловые, звуки, а иногда и связные восклицания. Эти выкрики сильно обогатили мой словарный запас и развили склонность к образному мышлению, поэтому в конечном итоге от медведя, пожалуй, была некоторая польза.

Другой мой знакомый юноша выкинул номер, который до сих пор вспоминают старожилы нашего подъезда. Внешне все выглядело совершенно пристойно. Просто однажды в декабре у нас сломался лифт и не работал целую неделю. Лестница же была по проекту вынесена далеко от квартир и отделена от каждого этажа длинным коридором и балконом.

Я пожаловалась юноше, что нет ничего отвратительнее, чем спускаться каждое утро по этой грязной, мрачной, темной лестнице, где ни одна лампочка не живет дольше полуночи.

На следующее утро, едва выйдя из квартиры, я услышала крики.

Что, собственно, сделал мой прекраснодушный друг? Он проник в подъезд ранним утром и на каждом этаже, начиная с моего шестого, расставил горящие свечи.

То есть вы понимаете замысел, да? Девушка, торопясь в институт, выбегает на лестницу – и ах! Вокруг свечи! Мрак раздвинулся, побежденный их разноголосым сиянием! Она мчится по ступенькам в золотистом свете, и улыбка блестит в ее глазах, а с губ срываются слова благодарности и любви.

Увы, увы. Первой в то злосчастное утро на лестницу выползла наша немолодая соседка Тамара Алексеевна в компании пуделя Руфуса. Увидев горящие в полумраке свечи, она здраво рассудила, что в подъезде ночью случилось жертвоприношение. В газетах тогда как раз много и с упоением писали о сатанистах.

На визг Тамары Алексеевны сбежались соседи. Лестницу обыскали, расчлененный труп, к всеобщему разочарованию, не обнаружили. Народ оскорбился в лучших чувствах. Бросились искать козла, который едва не сжег сто квартир, и материть старшего по подъезду.

К счастью, у юноши хватило ума смыться по-тихому, пока его не линчевали при колеблющемся свете его же собственных огарков.

После этого случая на лестнице вкрутили яркие лампочки и поставили антивандальные плафоны. Так что, если подумать, от моего друга со свечками тоже был прок.

Но самый роскошный экземпляр романтика случился у моей подруги. Он вымачивал ее в ванне с лепестками роз (плюс двести к скиллу выковыривания лепестков из труднодоступных мест). Поливал ее тело тонкой струйкой теплого шоколада в качестве прелюдии к сексу (минус один комплект нижнего белья от «Эстель»). А на годовщину знакомства (у большинства романтиков эйдетическая память на самые бессмысленные даты) повез ее кататься на лошадях, где она отбила задницу и прикусила язык, пытаясь на рыси донести до окружающих, не ущемляя их самолюбия, что ей больше нравится ездить в машине.

На день рождения подруги приглашенный художник долго и вдумчиво писал ее портрет. В готовой картине прослеживалось сходство одновременно с Анжелиной Джоли и Аленой Апиной. Подруга ждала, что этот противоестественный гибрид ее возлюбленный заберет себе на память, но тот возжелал повесить его на стену в ее квартире и лично вколотил гвоздик возле зеркала в прихожей.

Поначалу подруга вздрагивала, встречаясь с портретом глазами. А потом ничего, привыкла. Ласково называла его Жоляпиной, и, по необъяснимой прихоти фантазии, это же прозвище прилипло к ее возлюбленному.

К счастью, у них все закончилось хорошо. Они не поженились, у них не родились дети, они не завели собаку и котика, и жили долго и счастливо, никогда больше не встречаясь.

От этого романтика, пожалуй, не было никакого прока. Для подруги, разумеется. Я-то запихала его в книжку, где он пришелся очень кстати.

Полагаю, лучшее применение для романтиков сложно найти.

Про сантехника

У меня есть приятельница Муся, у которой шестеро детей. Старшему – четырнадцать, младшему – три, остальные распределены равномерно в этом промежутке. Экспериментальным путем Муся вывела, что рожать детей ей легко, а воспитывать – сложно. Поэтому она их и не воспитывает, бережет себя. Максимум – швырнет чашку в стену, да и то души для, а не увещевания ради.

Из всех живых существ, появлявшихся в их квартире, с сохранной психикой остался только джунгарский хомяк. И тот лишь по той причине, что успел удрать раньше, чем его посадили в банку. С тех пор его слышали иногда, но не видели (из чего я делаю вывод, что все вранье про скудный ум хомяков).

Неделю назад к Мусе пришел сантехник: устанавливать новый унитаз.

Прежде мне казалось, что сантехники – морально устойчивые люди. Помнится, однажды у нас дома в два часа ночи унитаз забулькал, а потом пошел извергаться что твой Эйяфлатлайокудль и примерно с такими же последствиями в масштабах одной семьи. Полчаса спустя по вызову пришел бородатый сантехник и застал нас с мужем, похожих на двух ополоумевших птичек, перепачканных в нефти: то же мучительное непонимание во взгляде – за что?! – и предчувствие ужасной близкой гибели.

Сантехник оглядел нас, пряча лукавую улыбку в бороду, и сообщил, что «говно – к деньгам».

– Это только во сне! – взвилась я. Мне не хотелось никаких денег, мне ничего не хотелось – только чтобы меня по-человечески захоронили в земле, а не в нечистотах.

Но сантехнику было не привыкать иметь дело с буйными пациентами. С той же кроткой улыбкой он произнес фразу, которая вышибла из меня способность к возражениям.

– А вы представьте, что спите, – ласково посоветовал он.

И пошел бороться с потоками фекалий, насвистывая «Александра, Александра, этот город наш с тобою».

Так о Мусе.

Их сантехника встретили дети и помогли ему дотащить новый унитаз до ванной комнаты. Они пошли с ним и копошились вокруг, пока он возился, снимая старый. Сантехник притащил новый унитаз в Мусину квартиру на своем горбу и очень переживал, как бы его не разбили.

– Это все ваши дети? – угрюмо спросил он, когда Муся заглянула в ванную.

– А вы хотите кого-то взять? – обрадовалась Муся.

Сантехник пробурчал что-то неразборчивое, и Муся упорхнула. А дети остались.

Кто-то пел песенки, чтобы ему не было скучно, кто-то висел на бачке, а двое подрались из-за его разводного ключа. Сантехник чувствовал себя хуже, чем Маугли, попавший к бандерлогам. Он попытался их выгнать, но невоспитанные дети отказались уйти.

И тогда он призвал на помощь педагогику. Достал какую-то блестящую металлическую фиговину, показал детям и сказал, ухмыляясь:

– Кто первый свалит отсюда, тому подарю эту штуку.

Ну, дальше можно не рассказывать. Шестеро детей ломанулись наружу и расколотили новый унитаз, стоявший у стены.

Больше всего мне понравилась реакция Муси. Придя на грохот и найдя побагровевшего сантехника над фаянсовыми останками, она укоризненно заметила:

– Мне до сих пор удавалось ограничиваться чашками.

– Мужественный человек, – восхищенно рассказывала мне потом Муся. – Представь, унитаз он нам все-таки поставил. Только предупредил: никаких детей, пока он работает. Хотел прийти в себя, бедненький! И что ты думаешь? Когда он снял наш несчастный толчок, на него откуда-то выскочил джунгарский хомяк.

Мне представился сантехник, трясущимися руками снимающий унитаз, и красноглазый хомяк, пираньей выпрыгивающий на него из жерла трубы.

– И что с ним стало? – сочувственно спросила я.

– Помер с перепугу, – небрежно сказала Муся. – Дети устроили ему пышные похороны под каштаном.

Прошло несколько секунд моего остолбенелого молчания, прежде чем я поняла, что она говорит о хомяке.

– А сантехник?

– Когда уходил, смеялся, – неопределенно ответила Муся.

Я не рискнула уточнять, был ли то смех душевно здорового человека, или тень безумия коснулась сантехника мягкой хомячьей лапкой.

У Муси день рождения через неделю, мне предстоит провести в их квартире не меньше трех часов. Если что – устройте мне пышные похороны под каштаном.

Про терьера

Однажды Муся шла с четырьмя детьми и коляской через парк. А навстречу ей шла дама с четырьмя лопоухими собачками на поводках.

Муся – дог-фри (а также кэт-фри, берд-фри и вообще фри-все-живое, кроме детей, разумеется). Она не стала бы держать в доме даже одну собачку, а уж четырех и подавно. Поэтому, поравнявшись с дамой, она посмотрела на нее с нескрываемым сочувствием. А где-то и с ужасом.

А дама, поравнявшись с Мусей, тоже посмотрела на нее с сочувствием. И даже, как показалось Мусе, с ужасом.

На миг они застыли, отражая друг друга, а потом дети и собачки растащили их в разные стороны.

Вспоминая об этом случае, Муся сказала: «Забавно было так явно оказаться для кого-то другим глобусом». Подумала немного и прибавила с глубокой уверенностью: «Но все-таки эта женщина не в себе».

Кстати, Мусина нелюбовь к собакам возникла не просто так.

Год назад подруга отдала ей на передержку взрослого кобелька породы джек-рассел-терьер. Симпатичный такой песик, кривоногий, прыгучий. «Он любит играть с детьми», – напутствовала Мусю подруга, уезжая в отпуск. Муся представила, как шесть ее отпрысков будут с утра до вечера заняты играми с собакой, и согласилась. К тому же песик выглядел таким безвредным…

Потом она признавалась, что только с появлением в их квартире Флая осознала истинный смысл слова «активный». До этого времени Муся считала сверхактивными четырех своих детей из шести.

Для начала песик оторвал кусок линолеума в прихожей. И пришел пред ясные Мусины очи с линолеумом в зубах (я до сих пор считаю, что это был намек на необходимость ремонта). Муся разгневалась, отобрала кусок и принялась прилаживать его на место. Флай исчез, но через некоторое время явился снова. Из пасти его свисали семейные трусы Мусиного мужа (затрудняюсь сказать, на что он намекал в данном случае).

Дети засмеялись. Муся нахмурилась, изъяла трусы и собрала семейство на прогулку.

Через три минуты она пожалела, что они вообще вышли из дома.

Возле подъезда гуляла бабушка с коляской. Флай молниеносно взлетел в коляску, вцепился в кружевное одеяльце и поскакал с ним прочь, похожий на герцогиню Кембриджскую, удирающую из-под венца с фатой в зубах. Дети помчались за ним, Муся помчалась следом, взывая к коллективной детско-собачьей совести.

Одеяло отобрали, перед бабушкой извинились, Флая отругали и посадили на поводок.

Он немедленно обмотался вокруг каштана и захрипел. Его отстегнули. Освободившийся Флай попытался вскарабкаться на дерево, почти преуспел и упал сверху на маленького Тимошу. Тимоша зарыдал.

Измученная Муся попросила детей покидать собачке апорт. Первым апортом дети попали в бабушку с коляской, вторым Лиза без затей стукнула Ефима. Бабушка устроила скандал, Ефим зарыдал, а Флай сидел рядом и злорадно ухмылялся.

Тогда Муся нашла пустынную улицу, где не было ни бабушек с колясками, ни каштанов, они посадили песика на поводок и чинно пошли вдоль по улице.

Но Мусе не везло в этот день. В канализационном люке, отгородившись от мира красными предупредительными знаками, обитал сантехник. Поравнявшись с люком, Флай внезапно осознал, что джек-рассел-терьеры были выведены с одной целью – охотиться на сантехников. Он сунул голову в круглую нору и оглушительно облаял сидящее там животное.

Сантехник с удивительным проворством выскочил наружу и в ответ басовито облаял Флая, а также Мусю и ее потомство. Потомство не осталось в долгу, завязалась перепалка, в ходе которой Муся со смешанными чувствами узнала, что словарный запас ее детей куда больше, чем она предполагала.

И так продолжалось всю прогулку. Муся сказала, что никто еще не вносил в их жизнь столько сумятицы, включая бабушку ее мужа, которая раз в год приезжает из Армении и устраивает в их квартире филиал Араратской долины.

Когда они вернулись домой, Муся в изнеможении упала на кровать, закрыв глаза, чтобы не видеть ни собственных обормотов, ни гнусного терьера.

И вдруг кто-то нежно погладил ее по лицу.

Муся растрогалась. Ей даже пришло в голову, что не все ее дети бесчувственные поганцы. Что и от них можно дождаться поддержки, а может, чем черт не шутит, и стакана воды в старости.

Она открыла глаза, чтобы благословить доброе дитя, и обнаружила над собой глумливую собачью морду, сжимающую в зубах семейные трусы ее супруга.

С тех пор Муся недолюбливает всех собак скопом. И когда подруга второй раз попросила взять ее Флая на пару дней, Муся сказала, что с радостью, но только в обмен на всех ее отпрысков. И неплохо бы успеть родить к ним еще парочку.

Для паритета.

Про штору

Моя приятельница купила в интерьерном салоне английскую штору. Это была светло-синяя штора в мелкий цветочек.

В поступке не было бы ничего странного, если бы не сопутствующие обстоятельства. Ее семья в то время практически бедствовала. Двое маленьких детей, съемная квартира, муж, потерявший место и мыкавшийся по случайным работам… Она зарабатывала, но этого едва хватало на еду. Добавьте недружелюбный северо-восточный город, вычтите десять лет из нынешнего времени.

Им было тяжело.

И вдруг она получает премию. Это была, по нынешним меркам, очень небольшая сумма. Но для них – подарок небес. Можно было купить теплые куртки детям. Или обувь. Или еще что-то совершенно необходимое.

Она купила штору. Немыслимой, запредельной цены.

Настолько запредельной, что денег едва хватило на одно полотнище. То есть второй шторы не было. Когда она принесла домой и повесила эту половинчатую штору, выяснилось, что длины тоже не хватает – примерно сантиметров десяти до пола. Из-под безумно дорогой шторы стыдливо выглядывала копеечная кисейная занавеска.

На этот кусок ткани ушла вся ее премия.

Вы догадываетесь, что сказал ей муж. Самое мягкое было: «Как ты могла?»

Я потом тоже спросила ее: «Зачем? Что ты хотела?»

Она сказала:

– Ты знаешь, было так плохо. Мне казалось, что это навсегда. Что мы не выберемся. А тут вдруг эта штора. Из другой жизни. Из такой, знаешь, где дом с окнами в сад, а в саду розы, а на веранде белые плетеные кресла.

Я просыпалась, смотрела на эту штору и думала, что у меня все это будет. И дом, и веранда, и кресла.

Каждое утро смотрела. Смотрела и видела, к чему идти. Не от чего, а к чему.

И это меня спасло.

Подумала и добавила:

– Ну и еще мне на нее дали целых двадцать процентов скидки. Как было не купить? Мне ни разу в жизни не давали скидку в двадцать процентов!

Про подаренное и отнятое

Однажды я работала в конторе, которая находилась под патронажем дьявола. Или просто состояла у него на очень хорошем счету. В реестре подотчетных фирм наша занимала бы первое место в разделе «Доведение сотрудников до острой невосприимчивости к радостям жизни».

А у меня случился день рождения. Коллеги заранее спросили, что мне подарить – у нас это было принято.

«Книга – лучший подарок!» – промямлила я. Мне и в самом деле так казалось. И потом, не просить же каждого из них пустить мне пулю в череп: это было бы расценено как грубое нарушение корпоративных норм.

Робкие подозрения у меня закрались, когда первый же встреченный коллега преподнес книжку «Как перестать беспокоиться и начать жить». При этом он широко улыбался, блестел глазами и выглядел до того похожим на человека, у которого за пазухой спрятан колун и вот-вот пойдет в дело, что я не осмелилась шутить по поводу его подарка.

Как показало будущее, правильно сделала.

Потому что следующий положил мне на стол Рэнди Гейджа: «Почему вы глупы, больны и бедны…». Я принужденно улыбнулась и стала гадать, чем меня порадует третий.

И он не подвел. Точнее, она. Главбух, женщина безжалостная, свирепая и имевшая склонность к рубке правды-матки в промышленных масштабах, подарила книгу «Основы макияжа: путь к красоте».

Если бы даритель был один, я бы даже не задумалась. Но вместе эти книги произвели мощный синергетический эффект. Я заключила, что на данном этапе своей жизни выгляжу: а) невротиком, б) больным невротиком, в) больным уродливым невротиком.

Некоторое время я обдумывала, как можно использовать все советы сразу. Сначала, допустим, накраситься. Потом что-нибудь себе излечить. У меня незадолго до этого был сломан нос, осталась некрасивая горбинка. Хорошо бы избавиться от нее, размышляла я, а там и с душой разберусь. И вот уже я иду, прелестная, накрашенная как Наоми Кэмпбелл, ни о чем не беспокоящаяся, и распространяю вокруг флюиды сногсшибательной уверенности и эманации ошеломляющего успеха.

Несколько долгих минут счастье казалось почти возможным. Еще утром я с предусмотрительностью человека, наученного богатым опытом, убрала подальше псевдо-водостойкую тушь, не переносившую никаких слез. Теперь я готова была бросить ей вызов. Да, в зеркале до сих пор отражается бледная немочь со взглядом Элли, у которой только что прикончили Тотошку и показательно спалили фургончик. Но в моих силах положить этому конец!

Воспрянув духом и буквально восстав из пепла, я порхнула фениксом навстречу четвертому дарителю – и получила от него, разумеется, книгу.

Она называлась «Плетение из лозы».

Лозой-то меня и пришибло.

Подари он мне руководство по одновременному использованию мыла, веревки и табуретки, это не оказало бы такого воздействия. В некотором оцепенении открыв книжку на первой попавшейся странице, я машинально прочла, что инструмент для очистки ивовых прутьев от коры называется щемилка.

Только щемилки мне и не хватало. Феникс истошно крякнул напоследок и издох, оставив за собой пригоршню грязного пепла. Я похвалила себя за то, что не накрасила ресницы.

Ничто не могло явственнее доказать, что на всех моих мечтах поставлена жирная печать: НЕИСПОЛНИМО. Плетение корзин – вот мой потолок. Скажи спасибо, что не поклейка коробочек.

И как-то все это окончательно связалось в один узел, даже не узел, нет – пузырь, наполненный тоскливейшей сырой зимой без капли солнца и волшебства, какими-то гуру с жизнерадостным оскалом, начальством с синдромом Туретта, прокуренными кабинетами, дрожащими от страха лампами дневного света, и перемешалось в мутную колышущуюся массу. А где-то внутри нее задыхалась я, опутанная лозой, и не имела сил даже на то, чтобы биться в стенку этого пузыря.

– Ну, это, того… – сказал коллега, уставившись на меня глазками профессора Выбегаллы, – когда, значит, бухаем-та?

Лицо его отливало бледной синевой, как у утопленника. Все дело в лампах, сказала я себе. Мы все здесь выглядим как ожившие утопленники, за исключением руководящего звена с повадками упырей.

Мой взгляд упал на разворот, где был нарисован куст ивы, и я прочитала под иллюстрацией: «Если вы немедленно не просушите прутья, они потеряют ценность: потемнеют и могут даже загнить».

Могут даже загнить, повторила я про себя. Если вы немедленно не просушите.

Внезапно мне открылось, насколько полезная книга оказалась в моих руках.

Я молча встала, не слушая бухтение коллеги, вышла из кабинета и постучалась к начальству.

– А, мля, именинница! – поздравило начальство.

– Иван Сергеевич, я увольняюсь, – сказала я.

Начальство вздернуло губу, оскалило клык и облизнулось.

– Дура! – сообщило оно. – Куда ты нахер денешься? Вас, молодых юристочек, как дерьма. А я из тебя слеплю…

– …снеговика, – сказала я. – Спасибо, Иван Сергеевич. Я заявление сейчас напишу.

– …….! – сказало начальство. – Долбанулась что ли? Кто тебя возьмет? Чем ты будешь заниматься?

Вот на этот вопрос у меня внезапно был ответ.

– Буду плести из лозы, – сказала я.

Я бы хотела добавить, что в тот же день закрыла за собой дверь нашей фирмы навсегда. Но мне пришлось проработать там еще целый месяц, прежде чем я смогла, задыхаясь и кашляя, выбраться на берег и отползти от кромки гнилой воды. На эти тридцать дней моей настольной книгой стало «Плетение из лозы». Как только я чувствовала, что воздуха снова не хватает, я открывала ее на любой странице и погружалась в успокоительные сведения о видах плетения, о заготовке ивняка, о том, как плетут замкнутые окружности, как вымачивают прутья и отбеливают с помощью хлорной извести… Хлорная известь, я чувствовала, мне непременно понадобится.

Лоза, едва не утащившая меня на дно, каждый день из этих тридцати протягивала прутик помощи и держала меня крепче, чем канат. В глазах сослуживцев я выглядела опасной умалишенной, помешавшейся на плетении: когда однажды у меня без спроса попытались взять книгу, я замахнулась на коллегу гражданско-процессуальным кодексом. И если бы он в испуге не вернул мое сокровище на место, встреча его с законом была бы неизбежной.

В конце месяца я вышла, унося с собой в пакете мягкие рабочие туфли, глиняную фигурку овцы, подаренную на прощание главбухом (я же сказала, правдолюбивая женщина) и свою магическую книгу о лозе. Три других успели перекочевать ко мне домой еще раньше.

Гейджа в итоге утащила случайная мамина знакомая. Карнеги канул в неизвестность. «Искусство макияжа» забрала моя подруга и была очень рада: она любила эксперименты с внешностью.

«Плетение из лозы» осталось лежать у меня на полке. Я больше ни разу не брала ее в руки. Тем удивительнее, учитывая количество переездов и то, с какой маниакальной страстью я избавляюсь от ненужных вещей, что лоза кочевала со мной последние пятнадцать лет и в итоге осела в моем книжном шкафу.

Пусть там и остается, думаю я каждый раз, расчищая шкаф.

На всякий случай.

P.S. «Следует учитывать, что летом в период бурного роста побегов (вегетации) древесина довольно хрупкая. Прут не столь гибок и дает до тридцати процентов поломок. Поэтому лучшим для заготовки прутьев считается время с конца осени и до ранней весны».

Про кактус

Было время, когда я жила одна. И как у многих одиноких людей, у меня имелась целая компания собеседников.

Поначалу единственной, с кем я разговаривала, была стиральная машинка. Я садилась на пол и слушала, как она флегматично пережевывает мое белье. Стиральную машину звали Зорька, потому что я запускала ее под утро: тогда электричество дешевле.

Потом в моей жизни появился тостер Сонни Корлеоне. Он был скуп на эмоции, но заботлив: тосты получались в меру обугленные и с отчетливыми, однако не чрезмерными, следами физического воздействия на румяных боках.

Электрический чайник отличался способностью к активному слушанию и булькал всегда в тему. Правда, долго не выдержал такого режима, спекся, и пришлось мне кипятить воду в синей эмалированной кастрюльке, которая была дура и умела только старчески однообразно дребезжать крышкой.

Однажды ниоткуда возник Кактус. Он был без имени, породы и национальности, просто Кактус: материализовавшаяся в пластиковом горшке идея кривобокой грязно-зеленой лепешки с тремя свирепыми колючками врастопырку. Ни до, ни после я не встречала настолько несимпатичного растения. Долгое время оправданием его уродству и ожесточенным попыткам процарапать мне руку до кости служила смутная, но волшебная перспектива его цветения. Пусть мерзкий, думала я, пусть некрасивый, пускай даже вредный и злобный, как престарелый скорпион. Но ведь случится же в конце концов чудо, озарится сиянием хмарь, расступятся униженно скептики и будут посрамлены, ибо это растительное чмо разродится прекрасным лучистым цветком, нежно-розовым, как подгузник.

И я поливала Кактус, разговаривала с ним, даже удобряла, невзирая на его усилия причинить мне максимум острой боли всякий раз, когда я оказывалась в зоне досягаемости. Как большинство женщин, ожидающих награды за свой вклад в отношения, я проявляла евангельское терпение, а смирением превосходила дядю Тома из известной хижины.

Пока, наконец, мне в руки не попался справочник комнатных растений, где я прочла, что данный сорт кактусов цветет раз в тридцать восемь лет, да и то если сочтет, что был достаточно обласкан судьбой за все предыдущие годы. Учитывая характер моего экземпляра, можно было ожидать, что он разродится цветком только к моим похоронам. Никакие иные события не удовлетворили бы его в достаточной степени.

В тот же день я вынесла Кактус в наш тусклый подъезд с осиплыми сквозняками, где на подоконнике уже приютились ничейные фикус и щучий хвост. Кактус не мог поверить в происходящее, брюзжал, что он единственный, кто еще худо-бедно соглашался меня терпеть, ты посмотри на себя, кому ты будешь нужна в свои потрепанные девятнадцать, опомнись, войди в разум, потом ведь станешь каяться и землю целовать, но поздно будет!

Я аккуратно пристроила его на подоконнике, он ухитрился напоследок изловчиться и вонзить в меня колючку, и я вернулась в квартиру, слизывая кровь с запястья.

Стиральная машинка пробормотала вполголоса что-то одобрительное. Тостер рявкнул, что давно пора было гнать засранца, и будь его воля, он бы ему горшок закатал в цемент. Кастрюля забренькала было истошно про милосердие, второй шанс и «мы всегда в ответе за тех, кого приручили», но когда я убавила под ней газ, растеряла весь свой гуманизм и прекратила экзюперить.

Месяцев пять все шло как обычно. Фикус и щучий хвост забрали. На их месте появились новые цветы, и им в свое время тоже пришел черед обрести подходящих владельцев. На подоконнике организовалось нечто вроде стихийного клуба по обмену изгнанными комнатными растениями, и каждому рано или поздно доставалось свое счастье.

Но как бы ни изменялся групповой портрет нашей подъездной флоры, одно оставалось постоянным: грязно-зеленый Кактус с тремя колючками врастопырку. Он сильно потускнел, утратил задор, и даже иглы у него обветрились. Чем дальше, тем яснее становилось, что он понемногу загибается.

Сырым мартовским вечером я остановилась напротив него. «Пойдем, – говорю, – чудовище». Не то чтобы мне стало его жалко или проснулась совесть. И даже не порыв человечности залетел в мою душу вместе с весенними сквозняками. А просто стало ясно, что вреда от него больше не будет, а раз так, то почему бы и нет.

Кактус смотрел с опаской. Как будто он тоже читал справочник комнатных людей, и там говорилось, что данный сорт женщин расцветает раз в тридцать восемь лет, наделав прежде изрядно гадостей окружающим кактусам, причем цветение крайне непродолжительно и не способно удовлетворить изысканный вкус.

В конце концов, он согласился вернуться на шкафчик в моей кухне.

Логика текста требует красивой развязки, но что ж поделать, если с цветением так и не сложилось. Я пересадила Кактус в приличный горшок, но и тогда он не снизошел до этих ваших мелкобуржуазных радостей. По-прежнему ненавидел все живое и даже зеленел в мою сторону с отвращением, как будто состоятельный господин с бобровым воротником, брезгливо морщась, подавал на опохмел приставучему алкашу.

Иногда, правда, я ловила на себе заинтересованный взгляд. Мол, как ты там – не зацвела еще? Так я и думал. Дождешься от вас. Жлобье!

Потом мы расстались. Кактус уехал к моей знакомой любительнице кактусов, а я, захватив с собой тостер, перебралась в другую квартиру.

Когда мы в последний раз виделись с Кактусом, он выпирал из горшка во все стороны, точно Ниро Вульф из своего кресла, раздражительный и брюзгливый. По старой памяти кольнул меня, но без особой злости, скорее чтобы не растерять навык. Была в этом обнадеживающая привычность, успокоительное следование ритуалам. Думаю, если бы я увидела его смирным и в цвету, то испугалась бы, что что-то идет не так.

Но, думаю, мне это не грозит. Есть вещи, которые не меняются или меняются до того синхронно с вами, что уловить метаморфозу почти нереально. Можно поймать расфокус зрения и правым глазом увидеть себя в настоящем, а левым – в девятнадцать лет, в пустой квартире на четвертом, где рвано гудит стиральная машинка, выстреливает хлебом тостер да Кактус щурится со шкафа в надменной уверенности, что ничего путного от меня не дождешься.

Не так уж он и неправ, думаю я, сдвигая крышку облупившейся синей кастрюльки, в которой по старой памяти периодически грею воду.

Впрочем, у меня есть еще целых два года.

Про аквариум

В аквариуме плавали рыбы – выбирай не хочу, и он приготовился выловить вон ту, с толстым лбом, как у биологички Ирины Тихоновны, которую в седьмом классе боялся больше других учителей. Она была завуч. В увесистом слове «завуч» ему слышался стук круглой синей печати, штампующей по клетчатым тетрадным листам: «Завуч! Завуч! Завуч!»

Очень похожа. И лоб такой же, и эти медленные степенные движения, и надменный взгляд сквозь круглые очки, которых на самом деле нет, но легко вообразить, будто есть.

«Запечь! – решил он. – Нет, пусть на гриле. Нет, запечь». И ухмыльнулся.

Девочку, стоявшую рядом, он поначалу вообще не заметил. Какие девочки, когда тут столько рыбы! Он давно не ел свежих морепродуктов. И в ресторан не ходил давно, особенно в такой: приличный, с огромным аквариумом, с деловитыми поварами и веселыми официантами, где ты словно предоставлен самому себе, но лишь до тех пор, пока тебе не надоест эта иллюзия.

Он черпнул сачком. Рыба встревожено забилась.

Но прежде, чем он успел поднять ее на поверхность, звонкий голос рядом сказал:

– Это Ермолай.

– Что?

Девчонка высунулась из-за аквариума. Лет семи, может, восьми, он не разбирался в детях.

– Ермолай, – уверенно повторила она. – Его так зовут. Ермолай Степанович.

Он посмотрел на рыбу, набухшую серебристым боком через сачок, на девочку, и снова на рыбу. Ермолай Степанович, ну просто блеск.

Пришлось вернуть сачок в зеленоватую воду. Рыба по имени Ермолай облегченно заскользила прочь. Он поискал-поискал, стараясь не обращать внимания на ребенка, и выбрал себе другую рыбину. Эта была чуть меньше и не так нравилась ему, но что поделать: запечь на гриле кого-то, наделенного именем, он никак не мог.

– А это Матильда, – сказали под рукой. Он чуть сачок не выронил от неожиданности. – Матильда Арчибальдовна.

Самое смешное, что имя действительно подходило. В тот самый момент, когда девчонка сказала «Матильда», он понял, что так ее и должны звать, эту серо-голубую красавицу с ленивым взглядом и веерообразным хвостом.

– Матильда, значит, – закипая, сказал он.

– Арчибальдовна, – подтвердила девочка.

Он поймал взгляд официанта и принужденно улыбнулся. Все в порядке, он просто общается с милым ребенком.

– А твои мама с папой еще не соскучились по тебе?

– Не думаю. – Она совершенно по-взрослому качнула головой.

Сожрать эту Матильду – и всех делов! Но в том-то и беда, что он не мог. Рыба, которой давали имя, переставала быть одной из десятков, предназначенных на съедение, и обретала личность. Черт возьми, это было то же самое, что попросить зажарить котенка!

– Ты давно дружишь с этими рыбами? – тоскливо спросил он.

– Очень! Много лет! Я их знала еще вооот такими! – она показала ладонью от пола.

Выдумщица несчастная.

Он почему-то совершенно утратил аппетит и в то же время еще сильнее захотел есть. Желудок недовольно буркнул, словно поторапливая: мол, чего ты копаешься?

– Извини, – решительно сказал он, погружая сачок в аквариум, – я хочу пообедать, поэтому придется мне кого-нибудь…

Первая попавшаяся рыбина словно сама скользнула в сетку. Уже почти вытащив ее, он искоса глянул на девочку и поразился: личико трагичное, губа закушена.

– Это же Леша, – с болью в голосе прошептала она.

«Аааа!» Он заорал мысленно и мысленно же пристукнул девочку сачком. Но спорить не было толку: из воды, разевая мокрую пасть, на него смотрел именно Леша.

– Алексей Валерьевич? – мрачно уточнил он.

Девочка всхлипнула и кивнула.

Да она над ним издевается!

– Ты здесь всех рыб прокомпостировала, верно? – он с трудом сдерживался.

– Ты понимаешь, что через десять минут придет новый клиент и съест всех твоих матильд, ермолаев и леш?

Вместо ответа она улыбнулась. Только что собиралась реветь – и вдруг ухмыляется!

– А я, значит, не смогу выловить ни одной? – осознал он.

Она с готовностью кивнула.

Он представил, как вытаскивает одного обитателя аквариума за другим, а девчонка все твердит их имена, как заклятие для спасения. У него рука не поднимется отдать официанту очередного Аристарха Петровича или Дарью Михайловну.

Ах, вот как!

… – Тогда я съем тебя, – сказал он, рассвирепев, и в эту секунду действительно верил, что съест.

Девочка несколько секунд смотрела ему в глаза, не отрываясь. Его угроза подействовала, еще как подействовала! Должно быть, его абсурдная убежденность передалась и ей, потому что она отступила на шаг. Сейчас убежит с визгом, обреченно подумал он, позовет мать, пожалуется, будет плакать… Ну и пусть! Зато он сможет выловить себе рыбу.

Девочка открыла рот, но вместо визга, которого он ждал, очень твердо проговорила:

– А меня зовут Вика.

И прежде чем он успел сказать хоть слово, добавила:

– Виктория Андреевна.

Про знакомого

Есть у меня знакомый – порядочная свинья (и это единственное, что в нем есть порядочного (с).

Он трижды женился, каждый раз на тихих беленьких девочках с нежными личиками, много младше него.

От первой девочки он ушел, когда их ребенку было полгода.

От второй – когда она тяжело заболела.

С третьей вышло интереснее. Ему предложили работу в одной из маленьких азиатских стран. Жена не хотела ехать. В Москве у нее была хорошая должность, которую она боялась потерять. А там что? Рис, москиты, высокая влажность… Белой женщине на улицу просто так не выйти. Но знакомый убедил ее поехать, обещая, что вместе они справятся со всеми невзгодами.

Восемь месяцев спустя он бежал, бросив работу, с любовницей из местных. (История о том, как жена его искала и выбиралась из страны, больше напоминает детектив, но сейчас я пишу не его).

Позже он с веселым удивлением говорил о самом себе:

– Ну не могу я терпеть, когда другие страдают. Чесслово, не могу! Вот такой я человек. Эти бабы, они же все счастье из меня вытягивают по капле. Я без души с ними останусь, понимаешь? Люди разве для горя женятся? Для радости! А если нет радости, зачем жить вместе?

Поскольку я в глубине души герпетолог, то слушала его с большим интересом. Задавала скупые уточняющие вопросы. Думала включить в сюжет. Но эта, простите, гнида не влезала ни в одну книгу, потому что его хотелось убить на первой же странице.

Год назад он женился в четвертый раз. Для разнообразия – на брюнетке. Сыто улыбаясь, сообщил мне, что пора бы и остепениться, уже не мальчик, больше никаких разводов… Невеста – такая романтичная: захотела устроить свадьбу в Доминикане. Море, песок, соленый ветер – и они вдвоем в лучах заходящего солнца.

Мой знакомый согласился. Они провели в Доминикане чудесный медовый месяц.

То есть, я хотела сказать: «провели бы».

Провели бы, конечно же, если бы на вторую неделю мой знакомый на экскурсии в открытом океане не повстречался с какой-то подводной тварью, похожей на плохо переваренную мочалку. И по итогам этой встречи не попал в больницу главного доминиканского города с мелодичным названием (кажется, Санто-Доминго). (Куда попала подводная мочалка, я не знаю, но мне хочется верить, что у нее все сложилось хорошо).

И пока он страдал в больнице, распухший и несчастный, его молодая жена купалась, загорала и веселилась, а подытожила свой медовый месяц тем, что завела роман с его лечащим врачом.

Разводили их уже в России. Причем брюнетка пыталась оттяпать у мужа половину квартиры, мотивируя это тем, что они совместно делали ремонт перед свадьбой. Квартиру ей не отдали, но мой знакомый снова слег в лечебницу, на этот раз с жесточайшим псориазом на нервной почве.

В лечебнице беднягу поочередно навестили три бывших жены. Две из них пообещали, что будут ухаживать за его могилой, а третья обрадовала, что обязательно придет на похороны. Что, как вы понимаете, не способствовало сохранению его душевного равновесия.

И что, вы думаете, он сказал мне, когда вышел из больницы? Что порядочным людям тяжело живется на этом свете.

Никакой морали в этой истории, конечно же, нет. Но есть тихая, незамутненная радость, которой я хотела поделиться с того самого момента, как мой знакомый, покрытый паршой, уковылял в сторону кучкующихся таксистов, потому что машину-то брюнетка у него отсудила.

Про свиней

Заговорили недавно про мини-пигов, и я сразу вспомнила одну свою знакомую, у которой жило это существо. Если кто не знает, мини-пиги – это такие свиньи в ненатуральную величину. В том смысле, что они карликовые. В идеале – размером с пуделя.

Моя знакомая купила крошечного черно-белого поросеночка с широко распахнутыми эльфийскими ушами и длинным влажным носом в морщинках, назвала его Генриеттой, сокращенно – Гешей, и принялась любить изо всех сил.

Любить мини-пигов легко. Я, правда, была знакома только с Генриеттой, но уверена, мой опыт можно экстраполировать. Это была свинья с обаянием Рассела Кроу и харизмой позднего Макконахи. Пять кило восторга, умиления и прочей экзальтации.

Глядя на Гешу, я впервые в жизни окончательно поняла, как мало в жизни решает красота. Назвать эту свинью красивой мог только человек, отдавший бы яблоко раздора в обход всех богинь лепрекону. Рожа у Геши была одутловатая. Глазки как у крокодила. Харя небритая. В носу кто-то живет собственной жизнью.

Но зато у нее было в избытке того очарования и солнечного магнетизма, что сейчас коротко и емко называют няшностью.

Если бы не это, Геша закончила бы свои дни в кастрюле. Даже очень терпимые к ней хозяева иногда мутились рассудком и видели в ней не домашнего питомца, а бегающий по какому-то недоразумению холодец. Потому что вредоносность Геши, даже если измерять ее в моем слабоумном коте Матвее, равнялась где-то трем мейн-кунам. Попросту говоря – зашкаливала.

Геша вскрыла и перелопатила паркет. Две комнаты выглядели так, будто там кроты под бутиратом копали картошку. Геша смолола в пыль плинтусы. Геша рвала и терзала нежные тела диванов и кресел, жевала шторы, подтачивала ножки стульев. Это была убийца интерьеров во плоти. Никакая бригада таджиков не может сравниться по разрушительной силе с одной маленькой, полной энтузиазма свиньей.

Кстати, о плоти.

«Вес карликовых свиней может колебаться от девяти до ста килограмм», – любезно сообщает нам сайт, посвященный мини-пигам. Геша набрала сорок пять.

Когда я, руководствуясь лучшими намерениями, показала хозяйке вышеприведенную цитату, та впала в исступление и едва не похоронила меня под свежевскопанным паркетом. Ибо я не просто наступила на больную мозоль, а прямо-таки потопталась по гангрене. Свинью ограничивали в еде, но та вела себя как большинство девочек на диете: зверела, свирепела и видела во всем съедобное. «Жрете?! – трубила посреди ночи разъяренная Геша. – Вот и я не жру!»

Кстати, о трубах.

Когда-то я думала, что свиньи хрюкают и визжат.

Геша откорректировала мое заблуждение. Она кряхтела, тявкала, стонала, мычала, хмыкала, хрипела, верещала и вопила. Сопела. Надрывалась и голосила. Учтите, что это звуки, которые свинья издавала только с помощью собственной носоглотки. Если прибавить к этому четыре копыта, которыми она топала, грохотала, царапалась, скреблась, цокала и отбивала чечетку, то станет ясно, отчего через два года жизни с Гешей три взрослых человека, взявших это чудовище к себе домой, стали похожи на хатифнаттов. Цитирую для тех, кто не в курсе: «Хатифнатты белые, продолговатые и немного напоминают шампиньоны».

Самое печальное, что они ее любили. Обаятельных свиней все любят. Любви было много, а вот радости все меньше и меньше. И в этом отношении Геша тоже принесла хозяевам новый опыт сильных эмоциональных переживаний. До нее они, наивные, полагали, что где любовь, там и радость. Ха-ха!

В конце концов, обливаясь слезами, моя знакомая отдала Гешу родственникам в коттеджный поселок. Там свинья поработила всех, включая сторожа, и живет до сих пор в довольстве, сытости и специально отведенной для нее комнате, которую можно крушить сколько захочется. Она наконец-то разжирела до мечтаемых шестидесяти кило. Я видела фотографии. Геша больше в ширину, чем в длину, глазки у нее окончательно провалились куда-то в череп, а харя заросла еще сильнее (и сходство с Расселом Кроу тоже усилилось).

Счастье Геши омрачают только два хозяйских кота, которые отказываются признавать это псевдокарликовое недоразумение за владычицу людских сердец и безжалостно гоняют разжиревшую свинью по всему дому. Чем лишний раз напоминают мне о том, что обаяние – это, конечно, половина пути ко всеобщему обожанию, но вторая половина заключается в умении вовремя вывести из строя потенциальных противников, то бишь качественно зачистить поляну.

Здесь пока у котиков нет конкурентов.

Про несбывшееся

Лет десять назад мне на глаза попалось упоминание об одной редкой профессии, и у меня случился, выражаясь нынешним языком, инсайт. Озарение. Я поняла, чем хотела бы заниматься до конца своих дней.

Ради этого дела я превозмогла бы даже лютую ненависть к холоду. Ибо мало что по степени привлекательности могло в тот момент сравниться в моих глазах с работой Переворачивателя Пингвинов.

Над белой Антарктидой летают самолеты. Толстые пингвины во фраках задирают головы им вслед. И, не в силах удержать равновесие, валятся на спины, как сбитые кегли.

Стихотворение «Жук упал и встать не может» первоначально было написано про этих бедных птиц, но редактор велел переделать. Потому что жуков ребенок видит каждый день, а пингвинов, как правило, значительно реже. Или жуков не так жалко. Упал и упал. Может, это вообще колорадская сволочь, обкусал уже всю картошку и завалился на спину от обжорства, рыгая и сопя. «Ну и пусть сдохнет, пес с ним!» – мстительно сказал редактор, который все выходные провел, уткнувшись лысиной в ботву и с банкой керосина в руке.

А пингвинов жалко до слез. Они лежат, трогательные и безобидные, как Лев Евгеньевич Хоботов, и лишь тщетно сучат лапками. Вокруг толпятся другие, волнуются, машут крыльями, даже подталкивают несчастного: мол, давай, чувак, переворачивайся, еще немного – и ты спасен! Но в глубине пингвиньих душ все понимают и стараются не плакать.

И тут появляешься ты.

Снег хрустит под ногами, как яичная скорлупа. По сизой от холода воде дрейфует айсберг, похожий на тот огромный сине-зеленый непрозрачный кусок стекла, что был когда-то выставлен в витрине соседнего магазина «Оптика». Над головой твоей нимб, и пингвины благоговейно замолкают, завидев тебя.

Ты подходишь к упавшему, мягко берешь его за узкие скользкие плечики, приговаривая: «Ну что же ты, дружище…» И рывком поднимаешь на ноги.

В слепящих лучах солнца спасенный пингвин улепетывает все дальше, а ты смотришь ему вслед и улыбаешься в тройной слой шарфа.

Отныне время твое измеряется не днями, не промежутками от отпуска до отпуска, не школьными четвертями, не неделями, оставшимися до мая. Оно измеряется спасенными пингвинами. Утренние пробки, новости, от которых хочется надеть на голову шапочку из фольги, верхние соседи, упорно заливающие твою квартиру, нижние, не здоровающиеся даже в лифте, работники почты России, коллега с привычкой включать радио на рабочем месте, вестибюли поликлиник, вечернее метро, брезгливо отрыгивающее тебя на станции, где даже колонны повесились бы от тоски, будь у них шея, – всего этого больше нет. Как говорит миссис Норидж, если выполнять свою работу очень хорошо, однажды ты можешь поверить, что в мире не существует ничего, кроме нее.

Черт возьми, даже в Антарктиде обитают котики!

Мысль о том, что я могла бы жить в вечном холоде, занимаясь любимым делом, согревала меня пару лет. А потом мне сообщили горькую правду: все это выдумка. Пингвины не задирают головы вслед самолетам, не валятся на спину, не дрыгают беспомощно лапками, пытаясь перевернуться, не смотрят с трогательной надеждой на приближающегося человека. А после не курят ему фимиам и не приносят в знак благодарности маленьких хрустящих рыбок, просоленных морозным ветром. Даже этот крохотный шанс быть спасителем для невинных славных существ оказался иллюзорен.

Зато верхние соседи по-прежнему осязаемы как никогда.

И лишь одно смогло примирить меня с открывшейся безжалостной реальностью, где нет места самой тихой и безвредной работе в мире.

Даже в Антарктиде живут котики.

О маленьких людях

Про чайку и детские мечты

В детстве многие хотят быть ветеринарами, космонавтами, пожарными или врачами. Я хотела быть Джеральдом Дарреллом.

Собственно, я и сейчас хочу. Но в детстве просто страстно мечтала. Я бы даже согласилась на бороду, только бы просыпаться где-нибудь в лагере на берегу Амазонки, слушать, как туканы дразнят оцелотов, и кричать: «Пабло, ты покормил игуану?»

И я всячески приближала мечту. Моя деревня была остров Корфу. Крестьяне вокруг имелись в избытке и даже говорили на своем языке. И еще вокруг водились разные животные, а я их спасала, приносила домой и выхаживала.

Так в нашем доме появился птенец чайки.

Я подобрала его на берегу реки и, причитая «бедненький, как же ты без мамочки», потащила домой. Мамочка за моей спиной облегченно перекрестилась и пошла растить нормальных птенцов, чтобы они стали настоящими чайками, а не как этот.

Птенца я назвала Изольда. Хотя мои близкие называли его такими словами, каких вообще-то в нашей семьей не произносили. Только папа, как самый деликатный, говорил про Изольду «это». «Где твое, ну… это? Господи, убери немедленно, я только спросил!»

На свежего человека Изольда производила сильное впечатление. Если взять кусок сырого мяса, отбить, сформовать в котлетку, испугать до пупырышек и воткнуть в него три лысых пера, то получится Изольда. Прибавьте улыбку Гуинплена и оценивающий взгляд доктора Лектора – и вы поймете, почему в корзинку с Изольдой благоразумные люди старались не заглядывать.

И еще она орала.

Не знаю, с чем сравнить ор голодного птенца чайки. Джером, помнится, писал про шотландскую волынку. Вся моя семья обменяла бы одну Изольду на полноценный шотландский волынковый оркестр, встречающий рассвет песней «Вот Дункан с горочки спустился».

Характер у нее был мерзейший. Мне хотелось бы написать, что это было отзывчивое ласковое существо. Но увы: Изольда ненавидела все живое. В душе она была аллигатором и питалась откушенными пальцами. Когда в корзинку к ней по глупости сунул морду наш пес, выяснилось, что она питается также откушенными собачьими носами.

Мои черствые родные не желали понять, что среди них растет Джеральд Даррелл с любимым питомцем. А я не могла признать, что притащила в дом вурдалака в обличье птенца. Поэтому я выискивала в Изольде достоинства. Например, на ее фоне любое живое существо казалось прекрасным. Можно было притащить в дом жабу, выглядевшую так, словно она уже умерла от старости и разложилась, но никто не кричал и не шарахался от нее в ужасе. Изольда сильно понизила семейную эстетическую планку.

Незаметно она подросла. Пупырышки сошли, вместо них вылез серый крапчатый пух. К сожалению, это не улучшило ее характера.

Однажды к нам в гости пришел юноша в очках, сын маминых приятелей. Его усадили за стол и угостили чаем с малиновым пирогом. Посреди трапезы раздался приветливый Изольдин крик. Когда юноша стер малину со штанов, он поинтересовался, что это было.

Как всегда в таких случаях, семья покраснела и дружно показала в мою сторону. Одновременно делая вид, что они не со мной, и им вообще непонятно, откуда я тут взялась. Так, прибилась какая-то девочка с птичкой, зовут Джеральд и Изольда, нет, наоборот, вот это – Джеральд. Знаем, что со странностями, а что делать, не выгонять же.

Я принесла Изольду. Изольда посмотрела на юношу, открыла клюв и прокляла его со всеми очкастыми потомками до шестого колена. Юноша посмотрел на Изольду, умилился и сказал: «Прикольный птенчик!»

Вы когда-нибудь видели, как охотничья собака делает стойку? Она становится как натянутая резинка на рогатке. Вся моя семья превратилась в сеттера. В глазах у него читалось: «Лишь бы не вспугнуть…Лишь бы не вспугнуть…»

«А хотите, – нежнейшим голосом проворковала мама, – мы вам ее подарим?»

«Вы не будете без нее скучать?» – удивился юноша.

Мама подавила дьявольский смех и скорбно сказала, что будем, конечно.

Но она уверена, что у юноши птице будет лучше. У нас собака, кот, блохи… Сплошные стрессы для нервной птицы.

Я попыталась возразить, но деликатный папа посмотрел на меня так, словно это он в душе аллигатор. Через десять минут юноша уходил с Изольдой и малиновым пирогом, который мама, будучи совестливым человеком, всучила ему на прощанье.

На этом мое общение с чайками закончилось. Но Изольда оказала влияние на всю нашу семью. Папа по инерции еще полгода просыпался в шесть утра. Мой младший брат, до этого не любивший читать, прочел всего Даррелла (видимо, руководствуясь соображением «кто предупрежден, тот вооружен»). Я переключилась на млекопитающих и завела землеройку.

Да, чуть не забыла: и еще у мамы стало одной семьей приятелей меньше. Но, по-моему, она решила, что это не слишком высокая плата.

Про вежливость

Однажды к нам в гости пришел Дальний Родственник. Дальний Родственник был из тех мужчин, которые любую фразу сопровождают многозначительной усмешкой, а с детьми разговаривают так, словно перед ними очень глупые взрослые.

За столом мой брат потянулся за сахаром, и Дальний Родственник подвинул сахарницу. «Спасибо», – вежливо сказал Мишка. Ему было четыре года, и он как раз осваивал великую силу благодарности.

«Спасибо на хлеб не намажешь, – веско сообщил Дальний Родственник, – и в карман не положишь».

Мишка растерялся и заморгал. А Дальний Родственник многозначительно усмехнулся и продолжил пить чай.

В принципе, я легко могу представить, что происходило в голове моего четырехлетнего брата. Особенно хорошо это стало ясно постфактум, когда Дальний Родственник стал собираться, чтобы уходить, и в кармане пальто обнаружил пачку растаявшего сливочного масла.

(Папа так хохотал, что Родственник обиделся. И больше, кажется, к нам не приходил. А мама потом со вздохом сказала, что можно было бы ограничиться и четвертью пачки. Максимум – половиной).

Про елочку, или В лесу она росла

В школе, в пятом классе, я должна была нарядиться на огонек в костюм елки.

Из новогодних костюмов у нас дома имелась только лисичка. Вернее, два ее фрагмента: морда и замусоленный хвост, который выглядел так, будто лисичка долго болела и, в конце концов, сама себе его отгрызла.

Но даже будь хвост пышным, он не мог заменить елку.

Мама сказала, что готова отвечать за снежинку, в самом крайнем случае – за реанимацию лисы, но хвойные – не ее стихия. Младший брат со свойственной ему свежестью взгляда посоветовал перекрасить хвост в зеленый цвет и привязать ко мне с северной стороны.

И тогда посреди всеобщего уныния папа предложил свою помощь. С гордостью присовокупив, что он лучший в мире мастер по костюмам.

До сих пор не понимаю, почему нас не насторожили узнаваемые интонации. Что-то, видимо, сдвинулось в атмосфере, и все обрадовались, что нашелся ответственный за пошив.

Папа долго меня обмерял, крутил, записывал данные. Приволок рулон поролона и сообщил, что предстоит сюрприз. Опуская подробности его работы (желтые клочья по всей квартире были наименьшим злом), скажу лишь, что за два дня до праздника папа вынес нечто зеленое и надел на меня.

Ну как надел… Обмотал.

Мама ахнула, младший брат мстительно захохотал, собака ахнула и захохотала.

К задаче папа подошел нестандартно: на базу из тонкого поролона (цилиндр, в котором были вырезаны дырки для рук) он нашил по кругу гирлянды зеленого цвета. И прикрепил к ним шарики, склеенные из старых открыток. Чтобы получилась, значит, наряженная елка.

А на голову мне папа водрузил ободок с покачивающейся картонной звездой.

Когда я подошла к зеркалу, оно отразило болезненную фантазию ученого-энтомолога: ровную, жирную, сверкающую гигантскую гусеницу. С бедер и живота гусеницы свисали шарики, словно она приготовилась отложить икру, а из макушки торчала звезда. Это была совершенно свихнувшаяся многодетная гусеница, может быть, даже из буйных.

Папа до сих пор утверждает, что это был его лучший карнавальный костюм. Правда, и единственный.

Идти на огонек в шкуре гусеницы я отказалась наотрез. Пришлось матушке в срочном порядке нашивать мне на первое подвернувшееся платье банальные зеленые воланы.

А папин костюм уволок к себе мой младший брат. И несколько лет подряд с блеском исполнял в домашних постановках роль зеленого центавра с Альфы Центавра, а также взбесившегося пучка укропа с планеты Земля.

Про карандаш

Услышал, что мама красится космическим карандашом, и, подумав, признал, что так и должно быть. Чтобы окончательно убедиться, стащил карандаш, пока мама варила суп, и провел жирную палку в альбоме. Палка получилась серебристо-серая, поблескивающая – космическая, как скафандр. Значит, правда.

Вернул осторожно карандаш на полочку перед зеркалом, и, рассеянно глядя на Зайца и Волка в телевизоре, обдумывал, откуда же их берут, космические. Должно быть, выкапывают на какой-то планете, но неизвестно, на какой. Нужно спросить.

Он вспомнил об этом случайно, когда папа и дядя Митя заспорили о чем-то, а тетя Вика засмеялась, и двое других тоже, а мама побежала за салатом, и тогда он громко спросил их всех сразу, потому что допускал, что кто-то один может и не знать.

– Как? – смешно сведя брови, переспросил дядя Митя. – Космические карандаши? Нет, это просто прелестно, это нужно записать. Космические карандаши, надо же…

– Марина, мы выяснили тайну твоей косметики!

– Да оставь салат, я потом сам принесу!

– Мариночка, ну правда, идите к нам!

– Такие вещи нужно записывать, они потом забываются…

– Нет, правда, прелестно, Митя прав.

Он нахмурился, спросил еще раз, и они снова засмеялись – и, что хуже всего, попросили его повторить! Мама вошла раскрасневшаяся, узнала, в чем дело, и тоже рассмеялась, и переглянулась с папой, и поставила на стол тарелку с горой салата. Он не мог понять, в чем дело, но уже чувствовал по их смеху, по их взглядам, что все плохо, и чтобы прекратить мучение, сказал громко, сдерживаясь изо всех сил:

– Ну а какие же они тогда? Какие?!

И стало тихо.

– Э-э-э, – сказал папа неуверенно, – в общем…

– Космические, – вдруг сказал дядя Митя, перестав улыбаться. – Да.

– Космические, конечно же, – быстро подтвердила мама. – Мы над другим смеялись.

– Да-да, все правильно.

Он обвел всех взглядом, все еще подозревая насмешку, но они смотрели на него так странно и серьезно, что он поверил и успокоился, хотя пока не был готов их простить окончательно за такой жестокий розыгрыш.

– А откуда они берутся? – уточнил он важное.

– С Плутона, – сказал после короткого молчания дядя Митя.

– Серединку, кажется, достают на Венере, – задумчиво сказала тетя Вика.

– Оболочка точно с Сатурна, – сказал папа. – Я уверен.

И все согласились, что да, оболочка – точно с Сатурна, а вот серединка – либо с Плутона, либо с Венеры.

Про одуванчики

На первое апреля почти всегда идет дождь. Кому как не мне это знать. Сыро, промозгло, ветрено, под ногами какие-то снежные сопли на ледяной корке – все то, что называется вместительным словом «мерзопакостно».

Но как-то раз много лет назад первое апреля выдалось теплым и солнечным. Удивительный был год: за первую неделю марта стаял снег, за вторую высохла грязь, за третью дружно вымахала трава – будто кто-то включил весну на ускоренное воспроизведение.

И на день рождения мой младший брат, слегка очумевший от преждевременно обрушившейся на нас весны, притащил мне из ближайшего оврага букет одуванчиков.

Букет – не совсем точное слово.

Вы когда-нибудь видели специальную штуковину, которая называется «Комбайн для сбора ягод»? Это страшноватого вида емкость с длинными зубами, которой нужно причесывать несчастную чернику, чтобы ягоды осыпались в пластиковую утробу, а истерзанные листья оставались на кустах. Безжалостная вещь.

Мой брат стал комбайном для сбора одуванчиков. В его артикуле написали бы «Комбайн Миша, восемь лет, усовершенствованная модель». Мишка прошерстил склоны ближайшего оврага – сначала в одну сторону, потом в другую. Обезьяна с меньшим тщанием выискивает блох у своего детеныша.

И к обеду, лучась самодовольством и гордостью, он принес домой полное пластмассовое ведро одуванчиков.

Час спустя все емкости в доме были заняты. Желтые, уже слегка поникшие головки торчали из чашек, свисали из бокалов и стаканов, утопали в вазах – слишком больших для таких маленьких цветков. В ванне в тазу плавала дюжина стебельков: Мишка решил, что это красиво. Столы, полки, телевизор, старенькое пианино – все было заставлено тарой с одуванчиками. Посреди этого великолепия сидели мы с мамой и с котом: все с желтыми носами, включая кота.

Мишка сиял так, словно это он был именинник и одуванчик в одном лице. Охотник, в одиночку задушивший саблезубого тигра голыми руками, показался бы унылым неудачником по сравнению с моим братом, первый раз в жизни подарившим сестре цветы.

Все остальные молча страдали. Одуванчик – свободолюбивый цветок. В неволе он становится потрепанным и мстительно пачкает все вокруг. Если кто-то думает, что три сотни одуванчиков украшают квартиру, он жестоко ошибается.

Матушка с удовольствием выбросила бы все это богатство и забросала булыжниками тропу, ведущую к оврагу. Чтобы больше никто и никогда. За несколько часов она возненавидела одуванчики и, по-моему, недолюбливает по сей день.

К вечеру все три сотни начали вянуть. Стебельки жухли, бутоны закрывались, листья стали похожи на пыльные тряпочки. Родители приободрились, поняв, что недалек тот миг, когда можно будет с чистой совестью сказать – ну все, завяли! – и избавиться от этого растительного мусора.

Мишка забеспокоился. Он подходил к цветкам, осматривал их, как доктор осматривает пациента, и тщетно пытался скрыть тревогу. В конце концов, не выдержал и спросил меня – не знаю ли я, отчего вянут его прекрасные цветы. Может, нужно сменить им воду?

Я знала, что одуванчики не стоят больше пары часов, и срок жизни его букетиков подходит к концу. Но мне не хотелось трагедий в свой день рождения. Поэтому я беззаботно ответила, что это обычное дело – они закрываются на ночь и завтра утром снова распустятся. Мой брат повеселел, хотя улыбался уже не так лучезарно, как раньше.

Прежде, чем уснуть, он трижды спросил – уверена ли я, что с одуванчиками все будет в порядке. Я уже хотела спать, мне осточертела возня вокруг его дурацких цветов, было заранее жалко глупого Мишку и стыдно за свое вранье, и я резко сказала, что да, все будет нормально, спи уже, отстань от меня!

Мишка притих и только некоторое время шмыгал носом, пока не уснул.

На следующее утро, проснувшись, он сразу бросился к цветам.

Одуванчики стояли, высоко подняв золотые головки, распушившиеся, как помпоны на детской шапке, и листья их зеленели буйно и радостно, а стебельки были прямыми, как стрелы.

– А я знал! – закричал Мишка, засмеялся и сразу убежал реветь в ванную – от облегчения.

И когда он вышел, мы хором признали, что это самые красивые цветы, которые когда-либо появлялись в нашей квартире, и что он самый лучший брат из всех возможных младших братьев, и что никто из нас никогда не забудет этого дня рождения.

С тех пор прошло много лет. Думаю, Мишка о нем все же забыл. Во-первых, он был маленький. Во-вторых, это не то воспоминание, которое будет долго храниться в мальчишеской голове.

В-третьих, это ведь не он, а я в тот день сразу после завтрака побежала к мусорным бакам и нашла там то, что и ожидала увидеть.

Выброшенные увядшие одуванчики.

Те самые, вчерашние. Взамен которых папа и мама рано утром, пока мы спали, нарвали в овраге свежих.

Про молоко

Эта история из меня никак не выветривается. Меня нужно, знаете, как ковер повесить на перекладину и лупить мухобойкой, пока шерстинки не взъерошатся.

Была зима девяносто первого или второго года. Перестройка, талоны, мама – учитель, папа – переводчик. Из профессии родителей следует, что еды у нас было мало.

По субботам в наш район приезжали две цистерны. Рано-рано утром останавливались на холме возле универсама. Это был единственный шанс запастись на неделю молоком. И люди выстраивались с бидонами в две длинных очереди. Количество молока в одни руки было ограничено, кажется, двухлитровым бидончиком. И молока, конечно, не хватало на всех желающих. То есть занимать очередь следовало как можно раньше.

У меня в субботу были уроки. Но мама с папой работали, и поэтому я пропускала школу. Мы с моим младшим братом Мишкой брали два бидончика и отправлялись за молоком.

Две очереди были видны издалека. Черные, почти неподвижные. Я их очень боялась. Они змеились по склону холма, разбивались у цистерн. За ними очередь превращалась в людей, в отдельных индивидуумов. Потому что у них было молоко. А те, у кого молока еще не было, слеплялись в комковатую массу из пуховиков и шуб. Стояли очень плотно, не знаю, почему. То ли грелись, то ли боялись, что кто-нибудь пролезет без очереди. Хотя на это мог пойти только самоубийца вроде Жан-Батиста Гренуя. Разорвали бы на месте, забили бидонами.

Мы с Мишкой вставали в разные очереди. Нам нужно было четыре литра. Пусть тот, у кого двое детей, любящих молоко, выпивают за неделю меньше двух, бросит в меня камень. Четыре литра молока на семью из четырех человек и веселой собаки – это нормально (собаке доставались пенки).

И в семь утра, зимой, на продуваемом всеми ветрами холме мы стояли минут тридцать, чтобы купить молоко. Вокруг щурились сонные дома, летел снег из темноты, и в тишине только подошвы шуршали, когда ползла очередь.

Самое главное было – молчать. Не дать понять, что мы брат и сестра. Мне было легче, а Мишка, бедный, страдал.

И вот однажды мимо очередей промчался какой-то мужик в распахнутой куртке, орущий во весь голос что-то невнятное. Обычный сумасшедший, каких много. Но Мишка испугался и закричал: «Аленка!»

Я повернулась, успокоила его лицом: мол, все в порядке, псих уже убежал. Но люди вокруг поняли, что мы вместе.

И нас из этих очередей вытолкали.

Молча, пихая в спины. У меня упал бидон, кто-то поднял его и вложил мне в варежку. Кажется, одна из тех женщин, что оттесняли меня. Самая сердобольная. А потом вся эта людская масса сомкнулась, и попасть обратно не было никакой возможности. Кто-то сказал: «Идите, идите отсюда». Я могу понять этого человека, потому что молока не хватало на всех, а мы стояли перед ним.

И мы пошли домой. Мишка плелся за мной и ревел, потому что чувствовал себя виноватым. Мы вернулись раньше обычного, мама была еще дома, и пришлось признаться, почему мы без молока.

С тех пор нас за ним ни разу не отправляли. До конца зимы мы дотянули на безмолочной диете, и никому из нас это не повредило.

А овсянка на воде вообще вкуснее, я всегда это говорила.

Но до сих пор у меня иногда случаются слуховые галлюцинации, и я никак не могу от них избавиться. Летом, когда идешь по тропинке в лесу – звук шагов моего давно умершего пса, который все бежит и бежит у меня за спиной. Зимой, раз в несколько лет, если угораздит рано утром выйти из дома и оказаться в одиночестве на заснеженной дороге под фонарями – Мишкин плач и тихое позвякивание крышки пустого бидона.

О котах и маленьких собаках

Были у меня…

Удивительно, на сколь разных уровнях осуществляется взаимодействие между человеком и собакой и человеком и кошкой.

Когда к тебе приходит собака, с ней все просто и понятно. О, мой человек! – говорит счастливая собака. – Я пришла делать об тебя тепло, светло и любовь.

И делает. Прямо тут, на месте, она лежит кверху кудрявым пузом, разбросав уши по дивану, и ухмыляется, излучая ясные, доступные пониманию людей чувства. Они с человеком сочетаются друг с другом, как орешки с пивом, и в этом дуэте столь же примитивны и хороши.

Когда к тебе приходит кошка, с ней не понятно вообще ничего. Формально считается, что она приходит издавать утробные звуки, тереться плоской головой, ронять шерсть и греться на коленях. Зачем на самом деле является кошка, не знает никто. В глубине души люди смутно ощущают, что когда ладонь их ложится между кошачьими ушами, где-то из леса вырастает радуга. Или над пустынной планетой Муархдыщ проливается громкий теплый ерь. Или две тысячи леммингов стекленеют глазами, отдают честь и слаженно шагают к ближайшему обрыву над морской пропастью. Что бы ни происходило, это не имеет прямого отношения ни к человеку, ни к самой кошке. Но где-то натягивается тонкая струна, заводится небесная шарманка и льется неслышная нам музыка сфер.

Счастливая собака в это время удовлетворенно кряхтит. Ей тепло, сытно, у нее кудрявится пузо, а больше ей ничего не надо. «Я прекрасна», – думает собака и облизывает человеку пальцы.

– Удивительные все-таки животные эти псы, – умиляется человек и рассеянно чешет ближайшую кошку за ухом.

Косяк из двух тысяч леммингов уходит в синие глубины и выныривает над пустыней Муархдыщ, перекрикиваясь и хохоча. Через всю пустыню протягивается радуга, лемминги мчатся сквозь нее, роняя разноцветные эоли, и под их сверкающим потоком танцует голышом бузиляк.

О котах

Про разницу темпераментов, или Журнал наблюдений за живой природой

У меня живут два котика: котик-невротик и котик-флегматик.

Котик-невротик боится пылесоса до такой степени, что при виде его от ужаса роняет шерсть – возможно, чтобы легче бежалось. Или причина глубже: он со всей неотвратимостью осознает, что лето его жизни осталось позади, зима близко, мы все умрем, нужно подготовиться. И как дерево, уходящее в позднюю осень, котик-невротик сбрасывает с себя все лишнее.

А пока я собираю за ним клочья шерсти, котик-флегматик обматывается вокруг шланга и засыпает.

Котик-невротик убежден, что в квартире есть два чрезвычайно опасных места для людей: туалет и душ. Их объединяет наличие страшного сливного отверстия – о, там, без сомнения, кто-то живет, и этот кто-то засасывает людей, если они слишком долго находятся над ним. Поэтому если взрослый или ребенок вздумает запереться в туалете, котик-невротик принимается отчаянно рыдать за дверью, и пытается выломать ее лапой, и зовет на помощь, пока его не пустят внутрь; тогда он садится и бдительно следит, чтобы глупого большого человека не затянуло в черную дыру.

Котик-флегматик в это время спит.

Котик-невротик знает, что в пакетах из «Магнолии» и «Перекрестка» живут лангольеры. Если их вовремя не поймать, они сожрут пространство и время. Котик-невротик распушается и стремительно бьет по пакету, сминая подлых лангольеров, и не успокаивается, пока не передавит всех (на один средний пакет приходится где-то пять-шесть штук). Закончив с этим, он ложится на пакет, чтобы даже если кто-то и останется в живых, он был расплющен тушей кота.

Котик-флегматик в это время спит.

Котику-невротику еще в раннем детстве было видение. Узнал он, что если котик не будет питаться восемь раз в день, у него случится иссыхание желудка и спазм кишечника. На кухне он вьется под ногами как одинокая, но очень хищная пиранья – того гляди отхряпает тебе что-нибудь, если замешкаешься с кормом. Ест он нервно, быстро, загребая лапами и косясь по сторонам. Как правило, это похоже на работу экскаватора в песочнице.

Котик-флегматик спокойно подходит к миске, поправляет манишку и неторопливо кушает, изредка прерываясь на светскую беседу.

Котик-невротик, захотевший в туалет, ведет себя как взбесившийся метеор. Он несется сквозь диван, сшибая зазевавшегося котика-флегматика, опрокидывает стул и врезается в ножку стола. Его внутренний мир полон дерьма, и это невыносимо.

Котик-флегматик встает и отряхивается.

Сходив в туалет, котик-невротик осознает, что вокруг одно дерьмо. Это открытие ошеломляет его и расшатывает и без того неустойчивую нервную систему. Сначала он судорожно маскирует кучу опилками. Потом для верности расшвыривает опилки вокруг в радиусе трех метров, чтобы никто не подумал, будто здесь что-то зарывали. Затем отбрасывает как можно дальше совочек. И наконец, ощущая небывалую легкость в теле, скачет прочь и роняет котика-флегматика в опилки.

Котик-флегматик, пожав плечами, остается лежать в опилках.

И только в одном месте котик-невротик обретает успокоение. Лишь там, как в утробе матери, тихо и уютно, а главное – все приспособлено под него, котика. Разве не доказывает это, что мир в сухом остатке все-таки дружелюбен к нему?

Про Матвея

Вот вы говорите, мой младший кот не дурак. Некоторые объясняют его тягу швырять корм горстями в унитаз желанием сократить путь еды, минуя непосредственно пищевод. Другие напоминают о традиции глубокомысленного созерцания воды и поминают китайцев с их стихиями. Третьи оправдывают кота его естественнонаучными интересами.

Я вам так скажу: прыгнул за голубем лбом в стекло – значит, дурак. Умственно сохранное животное запоминает, что в доме есть окна, не с восьмой попытки, а с первой. И проверяет их существование не головой, а лапой.

Нет-нет, с этим животным все очевидно. Умственная отсталость, помноженная на любопытство, плюс слабая долговременная память, плюс страсть к экспериментам – и мы получаем кота, который едва не запек самого себя в духовке.

При всем том от него исходит очень много любви. Даже странно чувствовать себя объектом такого сильного узконаправленного обожания. Чужих людей кот Матвей панически боится, своим искренне радуется, но лишь ко мне он относится с покровительственной нежностью, которая заставляет меня забывать о его удручающе низком интеллекте.

Когда тебя так сильно любят, это обязывает. Я выяснила, что чужое чувство воспитывает во мне толерантность к умственно альтернативной форме кота. Развивает снисходительность и готовность принять любой сотворенный идиотизм если не как своеобразный подарок, то хотя бы как должное. Сильнее прочего ошеломляет лучезарная уверенность Матвея в том, что именно он центр моей жизни, средоточие всего лучшего: счастья, радости, добра и света. Кот работает постоянным транслятором идеи «я любимый! я прекрасный!», и законченным выродком был бы тот, кто не оказался бы внутренне преображен воздействием этого излучения.

И дело не в гипнотических умениях кота, а в том, что рядом с маленьким, вредным, глупым существом, свято верящим, что оно умное, сильное и дивное, как десять огнегривых львов, есть лишь один способ не свалиться в грубое физическое насилие и остаться приличным человеком – это вырастить в себе великодушие и признать: «Да, ты волшебный. И мы тебя любим».

Однажды внезапно для себя осознаешь, что первое – вопиющая ложь, конечно же, а вот второе давно и прочно стало правдой.

Чуть не забыла. С людьми это не работает. Только с котиками.

Про Хню

На три вещи можно смотреть бесконечно: как горит огонь, как течет вода и как кот Матвей творит хню.

К творению хни это животное подходит без всякого вдохновения. Рутинная тяжелая работа. Но кто-то же должен! И кот добросовестно выполняет свои обязанности.

Полагаю, он ведет дневник. Записывает там отчеты: кратко, сдержанно, все по делу. Лирики не надо, это лишнее.

6:31

Носил в пасти сухой корм, ронял в унитаз, смотрел. Бил лапой по воде.

6:45

Бил спящую женщину лапой, которой бил по воде.

7:02

Засовывал морду в чашку. Застревал. Кричал. Слушал эхо.

10:15

Запутывался в мочалке. Верещал.

14:23

Отдыхал в немытой форме из-под холодца. Собрал на шерсть остатки холодца. Бежал. Ронял поддон.

14:30

Катался по дивану.

14:40

Смотрел, как отмывают диван от холодца. Помогал.

18:46

Нашел крем для рук «Морозко». Прокомпостировал зубами восемнадцать раз. Выдавливал крем. Пачкал. Пытаясь стереть с морды крем, терся о диван.

19:00

Смотрел, как отмывают диван.

Кот Матвей способен творить хню с чем угодно. Например, он любит раскладывать подаренные цветы у меня на кровати, пока я сплю. Ночь, тишина, я лежу вся в цветах – ну чисто Брежнев в гробу. Иногда по дороге, с розой в зубах, кот звереет, начинает мочалить бедную изо всех сил. Тогда эта дебильная икебана со мной в главной роли выглядит так, словно на постели было сражение. Война алой и белой розы.

Также очень популярна среди кота Матвея игра «Путь кенгуренка». Для этого берется домашний телефон. Прячется в складках мохнатого живота. Телефон долго созревает там, растет, понемножку набирается сил. Кот делает вид, что утомленно спит. Когда кто-то позвонит, нужно взлететь вверх, расставив четыре лапы, и истошно заорать: «Рожаю, рожаю! Уже и воды отошли!»

Иногда мне кажется, что ему за это платят. Не может живое существо творить столько ошеломительной дури бескорыстно!

Про Степана

Некоторые допускают, что кота Степана не существует.

Они даже берутся утверждать, будто кот Степан – плод моей фантазии. Воображаемый друг, созданный для противовеса тому лучезарному дебилу, что вьет по ночам гнездо в моей голове.

Однако кот существует.

Шестнадцать лет назад он был вытащен из крепко завязанного пакета, обнаруженного в мусорном баке: шерстяной червячок с розовыми крысиными лапками, разевавший писклявую пасть. Единственный оставшийся в живых из восьми или девяти бедолажных кошкиных детей. Кто-то решил, что пакет – достаточная замена ведру с водой. Пожалуй, стоит сказать ему спасибо. С ведром у Степана не было бы шансов, а мусорный бак оказался к нему милосерден.

Эту кошачью креветку мы выкармливали с мужем по очереди и последовательно прошли стадии от философского «да пусть уж лучше помрет» до панического «он же помрет!» Кот был слишком маленький. Мы были слишком большие. У нас не было интернета, чтобы коллективный разум вел нас твердой рукой через тернии выкармливания двухнедельных котят, и от незнания мы совершали ошибку за ошибкой.

Хорошо помню, как котенок слизывал молочную смесь с ватной палочки и случайно втянул в себя саму ватку. Та немедленно растопырилась у него посреди глотки и решила завершить дело, начатое пакетом.

– Может, сделать ему искусственное дыхание? – в ужасе предложил муж (к тому времени он уже успел привязаться к червяку). – Задохнется же!

В этот момент на посиневшем лице маленького Степана отчетливо мелькнула мысль «меня окружают идиоты».

Я к тому времени уже успела привязаться к мужу, поэтому не прокомментировала его слова так, как они того заслуживали. Поблизости валялся тонкий вязальный крючок, и этим крючком я ухитрилась с ювелирной точностью подцепить и извлечь ватную пробку из горла кота. Это был первый и последний раз, когда мне пригодилось умение вязать кружевные салфетки.

Под Новый год кот проглотил дождик с елки. Бегал, не испытывая ни малейшего видимого дискомфорта, а из пасти и попы у него висело по серебристой ниточке. Я предложила связать обрывки узелком и подвесить кота на ветке, раз уж так все удачно сложилось. Полагаю, многим, у кого коты съедали дождик, приходила в голову подобная идея. Вместо этого пришлось отпаивать его вазелиновым маслом.

Сначала подрастающий Степан казался довольно рассудительным животным. Однако, попав в Москву, провинциальный кот впитал в себя, как губка, тлетворные испарения столицы и принялся чудить. Пролез к соседке на балкон и съел помидорную рассаду. Выдавил сетку на форточке, шмякнулся наружу со второго этажа, осмотрелся и с невозмутимостью Диогена завернулся в газету. Будучи возвращенным домой, плотно поужинал, побил для острастки меньшого кота и уснул на столе, обняв банку зеленого горошка. Глотнул, называется, вольной жизни.

Годам к десяти характер его определился. Выковался, закалился в многочисленных переездах и встречах с новыми обитателями нашей квартиры, от хомяка до китайской хохлатой. Из меланхолика с причудами кот стал флегматиком с острым и небезосновательным чувством собственного превосходства над окружающими. «Вы все глупцы, – написано на его усталом благородном лице, когда он выходит к завтраку. – Но пожрать все равно придется».

Его философия – стоицизм. Во многом благодаря коту Матвею, существу с интеллектом мотылька и порывистостью гимназистки. Вот так близкие проявляют в нас лучшие черты.

С возрастом кот обрел уютную патриархальность и великодушное спокойствие Мастера Угвэя. Снисходительно принял малютку пуделя. Ласково отнесся к гостящей у нас собачонке Дульсинее, сочтя ее безобидной дурочкой. Он все явственнее седеет и рыжеет, словно куст по осени, но походка его по-прежнему тверда, и воспитательную оплеуху он дает Матвею недрогнувшей рукой. И если иногда Степан и взывает к небесам, то, думаю, он просит не менять его судьбу, а всего лишь оценить по заслугам его терпение и кротость.

Ибо одно в убеждениях кота осталось неизменным: его по-прежнему окружают идиоты.

Про миску

Ночью из кухни слышится такой плеск, будто там бьются насмерть крокодилы.

Это кот Матвей захотел пить и заодно решил искупаться.

Доктор Кто с его летающей будкой завидует и рвет бороду: да, будка больше изнутри, чем снаружи, но она все же и снаружи немаленькая.

Миска же с водой выглядит так, что вы никогда не поверите, будто в ней может с ногами поместиться десятикилограммовый мейн-кун.

Кот презирает скептиков. Он, бывало, часами лежал в коробке из-под айфона; он вливал себя по капле в косметичку – что ему миска!

Я просыпаюсь, разбуженная фырканьем, звуками плещущейся воды, шлепаньем и всхлипыванием волны по плитке. Кот купается. Охает, ухает, обтирает себя передними лапами, вскрикивает «эх, холодненькая!» и ныряет с обрыва.

Я захожу в кухню, включаю свет и вижу, щурясь спросонья, залитый водой пол, брызги на шкафу и кота с мокрыми лапами, возлежащего посреди лужи.

– Ну и скотина же ты, – привычно сообщаю я коту.

Кот смотрит на меня с жалостью.

– А ты балда слепая, – беззлобно говорит он. – Ничего-то ты не видишь.

И плывет дальше на спине, влекомый ленивым течением, среди дышащих сыростью влажных джунглей, мимо зарослей, из которых надсадно вопят попугаи и кричат виверры, плывет под сияющим Млечным путем, изредка взмахивая лапами и с улыбкой оборачиваясь на меня, стоящую посреди лужи в тесной кухне московской квартиры.

Про сапоги

В рамках программы метеорологического шаманства купила невысокие резиновые сапоги. Едва вынула их из коробки, пришел кот Матвей. Безмозглой своей башкой сунулся в один сапог, лапу воткнул в другой, потерял равновесие и застрял. Махал вслепую оставшимися ногами, отчаянно выписывал хвостом в воздухе «Спасите наши души!», или «Я больше не буду!», или «Суки! вы пожалеете!», затрудняюсь определить. Ну один в один ныряльщик ласточкой, не рассчитавший глубину на мелководье: задница над водой и подергивается. Оставил на глянцевой поверхности две царапины. Зато теперь я знаю, как на самом деле выглядит Кот в Сапогах. Вот так и взрослеешь, принудительно расставаясь с иллюзиями детства.

Кот Степан созерцал позорную картину с дивана, сделав лицо «фейспалм». В принципе, у него всегда такое выражение, когда он смотрит на Матвея. Поставила ему коробку из-под обуви. Степан с достоинством спустился, спрессовался в волосатый параллелепипед, заполнив все выделенное ему пространство. Все-таки коты раньше жили в норах, иначе ничем нельзя объяснить эту противоестественную тягу к пакетам и коробкам.

И пока он там размягчался сердцем и припадал к истокам, этот рыжий придурок уронил на него сверху со стола вазу с гиацинтами.

Люди, периодически спрашивающие меня, покупать ли им мейн-куна. Покупайте! Страданиями душа совершенствуется, это еще папенька Марии Ивановны говорил.

Про времена года

Кот Матвей у меня заколосился. «Обомшел» – сказала бы я, если бы он зарастал мхом, но кот спешно покрывается не мхом, а мехом. Бродит по квартире, роняет клочья с той величавостью, с какой дерево сыплет рыжими листьями в безветренный день. Встаешь утром босыми ногами на паркет и утопаешь в его шерсти. По утрам стал петь громче, перекликает ветер: к зиме идет дело, значит.

Фактически в одном его рыжем бессовестном лице у меня имеется четыре кота. Объединяет их только прискорбно низкий уровень интеллекта.

Летний кот вальяжен, изнежен и капризен; он точно вампир, предпочитающий темные углы и холодные каменные плиты. Осенний стремителен и ловок, он бьет голубей через стекло и хозяйственно сушит убитых мух в мухохранилище (последний раз оно было устроено под ковром в детской). Делает нычки сухого корма в моих ботинках, а когда я, ругаясь, вытряхиваю твердые комочки на паркет, презрительно пожимает плечами. «Зима близко, глупая женщина, – говорит взгляд кота, – еще пожалеешь о том времени, когда я тебя подкармливал».

Кот весенний раздражителен и вспыльчив. Приобретает замашки домашнего тирана и деспота и в этой своей ипостаси сталкивается с настоящим домашним деспотом, то есть со мной. Весь март – это передел сфер влияния и продавливание границ. А на щеках у этих жалких людишек спать можно? А откусывать лишние уши у котика-флегматика? Перевернуть миску и щедро сеять горстями корм по всей округе? Смочить лапы в поилке и надавать ими пощечин, когда запретят спать на щеках? Изгрызть розу, уколоться шипами, орать, нервно пить из вазы, испугаться, что застрял головой, опрокинуть вазу и шлепать по растекшейся луже, радуясь как дитя?

Зимний кот кроток, тих и волшебен. Совмещает в себе текучесть воды, когда торопится по своим делам, и неподвижную тяжеловесность камня, когда мимикрирует под шапку и не вздрагивает, даже если на него сесть. В то же время, начав движение, с легкостью проходит через закрытые двери, протекает сквозь щели, и только окна ему не даются: кот сидит на подоконнике и методично бумбумкает лбом об стекло.

– Дятел ты, дятел, – говорю я ему со вздохом.

Кот смотрит на меня ласковым взглядом существа, превосходящего меня настолько, что обижаться на «дятла» ему просто смешно. Белый подшерсток на его лопатках топорщится. Он похож на рыжего кошачьего ангела с прорезающимися крылышками.

Про говорящего кота

Кот учится разговаривать. Но осваивает не нормальную человеческую речь или хотя бы абырвалг, а какие-то ошметки сетевого сленга.

Утром, прибежав к миске на кухню и сбив по пути двоих-троих замешкавшихся людей, танцует на задних лапах, выкрикивая: «Уняня! Уняня!»

Затаившись на шкафу, прыгает на старшего кота с криком: «Каваааай!»

И запомнил, поганец, универсальное возражение на любое замечание.

– Не люди для котиков, а котики для людей! – говорю я, обреченно накладывая в миску корм в шесть утра.

– Пруф? – мелодично осведомляется кот и ставит хвост вопросительным знаком.

Про любовь

Кот Матвей меня любит.

Девиз кота: «раз я тебя полюбил – терпи, детка». Все как у людей.

По утрам кот приходит и начинает делать мне непрямой массаж сердца. Сердце, по мнению Матвея, находится у меня в животе.

Я сразу оживаю. Попробуй не оживи, когда десять килограмм спасительного котика мнет твою печень.

– Твоюжмать! – выдыхаю я.

Котик смотрит укоризненно. «Скотина ты неблагодарная. Я тебя реанимировал, а ты».

И уходит спасать собаку. У собаки сердце в ухе, и если за него укусить, собака тоже очень смешно оживает.

После завтрака Матвей ложится на спину и придирчиво вылизывает себе пузо. Потом сохнет, призывно раскинув лапы в стороны, как наложница в гареме перед приходом султана.

Если, проходя мимо, ткнуть в него пальцем, кот разорется и устроит скандал. Он напоминает девицу, которая сперва сосредоточенно красит по одному ноготку, потом бегает, беспомощная, машет ладошками, вся такая трогательная, несуразная такая вся, потом случайно задевает свеженалаченным пальчиком экран айфона и орет: «Да чтоб ты сдох, Стив Джобс!»

Вообще он истеричка. Если в квартире появляется существо мужского пола, кот сразу понимает: будут бить. Допустим, вешать на столбах. Фаршировать куропатками. Или я, наконец, исполнила давно обещанное и пригласила таксидермиста. Короче, добра не жди.

И с протяжным лебединым криком кот лезет под диван.

Под диваном он застревает. Потому что, с одной стороны кот Матвей – это поэт-метафизик Владимир Эрль. В том смысле, что он тоже рыжая вертлявая дылда. С другой стороны, у него, как у бедной девочки из клипа про лабутены, в критический момент очень некстати отрастает ЖОПА. Ее никуда не всунешь. Она навлечет на него погибель, на то она и жопа. Все они так поступают.

Кот бьется под диваном, как раскормленная рыбка, застрявшая в сети. Смерть близко! Таксидермист дышит ему в затылок, точит вострый нож и готовит опилки. Куропатки подбираются вплотную, рассчитываются вполголоса на первый-второй, решают, кто сначала полезет, кто замыкает, кто захватит яблочко.

Тут появляюсь я. Секунд десять борюсь с разрывающими меня полярными желаниями: вытащить этого придурка за хвост наружу или дать ему пинка. Жалость к убогим побеждает, и я приподнимаю край дивана.

Стрела Робин Губа дольше летит в цель, чем кот шмыгает до стены и затихает там. Сердце у него колотится. По лбу стекает пот. Но кот знает, что злой таксидермист не пролезет за ним, а значит, он спасен.

Через пару часов, когда все давно ушли, кот Матвей красивой походкой от бедра выходит в комнату. Подкручивает усы. Смотрит на меня с чувством превосходства. Что, мол, глупая женщина, все работаешь? А я вот прекрасно провел время!

– Иди сюда, кретин моей души, – говорю. – Будем делать семейный портрет.

– Не хватай меня за шейку! – орет кот. – Я же помылся!

Возвращение

Десять дней.

Меня не было всего каких-то десять дней. Матушка моя, женщина голубиной кротости, взяла дом на себя. Я полагала, что за столь короткое время вожжи домашнего хозяйства не выпадут из ее нежных пальцев.

Вожжи не выпали.

Сюрприз ожидал в другом месте. Коты, оставленные без жесткой руки, совершенно озверели и потеряли человеческий облик.

Когда я вошла в квартиру, они сидели, обнявшись, на батарее, и распевали нетрезвыми голосами песню «Комбат-батяня, батяня-комбат». Заслышав шаги, старший обернулся и хрипло скомандовал:

– Слышь, девка! Эта… отрубей давай!

Я с изумлением наблюдала, как матушка покорно ставит перед ними наполненные доверху миски. После чего оба оскотинившихся товарища пали на корточки и принялись жадно поглощать корм. Ладно бы только младший! Тот всегда закапывался рылом в еду, свински чавкал, дрыгал задней ногой от избытка чувств, а после, нажравшись, обессиленно валился кверху брюхом, не отходя от места трапезы, и только время от времени звучно икал. Но старший! Старший, когда-то повязывавший салфетку! Отказывавшийся есть без серебряной вилочки! Старший, рядом с которым вы чувствовали себя троглодитом, дорвавшимся до куска мамонта, и стыдливо отводили взгляд!

Пока коты ели, я огляделась.

Пол был усыпан алыми лепестками. Не в честь моего приезда, а потому что Матвей добрался до цветов. Подушка, моя любимая подушка, хранила отчетливые следы костлявой кошачьей задницы. Из туалетной бумаги в ванне свили гнездо, в котором уместился бы орел, а все потому что – цитирую матушку! – котику хотелось поиграть.

Котику? Котику?! Вот это осоловелое разжиревшее отродье – котик?

Котик – это я, потому что не прибила двух волосатых мерзавцев сразу по приезде.

Нажравшись, оба сукиных сына залезли на диван, спихнули оттуда пуделя с Дульсинеей и пытались отыскать пульт от телевизора. Порвали обивку, уронили и разбили найденный пульт и поскакали, гогоча, по квартире, сшибая зазевавшихся детей и собак.

– Ах вы мои милые! – проворковала матушка, святая женщина. – Ах вы мои крошки!

Тут мое терпение кончилось. Я дала одной крошке пинка, а вторую приложила тапочкой промеж ушей.

Коты вздрогнули. В их заплывших бессмысленных глазках мелькнуло подобие узнавания.

– Н-ну, – говорю, – держитесь, подлые ваши рожи.

Победа разума над сарсапариллой была обеспечена мерами физического воздействия и закреплена короткой речью, полной междометий. По итогам внушения один кот пошел подметать пол, второй – менять наволочку. При этом оба каялись, закладывали друг друга и утирали слезы.

Но от роз остались одни стебли.

Как страстный кот к ногам царевны льнуть

Кот Матвей приходит в три часа утра, укладывается гигантским мохнатым венком вокруг моей головы, лапой прижимает мой лоб к подушке – ни повернуться, ни дернуться – и гудит в мое ухо о том, как он скучал и томился без меня.

Когда-то мы жили в доме, где лифт поднимался с такими утробными звуками, словно пытался переварить пассажира.

Кот Матвей урчит как тот лифт.

Ты уехала, бормочет он, оставила меня одного, как ты могла! я так страдал, и худел, и плакал без тебя целыми днями.

– Что?! – фыркаю я, пытаясь вывернуться из-под его лапищи. – Да ты только и делал, что жрал целыми сутками!

– На нервной почве! – восклицает кот Матвей. – Я должен был заесть привкус одиночества!

– Ты гонял моего пуделя!

– Хотел отвлечься на ерунду!

– Поработил мою мать!

– Затыкал дыры в душе!

– Уничтожил цветы!

– Был неадекватен! – признает кот. – Но осознал и искупил. К тому же это твоя вина.

– То есть ты признаешь, что жрал, спал и глумился над слабыми, – бормочу я, пытаясь ослабить его хватку.

Кот Матвей немедленно исполняет любимый трюк: отращивает еще шесть лап и всеми ими держится за мою голову.

– Все от тоски и горя, охвативших меня, – клянется он. – Но теперь я буду хорошим! Лучшим котиком, которого ты когда-либо встречала!

О да, думаю я. Лучшим котиком, который уронил на себя собственный анализ мочи. Лучшим котиком, который уснул в форме из-под холодца. Первым среди лучших, которые застревали в хэллоуинской тыкве.

Кот выгибает шею подобно фламинго и заглядывает мне в лицо зелеными, как весенняя луна, глазами.

– Ладно, черт с тобой, – сдаюсь я. – Иди сюда, пиявка моей души, клещ моего сердца.

Сияя как новорожденный ангел, кот утрамбовывается в подушку под моей головой. Но лапой придерживает меня на всякий случай – чтобы не сбежала к своему пуделю.

Утром сквозь сон слышу, как матушка ахает, раздвигая шторы:

– Ты примяла кота!

– И ус мне вырвала в пылу страсти! – негодует Матвей, выдираясь из моих объятий. – Совсем озверела женщина в разлуке со мной.

Покой нам только снится

Меня попросили рассказать историю неравной борьбы Человека с Котом за право спать там, где хочется, без риска бесславно погибнуть под котовьей попой.

Что ж, пусть живет здесь в назидание потомкам и тем отчаянным людям, которые решат завести мейн-куна и кровать с широкой спинкой.

Первая часть Марлезонского балета

Есть кот. В коте десять килограммов.

Есть кровать. У кровати высокая мягкая спинка шириной 10–15 сантиметров.

И есть хозяева кота, которые спят на этой кровати.

Ночью кот запрыгивает на спинку кровати и ходит по ней. У кота ночной променад. Но поскольку кот в прошлой жизни был коровой и некоторые особенности перенес в нынешнюю инкарнацию, на четвертой-пятой ходке он теряет равновесие и шмякается вниз.

Если мне везет, кот падает рядом. Если не везет, на мою голову приземляются десять килограммов кота, причем почему-то всегда задницей.

Вопрос: как отучить кота от этой привычки?

Были перепробованы:

– липкие ленты, разложенные на спинке кровати. (В итоге полночи отдирали их от ополоумевшего кота, чуть без скальпа его не оставили).

– нелюбимый котом аромат иланг-иланга. (Кот наплевал на то, что аромат у него нелюбимый).

– мандариновая кожура в больших количествах (Кот брезгливо посшибал шкурки мне на голову, в процессе упал за ними сам).

Что еще можно сделать? С брызгалкой под подушкой я уже спала. Кот удирает, затем возвращается.

Вторая часть Марлезонского балета

На мой крик души я получила много отзывов и советов. Два пошли в дело сразу же.

Как обещала, отчитываюсь.

Я люблю простые и легко реализуемые идеи. Поэтому предложения прибить полочку к кровати, к коту, к своей голове, чтобы ему было удобно на нее падать, были отложены на потом.

Для начала я взяла у ребенка шесть воздушных шариков, надула и зажала пимпочками между стеной и кроватью. Получилось очень красиво. Мы с мужем полюбовались на них и легли спать.

В середине ночи грохнул выстрел. Спросонья я решила, что муж застрелил кота (хотя единственное оружие в нашем доме – это водяной пистолет). Когда включили свет, кот сидел на полу в окружении ошметков синего шарика и недовольно щурился. Ему дали пинка, сдвинули шарики и снова легли спать. Это была наша стратегическая ошибка, доказывающая, как мало мы знаем о котах.

Второй и третий шарики он взорвал минут через двадцать и ускакал, издевательски хохоча. Муж настойчиво попросил меня все убрать и закончить на сегодня с экспериментами. Пока я прятала шарики в шкаф, кот подкрался к самому большому и стукнул по нему лапой.

В чистом итоге: минус четыре шарика, минус два часа сна, минус восемь метров нервных волокон на двоих взрослых. Плюс развлечение коту.

Тогда в дело пошел запасной вариант. Вся спинка кровати была проложена фольгой в несколько слоев, чтобы шуршало громче. Я заверила мужа, что теперь он может спать спокойно: на фольгу кот точно не сунется – побоится.

В общем, почти так и случилось. Кот пришел через пару часов, когда мы заснули. Прыгнул со шкафа на фольгу. Фольга зашуршала, кот страшно перепугался, взвился в воздух и упал на мужа.

В чистом итоге: минус десять метров фольги, минус сорок капель пустырника на двоих взрослых. Плюс развлечение коту.

Завтра попробую с полочкой.

Третья часть Марлезонского балета.

После того, как фольга и шарики не сработали, я стала думать в другую сторону: как не пускать кота по ночам в спальню.

Первым был использован отпугиватель котов. К сожалению, кот не понял, что это отпугиватель. Зато понял муж, который морщился, принюхивался и в конце концов попросил проветрить комнату. Так что у меня теперь есть отпугиватель мужей, кому нужно – могу отдать.

Примерно такой же глупостью оказался тазик с водой. Мы поставили его с тем расчетом, что кот будет плескаться и забудет про кровать (он любит воду).

Расчет оправдался наполовину: кот плескался, но про кровать не забыл. Ночью он прискакал к нам, тряся мокрыми лапами. Мне показалось, что их у него двадцать две. Десятью он наступил мне на лицо, остальными пробежался по одеялу и простыне. Напоследок звонко поцеловал мужа в нос, ткнувшись в него мокрой мордой, с которой капала вода.

После этого муж сказал, что черт с ним, с интерьером, он согласен на полочку.

Принес вечером лакированную доску с бортиком, возился два часа, ругал безвинную кровать и, наконец, присобачил. Я хотела сказать, что пусть лучше на нас падает кот, чем эта фиговина (из-под нее живым бы никто не вылез). Но посмотрела на лицо мужа и решила промолчать. Ладно, думаю, одну ночь поспим – а потом я ее сниму от греха.

Вдобавок перед сном прибежал ребенок и набросал на нее свои игрушки. Я махнула рукой и не стала ругаться, потому что размышляла, кто из родственников будет растить ребенка, если нас погребет под полочкой.

(Надо сказать, что волновалась я зря: как выяснилось, муж приколотил ее на совесть).

Ночью на полку пришел кот. Вальяжно прогулялся до середины полочки и тронул лапой одну из игрушек.

Это оказался интерактивный хомяк «Жу-жу петс».

От прикосновения кошачьей лапы хомяк включился. Призывно воскликнул: «Абузююююю-зы!» и побежал на кота, светясь любовью.

Я бы с радостью рассказала о том, что было дальше. Но врать не стану: мы этого не видели. И вообще кота до утра больше не видели. Хомяк добежал до края полочки и самоубился, как лемминг, прыгнув со скалы в тазик с водой.

Результат: полочку мы сняли.

На спинке кровати теперь сидит сторожевой хомяк.

Кот в комнату не заходит. А если ему случается увидеть хомяка в приоткрытую дверь, он раздувается до размеров манула и в ужасе отступает.

Мифы о котах

После того, как у меня появился первый мейн-кун по имени Макар, я поняла, что мои знания об этих прекрасных животных в корне неверны. Сходу приходят на ум три мифа, которые необходимо развенчать любому уважающему себя котоводу.

Миф первый: коты лечат

Я верю, что где-нибудь наверняка живет один-единственный Лечебный Кот. У всех он побывал, каждого полечил. Лежал на голове хозяина, избавляя его от мигрени, или мозолистыми лапами поднимал, кряхтя, упавшее давление. Допускаю. Иногда он прикидывается кошкой, про которую потом рассказывают легенды.

Но этот кот, стоит мне заболеть, приходит упругой походкой районного гопника, только что отжавшего две мобилы в подворотне. Его девиз – безнаказанность. Он непременно должен лечь животом на лицо хозяйке, поерзать, перекрывая доступ воздуха, и растечься. Особый кайф перед этим – встать одной лапой мне на нос, другой – на глаз, а оставшиеся две поднять. Не знаю, как он это делает. И на его гнусной мохнатой роже с курчавыми усами в этот миг отчетливо читается злорадное: «Что, заболела? Хе-хе-хе…»

Миф второй: коты – бесшумные животные

Покопавшись в воспоминаниях, со всей ответственностью заявляю: у меня было только одно знакомое животное, производившее больше шума, чем кот: бассет-хаунд соседей, у которого были когти размером с рогалики. При ходьбе он скрежетал об асфальт, как раненый Терминатор, а одна его попытка поцарапаться в дверь была способна довести человека до нервного срыва.

Настоящий Кот – постоянный источник шума. Если он не спит, то шуршит фантиком, копается в лотке, шлепает лапой по воде в миске, скачет на деревянных лапах по паркету (нижние соседи наверняка думают, что у нас живет пони), с треском дерет когтеточку и находит еще сто двадцать способов издавать разнообразные звуки.

Если же кот спит, то он храпит во сне.

Миф третий: коты – грациозные животные

Поставим несколько экспериментов по измерению уровня грациозности.

1. Посадите одного грациозного кота на широкий подоконник с цветочными горшками и отойдите в сторону. Сядьте. Засеките время. Через десять минут возьмите веник, совок и сметите с пола землю и осколки горшков. Выбросьте остатки азалии, фикуса и денежного дерева.

2. Наберите в ванну теплой воды. Поставьте одного грациозного кота на широкий край ванны. Отойдите на два шага. Засеките пять минут. Выловите мокрого кота, обсушите полотенцем.

Не сливайте воду, она нам еще пригодится.

3. Откройте крышку унитаза. Случайно уроните в унитаз фантик и громко скажите: «Ой, случайно фантик упал». Отойдите в сторону. Дождитесь, когда грациозный кот залезет на ободок унитаза и попытается лапой достать фантик. Засеките сорок секунд. Выловите грациозного кота из унитаза, ополосните в теплой ванне (вот и пригодилась вода!), обсушите полотенцем.

Убедились? Коты – на втором месте по неуклюжести после лосей. Выражение «ломится как лось» давно пора заменить на «ломится как кот». Достаточно сказать, что второе имя Макара – Рыжая Корова.

Десять вещей, которые каждый кошатник должен сделать со своим котом

1) Походить вокруг спящего кота, отчетливо бормоча: «Хочу кушать, кушать!» Когда кот откроет глаза и сонно укажет на тарелку супа, капризно сказать: «Это не то!» Заплакать. Сесть рядом с котом и плакать десять минут. Когда кот встанет и, пошатываясь, поменяет суп на свежий, вспомнить, что вообще-то вы хотели покакать.

2) Лечь сверху на спящего кота. Когда раздастся протестующий крик, нехотя подвинуться. Сползти с кота, цепляясь за его шерсть.

3) Громко шуршать рулоном бумаги ДО того, как вы сходили в туалет. Шуметь в туалете. Включать воду на полную мощность. Мыть руки. Выключать воду. Спускать воду в унитазе. Хлопать крышкой. Когда кот проснется и придет, гневно заорать: «Ты что?! Я же еще не покакал!» Как только кот уснет, покакать и проделать все сначала, начиная с рулона.

4) Когда кот начнет заниматься сексом, прийти и смотреть. В ответ на злобное шипение уйти, понурившись. Вернуться через десять секунд, приведя второго кота, собаку и попугайчиков.

5) Стучать в дверь, за которой спит кот. Стучать в открытую дверь. Долго и упорно стучать в открытую дверь, за которой спит кот. Орать перед открытой дверью. Петь песни. Добиться, чтобы кот встал, и тогда красиво войти в открытую дверь.

6) Покакав, пронестись по квартире, выпучив глаза и сминая ковры с таким видом, будто у вас в заднице подожженный фитиль. Заключительную какашку уронить на диван рядом с котом. Испугаться какашки, заорать, метнуться прочь, в панике снести что-нибудь со стола (хрупкое, громко бьющееся).

7) Оцепенеть, глядя в пустой угол. Сидеть, оцепенев, пока кот не забеспокоится и не придет посмотреть. Тогда медленно попятиться, побледнев, и уйти, не поворачиваясь к углу спиной. Начать паковать вещи, бормоча под нос: «Данунафиг, жизнь дороже».

8) Застрять пальцами в оконной сетке, орать, отчаянно материться. Будучи спасенным, влепить по морде коту с криком: «Где ты раньше был, сука?!», кинуться прочь, остаток вечера смотреть исподлобья.

9) Съесть пакет из «Пятерочки». Жадно, отрывая куски и давясь.

10) Дождаться, пока кот крепко уснет, и выблевать пакет на ковер в том месте, куда он обычно ступает спросонья. Проорать «ЫЫЫЫА!» Когда кот вскочит и наступит, сделать приветливое лицо.

Только так, товарищи, мы сможем вернуть их в чувство.

О маленьких собаках

Вместо предисловия

Недавно моя дочь села писать сочинение про собачку. И написала дословно следующее (публикуется с разрешения автора): «У моей бабушки живет щенок породы китайская хохлатая. Это девочка. Ее зовут Нежная Дульсинея. Нежная это не фамилия, а ее шерсть если погладить. А еще это то, что у меня внутри, когда я смотрю на нее».

И теперь я к некоторым вещам мысленно прибавляю эпитет «нежная». Нежная сирень клубится под балконом. Нежная кошка умывается под машиной, водя белой лапой по черной усатой щеке, словно старательно оттирая грязь. Нежная старушка ведет на поводке нежного французского бульдога, похожего на вспученное в кастрюле дрожжевое тесто, и бережно помогает ему, одышливому, подняться по ступенькам к подъезду.

Нежная – это то, что у меня внутри, когда я смотрю на них.

Про психопатов

Маленького пуделя Патрика любят дети и старушки. Дети – потому что он нестрашный. А старушки – ностальгически. Похоже, у половины встреченных мною старушек были пудели разной степени одаренности, и при виде Патрика глаза их загораются неярким светом милых сердцу воспоминаний.

Она маленькая, хрупкая, как вазочка для сухоцветов, в куцем жакетике с кокетливым меховым воротничком, совсем узеньким, но зато выкрашенным в цвет лютой фуксии – чтобы оттенял ее седые кудряшки, видимо. Говорит медленно, задумывается ненадолго, подбирая слово, а сказав, утвердительно кивает сама себе головой.

– Моя Жизель, она была… (задумывается) принцесса. Да, принцесса. Красивая, ах, какая красивая, утонченная, вы знаете, действительно утонченная красота.

– А окрас? – спрашиваю.

– Абрикосовый. Абрикосовые пудели самые прелестные, вы меня простите, конечно…

Я заверяю, что не обижаюсь.

– Да, Жизель была принцесса. – Мимолетно улыбается. – Но временами она становилась… Как бы вам сказать… Психопатка. Да. Полная психопатка.

Кивает утвердительно самой себе, продолжает задумчиво:

– Когда все было по ней, она была принцесса! Но как только ей что-то не нравилось – раз – и психопатка! Представляете?

Я говорю, что представляю.

– И вот знаете… Вы молодая девушка, а я уже долго на все это смотрю (неопределенно обводит парк рукой). И думаю, что это самое правильное сочетание для женщины. Оно приносит результат. Я, конечно, не только по Жизели сужу. Но она была очень… яркая в этом отношении. Да. Яркая.

Улыбается вдруг доверчиво.

– И когда я поняла, что надо брать с нее пример, я стала пытаться. Да. Пытаться. Но вот ничего у меня не получилось (сокрушенно разводит руками). Психопаткой быть могу, а принцессой – ну никак. Я уж и так пыталась, и эдак – не выходит. Вот вы смеетесь. А ведь психопаткой без принцессы жить очень сложно! Мне было тяжело!

Отчего же не получалось, спрашиваю я. Она долго думает.

– Затрудняюсь сказать. Возможно, дело в чувствительности. Нужно чувствовать горошину под матрасами, вы понимаете, да? А я не чувствовала. Мне что горошину положи, что репу. Арбуз замечу. Может быть. А Жизель – она замечала все, абсолютно все! И на что-то реагировала благосклонно. А на что-то (вздыхает)…

Я поднимаю к ней Патрика, чтобы ей не приходилось наклоняться, она

гладит его по спине, улыбается куда-то в пространство, и вдруг обеспокоенно поворачивается ко мне:

– Только вы этому не учитесь, не надо! Это не всем дано. Если кому-то не дано, лучше даже не начинать! Этот талант, вы понимаете, он должен быть… от природы. От природы, да.

Я обещаю, что не стану учиться.

– Ваш пудель очень милый, – говорит она ласково, по-моему, пытаясь меня утешить. – Очень, очень милый. Но сразу видно: нисколько не психопат.

И соболезнующе похлопывает меня по плечу.

Про чудовищ

У дорожки, по которой я утром гуляю с маленьким Патриком, выставили большой мусорный пакет, и пакет этот страшен. Иссиня-черный, раздувшийся как утопленник, зловеще шуршащий складками при каждом порыве ветра. В пакете сидит чудовище, которое завтракает подпалыми пуделями. Во всяком случае, так думает Патрик. Он не из самых бесстрашных собак, однако наделен чувством собственного достоинства. Очень трудно быть в этом мире трусоватым самолюбивым пуделем и при этом сохранять лицо.

Патрик изо всех сил пытается.

Не доходя до пакета, он садится на попу и делает вид, что ему почему-то захотелось тут посидеть. У него дела. Сидетельные. Срочно возникли, извините, он ничего не может изменить. И еще попа прилипла к асфальту, а то бы он вовсю мчался ко мне.

Но я иду дальше, и пудель начинает волноваться. Он поскуливает, встает, пробегает несколько шагов и останавливается. Черная тварь притаилась в пакете и ухмыляется, она уже заправила салфетку за воротник и запаслась соусом «Тысяча островов». Все это написано на лице у несчастного пса, который понимает, что его сожрут вместе с островами.

Бог с ним, с достоинством, думает побледневший пудель и жалобно скулит. У него даже щеки западают от ужаса.

Я возвращаюсь. Все в порядке, говорю, дружище, давай попробуем вместе. И пудель, взъерошившись как туалетный ершик, прижимаясь к моей ноге, утробно рыча и отчаянно делая вид, что это не я его защищаю, а он меня, на полусогнутых ножонках, припадая к асфальту и мимикрируя под случайно пролетающий клочок бумажки, все-таки преодолевает себя и трусит (во всех смыслах) мимо пакета.

Едва это порождение адской бездны остается позади, я сажусь на корточки и начинаю бурно восхищаться своим псом. Я громко, внятно и цветисто рассказываю ему, какая у меня выдающаяся собака! Какой он прекрасный отважный пес! Как он превозмог себя и поднялся до недостижимых высот бесстрашия! Он умница, он героическое существо, для меня большая честь идти рядом с ним по этой улице.

Что-то, а хвалить я умею. Слабый румянец выступает на собачьем лице. Проходящий мимо мужчина замедляет шаг и, кажется, хочет попроситься ко мне в пудели. Но тут его догоняет тетенька в берете.

Тетенька в берете смотрит на нас с приободрившимся Патриком сверху вниз. И бросает два слова, всего два слова.

Но каких!

– Избалуете собаку!

О, сколько высокомерного опыта в ее интонациях! Поколения женщин «Ваш ребенок замерзнет без шапочки!», «Почему он у вас играет в луже?», «Будешь плакать, тебя милиционер заберет», женщин «Я-лучше-знаю-и-уж-поверьте-не-промолчу» встают за ней осуждающими призраками. Они рассказывают, как мы должны вести себя со своими детьми и животными. За их спинами прозрачные идеальные чада и вышколенные питомцы смотрят на меня с невыразимым укором.

– Непременно избалую! – клятвенно обещаю я им всем сразу.

Тетенька пожимает плечами, берет мужчину под руку и утаскивает его куда-то в светлое будущее.

Страшный черный пакет пристыженно шелестит складками и видно, что в нем строительный мусор, а никакое не чудовище.

Маленький гордый пудель под моей ладонью цветет и пахнет не мокрой псиной, а хризантемами. Самыми большими и пушистыми в саду.

Про собачку

Матушка уехала и оставила мне на попечение свою собачку. Трижды в день я покорно выгуливаю маленькую белую Дульсинею, а до этого каждый раз прохожу испытание под названием «Запихай собачьи ноги в ботинки, не сломав ей и себе пальцы». Да, она мерзнет. Эта нелепая собака без подшерстка мерзнет по такой погоде, и я должна сначала упаковать ее в комбинезон, а потом натянуть на ее лапы носки с непромокаемой подошвой.

Я веду на поводке китайскую хохлатую, пытаясь представить, что гордо гуляю с бернским зенненхундом. Или с ризеншнауцером. С боксером, на худой конец! Но разве дадут мне забыться…

Вальяжный мужчина, остро благоухающий одеколоном в лифте (который по случаю одеколона кажется мне еще теснее, чем обычно) окидывает нас взглядом и изрекает презрительно:

– Экая у вас… – делает движение пальцами, будто пытается выловить из воздуха наименее бранное слово, и наконец, скривившись, выдавливает: —…карикатура!

Дульсинея, милая моя Дульсинея безошибочно улавливает ноты осуждения и сникает, прячет испуганно морду за отворот моего капюшона.

Дальше у меня есть варианты.

Пропустить грубость мимо ушей. Лишь пригвоздить мужчину к полу этаким, знаете, холодным взором, который заморозит его вместе с одеколоном, и они долго будут оттаивать после нашего ухода. Беда в том, что так взирать я не умею. В лучшем случае получается креветка перед варкой: серая, недовольная и глазки пучит.

Нагрубить злобно в ответ. «Да вы сами пародия!» И обгавкать еще в два голоса, чтобы знал наших. Тоже не вариант: и не умею, и противно.

Отшутиться. Самое, пожалуй, правильное, но вот беда: ни одной шутки не приходит мне в голову, да и вообще я не хочу шутить и посмеиваться рядом с этим наглым самодовольным жлобом, который походя оскорбил и мою (пусть не мою, но от этого еще хуже) собачку, и меня заодно.

И пока я раздуваюсь от молчаливого негодования, а в черепной коробке у меня пыхтит, свистит и бесполезно булькает, лифт доезжает до первого этажа и открывает двери.

А на площадке перед лифтом стоит высоченный, метра под два, хмурый небритый мужчина с довольно свирепой физиономией и держит под мышкой крошечного нечесаного йоркшира размером в половину нашей Дульсинеи.

Как по мановению волшебной палочки, в голове моей воцаряется мир и просветление. И, поймав вальяжного благоухающего красавца под локоть, я очень вежливо спрашиваю, кивая на йоркшира:

– А это – это тоже карикатура?

Двухметровый хозяин песика оборачивается к нам и рявкает:

– Чево?!

Этим «чево» моего собеседника сносит на пару шагов. Он проворно устремляется к двери, так и не удовлетворив мое любопытство.

– Карикатура или нет? – кричу я ему вслед. Мне хочется добиться ответа. Хочется справедливости и равноправия: отстаиваешь свою точку зрения перед хрупкой женщиной – так отстаивай ее перед двухметровым амбалом!

Но увы, увы. Мой собеседник удирает, не пожелав вступить в дискуссию.

Потом мы долго гуляем под унылым ноябрьским дождем, и я грустно размышляю, что нет ничего хуже этого времени года, когда уже ни октябрьской прозрачности, ни золотых сентябрьских чудес – ничего, кроме грязи, сырости и темноты. В таком мрачном настроении я подхожу к подъезду и вижу, что куст, торчащий в палисаднике, весь покрыт нахохлившимся воробьями. Легким перемещением воробьиной стаи голый куст ивняка превратился в весеннюю вербу.

– А говоришь, нету чудес, – укоряю я Дульсинею.

– Никогда я такого не говорила! – возмущенно открещивается собака, и верба, хлопая крыльями, взмывает и уносится куда-то в небо.

Про лайфхак

Маленький пудель Патрик к лету обкорнан коротко-коротко, за исключением шапочки на голове, и напоминает неведомо что: длиннолапый, нескладный, с закручивающимся к позвоночнику тугим, внезапно лохматым хвостом.

– А что это у вас за порода? – интересуются встречные.

Пудель, говорю.

Лица у спрашивающих меняются. Самые деликатные просто сочувственно поджимают губы и скорбно кивают. Более прямолинейные так честно и говорят:

– Господи, страшненький-то какой!

Или:

– Ой, а почему такой длинный? Бракованный, да?

Или:

– Бееееедненький! (абсолютно точно попадая в жалостливую интонацию героини Захаровой в «Формуле любви»).

К третьей прогулке я поняла, что совершаю одну и ту же системную ошибку. И стала отвечать по-другому.

– А что это у вас за порода («…такая маленькая, подозрительная и уродливая» – слышится непроизнесенное)?

А это, говорю, дворняжка! Метис пуделя.

Люди расплываются в улыбках.

– Какой хорошенький!

– Прелесть!

– Ножки-то какие длинные!

– Пудели – они ужасно умные!

И собрав комплименты нашей стати и потенциальному интеллекту, мы с довольным Патриком идем дальше.

Отчасти в связи с этим мне вспоминается, как моя матушка привела моего же ребенка в садик. В раздевалке на них долго смотрела чужая бабушка, представительная красивая женщина со щеками и перманентом, а потом строго спросила:

– Это ваша дочь?

– Внучка, – сказала матушка.

– Тощая какая! – пригвоздила чужая бабушка и поплыла прочь, спиной и затылком выражая неодобрение.

– Надо было говорить, что ничейная, во дворе подобрали, – сказала я матушке на днях, то есть много лет спустя.

– Облаять ее надо было по первое число! – неожиданно возразила моя тихая матушка. Подумала и присовокупила: – И укусить.

Про соседа

Я, конечно, в этой суровой реальности беззащитный баран. Точнее, овца. Меня легко испугать, причем потом приходится ловить по кустам или выманивать на еду, чтобы я вышла. На блинчики с мясом хорошо выманивать, на шарлотку еще, или вот на такие маленькие пирожки, в которых капустка и лучок обжаренный.

Но это я отвлеклась.

Так вот: у меня есть сосед. Он большой шутник. Если я выхожу из лифта на своем этаже, а он поворачивает мне навстречу из-за угла, потому что у нас лифт за углом, то каждый раз он говорит мне: «Гав!»

То есть он говорит так: «ГАФ!»

И каждый раз я страшно пугаюсь. Потому что, во-первых, это неожиданно. А во-вторых, это очень неприятно, когда на тебя гавкает взрослый мужчина, а потом радостно хохочет.

Он не сумасшедший, нет. Просто такое чувство юмора.

Я бы давно напустила на него мужа. Но во мне живет убеждение, что с соседями нужно жить мирно. Поэтому я молчала. (Ну и еще потому, что я овца, конечно. Надо было после второго же раза сказать.)

А тут недавно я шла домой с собачкой Дульсинеей. Породы китайская хохлатая. Это, кто не знает, такая карманная блоха с кустиком жиденьких волос на темечке. Мне нужно было подержать блоху у себя пару часов, пока ее хозяйка, моя матушка, ездила за ключами от дома.

Я завернула это существо в куртку и понесла домой. Из куртки торчали только черный нос и ресницы. Остальная часть собаки была упакована в теплый комбинезон, как хот-договская сосиска в тесто.

Я вышла из лифта, завернула за угол. И тут на меня выпрыгнул сосед со своим фирменным гавом.

И вдруг это животное, эта зубочистка на копытцах, это собачье недоразумение, выведенное добросовестными китайцами для смеха, рванулось из моей куртки и визгливо заорало на весь подъезд что-то страшно ругательное. Эта блоха, она крыла соседа на чем свет стоит, она визжала так, что закладывало уши, что штукатурка сыпалась со стен. Она объясняла ему внятно и громогласно, что он дурак, и что шутки его дурацкие, и что нельзя так пугать женщин, и что пусть только попробует еще раз, так она его! Ух, как она его! Она его искусает, вот за большой палец левой ноги схватит просто до смерти!

Притихший сосед, выслушав это, попросил меня угомонить собачку.

Блоха взвилась вторично. «Кто собачка?! – визжала она. – Я собачка?! Я китайская хохлатая сторожевая! Видишь хохол?! На хохол смотри, сволочь!»

И пошла ругаться дальше.

Сосед обтек меня по стенке и нырнул в лифт.

А Дульсинея тут же замолчала, и мы с ней пошли домой.

И когда мы вошли в квартиру, я сделала немыслимую для себя вещь. Постыдную до ужаса. Раньше, видя, как такое проделывают хозяйки маленьких собачек, я всегда содрогалась и внутренне морщилась.

Я вытащила ее из куртки и поцеловала в черный нос.

И чтобы уж совсем упасть в ваших глазах, добавлю, что потом я сделала это еще раз. На прощанье.

Кто скажет, что это не настоящий пес, тот ничего не понимает в собачьей храбрости.

Про петарду

Незадолго до Нового года маленький пудель подорвался на мине. Было так: мы шли по вечернему двору, когда пробегавший мимо мальчишка лет шести бросил что-то мне под ноги. «Что-то» отлетело на несколько шагов и хлопнуло у пса точнехонько под животом. Петарда или что там еще взрывается с таким смачным бдыщем.

Характерна наша с пуделем реакция. Я завизжала, обделалась, упала плашмя, доползла на брюхе до подъезда и неделю сидела под кроватью, трясясь в эпилептических судорогах при каждом фейерверке. И все это за каких-то несколько секунд.

Пудель же, трусоватый мой маленький пудель, боящийся мусорных пакетов, звенящих рельсов и сумок на колесиках, недоуменно взглянул себе под пузо. Видимо, подозревал, что от него что-то отвалилось, но не мог понять, что это за деталь и почему она самоликвидировалась. Убедившись, что он и без нее функционирует нормально, пудель пожал плечами и потрусил ко мне.

Мальчишка наблюдал за нами издалека. Затем приблизился на безопасное расстояние и крикнул:

– Извините! Я нечаянно! Я промахнулся!

Подавив искушение поднять кирпич со словами «а теперь моя очередь», я попросила:

– Не делай так больше, пожалуйста.

Удивленный не совсем ожидаемой реакцией, пацан подошел ближе.

– Я собак люблю! – виновато поделился он.

– Ну хочешь, – говорю, – погладь.

И этот маленький хмырь бестрепетно подошел. Сел на корточки, подставил псу лицо, обнял его гнусными своими ручонками.

Вот же, думаю, какие дети доверчивые пошли. Я ведь щас как схвачу этого сукиного сына за капюшон со светоотражателем, как расхохочусь демоническим смехом, как поволоку его, рыдающего и молящего о пощаде, в тот круг ада, куда навеки заключены дети, швыряющие петарды и шарики с водой в окружающих и нижепроходящих.

А он сидит себе беззаботно, маленький прохвост. Смеется, когда пудель облизывает ему подбородок.

– Как, – спрашиваю, – зовут тебя, упыреныш?

– Вова. А его?

Разумеется. Кто бы хоть раз меня спросил, как мое имя, сколько мне лет и нравится ли мне, когда меня чешут под подбородком.

– Патрик, – отвечаю.

– Хороший Патрик!

– Хороший, – говорю, – когда не заикается и с полным комплектом кишок.

– А?

– Ничего, – говорю. – Петардами больше не бросайся.

– Я больше не буду! У меня только фейерверки остались.

– Фейерверки? – спрашиваю с хорошо выверенной порцией здорового недоверия в голосе.

Конечно, он купился. Конечно, никакие это оказались не фейерверки, а обычные бенгальские свечи. И, само собой разумеется, через две минуты мы втыкали их в приземистые сугробы, поджигали и смотрели, как стреляет и рассыпается пышными искрами волшебная серебристая палочка, а потом еще подрагивает запоздалым огоньком, словно сомневаясь, затухать или нет.

Какая-то старуха в тулупе, проходя мимо, с ненавистью выкрикнула:

– Хулиганите! Развелось уродов!

И, стукнув клюкой об лед, щедро рассыпала по чистой до скрипа вечерней тишине несколько довольно грязных идиоматических выражений.

– Можно я в нее петардой кину? – спрашивает мальчик Вова.

Всего каких-то пять минут совместного созерцания свечей, и я уже авторитет в таких серьезных вопросах. Лестно, черт возьми!

– Нет, – говорю, – нельзя.

– Почему?

Я задумалась. Действительно, почему нельзя в злую старуху петардой?

Так и не подобрав веских возражений, говорю:

– А вдруг у нее тоже собака есть.

– Ну и ладно, – тут же смирился мальчик Вова.

А я внезапно осознала, что, пожалуй, это один из базовых принципов недеяния зла ближнему своему, даже если он с клюкой и в тулупе. Потому что где-то рядом с ним может бегать невидимая в темноте собака: маленький кудлатый пудель с развесистыми ушами или подпалая овчарка с умным лицом, которые точно ни в чем не виноваты. А достанется им.

Потом мы возвращались домой, мальчик Вова болтал ерунду, я не уступала. Когда добрались до моего подъезда, из-за угла вдруг порывистыми шагами вышел седой ветер с метлой, в два взмаха расчистил небо над нами и исчез, словно и не было.

Ночь осторожно, недоверчиво выложила сначала одну искорку. Потом вторую. Затем поверила, что можно! что больше никто не придет и не заляпает пятнами грязных мокрых туч ее отглаженные к празднику небеса! – и расточительно сыпанула сразу горсть свежих, только с мороза, отборных, крупных, как яблоки, звезд.

– Кто-то там наверху тоже зажигает бенгальские огни, – говорю лирически.

Мальчик Вова посмотрел на меня с сомнением. В глазах его читалось:

«Лишь бы петардой не долбанул».

– Пошел я, – говорит. – Вон там живу, на восьмом.

Сунул руки в карманы и зашагал по направлению к соседнему тополю, где на шестом гнездятся вороны, на втором прочно застрял старенький воздушный змей, а на самую верхушку по вторникам и четвергам залетает серо-голубое облако, курит там украдкой, пока мама не видит, возвращается к своим, и после него еще некоторое время висит едва заметный сероватый дымок.

Потом рассеивается, конечно.

Про рифмы

Видела на прогулке: девочка-веточка на каблучках (шесть утра!), в черных брючках со стрелками, с гладкими, на пробор расчесанными волосами: чистенькая, ладненькая, как деталька от «Лего». И при ней шоколадный кокер-спаниель в колтунах размером с самого спаниеля. Грязный, всклокоченный, лохматый как медведь.

А у подъезда – мужик в трениках. Сандалии на босу ногу и из них пальцы топорщатся. Рожа небритая, похмельная, майка-алкоголичка пузырем на животе надувается (шесть утра, четырнадцать градусов!) – больше ничего на нем нету, кроме сигареты в зубах.

Возле сандалий евойных сидит собака мальтезе. При взгляде на которую хочется извиниться, что небрежно расчесалась с утра. Белоснежная и отмытая десятью шампунями и восемью кондиционерами.

Если тебе дарят такие рифмы с утра пораньше, к ним обычно прилагается бонус. Мы с Патриком задержались, и бонус не замедлил себя ждать.

– Чуня, не приставай к собаке, – хмуро сказал мужик.

Про недопонимание

Семь утра. Двор занесен снежными барханами, гладкими и свежими, как морские волны. Из живых людей только мы с малюткой пуделем.

И вдруг навстречу мне из-за барханов появляется мужчина, навьюченный кожаным портфелем, ранцем, мешком со сменкой и пацаненком лет семи в комбинезоне до ушей. Прокладывает мальчишке тропу через заносы, пыхтя и обливаясь потом.

Поравнявшись со мной, вытаскивающей захлебнувшегося пуделя за уши из сугроба, поворачивается и скупо роняет:

– Надо было заводить хомячка!

Непроснувшейся мне в его голосе слышится отчетливая горечь.

Портфель! Сменка! Ранец! И пока до школы мелкого доведешь, сто раз на работу опоздаешь.

– Ваша жена, наверное, хотела ребенка, – сочувственно отвечаю ему, в этот момент понимая мужика как никто другой в целом мире. Я просто родник, да что там – целый благожелательный ручей прочувствованного сострадания.

И только вернувшись домой и внезапно вспомнив слегка очумелый вид мужика, осознаю, что он-то имел в виду пуделя.

Про февраль

Вернулась с прогулки.

Давно не видела такого яркого выступления. Февраль, январь и декабрь на одной сцене отрабатывают прощальный концерт и делают это с большим чувством. Снежная симфония с увертюрой поземки и вьюжной сюитой; дирижирует, как всегда, ветер.

Машины в первых рядах горбят белые спины. Ель перед подъездом возбужденно размахивает ветвями, за которые уцепилась золотистая гусеница новогодней гирлянды.

Мы с псом молча стоим перед домом, задрав головы. К симфонии добавилось представление. Маленькие океаны света вокруг фонарей исходят снежными волнами, бушуют и обрушивают в свои меловые пучины невидимые корабли и шхуны с отчаянно задранными носами.

– Чо дают-то? – тихо спрашивает пес.

– «Моби Дика», – говорю. – Кажется.

Музыка беззвучно гремит, набирает силу, ветер подгоняет оркестр все яростнее и неистовей, кордебалет давно сошел с ума и музыканты, окончательно ошалев, несутся за ним следом в пропасть безумия, исступленно терзая скрипки, альты и молящие о пощаде виолончели. Над крышами разевает пасть белый кит и накрывает город кипящей снежной волной.

Похоже, это последняя метель февраля.

Второй раз им так не сыграть.

Снова про февраль

А в ночном парке пусто и тихо, как в раю.

Куда-то исчезли все. Собачники, подростки, пенсионеры, папы с колясками, c бессмысленной целеустремленностью наматывающие по парку круг за кругом, круг за кругом.

Никого.

Только маленький худой трамвай без единого пассажира лихо катится по рельсам вниз по склону, к станции метро: как ребенок, гуляющий допоздна не потому что хочется, а потому что дома он никому не нужен.

* * *

Больше всего люблю выходить с псом рано утром. Но и вечером тоже бывает неплохо.

Небо сырое и низкое, того гляди хлестанет по лицу как мокрая простыня, растянутая на веревке через весь двор. Луна закопалась в облака, взбила их, как пуховое одеяло, и таращится.

В соседнем доме на первом этаже живет абрикосовый пудель. Как ни пройдешь мимо, он сидит на подоконнике и взирает на прохожих сверху вниз.

Заметив нас с Патриком, возбужденно принимается бегать туда-сюда. Однажды я, чтобы подразнить его, тоже принялась носиться по тротуару влево-вправо. Пару минут мы развлекались таким образом, две придурковатых рыбки: абрикосовый невротик со своей стороны аквариума, я – со своей. Неожиданно рядом с пуделем выросла старуха в цветном халате и уставилась на меня, как индеец на бледнолицего, осквернившего тотем.

Я, признаться, почувствовала себя неловко. Черт его знает, этого абрикосового: может, он дряхлый маразматик с одышкой и астмой, и я только что сократила срок его жизни на пару месяцев.

Застенчиво помахала старухе ладошкой, но это ее не смягчило: как стояла с лицом идола, так и стоит. Подозреваю, вздумай я показать фак, это тоже ничего не изменило бы, но я все-таки местами приличная женщина, поэтому от идеи подобного эксперимента пришлось отказаться.

Нынче вечером абрикосовый пудель тих и благостен, на провокации не ведется, косит подслеповатым глазом на луну.

А у подъезда консьержка, широко зевая, зачем-то метет совершенно чистую полосу асфальта. Асфальт давно пошел трещинами, и я вдруг отчетливо вижу, как под взмахами метлы черно-серые пласты с треском сдвигаются, наползают друг на друга и едут вниз по течению, сшибаясь и оглушительно хрустя. Травяная река несет их все дальше и дальше, разбивая на мелкие куски, и асфальт постепенно растворяется в бутылочно-зеленых волнах травы и сияющих всплесках первой мать-и-мачехи.

Про вопросы и ответы

Я, в сущности, человек добрый, если со мной не знакомиться.

Вчера вечером по дороге в парк ко мне приблизился юноша с болезненно ясным взглядом, какой бывает у мошенников и обреченных, и спросил, знаю ли я что-нибудь о боге.

Люблю такие зачины. Диковатый взъерошенный вечер, тьма, звезды с облаками перемешаны ковшом Большой медведицы, свет фонарей зачерпнут из глубин асфальтовых кварталов и льется тонкой холодной струйкой тебе за шиворот откуда-то сверху. Ежишься и видишь: ах, со строительного крана. Диплодоковая суставчатая шея торчит над недостроенной школой. И тут – здравствуйте, знаете ли вы что-нибудь о боге.

Ну, что пес мой облаял юношу, это понятно. Пудели – они такие. Уязвимые к чужому превосходству.

Тот одарил Патрика взглядом «ах-ты-маленькое-закомплексованное-чмо» и вопросительно уставился на меня.

Но я тоже была не в духе. Мало мне собственного эсхатологического мусора, еще и чужой хотят подкинуть.

Однако облаять юношу мне воспитание не позволяет. Я, если кто не знает, человек весомой, местами даже обременительной интеллигентности. И в сложных случаях не бью наотмашь этой вашей низкопробной обсценной лексикой, а обращаюсь исключительно к классикам.

– Что мы знаем о лисе? – говорю задумчиво, обратив тонкое одухотворенное лицо к строительному крану. – Ничего! И то не все.

Юноша отреагировал неожиданно.

– Вы что, сговорились? – с неоправданной, на мой взгляд, горячностью поинтересовался он.

И гневно удалился прочь.

А я осталась возле недостроенной школы, просветленная как Тхить Нят Хань. Ибо вряд ли юноша засчитал наши с Патриком ответы как общий, с чего бы? А это значит, что где-то во всклокоченной февральской темноте бродит еще как минимум один угрюмый до веселости человек, отвечающий на вопросы о том, что ему известно о боге, стихами Заходера или, может быть, Ренаты Мухи, короткими и простыми, как счастье.

И если это не доказательство существования Его, причем с хорошим чувством юмора, то я даже не знаю, что вам еще сказать.

Одиннадцать вещей, которые каждый собачник должен сделать со своей собакой

Половина рекомендаций для собачников начинается со слов «набрать коробочку слюней».

Итак:

1) Набрать коробочку слюней. Протереть нос кубиком льда. Ткнуться в теплую морду спящей собаки ледяным носом и щедро полить сверху слюнями. Широко улыбнуться.

2) Сесть на задницу и с криком «Я Гагарин! Иду на взлет!» быстро поехать попой по ковру, перебирая руками.

3) Когда придут гости, выйти на середину комнаты, дождаться паузы в разговоре и проникновенно пукнуть.

4) Услышав звонок в дверь, истошно заорать: «А-а-а-а-а! Война, война! Первый, первый, как слышите, нас атакуют!»

5) Когда собака уйдет гулять, исполнить следующий репертуар:

– «Ты бросил меня, ты бросил меня! Когда ты ушел, я осталась одна!»

– «Но ночами часто предо мной твой образ! Мне напоминает о тебе, любимый!»

– «Я хочу быть с тобой! Я хочуууууубытьстобооооой!»

– «Не отрекаются, любя!»

Перемежать исполнение плачем и вскриками «Ай-яй-яй-яй-яй».

6) Сожрать собачий ошейник. Сожрать поводок и шлейку. Подстилку, тварь такую, искусать яростно и разорвать. Собачий мячик убить. Убить все собачьи мячики.

7) После бани выйти и упасть в грязь лицом. Лежать, раскинувшись. Вскочить и крепко обнять собаку.

8) Обмакнуть бороду в молоко, обвалять в муке и панировочных сухарях. Пылко целовать собаку в усы, лечь на ее подстилку, станцевать шейк, тряся бородой.

9) Зайдя в туалет, молча стоять с выражением лица «я здесь ссать не буду». Демонстративно брезговать унитазом. Ходить вокруг толчка, терпя и сдерживаясь, закусив губу. Будучи возвращенным в комнату, немедленно нагадить в двух сантиметрах от края пеленки (снаружи).

10) Пока собака не видит, быстро всосать в себя ее еду. Отворачиваться, валить на кота как на мертвого, клясться, что вы не притрагивались. Смотреть чистосердечно.

11) Забежать в кусты и крикнуть «Клещи! Кого в Америку отвезти бесплатно?»

Из не относящегося напрямую к вашей собаке, но способного принести веселье и сюрпризы в вашу совместную жизнь:

12) Орать из окна на прохожих матерно. Орать в машине. Ветеринара обозвать падлой, тварью, козлом копченым. Врезать кому-нибудь из посетителей.

13) Броситься на молчаливого мужика вдвое крупнее себя и визжать: «Ты на кого наехал?! Ты на самого Рудика наехал! Кранты тебе, баклан!»

14) На улице пообедать дерьмом. Поужинать протухшей селедочьей головой, закусить целлофаном из-под сосиски. На орущую собаку смотреть с выражением лица «виновата ли я, что люблю».

15) Найти живую кошку и бежать к ней быстро и осмысленно, как Терминатор к Саре Коннор. Найти усопшую кошку и прильнуть к ней всеми частями тела по очереди. На орущую собаку смотреть с выражением лица «не твоя, вот ты и бесишься».

Дома, когда отмоют, повторить список, начиная с пункта 1.

Содержание

О людях, котах и маленьких собаках, или Здравствуй, дорогой всяк! 5

О людях

Про ёжика по имени Гоша 9

Про цефалоцереус 24

Про семью 56

Про порядок 68

Про духовное 74

Про подарки 77

Про реквизит 81

Про позитивных людей 85

Про паука 88

Про игрушки 91

Про романтиков 94

Про сантехника 100

Про терьера 105

Про штору 110

Про подаренное и отнятое 112

Про кактус 118

Про аквариум 124

Про знакомого 129

Про свиней 132

Про несбывшееся 136

О маленьких людях

Про чайку и детские мечты 141

Про вежливость 146

Про елочку, или В лесу она росла 148

Про карандаш 152

Про одуванчики 155

Про молоко 159

О котах и маленьких собаках

Были у меня… 165

О котах

Про разницу темпераментов, или Журнал наблюдений за живой природой 169

Про Матвея 172

Про хню 175

Про Степана 178

Про миску 182

Про сапоги 184

Про времена года 186

Про говорящего кота 189

Про любовь 190

Возвращение 193

Как страстный кот к ногам царевны льнуть 196

Покой нам только снится 199

Мифы о котах 205

Десять вещей, которые каждый кошатник должен сделать со своим котом 208

О маленьких собаках

Вместо предисловия 213

Про психопатов 214

Про чудовищ 218

Про собачку 221

Про лайфхак 225

Про соседа 228

Про петарду 232

Про рифмы 238

Про недопонимание 240

Про февраль 242

Снова про февраль 244

Про вопросы и ответы 247

Одиннадцать вещей, которые каждый собачник должен сделать со своей собакой 249

Content

Эйлин О’Коннор
О людях, котах и маленьких собаках:

О людях, котах и маленьких собаках, или Здравствуй, дорогой всяк!

О людях

Про Ёжика по имени Гоша

Про цефалоцереус

Про семью

Про порядок

Про духовное

Про подарки

Про реквизит

Про позитивных людей

Про паука

Про игрушки

Про романтиков

Про сантехника

Про штору

Про подаренное и отнятое

Про кактус

Про аквариум

Про знакомого

Про свиней

Про несбывшееся

О маленьких людях

Про чайку и детские мечты

Про вежливость

Про елочку, или В лесу она росла

Про карандаш

Про одуванчики

Про молоко

О котах и маленьких собаках

Были у меня…

О котах

Про разницу темпераментов, или Журнал наблюдений за живой природой

Про Матвея

Про Хню

Про Степана

Про миску

Про сапоги

Про времена года

Про говорящего кота

Про любовь

Возвращение

Как страстный кот к ногам царевны льнуть

Покой нам только снится

Мифы о котах

Десять вещей, которые каждый кошатник должен сделать со своим котом

О маленьких собаках

Вместо предисловия

Про психопатов

Про чудовищ

Про собачку

Про лайфхак

Про соседа

Про петарду

Про рифмы

Про недопонимание

Про февраль

Снова про февраль

Про вопросы и ответы

Одиннадцать вещей, которые каждый собачник должен сделать со своей собакой