Валерий Петков

Оккупанты

Если ты, человек, не прощаешь всякого согрешившего против тебя, не утруждай себя постом и молитвой – Бог не примет тебя.

Преподобный Ефрем Сирин †

Глава 1. Накануне вылета

Утром Зять пообщался с Женой по скайпу, получил инструкцию, что ещё докупить перед вылетом.

Потом поехал в гости. Они заранее решили с Дедом, что посидят вместе накануне отлёта в Ирландию. До Нового года оставалось две недели. Такой вот, символический Новый год решили отпраздновать перед наступлением настоящего.

Картошку фри Дед поджарил, зарумянил в сковородке, селёдочку нарезал, колбаску, сыр. Взял по акции «две за одну цену». Рюмочки выставил.

– Чтобы самолёт твой долетел благополучно и солнышко светило тебе в окошко.

– В иллюминатор.

– Да!

– Как говорится, чтобы количество взлётов не превышало количество посадок.

Телефон зазвонил. Дед раньше был приглашён на встречу ветеранов в бывший Дворец культуры. Напомнили, чтобы не забыл.

– Пожилая женщина. А голос приятный, как у девчонки лет семнадцати. Хотя не меньше восьмидесяти годов ей будет. Медсестра фронтовая. Каждый раз кого-то недосчитываемся. Вот и проверяет, беспокоится, жив или уже нет. В одиннадцать соберёмся, она глазами меня ищет, караулит. Человек семьдесят со всего предместья приходит. Конечно, всегда какие-то изменения. Старые уже все. Некоторые едва ходят, а некоторые залегли «на дно окопа», не встают. Я тут одному обещал зайти, показать, как надо физзарядку делать, а то он совсем духом пал. Не хочет вставать даже. Его дочь звонила, жаловалась. Он старше меня на два года. Прошлый раз к нему ходил, так он такой стол накрыл! Чего только нет. Хороший человек, Бронислав. Он от парткома лекции читал, по цехам ходил. Правильный такой. Давно-о-о на пенсии. Плохо стал слышать совсем, редко на улицу выходит. Обувь ему починю, куда он пойдёт? И тоже уже без жены, умерла.

– Давай помянем добрым словом тёщу.

– Десять лет уж как ушла, покинула нас. Хорошая была женщина. Не болтливая. А вот её брат младший – полная противоположность, как начнёт болтать. Поскрёбыш, последний в семье. В армии разбаловался. Генерала возил, всегда пьяный, по девкам шастал. Оба пьяные, и генерал, и водитель. Никакая милиция им была не указ. Две бутылки мог выпить генерал, но как учения, у него лучше всех показатели. Правда, и пил исключительно после службы. А средний её брат, который погиб под Кенигсбергом, тот не любил попусту языком мести. Энергичный, послушный, сообразительный. Фото есть, в форме, из действующей армии. Успел сфотографироваться. Красивый. В женину породу пошёл. Пулемётчиком служил. А раз пулемётчик, значит, весь вражеский огонь в первую очередь на огневые точки. Изрешетило всего. Так и не спасли его в госпитале. Жена моя очень его любила, часто поминала в разговоре, да и так, в храм пойдёт, поплачет. Последний призыв, двадцать четвёртый год рождения. Отца и его призвали. Вместе. Уж немца гнали на Запад полным ходом. Отец такой был… Всё жена – и кур резала, и гуску, и овцу, бывало. Хотя хозяин был крепкий, не пил, не курил. Работал много. Кони были у него в хозяйстве. Потом их свели на колхозный двор, силком. Так, бывало, вечером прокрадётся, через изгородь смотрит, как их не берегут, и плачет тихонько. И плотник был замечательный – не так-то просто быть. А вот погиб. Раненый пополз в тыл и на мине подорвался. То ли наши наставили, то ли немцы при отступлении. И хоронить нечего. Мгновенная смерть.

– Давай их всех помянем.

– Да, земля пухом. Пусть их души спят спокойно в раю. А вот мой двоюродный брат тоже был пулемётчиком, Кенигсберг брал. Так у него четыре ордена «Красной звезды». Это же для солдата ого-го какая высокая награда. И ни разу не раненный. Что заговорённый. Печать на нём. Счастливый, вот оно что. С одного боя и снова в бой. А с женой не повезло. И не гулял вроде, а она стерва, всё его терроризировала.

– Может, загулял бы, так ценить начала бы?

– Может, и верно. Раз другая женщина оценила, значит, хороший мужчина, жаль его потерять. Женщина, она же большая собственница. А он ей свою слабость показал, она села верхом и ножки свесила. Характером не сошлись. Так и в развод пошли. И женщина интересная, вот оно что. Чернявая, видная, грудь – булки вперёд. А взяла и молотком все ордена побила. Как чёрт ей в бок! Вроде русская, а такой темперамент проявила. Боевые ордена, представляешь. Как у неё рука поднялась. Стерва баба. Документы одни остались, а ордена не наденешь уже.

Правда, он очень болел после войны, может, ей терпежу не хватило его нянькать? При двух малых пацанах. Пока в окопе, так ничего не болит, как с окопа выбрался, так все болячки и полезли. И умер он от язвы, а боец был хороший. А может, она его не любила? Мужчин-то мало, вот и выскочила замуж за первого, кто предложил. А четыре ордена, это значит, он немцев дох… кхе… много уложил на землю. Иначе пехоте в поле делать нечего вовсе. Сиди и нос не высовывай с окопа. Очень я им гордился, братом. И до сих пор так считаю, что он герой!

– Так и ты ведь в группе подрывников был, смерти смотрел в глаза, а тоже ни царапины.

– Мина натяжного действия. Меня в ямку спрячут, ветки принавалят сверху, замаскируют. Я мелкий был, шустрый, что блоха. И вот сижу, жду сигнала. Эшелон тихо едет. Крадётся. Спереди платформа, чтоб, если что, можно и отпор дать, и быстро остановиться. Немец сидит, ведёт обзор вкруговую, за мешки с песком спрятался. Моя задача – поближе его подпустить, ударить наверняка. Чтобы платформы и вагоны по инерции наползать начали один на другой. И вот я вскакиваю, верёвку на плечо, и в лес, зигзагом, что твой заяц. Лечу и ног не чую, во весь опор. А с вагонов бьют по мне, открыто. И там столько техники, живой силы! Пробовали на шоссе мины ставить. Не то. Полицаи сгоняют женщин с ближайшей деревни, каталку им в руки, заставляют идти впереди. И вот они бредут и взлетают в воздух. Мы тогда перестали эту тактику применять. Стали делать мины натяжного действия. Сами изготавливали. Взрываешь, когда надо, а не когда она дурой сама сработает. Хоть лошадь на мину встань, а не подорвётся. Сами же всё, экспериментировали. В лесу. А магнитные мины из-за линии фронта мы передавали в деревни, пацанам. Дети тех же партизан. Пятнадцать, четырнадцать лет. Ставят её на время. Чего надо насмотрят, пришлёпнут и тикать! И через час, два, три она срабатывала. Кто догадается, что её давно поставили, а не сейчас с лесу стрельнули? В Новоржеве к поездам цепляли. Ребята работали в Себеже на железной дороге, агентура наша. И она где-нибудь за Идрицей взорвётся, и всё.

– Может, твоего брата, двоюродного, жена и не любила?

– По-видимому, и не любила, да. А моя маловато жена прожила. Откуда он, этот рак?

– Кто же это знает – много, мало? Когда Бог призовёт.

– Я её повёл на обследование, август, тепло. И вдруг она так вот осела на глазах, ноги отказали. Тут двое помогли её до кабинета донести, на кушетку положили. Я сразу обувь снимаю, ноги ей массирую. Она в памяти, речь нормальная, разговаривает. Аритмия. Лечили много лет, а тут рак… мгновенно.

– Я несколько лет тому назад тоже с ногами мучился. Еду на машине и ног от коленок не чувствую. Как деревянные костыли. Опасно же. И вот Жена мне каждый вечер растирала ноги. Спиртовой компресс – и тёрла, пока тепло по жилочкам бегать не начинало. Полгода почти. Такая процедура, каждый вечер.

– У меня в последнее время, как выйду на улицу, колет что-то в лодыжках. Пока-а-а не разойдусь немного. А вот муж Племянницы, от средней моей сестры. Кряхтел, кряхтел, спохватился, а уж поздно. Вовремя меры не принял. И помер.

– В бане-то, машинист бывший, помнишь?

– Гунар! Ему уж тоже за семьдесят годов будет.

– Он и говорит, восемь тромбов у него. В сосудах. Поэтому не машет веничком в парилке, а так, посидит, погреется. И часть тромбов уже разошлась в организме. Пропали. Давай мы с тобой в баню сходим.

– И когда же?

– Да хоть завтра.

На том и порешили.

Глава 2. После бани

Баня была недалеко, пару остановок. Не спеша через берёзовую рощу. Прозрачную и пустую. Осень тёплая затянулась. Середина декабря, а всё ещё плюсовая температура, дождей нет. Тихая, мягкая погода.

Брели по новым асфальтовым аллеям, Зять под руку Деда поддерживал. Тот слегка шаркал ногами. Будто на лыжню вышел.

– Мне такая погода нравится, – улыбался Дед, – хотя понятно, что зима без снега и морозов не бывает, своё не упустит, а всё равно приятно пройтись по такой погодной мягкости.

Баня из жёлтого кирпича была похожа на частный коттедж. Небольшая, уютная, с парилкой и бассейном, а главное, для пенсионеров в определённые дни и часы большая скидка.

Отлёты и прилёты Зятя из Дублина обязательно отмечали походом в баню. Посещали её раз в две недели, чтобы немного соскучиться. В прочие дни обходились душем.

Из бани вернулись около полудня. Разомлевшие, благостные.

– Первый раз зашёл, никак не пропотею, а потом тело жаждет пара и ещё, всё больше. Зудит, стерва, пока не отхлестал себя. Пять заходов сделал! – Дед покачал головой. – А уж как ты мне спину продраил, расхотелось в парилку идти. Это уже после пятого захода на полок. Шкура старая сошла, а новая тонкая ещё, нежная, не задубела.

– Я тоже не сразу восторг ощутил, зато потом нарадовался!

Зять вывесил на лоджию пакет с веником, на следующий раз. Удачный веник попался. Ветка тонкая, длинная, мягкая. Шёлковая после запарки в тазу.

Прошли на кухню. Тёплый аромат берёзового веника следовал за ними.

Часы «Маяк» на стене, подарок покойной тёщи к новоселью, не тикали – гремели, как кузнец малым молоточком по пустой наковаленке. Они задавали свой ритм кухонной жизни, но приходилось говорить громче.

Тёща любила дарить, но только полезные вещи. Отыскивала заранее, задумывала, планировала, деньги копила и очень радовалась. Пустых подарков не любила. И копила поэтому со смыслом, а подарок получался от души. Про то, что пропало шесть тысяч советских рублей с наступлением «Атмоды», не сказала никому. Аритмия сильнейшая, приступ небывалый свалил на несколько дней. Потом сложили всё, задним числом.

Она была целеустремлённой женщиной. Тридцать два года отдала производственному объединению ВЭФ. Даже смерть себе вымолила в тёплую осеннюю погоду, чтобы людей не обременять холодами, да чтобы грунт мёрзлый для могилки не долбить.

Сквозь какую незримую брешь, оставленную невзгодами жизни, вероломным лазутчиком просочилась страшная болезнь – рак, чтобы коварно угнездиться, отвоевать сперва крохотную точку, красться, ползти, постепенно подминая под себя метастазами всё большее пространство. Иссушить болью, пожрать внутренности, измучить смертельно и уничтожить.

– Жаль, дочка далеко, – прервал раздумья Зятя Дед, – счас бы тиснул кнопку на телефоне, мол, идём походным шагом. Она еду на плиту, а тут и мы духмяные – сразу к столу, всё горячее. Она такая ловкая, скорая. Я у сестры год прожил с маленьким ребёнком, знаю, как это, когда не дома. Надо чуткость проявлять на каждом шагу. Хотя и люди не чужие.

– Скажи – слава тебе, Господи, что мы нужны, можем внучку понянчить и у нас есть ещё силы для этого. И не выпячивай свой «героизм», делай спокойно и как надо.

– Такое дело. И себя не уронить, и их не обидеть. Без скандалов обойтись. Понять самое главное. Вот нашли молодые друг друга, любят, семья. Чего туда лезть с советами? Тактично от этого надо уйти. Потом же самим будет от этого терпения приятно. На моей свадьбе старшая сестра встала и говорит: маленькие были, нас двоих, сестёр, мама, бывало, веником наказывала. Я её спрашиваю – а почему братика не наказываешь? Мама отвечает – не за что! Вот я такой был послушный. И дочь такую же воспитал. Если мне сказали, я должен был сделать, причём быстро и хорошо. Шустрый был с детства.

– За дочь спасибо, Дед! Хорошая она. Чуткая и заботливая. Похоже, вся в тебя выросла. И стройная, как школьница, ты-то вон не толстый.

– Я когда на Камчатке служил, пришёл старшина Шалимов и говорит: иди к командиру полка. Оденься в парадное, сапоги начисти. Я всё сделал, прихожу, и меня у знамени части сфотографировали. Где-то дома лежит это фото. Вот так я службе на Камчатке четыре года отдал. Как положено. И в партизанах меня не забыли. Медаль «Партизанская слава» первой степени… наградили.

Как-то нам дали задание мост взорвать, недалеко от Сущёво. Тол дали. Пришли, сверились по карте. У Кирьякова карта была. А как же. И говорит мне, иди под мост. Там метров сто от моста метровые бревёшки лежали. Вот они залегли за них, а я пошёл. Зима, декабрь, снега полно. Пригибаюсь, двигаюсь. Смотрю на мост. Надо же вызнать устройство, стойки, под какими закладывать. Подвязал на две опоры, рассчитал бикфордов шнур так, чтобы до поленницы этой вернуться, где наши. Только завалился за дрова, минуты три-четыре, может, прошло. Как грохнет! Йох-ты! Это тебе не шашка четыреста грамм! Мост вверх подняло. Даже в ушах больно. Помолились, перекрестились и пошли. В Малинки пришли к утру. Нас в сарае зарыли в сено. Знакомые люди хорошие. Мать и две дочки. Спрятали, и мы целый день спали. На другой день Кирьяков пишет донесение, посылает меня в отряд. А это сорок километров. За Себеж, туда, к Ленинграду ближе. Опять меня посылает! Гарнизоны, где немец окопался, мы знаем. Полицаи курсируют, на лошадях и так. Можно очень легко напороться. Или на партизан, если пароль не знаешь. Тоже веселья мало. Пятая, первая, третья партизанские бригады. Большие силы. Подрывники, разведчики. Все в движении. И кто тебе просто так поверит? Надо междубригадный пароль. Раз в сутки менялся. Был он мне даден. Сейчас-то уже его не вспомню. Интересные всякий раз начальники штабов выдумывали. Сроду не догадаешься. И уже вечер. Только я через шоссейную дорогу, которая на Зилупе идёт, перехожу осторожно. И тут меня цап! Их пять, а я один. С винтовкой. А что это, винтовка. Так. Гранаты были ещё. Лимонки. Они мне приказывают – стой! Винтовку не трогаю, лимонку сжал так, в ладошке. Пароль! Сказал. Куда идёшь? Так и так. А вы? Мы из пятой бригады.

И вот я должен был вернуться из отряда назад за сутки. Это восемьдесят километров в оба конца. Из всей группы самый молодой, вот и гоняли связным. Встанешь часа в четыре утречком и пошёл. Маневрируешь по лесам-болотам. Летом-то ещё ничего, а зимой тяжко. Успевал! Командир отряда Рыжко говорит, отдохни. В землянку на ветки еловые заваливаешься, ног не чуешь, пару часов приспишь, и назад, с новым заданием. Вернулся. Баня натоплена. Они в дозоре, местные, точки назначены, где наблюдать, чтобы подход вражеский заметить вовремя.

Жизнь партизанская. В окопе на фронте сидишь – вот он, враг, спереди, сзади свои. А тут? С четырёх сторон. У нас было так. От Себежа пара километров, напоролись партизаны на полицаев. Трое наших, полицаев восемь человек. И посадили в деревне на кол. Всех троих. После этого очень стало строго с паролем. Пароль стали менять через десять часов. Как хочешь, так и действуй. А пароль меняли чаще, чтобы полицаи не схватили. А с пятой бригады полицаев этих потом подловили в деревне от Себежа недалеко. И без разговоров в расход. Без жалости. Сволочей.

А в тех же местах зимой напоролись и мы на засаду. Идём ночью, гоним корову в отряд. Мясо, значит, ходячее. Она вырвалась у нас, и мы бегаем по огороду. Ловим её, глупую. Я, Егор, Кирьяков. А в сарае, в крайнем доме, была немецкая засада. И с нами был такой Олег, местный, добровольно в отряд пришёл. И его сестра выходит на улицу. Знаешь, как раньше в деревне: туалета нет, вышел, оправился за углом. Немцы её схватили и в сарай. Зимой, почти голая, в рубашке. А мы тут носимся за коровой. И они её спрашивают, чего это бегают мужики? Она не растерялась, говорит – местные мужики, вот у такого-то хозяина корова с хлева вырвалась, они её назад загоняют. А если б мы, как планировали, сунулись в сарай, так всем бы крышка. Котлеты бы наделали из нас вместе с коровой. Они ей поверили, а мы дальше ушли. Отряд-то надо кормить. Сто пятьдесят человек!

И вши страшные, тоже проблема. Под мышку сунешь руку, полная жменя. Рубашку снимешь, она трещит и шевелится. Тифом переболели многие, а я нет. Грязь, вши, голод. Свалился с тифом, оставят в этой землянке. Тут уж какой организм, справится или нет. Лечения-то никакого.

И мы воюем, воюем. Все, кто что-то мог, взрослые, дети, все-все, куда только есть возможность дотянуться, добраться, туда и наносили удары. Славы без крови на войне вряд ли добьёшься. Хотя и бились не ради неё. Шли и бились. Я недавно понял, что нас к этому власть готовила. Жёстко готовила. Даже жестоко. Потом это понимание пришло.

Как-то залегли в кювете, фрицев поджидаем, а смотрим – Т-34 прут, пыль коромыслом. Во весь опор. Наши! Что, откуда? И мы их встретили, остановились они. Обнимаемся, махорочкой делятся с нами. Часок, может, какой поулыбались друг дружке. И они опять попёрли, в Латвию. Одни танки, пехоты не было. Числом, верно, двадцать их было. Сорок четвёртый год. Лето. Июль. Нас в лес отвели, начали расформировывать.

Это я только тебе рассказываю, для памяти. Теперешняя власть партизан не любит, воюет со стариками. Всё перевернулось. Нет сил бороться. Трудно биться и победить глупую власть. Вот она – подлость, коварство. На словах одно, а на деле предательство.

Зять между тем отварил картошку, поджарил лучок, перемешал толкушкой с банкой мясной тушёнки. Получилось вкусно.

– Уууу! Песня! – сказал Зять. – Надо, чтобы она была красивой, и её хотелось бы петь!

– Картошка с огурчиком, с тушёнкой. Я полюбил с войны. Американская была тушёнка. В таких высоких банках. Блестящих. Вкуснотища-а-а! Так-то я тушёнку берегу, одну её невкусно жевать, а вот с картошкой милое дело. Вот возьми кусок обычного мяса, и ты этого удовольствия не добьёшься. А за кого будем пить?

– За нас.

– Верно, мы с тобой, как рыба с водой.

– За девчонок в Дублине. За наших – там. Кого за здравие помянем, кого за упокой. Мы с тобой тут, как сторожа, а они-то уж все там, на ирландском берегу.

– Давай. По полрюмочки. Огурцы надо тоньше резать, по моим зубам они твёрдые. Кто же придумал огурцы солить? Вода в воде, да ещё и посолено! Интересно.

Дед покачал головой.

– Вот Красная армия путалась в обмотках – неудобно, на боеготовность влияет очень, – сказал Зять, – а сапог кожаных на всех не напасёшься. Учёный, Виноградов, придумал технологию изготовления кирзы. Практически спас армию. А про него узнали лишь в 56-м году. Засекречен был. Или вот ежи противотанковые. Оказывается, у них есть автор-изобретатель. Был в Киевском военном округе генерал, Михаил Львович Горикер. Он в 29-м году закончил Академию с отличием. И его отправили в Киев. Он изучал исторические документы про оборонительные сооружения. В Древнем Риме ставили столбы, вкапывали в землю под наклоном, навстречу врагу, и на них было не напрыгнуть. Он придумал три балки под определённым углом сваривать. И ни с какой стороны не развернуть этого «ежа», ни пехоте, ни танкам. Просто и гениально. И фашисты оценили, украли несколько штук, тоже начали делать. Горикер после войны жил в Москве, умер в две тыщи третьем году. И Владимир Познер всё это дело раскопал, говорит, человек сколько народу спас своей смекалкой, а на доме даже мемориальной доски нет.

– Думаю, с огурцами сложней. Вряд ли отыщется автор засолки.

– Чудесно картошечка вышла.

– Чудесно!

– Тут главное, соблюсти пропорцию мяса и картошки.

– У меня ещё восемь банок припасено. Берегу. Приедут из Дублина, угощу.

– Зря. Ешь. Они там все ударились талию соблюдать, правильное питание и прочее, так что ты их тушёнкой не вдохновишь. Это у тебя с ней связаны тёплые воспоминания юности. Давай-ка я тебе добавочки подсыплю.

– Всё! Наелся с избытком, от шейки до хвоста. Мало ли, ты зайдёшь в гости. Тушёнка не пропадё-ё-ё-т! Соседка голодная, Астриса, да она мясное не ест совсем. А мне её так жалко. Никому не нужная. Вот лежала в больнице. Одна внучка только навещала. Правда, каждый день к ней ходила. Выписалась, и всё. И та пропала, не показывается. А кто ей в магазин сходит? Пачка творога на два дня.

– Я её видел, тут как-то на лестнице встретил. Лицо белое, будто мукой обсыпано. Хорошо жалеть, когда наелся.

– Почему это так? Я голодного из своего дома не отпущу никого. У Астрисы конкретно малокровие от недоедания. Вот она меня будет ждать вечером. Она такая стеснительная, культурная, не наглая.

– А пенсия как же?

– Получила, пятого числа.

– Так неделя всего прошла.

– Заплатила за квартиру, за свет, за газ, за воду. Лекарства у неё ужасно дорогие. И чёрт её знает, каких только таблеток нет у неё. Ото всего. Только глотает. А еда так себе – молоко, сметанки чуть, хлебца другой раз. А надо же овощи, фрукты, жиры, углеводы. Я же за раз пачку сметаны съедаю. Сделаю с сахаром, творогом.

– Женщинам только дай полечиться. Я вот люблю творог с помидорами, укропчиком.

– Я её кормлю, но особо не настаиваю. Я к ней сейчас холодно стал относиться.

– Почему?

– Потому что у неё звериное сердце. Характер, канешна, тот ещё. Ложку берёт со стола, протрёт. И всё замечания делает, то не делай, носом не шмыгай, салфетку возьми, утрись. Почему на диване в тапочках лежишь?

– Она же бывшая училка, с большим стажем. Что ты хочешь. Уже остановиться не может.

– Сам ничего не предлагаю. Попросит чаю – дам. Кипятка-то мне хватает. Чай предлагаю – всё не то. Тут заявляет: хочу ромашку, завари. А где я её возьму? Молочка кружечку тёплого дам – пожалуйста. Кофе не буду, это не буду. Она кофе только в пачечках, этот, растворимый. Как гандон, на раз. Какие только булочки не предлагал – и с сыром, и с творогом, и с повидлом. Нос воротит. Ну и пошла ты! Сама попросит, дам, пожалуйста. Или со своими булочками являйся. А то вспылит, видишь, ей не нравится. Немного времени проходит, является. Сама. Кому она? Ну, там, подруги, с кем-то работала. Сходит, повстречается. Потом надо домой возвращаться, а там пусто. Идёт ко мне. Вижу – голодная. Как не накормить? Это же разве по-людски, голодного человека из дома отправить. Этого я не могу терпеть. Не допускаю. Что там, молока кружка, вермишели горстка, отварю, похлебает горяченького, посидит и уж тогда спать идёт. И оба мы благодарны и рады. Уверен, если бы жена была жива, она бы тоже её приветила, накормила. Она же калека, Астриса. Хотя моложе меня на пять лет.

– Так и есть! Вместе тесно, а порознь скучно.

– Нет в ней радости. И ласки нету. И к ней лезть «по мягкому» вопросу нечего. Груба́я такая. Прёт чего-то по-русски, а куда эта речь её затянет? Вот Хозяйка, с полслова мы друг друга понимаем. У нас и дома было много слов похожих, белорусских. А эта, Астриса, как дикая коза. Вспыхнет, выскочит на лестницу, ка-а-а-к двинет ногой по двери! Ну, что это, куда это? Педагог со стажем. Два высших образования и оба не впрок. Нервы ни к чёрту. Чего я хочу добиться? Мягкости в обращении. А она сразу в крик, орёт. Ну ты же женщина, йох-ты. Забыла? Или вот, начну рассказывать про отряд, с кем воевал – наши, белорусы, украинцы. Вижу – не интересно!

– Белоруссия родная, Украина золотая. Как в песне.

– Так и есть. Наша бригада партизанская в Белоруссии формировалась. Белорусы последнее отдавали, сами. Понимали, что спасения можно ждать только от нас. Сами жили в землянках, только труба торчит из-под земли, а последним делились. И мы фашиста дальше Полоцка уже и не пустили, как он ни планировал нас задавить. А мы его окружили, в озеро загнали, истребили. И мы весь этот район контролировали. Машеров очень грамотно командовал. Пережили военный ужас! На солдата в форме по-другому смотрят. Каждый четвёртый в Белоруссии погиб. Это же страшно!

– Ты пирог покушай, с яблоками.

– Я теперь наелся до завтрева вечера.

– А вечером как же? Я вчера вечером яблоко съел, грушу, банан, а всё не то. Вертелся, вертелся. Встал, сала поел с хлебцем и уснул, как у мамки на руках. В Дублине я так себя не веду, что примечательно. Терплю. Хотя никто слова не скажет, иди, открывай холодильник, ешь что хочешь. Нет! Дисциплинирую себя, а тут, видишь, как разгулялся!

– Ты тут вольный казак! У нас с тобой желудки похожие! Вот проснусь часа в три, схожу в туалет. Лягу, нет сна. Пойду молочка тёплого с булочкой поем или что-то ещё. Лёг, и мгновенно в сон. Смотришь утром, семь часов. От так!

Встаю и делаю зарядку, на тощий желудок. Пока раздетый. Начинаю от подошвы, от пяток. Руками разминаю, растираю. Минуту-другую пальчиками по подошве. Икры, дальше, дальше. Потом руками до спины, до позвоночника, сколько сможешь достать. Руки влево, вправо, обе руки разводишь. Наклоны, сидя, по тридцать раз. Влево и вправо, в каждую сторону. Дальше вращение руками от локтей. Плечи и локти. Вращаешь то к груди, то от груди. Массируешь затылок. Руками. Макушку, за ушами. Плечи размял, поворот головы влево, вправо. Сидя на месте. Тридцать раз вправо и тридцать раз влево. Двадцать пять раз руками крутишь, как будто педали, только руками такие движения делаешь. Встаёшь и как птица крыльями: руки вверх, вниз, сбоку туловища. Десять раз. Потом в обратную сторону, к носу и по сторонам. Дальше берёшь скалку. И разминаешь икры сверху, изнутри и снаружи. По тридцать раз. Шестьдесят раз на цыпочки привстаёшь, опускаешься. За этим двадцать пять глубоких приседаний. И всё, кровушка весело заиграла, побежала по жилочкам струйками, согрелся. А вот ещё. За наличник над дверью в комнату цепляюсь, ноги подожму слегка, повишу немного, позвонки разбегутся, куда им следует, встанут на место. Очень хорошо для спины. Позвоночник-то оседает.

– Ты знаешь, зачем человеку позвоночник? Чтобы голова в штаны не падала.

– Это же юмор! Но в принципе верно сказано. Каждое утро час-полтора тренируюсь. Иначе ни с места. Не стронуться. Как ржавчиной прихватывает все кости. А после зарядки как и не спал вовсе. Такой бодрый.

– Я вчера день-деньской бегал. Вечером упал, ну, думаю, утром не встану. Нет! Ничего подобного. Встал, как огурчик, отлично себя чувствую.

– Я одно время семейному врачу всё жаловался на ноги. Она мне сказала – больше надо бегать! А что ты думаешь, я туда-сюда обувь после починки развожу-привожу? Чтобы движение было. Ну, и клиентам приятно, сервис всё-таки, внимание. С постели встаёшь, хоть и не вставай. А не поддавайся! Как сделаешь эту… «головоломку», так сразу другой человек становишься.

– По полрюмочки, по чуть-чуть? Смотри, перчик плавает, как живой. Пожар местного значения, а не перчик. Глянул, и слюны полон рот. Эта-то крепкая, хохлы делают грамотно. Обычно 35-37 градусов, а эта-то сорок! Пойдём в большую комнату, на диваны-подушки приляжем.

– Раз такое хорошее желание, отступить я не могу! Ты у меня оставил «мерзавчика» недопитого, без тебя попытался – нет! Не идёт, стерва. В одиночку не пошла! Эта-то хорошо пьётся, без напряжения, спазма. Так что пусть там, в Дублине, за нас не волнуются. Живём мы дружно, соблюдаем себя, общий порядок, друг за дружку беспокоимся. Так и передай при случае.

Ну, всё! Наелся, как свин, напился, как гусь! Стол счас на брюхе снесу впереди себя. Такого майора отрастил, пуговка отлетит на портках. Счас надо отдохнуть, жар успокоить после парилки, негу ощутить.

Посмотрел пристально на фотографию правнучки под магнитиком на холодильнике.

– А ты глянь, какие у неё глазоньки! Вот я дождался правнучки! Хорошо!

– Синие глаза, как у тебя, как у жёнки моей. Давай постелю на диване, отдых должен быть полноценный, не как на вокзале. Пусть тело дышит в полный вдох-выдох.

– Ноги накрой, никак не согреть. Уж много лет. Мёрзну и всё! Как в партизаны попал. Всё-таки я хочу спать. А пока ноги не согреются, не усну.

Зять прибирался на кухне, мыл посуду, звякал тихонько. Вода шумела в кране. Под этот лёгкий шум Дед уснул крепко и спокойно.

Сумерки прокрались в комнату. Зять вернулся. Шторы задвинул. Прилёг на соседний, малый диванчик. Ноги поджал.

Часы на полке. Мама подарила на новоселье. Круглые, тёмно-коричневые, циферблат чёрный, цифры и стрелки жёлтые. «Кобзарь» называются, от батарейки работают почти бесшумно.

Каждый год, пока был жив отец, мама старалась приехать в гости.

Однажды вернулся с работы – тихо. Решил, что мама вышла в рощицу берёзовую погулять, а она стоит тихонько за занавеской. И столько грусти и усталости в её позе, хотя с невесткой дружили и рады были этому обоюдно.

– И уезжать не хочется, и остаться невозможно. Отец болеет. – Только и сказала тогда.

А теперь вот он летает в Дублин при всякой возможности, скучает без семьи. И лёта – три часа, вроде немного, а не автобус, не попросишь остановиться, где хочется.

Глава 3. В отряде

Зять телевизор включил, звук убрал. Лежал на диванчике, смотрел сквозь прищуренные ресницы за сменой кадров на экране. Вполуха бормотание улавливал без внимания.

Рано было идти спать, среди ночи проснёшься, будешь по квартире шастать.

Дед проснулся, глянул на экран, поискал уютное положение, устроился на диване, поправил подушку. Глаза приоткрыл пошире, вернулся к прежним мыслям. Вспоминал, рассказывал отрывисто:

– Маминой сестры муж, дядька, ещё до войны был коммунистом. Сорок второй год. И говорит моему отцу, завтра сбирайся, пойдём в партизаны. В Белоруссию, в Юховичи. И сына забери. А мне ещё только восемнадцатый годок шёл. Назавтра приходит, как штык, тут как тут! Собрались? А что там собираться? Только подпоясаться. Надели, что возможно. Мама кусок мяса отварила. Каждому в сумку положила, и мы пошли. Пришли, а там наро-о-о-ду набрано! Сотни, тысячи, ёхты! Землянки, снуют люди туда-сюда. Топчемся без смысла, оружия-то нету. Полная неясность.

Дней пять прошло, сразу нас готовят за линию фронта. И шли мы целую неделю. Проводник с нами. Отчаянный такой паренёк. Фронт был южнее станции Невель. Граница Смоленщины. Проводник с нами. Отчаянный такой паренёк Обстреляли нас сильно при переходе. С двух сторон. И с ихней, и с нашей. И мы по канавам, только пульки фьють, фьють. Смерть соловьём заливается. Страшная птица – Смерть. Летает где вздумается, а невидимая со всех сторон. – Дед от волнения глаза прикрыл, помолчал. – Сперва страшно, грохот, канонада, непривычно. Потом пообвык чуть-чуть, но всё равно неприятно, головы не высунуть наверх. Ноябрь. Снежок уже был, а всё равно, где грязь подмёрзла, а где нет, проползли на брюхе, забузыкались в этой каше. Прошли, правда, без всяких потерь. Ночь шли, наутро нас останавливают. Километров пять отошли уже вглубь. Какая-то деревенька. Несколько домов, от остальных лишь трубы торчат, сгорели дома. По тридцать-сорок человек в каждый дом распределили. Жрать как хотело-о-о-сь! Не сказать, как! Вот свари быка, дак всего и уработаю! У нас был завхоз, фамилию уж и не вспомню. Он ездил по деревням, еду собирал. Кормить-то партизан надо. Кто пшеницы даст несколько, кто рожь. И вот эту баланду варили. Так мы перебивались, и начали нас вооружать. Оружие привезли, ротный миномёт, самый маленький калибр. Семьсот грамм один выстрел весил. Пулемёт Дегтярёва. Вооружаемся основательно, а питаемся, как и питались. Что удавалось достать. Молодые, мели всё вподряд, никто не жаловался. Лишь бы брюху бдительность усыпить. Вот так. Потом отправка опять. А перед этим нам столько надавали патронов, пулемётных, автоматных, гранат-лимонок, по две противотанковых гранаты. Еды куда было меньше, чем патронов! Автоматы выдавали командирам взводов, рот, отрядов. У нас-то винтовки. И пошли мы назад. Напоролись на засаду. Ничего там не было, ни деревни, ничего. Перекрёсток какой-то, по-видимому, поджидали нас. Такую стрельбу открыли. Истерика просто! Немецкие пулемёты, знаешь, воют, что собаки злые лают, страху нагоняют. Стреляют поверху, а мы ползком, и перешли тихонько. И вдруг – оттепель! Что это, откуда она взялась? Поперёк зимы. Около Невеля. Ночью шли по озеру, и вода по колено поверх льда. А мы в валёнках, как поплавки дырявые. Намокли, замёрзли окончательно! Ёхты! Добрели до деревни. Уже немецкий тыл. Деревня целая. По домам нас опять распределили. Хозяйка портянки наши собрала, посушить, а мы скорей на печку. Вдруг на улице трескотня, стрельба. Что такое? Выбегаем как есть. А в эту деревню с соседнего гарнизона полицаи вошли. На двух подводах. Пограбить население. Самогоночки, знаешь, туда-сюда. И напоролись на бригаду нашу. Так ночь скоротали. С утра подъём, в Беларусь родимую опять. В отряд приползли, а там тоже голодно, жрать нечего. Опять надо добывать. Как волки, вечно в поисках жратвы. Но народ удивительный, белорусы! Последнюю картошину отдавали. Век не забуду! И мы двигаемся, деревни большие, по сто и больше дворов. А лишь одни трубы торчат. Немец под корень уничтожал.

День за днём. Так вот. Потом уже, летом сорок четвёртого, наши войска в Латвию рвались, гнали фашиста. Назначили меня председателем колхоза. Партизан-то уже распустили. Кто в армию, кто в тыл. А меня вот так! Абрене называется. А что мне делать? Мальчишка. Опыта нет. Девятнадцать годков всего. С чего начинать? Ищу старых бригадиров, животноводов. Собрал их. Начал беседовать. Был у меня друг, Мурашкин такой. Он в соседнем колхозе был назначен председателем, как и я. А нас предупредили, чтобы в одном доме не ночевали и обязательно каждую ночь в другом месте. Иначе полицаи найдут. И мы одну ночь в одном сарае, другую в другом. И вдруг нам говорят, полицай пришёл. Завели его в крайний дом. Но он говорит мне, хватит, отвоевался. Я ему говорю, нет, дорогой, ты ещё не отвоевался. Ты ещё будешь воевать.

Назавтра беру лошадь, везу его в район. А там мой командир бывший, Рыжко, руководит. Немцев, полицаев ненавидел до ужаса. Сейчас, говорит полицаю, пойдёшь ты в штрафную роту. Позвонил куда-то. Его отправили. Зря я тогда. Надо было его втихаря в расход. И прихожу я к Рыжко, винтовку сдал. Говорю: вот что, товарищ командир, организовал я председателя заместо себя, бригадиров, счетовода нашёл. Он в другую комнату. И приносит мне повестку в армию. И всё! Цвейки-свейки, как говорится по-латышски. На пересыльный пункт!

В колхоз вернулся. Там старичок такой, Иван Демидович. Давай, говорю ему, командуй. Как положено, как при советской власти. А меня освободи, ухожу в армию. Он мне мяса наварил-накоптил, продуктов мешок собрал в дорогу. Приезжаю в Великие Луки. В товарняке. Вдруг солдат бегает, спрашивает – кто тут такой-такой есть? Меня выкликивает по фамилии-званию! Я, говорю, я тут. Тебя женщина ищет! Что такое? Ничего не понимаю. Выхожу – сестра моя, средняя, железную дорогу восстанавливает. Нагнали гражданских. Как же, Великие Луки все смели фашисты. Мы поцеловались, обнялись. Глянул, а она босая! Я ей пиджак отдал, хороший он был. Ботинки тоже хорошие. Ей отдал. А сам босиком. Мешок, что с едой. Ага. Ребята с эшелона говорят, отдай ей, не дадим тебе пропасть. Вот и встретились на пятнадцать минут с сестричкой.

Так мы поехали в Москву. Не доехали, развернули опять в Калинин. Там наро-о-о-ду! Кто был под оккупацией. А я когда с Рыжко говорил, сказал ему – товарищ командир, мне какая-то бумажка нужна, что я был в партизанах. Он подхватился – о, це я не допэтрив! И мне и другу, Мурашкину, приносит справки.

Построили всех. Офицер приходит: кто был в партизанах, два шага вперёд! Взял наши бумаги. И загнали нас в подмосковные леса, где был полигон танковых войск. Недалеко Мытищи-город. Там танки делали, самоходки. Назначили меня командиром орудия. СУ-76. Самоходная установка. Их называли «сучки», или «живая смерть». До первого выстрела. Немец прошибал их как консерву-банку, с одного выстрела. Зима уже подошла. Заболел я воспалением лёгких. Крупозное! А что – холод, шинелишка драная, прожжённая, куцая, одна пола короче, полрукава нет. Рухнул, что колосок подрубленный, и мрак наступил.

Очнулся. Лежу в коридоре. Все палаты, всё забито ранеными. Спрашиваю, где я? В Мытищах, отвечают мне. Я, оказывается, три дня был в бреду. Мне соседи рассказали. Всякую фуйню-муйню нёс. Полмесяца отлежал, меня выписали. Вышел за порог и не могу идти. Сил нет. Абсолютно! Дистрофик. Бреду кое-как вдоль дороги. Ноги переставляю из последних силёнок. Стужа. Погибаю! Едет грузовик. Руку поднял, голосую. А довезите меня туда-то, туда-то. Наверху три женщины. Военное сукно везут на фабрику, на пошивку шинелей. Говорю, с госпиталя, после воспаления лёгких. Они меня – давай сюда! В это сукно завернули! Тепло сделалось. Лежи, говорят, мы тебя довезём.

В расположение попал. На кровать упал, едва дышу. Старшина тут пришёл, как, что? Окреп я немного. Экзамены сдали в танковой школе.

И вот мы на заводе ждём приёмки своей машины. Посмотрели. ЗИП, ключи, комплектация. Годится. На дивизион надо было получить тринадцать таких машин. Так и назывался – «Самоходный артиллерийский дивизион». Погрузка в эшелон. Вот это да! А бои уже вовсю шли в Прибалтике. Всё на фронт!

Мы машины закрепили, замотали на платформах. Сами в теплушках между техникой тоже устроились. И сидим. И ждём. И были среди нас пожилые, взрослые дядьки. Вот они говорят, а я прислушиваюсь. Мол, если в пять утра мы под виадук поедем, солнце-заря навстречу будет подниматься, значит, едем на восток, японца добивать. А слух уже полз, что с Японией возня-катавасия затевается, с самураями. Америка просит помочь. Как уснул, проснулся, кричат все. Глаза продрал, а вот оно – солнце! Оранжевое, громадное! На полнеба колесо выкатилось – взглянуть больно. И все смеются, кричат – прощай, запад. И так нас попёрли на восток, полным ходом! Даже оправлялись мы с вагона. За ремень прихватит кто, за руки держишься. В сутки раз дадут пожрать. И всё! Без остановок пёрли! Йох-ты!

Прибыли мы! Улан-Батор! Монголия. Монголы смотрят на установки, как на чудо-диковинку. А мы прём, до горы!

Тут пошёл разговор, что нас приписали к 317-й Будапештской дивизии. А она ещё в Европе. И нас загнали в степь монгольскую, сколько глаз охватывает. Даже видно, как земля шаром становится с краю. И так мы неделю всё смотрим на горизонты вокруг. Вдруг является дивизия с Будапешта. Начали совместные учения проводить, чтобы сработаться как надо, по уставу.

Тут уж и войне конец наступил. Мы в резерв. Не досталось нам японца побить. С японцем-то хуже было бы воевать. Они же все сопки ходами изрыли, как кроты. И ты бомбы бросай на них, не бросай. Не выкуришь. Сидели внутри, окопавшись, дивизиями. Терпеливый народ, дисциплинированный. И вот пехота, танки, пушки, на обмотках, на верёвках, сперва на сопку, потом с неё. Сколько там без счёта народа на этом деле загинуло!

И нас перебросили на Камчатку. Во Владивостоке согнали опять войск без счёта. На корабль. В три яруса понабивали в трюмы.

В Петропавловске наша рота охраняла штаб корпуса. Такой генерал – Гнечко. Если память не изменяет. И вот как он острова взял без боя? У хитрого японца? А он японца объ…л! Вот так! У него в распоряжении один корпус, а у японца на каждом острове дивизия! Он на переговоры пошёл, сказал им, что имеет в распоряжении семь дивизий. Японцы на веру не принимают, хотят удостовериться. А как? Хотим личную встречу с командирами этих дивизий. Вот Гнечко таких мордастых, представительных мужиков подобрал, напялил на них генеральскую форму. Глянули на них снизу мелкорослые японцы и сдались! А так бы кровушка наша водицей пролилась очень даже обильно на этих островах. И ему заслуженно за эту военную хитрость присвоили Героя Советского Союза. Должно быть, ихняя разведка херово сработала. И пленили тогда шестьсот пятьдесят тысяч японцев! Их полно было везде. На Камчатке, на Дальнем Востоке. Пахали. Они труженики серьёзные, не лодыри. Кормила их Япония, Советский Союз их не кормил. И вот они по полям ходили, букашек-лягушек подъедали. Пожирали всё под корень, как саранча, пустыня, камень один после них. А что им, чумизу пришлют, щепоть, и жуй, а сами, как грибы-лисички. Маленькие, жёлтые. Мы их жалели. У каждого, чуть что, лезет в карман, блокнотик такой небольшой. Русско-японский словарик. У каждого, решительно. А у наших не было. Но как-то договаривались.

– Дед! Давай-ка в копмьютер глянем. Вот! Есть остров Гнечко – остров (скала) в составе Малой Курильской гряды в 50-х метрах к югу от восточной части острова Шикотан. Назван в честь командующего Курильской десантной операцией, Героя Совесткого Союза, генерал-майора Алексея Гнечко. Именование произошло в рамках Сахалинской областной программы «Имя на карте Сахалина и Курильских островов». Название было утверждено 3 сентября 2012 года.

– Вот оно что! Не ошибся я! Приятно! А какой богатый край это Приморье, Дальний Восток! Ты не представляешь! Всё золотое – земля, деревья, рыба. Японцам бы надо, им тесно на островах, да кто им даст! Поэтому они и пытались откусить. У озера Хасан, да тут вот, на Камчатке, в Монголии, туда-сюда. Территория большая, а наших-то чуть там проживало.

Вот я тебе кратко и рассказал про свою жизнь и военную карьеру. Может, не складно вышло, но самое главное про то время.

Глава 4. Почему много русских в Латвии

– Я к тому времени уже отслужил на Камчатке четыре года и затеял переписку, стал искать родичей. Года два тянулось всё, но нашёл сестру в Риге. И в начале декабря приехал.

Теплоход «Балхаш» из Петропавловска-Камчатского. Авачинская бухта полукругом таким, выгнулась подковой. Людей полно, все во Владивосток спешат, на материк. Вольнонаёмные и так, геологи, начальники, офицеры разных сортов, люди пёстрые.

Трёхмачтовый теплоход наш, низкая посадка. Американцы отдали. Фрегаты военные ни черта не отдали! Скоростные, маневренные. Прёт, как легковушка по шоссе, только буруны белые сзади за кормой. Сутки ходу от Петропавловска до Владивостока. Без малого полторы тыщи миль. Красавцы! Да только вернули их американцы себе. Не потрапились мы тогда.

В трюм загнали полтыщи демобилизованных. Носу не высунуть. Раздали сухой паёк. Масло, сахар, консервы. В три яруса мы распластались. Задраили трюм. Я на самом верху. Только слышу, волны через палубу шух-шух. Перекатываются, гуляют валы. Японское море. Но не укачало, нормально перенёс. Пароход старый, скрипит, но довольно ходкий. Через девять дней приплыли. Залив Петра Великого, бухта Золотой Рог. И город слева и справа.

Как дальше добрался, в другой конец страны, это отдельная история.

Через какое-то время приехал в Ригу.

Богатые драпали вместе с немцами. Надо было восстанавливать промышленность. Кто это будет делать? Латыши-то крестьяне в основном, хуторяне. Кто ещё нужен? Юристы, агрономы, лесники – вот и приглашали русских сюда работать. Директор завода, Гайлис, ездил в Опочку, Новоржев, в Беларусь, на Смоленщину, набирал народ. Вербовал. Толковый был, первый директор завода ВЭФ.

– Это власть так решила, а латышам, может, сто лет этого не надо было? Растили бы свиней, поставляли бекон в Европу.

– Нас-то власть как раз и приглашала. Другой не было на тот момент. Тут всё бы в руинах стояло, сами бы не справились.

– Да ладно! Американцы, шведы, кто-нибудь подсобил бы деньгами.

– Всё равно так бы было, что надо приглашать людей. Всё же порушено. Что такое независимость? Никому не должен и не зависишь от чужой воли. Я так понимаю. Вот я приехал сюда, чтобы работать, делать Латвию независимой. Экономически. Можно сказать, боролся за независимость? Конечно! И твёрдое было намерение семью завести, детей, обосноваться, работать честно, как следует. Остаться тут насовсем. И много было таких. Не на танках же их всех привезли. А сейчас болтовня, полная зависимость от иностранных банков, воровство и кумовство. Страна ленивых, бестолковых чиновников. А откуда независимость при таких долгах, на три поколения вперёд?

– Ты ведь при этом чувствовал, когда сюда приехал, что тебя тут не очень желают видеть? Когда сейчас говорят – вот они, «Ваффен СС», боролись за независимость, это подразумевает, что они убивали русских? Тех, кто освобождал территорию Латвии.

– Я их видел, какое-то время они были. И все знали – вот этот был у немцев в прислужниках. Тихие, смирные ходили. По работе только соприкасались. Потом куда-то растворились. Кто на Запад убежал, кто-то в «лесные братья» подался и там загинул. Немцев-то они не убивали, хотя Гитлер и не думал, чтобы сделать Прибалтику независимой. Немцы грабили, вывозили отсюда всё, что только можно. И людей, и скот, и ресурсы. И названия такого бы не осталось – Латвия. А теперь вылезли откуда-то недобитки.

– Так кто же реальный освободитель?

– Я и есть освободитель. Самый настоящий! Со всех сторон, как ни прикидывай. Чувствовал, что не очень мне рады, ловил косые взгляды, но жизнь сложилась так, пришлось ехать и жить. Молодой, сильный, всё казалось нипочём, хотелось работать, аж ладошки ломило.

– Совсем другая страна, люди. Всё другое. Даже язык.

– Нет. Меня это не пугало, казалось нормальным. Без враждебности. Да, вот он – Советский Союз. Большой, и я в нём как дома, и Рига – часть страны, одна комната, так скажу. И латыши были другие, совсем другие, дружелюбные. После пережитого, ещё помнили эти ужасы военные. Какая-то часть. И «Лиго», главный праздник здешний, отмечали вместе. На работу принимали, так никто у них знания русского языка сильно и не требовал, на категорию не сдавали. Можешь общаться – иди, работай. И вот, пришёл я на приём к директору, жильё попросил. Он говорит – хорошо, постараемся. А директор по быту Миллер был. Он его вызывает и говорит: вот этому парню надо обеспечить жилплощадь. А он семейный или одинокий, Миллер спрашивает. Одинокий. Нет, отвечает Миллер, мы семейным работникам стараемся в первую очередь. И директор тоже сказал – будет жена, комнату дадим. Вот и пришлось мне неожиданно знакомиться с девушкой. И поженились вскорости. Вот так и дали комнату.

В цеху со мной работала девушка, смоленская. Здесь сошлась с латышом, замуж вышла. Он в советской армии служил, воевал, потом в милиции работал. Она интересней моей была, а мы с ней дружили, так, по работе. С латышками я не знался. Почему? Не знаю, а только вот так. Какие-то они напыщенные, манерные и обидчивые. Не нравились, и всё! Хоть не было к ним враждебности.

Мы в первой смене отработали, она говорит, приходи в общежитие. Пришёл, она меня провела. Дверь открывает, смотрю, сидит молодая девушка за столом. Оказывается, я её видел много раз, заходил по работе. Ну так, заходил, просто. И всё. Присел, на столе цветы. Я их отодвигаю, она к себе, как будто закрывается. Оглядываюсь, подруги и след простыл! Видно, они договорились, прежде чем меня за стол усадить. Приставать там, нахальничать у меня привычки не было. Руки выкручивать – последнее дело. Тут ошибиться нельзя. Женщина! Одна пылинка может всё дело испортить. А летнее время. Тепло, чего дома-то сидеть. Предложил в парк сходить. Ну и пошли. Посидели. Какой же это был парк? В центре какой-то. И она говорит – надо возвращаться, у меня общежитие в одиннадцать часов закрывается. Дверь парадную закроют, и ночуй на улице. Строго было заведено. Хорошо.

День, второй, третий. Нормально встречаемся. Тут осень как-то скоро подошла. Все уже переживают за меня, говорят, что-то ты думаешь? А я у сестры поселился, на углу Карла Маркса и Суворова. Она дворником работала. Я ей ничего не говорю, а уже дом достраивался. В декабре мы расписались. Тёща приехала с Новоржева, сёстры мои обе, с мужьями, подругу пригласили, сводницу. Прямо на Новый год. На Красноармейской выдавали участникам войны специальные талончики продовольственные. В магазин приходишь, колбасы там разные выдают, масло, сахар, жиры, не надо в очереди стоять. Только участникам. Не нравилось мне это ужасно. Народ ворчит, косится на нас. Потом, когда талоны отменили, стало хорошо. Стоишь, как все, не выделяешься, как прыщ на заднице. А тогда там отоварились, стол накрыли. Через год, к осени, дочка родилась. Несколько месяцев у сестры пожили, тесно, но ничего. Потом переехали. Комнату дали. Четырнадцать метров квадратных. Сосед, у него семья, две дочери, восемнадцать квадратных метров. А мы и этому рады! Что ты! Гвоздь в стенку, одежду вешать, диванчик. Так мы дочь растили, и никто нам не помогал. В ясли водили, в садик. На сутки, работа посменная. Летом отпуск. На Гауе был пансионат, сколько раз ездили. В Булдури. Всегда летом давали. Старшая сестра под Елгавой жила, главбухом работала. Участок большой, свиней растила, кур. У нас один выходной, в субботу вечером едем к ней. Дочь на закорки подсажу, от электрички далеко топать. Встаём утром в воскресенье, давай пахать, картошки растить, огород. Зато потом подспорье было: и мяса сестра даст, пласт отвалит, и овощи. Живи! Тока волоки свою ношу, не ленись. А сейчас там электрички уже не ходят – некого стало возить.

– Ты женился-то по любви?

– Нет! Совсем нет! Нравилась, как же без этого. Молодая, чего уж. Женился при небольшом расчёте, а жизнь прожил с ней одной и очень даже этому рад. И никогда слова худого не скажу в её адрес! Вдогонку. Замечательная женщина мне досталась. И что приняла меня такого. Усталого, с войны. Я страшно ей благодарен за это. Что она поняла это, главное, и уважала во мне мужчину.

В какой же момент я это понял? Мог бы придумать, что весна, сырень, соловьи от любви песнями заливаются и с веток падают – а не совру. Я ушёл на войну, у меня не было девушки. И писем не ждал. Не было у меня этого всего. Восемь лет в партизанах, в армии. Так же можно было и в зверя превратиться, в той обстановке. Я вернулся, повезло, не ранили ни разу, хотя лез, не боялся, молодой был, бесшабашный. Потом всё это вернулось, память гнала меня назад, воевать, кричал во сне, ругался страшно и грубо, и всё куда-то бежал, стрелял. Угомон меня не брал. Шёл убивать, взрывал постоянно что-то, в засаде таился. И до-о-о-лго ещё война меня молодого подстерегала. А жена… она обнимет тихонько, и мне не так ужасно просыпаться в разгар той ночной войны. Жена сильная, умная и всё понимала про меня. Тогда я увидел, что она красивая и будет со мной. Глянул однажды – и понял. Успокоился. И стал улыбаться. Как я мог её не уважать? И любить. В конечном итоге.

– Как сказал Черчилль – «Я женился и с тех пор счастлив»!

– Однозначно! И вот так она мне запала в душу, на всю жизнь. Сколько ко мне на заводе ни мылились! Мужчин дефицит, а я не ранен, не искалечен. И так-то не урод вышел, по наружности, и к труду сноровистый. Одна даже травилась, так я ей был люб. Любила меня тихонько, вида не давала. Не нахальничала. Я-то что – у меня только про работу мысли, какие там шуры-муры. Участок тридцать пять человек! Йох-ты! Она каких-то таблеток наглоталась. И я ей сказал, что это большая глупость с её стороны. Она ушла с завода. Устроилась в столовой на углу, вон, наспротив нашего дома. И как я мусор возьмусь выносить, она мне навстречу. Я отворачиваюсь, не хочу с ней встречаться. Назавтра, я-то знаю, что мусор надо выносить до обеда. Выхожу, опять она. Видно, в окно высматривает меня из посудомойки, поджидает специально. Несколько месяцев прошло, и пропала эта женщина.

– Можно сказать, всю жизнь тебя любила безответно.

– И что, жену бросить, дочь? Это было не в моих силах.

– И так на всю жизнь?

– Верно, на штамповке была одна. Явно ко мне льнула. Но я не имел права изменять. Я так решил про себя! И дочка же чудесная. Такая девочка! И училась, и красивая такая. А как сейчас люблю! Ещё больше прежнего я её люблю!

– Значит, ты через дочь обрёл любовь к жене!

– Вот! Когда женщину спрашивают – чего же ты, глупая, родила от него? А чтоб он понял главную ценность, любовь, и через этого ребёночка к ней самой любовь проснулась! Она же гордится своим деткой, выносила, нянчила, болела с ним вместе, переживала. И теперь на всю жизнь связана с кровиночкой своей, до конца.

Всякое бывало, но я жене не изменил! Сколько у меня девчат, женщин было в подчинении! Ни черта! Я ей сказал, раз тебя Бог мне послал и назначил, значит, так тому и быть. Вот поэтому, когда она умирала в больнице, я пришёл, а там женщина, соседка, говорит: она всё кричала перед смертью, тебя звала. Бредила сквозь болезнь, рак это паскудный, это же ужасные муки, рвалась ко мне, через боль, себя забывала, кричала. Пока дыханье не ослабло. Под утро затихла только. Рак не сердце – жамануло, и всё! Это великое терпение боли. И всё звала, звала. Меня – звала.

– Мужчине худо, он кричит «мама, мама», а жена мужа зовёт. Вот оно как.

– Одно время она мне потом часто снилась. Как в кинофильме, идут кадры чёрные, белые, вперемежку. Мельтешит, мельтешит, да вдруг один – стоп. Как в сон явится ко мне – я в церкву бегом. Свечку затеплю в ладошках. Свечка тонкая, воск, гнётся между тёплых пальцев. Поставлю за упокой перед распятием. А сейчас что-то тихо совсем. Не беспокоит.

– Характер у неё был цельный, но я с ней ладил. Шесть лет вместе прожили, и потом много лет, а только хорошее в памяти.

– Обязательная была. Но добрый был характер. Скажет чего-то сделать, сперва резко, да не со зла, а я сразу не спроворю – она молча, без скандальства, берётся делать. Тут уж меня самого стыд жмёт, я начинаю это дело доделывать. И дневник вела. Скрупулёзно, каждый день. Потаённо. Я и узнал не сразу про это. Толстая тетрадь. Другой раз накатит на меня такая тоска тяжёлая, дышать трудно – открою. Читаю, представляю всё себе, до слёз даже цепляет. Сам-то уж многое забыл, и как будто заново всё и времени ещё много впереди. И она живая, вот она.

– Интересно было бы почитать. Так ты однолюб? Так присох к жене, что больше и никого.

– Вот что из головы нейдёт, часто вспоминаю. Это молодой совсем ещё, а уже в отряде был. В деревню пришли. Деревня на бугре раскинулась. Как они картошку умудрялись сеять на склоне? Не знаю. Две подруги, Шура и Лёля, стопили нам баню. Мы вдвоём. Я и Володя. Двое других караулят, пока мы моемся, нас охраняют. И после мытья мы легли спать. Этот лёг с другой девчонкой. А я с Лёлей. Кроватей всего две. Ночь летняя короткая, на один вздох-прижмур. И я, по-видимому, во сне, руку так на неё положил. Она руку мою отодвинула. Я проснулся и лежал до утра. Ни в одном глазу сна не было. Затаился от волнения. Больше её трогать не стал. Может, поговорить бы надо было, да война. И вот после войны я вспомнил о ней, но времени не было, а так бы я поехал и забрал её, эту Лёлю. Такое сильное впечатление оставила. И красивая была, и моложе меня. Интересная, смуглявая, глаза чёрные, как у молдаванки. Сестра у неё совсем другая. Брат был. После освобождения в армию пошёл, воевал, вернулся старшим лейтенантом. Хороший. А не было времени к ней съездить. Надо же приехать, погулять, поговорить. Сразу же, в то время, а жизнь не позволяла. Надо было срочно жениться, комнату получать. А жена меня любила… любила. И я её любил и берёг до самой смерти, как ребёнка. Сколько я с ней занимался!

– Значит, получается, самое главное, чтобы любовь к старости расцвела? Не когда молодые, глупые и кровь горячая бурлит. Искренними надо быть, не скрытничать друг от друга, не кривить душой.

– Любовь – это временное поглупление. Что-то другое приходит на смену, но без любви жизнь невозможна!

– Мы к ней пришли в больницу за сутки до смерти. Страшно худая, одни глаза, и мука такая в них. Поговорили. Она улыбнулась нам. Попрощались. Обнялись. Лёгкая, невесомая, косточки одни под руками. Кажется, подними и оставь, и не упадёт, будет парить. Хоть плачь. Убийственное ощущение. Думал, сердце разорвётся. Идём по коридору, Жена мне говорит, с улыбкой – маме лучше после операции. А утром звоним – умерла.

– Страшная болезнь. Тяжёлая смерть была. Изматывает человека, крадётся незаметно, подлюка, пожирает изнутри.

– Метастазы.

– Другие любовь найти не могут, но нет, не то! А тут, вроде как нечаянно, и на всю жизнь. И на войне везло.

– Чистый человек, незамутнённый. А меня она к жизни возвращала после Чернобыля. Первое время тошнило сильно. Поем, рвота. Иду – упал. То формула крови не шла, то поджелудочная – дважды в год отлёживался по две недели. Ну, ты помнишь. Потом гепатит как из воздуха нагрянул. Все фильтры в организме покорёжены. И она мне травки варила. Года два так надо мной трудилась. Говорит, от мамы ей передалось это умение.

– Вроде и вспомнили грустное, а я скажу, судьбой своей доволен. Если б я один, беспомощный был, а так сам за собой ухаживаю, готовлю. И вот уже не нравится, когда дома у меня кто-то. Даже эта, Астриса. Я бы так начал что-то делать, нет, приходит, покормить её надо, то да сё. Включаю ей телевизор и иду заниматься своими делами. А ей не нравится, иди, посиди, говорит. Посиди на стуле рядом. Удовольствие! А я его смотреть не могу. Надоел без пользы.

– Пить не хочешь? Пивко есть у меня. Вот оно, красивое и пенное. Хотя я пиво не за кудри люблю. Ах! После баньки-то, жажду устранить. Оставайся у меня, я сейчас постелю тебе на мягком диванчике, располагайся.

– А давай. Всё равно телевизор смотреть не стану. Пустое там всё, враньё. Хорошее пиво. У тебя тепло. У меня всё хорошо дома, только куда прохладней. С Дублина не звонили?

– Утром звонили, всё в порядке. Ждут меня. Через два дня полечу. Гостинцев набрал всем.

– Ах, доченька моя, доченька. Была бы она среди нас королевой, а там – Золушка. Как ни крути. Полностью уверен, что её не обижают, а всё равно не в своём дому, всё иначе. Надо потерпеть до весны, привезёт нашего ангела, правнучку, в Ригу. В магазине смотрю, молодая мамаша волокёт мальчика. Сколько ему, спрашиваю. Два с половиной. О, как и нашей. Наша-то лучше. Это ясно! Смотрю вот на фотографии, она меняется, но в очень красивую сторону. Настоящая актриса! У неё умные глаза двадцатилетней девушки. Понимаешь? Хорошо, что ты тут крутишься между городами, как связной.

– Только паспорт, пароль не нужен! Утром прибегает, спрашиваю – как спала, душа моя? Хорошо. Деда – ты мой душ! Смеётся! А глаза… все озёра Ирландии в глазах. И как скажет! Спрашивает: «Мама, я такая плоская, потому что у меня нет молочка?» Как на Востоке говорят: то, что Бог подумал, ребёнок сказал.

– Даст Бог, будет очаровательная девушка.

– Я Дочери говорю, вот во имя этого чуда, рожайте детей. Хотя бы ещё одного, двоих. Если по-настоящему этого любите. Не смотрите на себя, на трудности, пока мы ещё вам сможем помочь.

– Вот тут ты прав! Пусть нашу глупость не повторяют, а вот был бы второй. Бог дал дитя, он его не бросит.

По нонешней поре нравится мне Хозяйка. Мы с ней много лет проработали вместе. И она благосклонна ко мне, да вот обстоятельства заставили пожениться их с Дидзисом. Она теперь и звонит не так часто. Да и я уже староватый, если б лет сорок мне. А тогда я с женой жил. Теперь-то уж что там мусолить старое. Летом дочь Хозяйки приезжала. Туда-сюда, по родне поездила, деньги провела, а надо в Москву ехать, оттуда вылет в Лос-Анжелес. Я ей билет купил до Москвы. Для меня это ерунда. По-отцовски к ней отнёсся. Вот она благодарит, шлёт мне куртки, одёжу. И не забывает, ценит меня. Теперь как звонит с Америки, всё привет передаёт.

А теперь уж и нет никого. Ни мамы, ни сестёр, ни мужей ихних. Отец вообще рано ушёл. В нашей семье никто не погиб, а вот в жениной и отец её, и брат. И дядю – подпольщика предатель выдал, повесили в райцентре на площади. Один я со всей семьи. И чего-то прямо сейчас в памяти всплыло. Однажды зимой собрались ехать с гостей от старшей сестры. Холодно, стоим на станции. Поезд проходящий, должно быть, отменили. Замёрзли страшно! Дочка на руках. Мы назад. А там уже спят все. Поздно. Нам открывает сестра моя – а боже мой! Давай водкой ребёнка растирать, спать укладывать. Ничего, не простудилась. Потом как пошло подряд: то корь, то коклюш, то чёрт-те что! Условий особо нет по больницам. Но вот всё пережили. Училась сама. Придёт, покушать погреет и за уроки. Только вот закончила десять классов – хорошо, куда дальше? Говорим, давай в институт, а она оробела – вдруг не сдам? Все же тогда в институты стремились, желающих много. В техникум свободно поступила, на экономический. У неё знакомая была, та поступила в институт, она взяла у неё вопросы, ничего страшного, могла бы поступить. Поработала несколько времени после техникума, поехала в Москву, на экономический в полиграфический институт, приняли её. Рисовала хорошо. Она вдруг передумала, вернулась. Домашний ребёнок, не смогла там в общежитии жить. Вот так. Побоялась.

– Она учиться любит. Вон, латышский язык как упорно учила. Пошла и сдала!

Сумерки сгустились плотно за окном. Дед задремал на диване. Зять послушал новости, где какая война идёт, сколько убитых, раненых, выключил телевизор.

Дед проснулся. Зять постелил ему постель.

– Хороший день, – подумал Дед, – спать буду, как лён продавши. Как красиво жить, когда ты кого-то любишь. Дочь, Зятя, Внучку. Правнучку возьму на руки, как яблочко упругое, охмелею от счастья любви. Золотое моё яблочко, щёки румяные. И расцелую от всей души. И так Бог заповедал – любить, плодиться и трудиться. А иначе пустая жизнь. Ни к чему.

И слёзка светлая, тихая, благостная – по щеке.

Глава 5. Экзамен

– Надо сказать, Жена очень серьёзно подошла к экзамену по латышскому языку. В Ирландию, к дочери-то с внучкой хочется летать беспрепятственно! Таблицы по стенкам развесила, правописание, картинки, учебники. Группа сдавала, тридцать человек, в основном молодые. Четверо сдали. Двое со второго раза. А она сразу сдала на «отлично». На общих основаниях, без всяких поблажек. Её потом долго уговаривали прийти на встречу с зарубежными латышами, показать, что вот есть русские, которые всё-таки могут их язык выучить. Мол, не все такие тупые. Такой подтекст. Может, хотели показать, куда деньги уходят с заграничной благотворительности? Сдала и упала с высокой температурой, на две недели! Так сильно переживала. Она сказала мне – сдашь, и я насмелюсь тогда. Я пошёл, мне же только собеседование и гимн.

В первый раз пошёл. Комиссия. Волнение ужасное! Что-то спрашивают, отвечаю. Где учились? Говорю, там-то. Губы ниточкой, морщатся, чего-то им от меня не в радость. Не могу понять, что-то им отвечаю. «Жел, жел», значит, «жаль», председатель говорит мне. И красный штамп ставит на мою ведомость. А я готовился, занимался. И тут меня как взорвало! Я говорю, вы что, думаете, я в магазине молока с хлебом не смогу попросить? Не волнуйтесь, с голода не помру! Чего вы тут цирк устроили? Камеры развесили, магнитофоны наставили по всем углам. Дешёвые дела! Как попёр, сам не ожидал от себя такой прыти. Так меня взбесили эти гаденькие ухмылки, мол, недоумок притопал, идиот какой-то, время наше отнимает. С высшим образованием, а баран бараном! Счас уже не всё и вспомню, как туман, чёрное облако меня накрыло. Затмение полное, колотит всего, такие страсти, аж сердце зашлось. Как гляну на их постные физиономии, так всего и колбасит! Нет бы приободрить. Засуньте, говорю, в ж… ваши бумажки! У меня есть возможность в другой стране стать гражданином. Я же в Киеве родился! Слава богу, что у меня есть вариант! Они варежки разинули. Я развернулся и прочь оттуда! Проходит месяц, письмо в ящике. Предлагают повторную сдачу. Думаю, а пошли бы вы. Не реагирую. Второе падает в почтовый ящик письмо. Тощее, но назойливое. Надо в течение полугода определиться и сообщить. Жена говорит – сходи, не убудет.

А уже отпустило немного после первого захода. Позвонил. Там всё вежливо, будто и не посылал я никого и никуда. Сможете в августе? Давайте! Меня это уже никак не волнует. Всё перегорело внутри. Спокойны-ы-ы-й! И задумчивый, как кенгуру! Сдам, не сдам! Нажму на английский, и перспектив больше. Чисто даже экономически. Не сто латов получать в месяц, а тыщи полторы фунтов. И тебе будут рады! А тут морды кривят… Так ожесточился. Как раз тут Дочь с зятем прилетели в отпуск. Какая может быть учёба! То в ресторан, то на взморье, то в гости. Так, полистаю учебник, что-то вспомню между делом.

Притопал к десяти утра. Народ в коридоре, списки висят. Дело знакомое. Пригласили в аудиторию. Мне говорят – должно было прийти четверо пенсионеров, а явились вы один. Часок погуляйте и приходите. Мы вас всех и испытаем. На латышском сказали. Я понял всё. Хорошо. Пошёл в Старую Ригу. Гулял, гулял, а что там, её за пятнадцать минут сквозануть можно хоть вдоль, хоть поперёк. Возвращаюсь.

Выходит секретарь, важная до изжоги, говорит – опять нет тех троих. До часу дня погуляйте. Сколько уж гулять-то можно, думаю. Ладно, день потерян так и так, раз уж пришёл, досмотрю этот концерт до конца. И вот я гуляю, гуляю, гуляю, уже ноги гудят. Пришёл без двадцати час. Присел на стул в коридоре. Никого. Так устал, что полная апатия наступила. И паренёк рядом садится. Из нашей группы, я его приметил, когда мы все сидели в классе. Такой подвижный, любознательный. Спрашивает, интересуется. Но не въедливый. Приятный такой парнишка. Года ему двадцать два, двадцать три, может быть. И говорит: что у вас? Я отвечаю – а хрен знает, что у меня. Собеседование, а что им в голову вступит, о чём спросят, кто ж это знает? Он обрадовался, говорит, у меня дядька сдавал на прошлой неделе, тоже пенсионер. Вот тут у меня книжечка есть, по которой он готовился. Давайте потренируемся. И мне польза. Давай, говорю, чего дурку валять, время есть. Он «дипломат» открывает, достаёт книжицу. И мы с ним так и так. Увлеклись. Вопрос-ответ, вопрос-ответ. Он смеётся, говорит, у вас произношение какое-то… йоркширское, а не латышское. Поправляет меня, но не зубоскалит. Настроение себе подняли. На часы не смотрим.

Выходит секретарь: «Лудзу-пожалуйте!» Опа! Я и не успел волнение почувствовать. Захожу.

Сидят три женщины, приветливые такие, нарядные. Приободрился. Присаживайтесь. Где живёте, чем в свободное время занимаетесь? Марки коллекционирую, филателист. Хорошо. Нетрудно вроде, вопросы задают чётко, не спеша. Дают подумать. Тут уж я совсем успокоился, повеселел. В какие магазины ходите? Да, интересно, а что покупаете? Я всё подряд, что в голову вступило – хлеб, масло, яйца, молоко… рыбу покупаю. Какую рыбу? Треску. Всё на латышском. А кто готовит? Ну, уж тут я осмелел! Говорю: «Эс эсму галвэнайс паварс мусу гимене»! «Я главный повар в нашей семье», значит. А тут камеры всё снимают, записывают. Ну, они развеселились, женщины же! Смотрю, синие штампики ставят в ведомости. Все трое. И улыбаемся все друг другу. Хорошо! А меня паренёк-то этот предупредил: если синие штампики начнут клепать, значит, сдал! Смотрю и не верю! Председатель говорит – пожалуйста, гимн. Будете петь, напишете или расскажете? А у меня от радости отшибло память. Там всего-то восемь строчек. И главное, знал же, наизусть вызубрил! Посидел три минуты, вспомнил, рассказал с выражением, не спеша. Вышел и опять не верю, что сдал. Вот – две комиссии и две большие разницы, как говорят в Одессе! Те грымзы, на лицо глянешь, жить неохота, и эти… очаровашки, прямо скажу! Зашёл к секретарю, переспросил. Да, говорит, сдали!

В коридоре паренёк этот ко мне: ну как? Вроде сдал, говорю. Дайте мне персональный код, он меня просит, я схожу к секретарю и узнаю. Выходит, поздравляет! Я, говорю, твой должник. Давай тут закругляйся, и приглашаю тебя в кафе. Он отказался, мол, ему в посольство надо, английское. Давай в другой раз. Телефон свой ему оставил – звони, как бы я без тебя управился! Тебя Боженька прислал ко мне! Он смеётся: и вам спасибо, вы человек нескучный. И пошёл сдавать.

Я тут же домой позвонил. Жена радуется, не верит. Не может быть! Да, представь себе, сдал! Скорей домой, стол накрыт, все ждут. Поздравляют. Тут Дочка давай звонить. Секретарь комиссии удивляется, мол, все звонят, спрашивают. Да сдал он, сдал. Ну, уж после этого отпустило, и выпил я виски! И расслабился, сразу стал язык забывать, и возрадовался полностью.

Тут уж Жена моя нашла курсы хорошие. Заплатили. Надо, значит надо! Так решили. Про деньги пока не будем. Мы по-другому к Дочке в Дублин не попадём! Тогда была такая обстановка. И она сдала лучше всех! Горжусь!

– Она в нашу породу, настойчивая. Считай, тебе повезло. А мне учи, не учи, всё едино – решето дырявое! Голова уже не та!

– По полстопочки? Кто нам указ! Какая-то водка жидкая, нет в ней сорока градусов, что ли?

– Да ла-а-а-дно! Не может быть! Я не образован по-книжному, помудрел, повидал за жизнь, этого с избытком.

– Никогда не задумывался о твоём образовании. Мне с тобой интересно. И рассказчик ты интересный.

– Дочка приехала, ванную мне прибирает, моет и говорит: пап, ты постой рядом, мне с тобой рядом хочется побыть. Вот просто так постой. Значит, любит. Это много значит.

– Да я уж устал от диеты. Бульон с морковкой, да чай ромашковый с сухариком. Желудок измучил. Теперь вот мне там прижгли какие-то излишества, под общим наркозом навели порядок в кишках и окрестностях, где надо, хоть стал кушать понемногу.

– Будь здоров!

– И ты не хворай!

Глава 6. Под часами

Дед спать захотел рано. Программу Первого балтийского канала до конца не досмотрел. Неинтересно стало. Да всё одну воду в большой ступе молотят. Как самим скулы не сводит от скуки?

Зашёл на кухню, молока выпил. Очень он любит молоко – кажется, и нет ничего вкуснее. Может три литра в день выпить. Скушал бутерброд – творог с сахаром на белый хлеб ложечкой намазал.

Творог сам сделал. Сычуг в молоко высыпал, порошок. Совсем немного. Сбродило оно. Кристалл вытащил ложечкой, промыл, в новое молочко запустил. А сброженное – в узелок, в марлечку. На кран повесил над раковиной, чтобы вода стекала.

Жизнь зыбкая, время как марля расползается.

Подумал немного. Сала из морозилки достал: сам засолил, с чесночком. Несколько ломтиков нарезал, огурец солёный на тёрке построгал – жёсткие огурцы трудно жевать, дёсны больно мять. Зубов не хватает, а присолиться хочется.

Голодный бы вертелся долго, не выспался, поэтому обязательно перед сном что-то кушал.

Зять позвонил, прилетел накануне из Ирландии.

Два месяца быстро прошли.

Договорились встретиться утром у часов на вокзале. Коротко обменялись новостями, чтоб телефон долго не занимать – денег стоит.

Дед глянул из окна кухни на табло большого офиса напротив: 21-18, температура + 4. Цифры светятся ярко, изумрудно-зелёным, будто сквозь воду прозрачную водоросли искрятся. Удобно и приятно.

Машин мало. Напротив Дворец культуры, с колоннами. Раз в месяц собираются ветераны, те, кто ещё может дойти. Доползти. По списку сверяют. И каждый раз всё меньше, меньше. Кому-то, может, в радость, а ему – грустно. Другой раз из-за этого идти неохота, но тогда сразу звонят, ревностно проверяют: а вдруг и он уже не придёт никогда.

Трамвай проехал. Новый, широкий, блестящий, будто круизный паром в старый канал занесло и едва ему хватает пространства для манёвра бортами. Раньше кольцо было – улица Гагарина, а теперь до самой Юглы едет шикарный трамвай, до Киш-озера, откуда в Великую Войну освобождали Ригу на понтонах бравые сапёры.

Позевал Дед, ушёл спать в другую комнату. Закрыл по пути на две задвижки входную дверь. Крепкие, для себя делал.

Кальсоны, носки, майка, толстое одеяло. Любил тепло, радовался щедрой жаре и подолгу не мог согреться в холодное время. Намёрзся изрядно за восемь лет службы, от Псковщины до Камчатки.

Натёр колени лимоном, снял боль в суставах. Потом лежал, ждал плавной зыби, чтобы на её спине в сон уплыть. Одеяло до подбородка, руки вдоль тулова. В квартире дышалось легко, было прохладно, дом сталинский. Старые батареи только себя грели. Хоть и большие, как плотина Днепрогэса по габаритам, да толку – чуть.

Ремонт делал давно. Потолки высокие в широких трещинах. Стенки толстые, окна небольшие, а под полом – сквозняки. Коврики на полу везде, ковры на стенах. Ходит по квартире в коротких валёночках. Удобные, разношенные. Куртка мягкая, тёплая – душегрейка. Их несколько штук на пересменку. Внучка всякий раз из Дублина передаёт с оказией. Красивые, зелёные, весёлые, как травка весенняя на лужайке, везде надписи – «Ireland». Да и зять стал матереть, в прежний размер не влезает, всё ему несёт – рубахи, костюмы, свитера. Носить – не сносить. Шкаф не закрывается.

Никто не верит, что девятый десяток к краю добегает – одно слово – Дед! Так все и зовут. Да, слава богу, на своих двоих, давление, как у юноши – что верхнее, что нижнее. Кое-что стал подзабывать, но разум не растерял. Никому не обуза. Вот бы зубы ещё поправить, да денег много требуется. Копит, копит, а они всё куда-то разбегаются промеж пальцев, не ухватить.

Сходит к врачу, повздыхает, а цены не стоят на месте. Разве угонишься?

Глаза открыл. Полежал тихо. Обернулся, глянул на окно сзади. Вроде и осень не холодная, а затянулась, неуместная, никак зима не наступит, знобко, отопление никчёмное, хоть деньги дерут всё круче. Потом как вдарят морозы!

Как там давеча банкир один вещал? По телевизору… «Это не дорого, надо больше зарабатывать!» Фуеплёт умный! В Лондоне теперь. Нахитил денег, отсиживается! Там таких любят! С деньгами всех приветят и будут рады!

Вспомнил явственно – светлый сон. Уходит из родной деревни Шавры, дорога петляет затейливо, под уклон с бугра. День солнечный, ясный, утренняя прохлада ещё не отступила, таится свежо, припуталась в траве. Одежда лёгкая, невесомая, будто и нет её вовсе. Дышится в полную грудь. Оглянулся – никто вослед не машет, не провожает, а вроде выходили всей семьёй – две сестры, мама, отец. А деревни-то – нет. Пропала! Лишь трава высоченная, сильная, томится в ожидании покоса, склонилась тяжёлая, росу не стряхнула после ночи. Косарей умает в два счёта. Удивился – только что ведь была деревня, да скрылась, съехала на другой откос. Жалость-то какая. Дуб одинокий, что на околице всегда рос. А он парень молодой, сильный, пружинисто шагает по дороге. Радостно. Вот уж и первые деревья, редколесье, а дальше бор густой, тёмным омутом.

Вдруг птица невидимая запела тонко, коленца сложные рассыпала без счёта. Ищет её глазами, вот тут должна быть, на этой ветке, а отыскать не может. И только понимает, что следом она перелетает с дерева на дерево, и крыльями упруго – «фрть-фрть». Будто зовёт куда-то, за собой манит на птичьем наречии, отвлекает. Повернулся он. Долго стоял, высматривал занятную птаху. Вдруг понял, что дерево голое совсем, без единого листочка, одинокое на полянке, бесприютное. Поразился, лето ведь в разгаре. И вроде бы птаха перелетела, присела, всколыхнула ветку едва заметно. Ну, думает, сейчас её угляжу, на голых-то ветках – не скроется. А тут – Егор, брат двоюродный, егерь, ружье ловко на плечо уселось, машет рукой, зовёт к себе. Серьёзно, без улыбки. Удивился – писем же нет от него давно. Может, помер уже Егор? Ждёт, что ли, когда он в храме свечку поставит?

Дыхание затаил и проснулся с глубоким вздохом. И пела ли птица невидимая, или глухота звуки посторонние гасила, морской волной уши забивала, шуршала накатом?

Муть заоконная растончилась. «Золотой ус» на подоконнике в горшках – спасение от многих хворей. Настойку на водке – плечи, суставы растирать, чай заваривать. Очень помогает. Лекарства кусачие, много ли накупишь. Впору вместо еды переходить на трёхразовое питание лекарствами. На большее уже и денег не хватит.

Красиво смотрятся плети ветвистые на фоне окна, будто пухом фиолетовым окутаны на свету. Рядом тумбочка, на ней красивая большая радиола. Много разных моделей «вэфовских» в доме. Дарили к Дню Победы. Набралось за сорок четыре года трудового стажа – как в музее. Стоят по всем углам, на шкафах. Именные, гравировки затуманились от времени, слов хороших не разобрать.

Жаль выносить на помойку, исправные ведь, включай любую – лампочка-глазок мигнёт, обрадуется. Да и память тоже. Приятно лежать, вспоминать.

Тут же стопки старых пластинок в пакетах горчичного цвета, углы примяты под круглый диск. Лучший друг, Ефрем Львович, начальник участка, перед выездом в Израиль принёс. А Деду-то куда ехать? Следом? Кому он там нужен! У Ефрема дети, внуки устроились, умненькие, выучились. А у Деда больше полувека здесь прошло. И деревни родной давно уж нет – куда ехать? Должно быть, он последний остался ото всей деревеньки.

Посидели, выпили тогда самую малость, повспоминали с Львовичем. Как завод работал, славился на весь мир. Молодые были, задорные, верили, надеялись… Говорили, говорили старички. Спели. Пока слёзы не подступили. Трудно расставались, поняли, что вряд ли свидятся ещё разок при этой жизни. Тоже осталась память – толстые пластинки, тяжёленькие. Романсов много. Иногда Дед ставит, слушает. Пронзительно по душе – царапает иголкой по бороздкам фибры.

Интересное дело – Израиль! И язык не растеряли за столько веков, и территорию вернули. Поучиться-то у умных людей местным скороспелым деятелям!

Сидит Дед, думает думки разные.

Потом гармошку приголубит на коленках, «Три танкиста» как жаманёт на все лады… подбирал же по памяти, без нот! Руки – помнят, хоть и палец указательный на правой руке посечён на гибочном станке, да и туговат стал на одно ухо. Себе же утеха. Бывает, и всплакнёт – кто осудит.

На стенке чёрная суконка висит, самодельная. На ней тринадцать медалей и орден «Отечественной войны» 2-й степени. Почему не первой? Разве плохо воевал? Да просто всё объясняется – не ранили ни разу, повезло невероятно, а не положено, кто-то решил так.

И самая главная для него награда – «Партизанская слава первой степени», медаль. Колодка серенькая, неброская, ткань пообтрепалась по краям. Белый алюминий основы проглядывает. Хорошая медаль.

«Трудовая доблесть» тяжёлая, свинцовая на вид. Потемневшая. Остальные свежее выглядят.

Карта Латвийской ССР, политическая карта мира с разлапистым пятном алого цвета на одну шестую часть суши – СССР, карта Псковской области. На всю стенку – малая, главная Родина.

Запрещённая символика. Опять выходит – партизан, уже Дед, а так и остался пожизненно партизаном.

На столике журнальном, возле разложенной диван-кровати – тоненькая книга «Псковщина партизанская». Книжка из любимых. Особенное место, где рассказано, как триста пятьдесят подвод с продовольствием собрали и в блокадный Ленинград доставили. По лесам, болотам, обходя фашистские гарнизоны. Он – в группе подрывников, головная разведка.

Наособицу книжечка – «Спутник партизана». Очень полезная книга, так считает Дед. Перечитывает – места знакомые. Нет-нет на карту глянет, сверится. Так всё видится явственно, глазами пока ещё зоркой памяти.

Часы в деревянном футляре на стенке, слегка вперекос, по-другому не хотели идти, насилу приспособил. Маятник качается, блики белые мелькают от диска, когда солнышко в окно проглянет. Стучат себе, напоминают, что жизнь продолжается. Он не слышит – оставил слух в механическом цеху, на штамповке, пресс-формы делал. Тонкая работа, но шумно вокруг.

Шесть часов утра. Надо вставать. Сегодня в гости с зятем приглашены, ехать далеко. Сперва на дизель-поезде, потом должны их встретить, условился по телефону заранее. Суббота, транспорт по городу до вокзала ходит нечасто.

Встал, в туалет сходил. Зачерпнул несколько раз кружкой мыльной воды из ведра, рядом после мытья в ванной оставил, вылил в унитаз – всё экономия. Потом на кроватку присел, раскатал деревянной скалкой мышцы на ногах. Крепкой, берёзовой, самодельной. Ступни узкие, ноги складные, циркулем – почти одна кость, как у цапли, ни жиринки, торчат свободно из широких трусов. Руки крепкие, сильные ещё, будто клещи, всю жизнь железо голубил. Повисел в дверном проёме, ноги поджал, пальцами рук за косяк, чтобы позвонки встали на место. Тщательно сделал физзарядку. Трусы болтаются семейным знаменем на ветру.

Почти час ушёл. Согрелся. Умылся, побрился старательно. Оделся в чистое – рубашка светлая, джемпер, брюки чёрные – торжественно. Дочь за этим следит пристально. Только вот далеко она сейчас, правнучку его нянчит в Дублине. Бабушкой работает.

Наодеколонился, пригладил жёсткой ладонью волосы – пушистые, ореолом вокруг лысины серебрятся.

Перед сном половинкой лимона лысину натирал, верит, что волос опять в рост пошёл.

Лицо костистое, чуть вытянутое, уши слегка великоваты, нос прямой, правильный. Ожидание на лице написано, словно прислушивается к чему-то. Глаз один серый, другой замутнён малость катарактой, блёклый. На операцию денег нет.

Кофе крепкий выпил, большую кружку, паштет печёночный, мягкий, на белый хлеб намазал, жевать почти не надо. Хорошо позавтракал – когда-то ещё за стол сядут.

Ел не спеша, с удовольствием.

Прибрал за собой тщательно, привычно клеёнку тряпицей вытер. Да и то – две тарелки, две чашки, две кружки. Оглядел кухню. Газ выключил, краны на счётчиках учёта воды перекрыл, чтоб соседей не залить. Была однажды история. Патрубок попался бракованный, сорвало. Вода вниз протекла.

Пакетик лёгкий с мусором подхватил, выкинуть по дороге.

Жена умерла десять лет уже как. Горевал, да и на две пенсии ещё как-то можно было выкручиваться. Управлялся теперь по хозяйству один, привык. Сократил запросы до минимума.

В большой комнате на комоде – чёрно-белый портрет жены: тёмный костюм, брошка красивая на белой блузке, причёска короткая, укладка-плойка. В чёрной рамке. Дальше дочь, зять, внучка, правнучка – родня. Плотно заставлено цветными фотографиями. Все улыбаются солнечно на фоне красивых видов. Уехали, уж несколько лет живут за границей, работают. Видишь, там-то – пригодились. А он – дом стережёт. Должно быть своё место у каждого. Вот он и не перебирается – привык. Отправь его в тот комфорт, так от тоски раньше времени усохнет.

Другой угол в большой комнате китайская роза занимает в квадратной кадке. Жаль выбрасывать – жена сажала. Любуется он раскидистым деревом.

На этом окне голубь пожил недолго. Всякий раз он об этом вспоминает. Дочь принесла, маленькая ещё была. Когда они единственной семьёй остались в бывшей коммуналке. Радовались. Хотелось чего-то необычного. А голубь вскоре умер, не пережил неволи. Дочь горевала, да и они с женой тоже, утешали дочь и плакали втроём.

Так больше никого и не заводили. Ни кошки, ни собаки. Очень близко к сердцу приняли смерть голубя.

У дочери своя квартира. Хороший район. Светлый, деревья высокие. Выросли за тридцать лет чёрные липы, прутики стали деревьями.

Как было бы хорошо сесть на автобус и приехать, проведать, а так – раз в неделю ездит, цветы поливает, почту складывает на столике в прихожей, рекламу. И ждёт, когда кто-то из близких проведает. Заглянет ненадолго или из-за границы навестят. Стоит квартира, временами пустая – кому попало не сдашь, наделают беды.

Оглядел себя перед зеркалом – солидно! Шарф импортный виден, австрийское пальто дорогое. Всё – под цвет, серое, чистая шерсть. Благородно. Как влитое на нём сидит, «по кости́». Подарила подруга дочери, после смерти мужа осталось. Хороший был человек, по сапожной части грамотный. Перепадало от него и подмёток, и супинаторов, и кожи разных цветов. Да и так, по мелочи. Жаль, ушёл как-то быстро.

Ничего, Дед отработает. Туфли, зонты, замки по первому сигналу починит бесплатно. Хотя они и не попрекают, это для себя в первую голову важно, чтоб не сомневались, что благодарен за подарок.

Кепку зять ему купил зимнюю, подкладка стёганая, с клапанами на уши – хорошо. Готов Дед к зиме. Полностью обмундирован!

На два замка дверь закрыл, по лестнице вниз потопал неспешно.

Подъезд зассанный, шприцы-соломинки на подоконнике наркоманы складывают. Соседи такие же, как он, старики. Едва ползают, а кто-то уже и не встаёт, давно не встречал. Потом расскажет кто при встрече, мол – укутали в деревянный пиджак. Погорюют.

Меняются люди, уходят. Уж много новых дверей, стальных, крепких, не чета его. Отгородились кодовыми замками от ужасов на лестнице.

Сел в автобус, прямо к вокзалу. Бесплатно.

Перед встречей успел забежать на Центральный рынок, отдал починенную накануне пару туфель продавщице мясного отдела. Набойки, профилактику сменил, царапины подкрасил чёрным. Приличный вид стал у обуви. Доволен очень – заработал три латика, «как свинья нарыла». Кстати и на билет хватит в оба конца. Это зятю бесплатно – у него вторая группа, чернобылец-ликвидатор.

Костей ему дала сердобольная продавщица впридачу на суп, целый пакет, будет, с чем в гости заявиться. Хорошая женщина, всегда пошутит, как-то и взять необидно – не подачка. Он из-за этого её напарнице перестал обувь чинить – как барыня, сунет два мосла голых, что собаке объедки. Так и сказал ей: «Я бедный, но гордый пенсионер». И как отрезал!

В другом отделе взял по дешёвке обрезки сала. Хозяйка натопит, будет на чём готовить. Это всё гостинцы такие. Не с пустыми же руками ехать к дорогим сердцу людям.

Вроде и не спешил, а всё равно задолго до встречи пришёл. Сходил в зал ожидания, узнал расписание, топтался под часами.

Люди снуют туда-сюда. Часы-башня высоченные, голову как ни задирай, всё равно время не определишь, сверкает стеклом, слепит. А когда он в Ригу приехал, неказистый вокзалишко был, похожий на дачный домок деревянный. Доска висела мемориальная – Ленин приезжал. Кто сейчас помнит?

Стоит, Дед, размышляет. Вроде вот только-только с поезда сошёл, демобилизованный с Дальнего Востока, а уж боле полувека пронеслось.

Глава 7. Богатый Айгар

В троллейбусе, по дороге на вокзал, произошла у Зятя интересная встреча с Айгаром.

Хоть жили через два дома, но познакомились необычно, через друзей.

Был большой переполох. Жена Айгара преподавала на курсах латышский язык. Группа тридцать человек. «Мёртвые души». Нагрянула проверка. Пришлось срочно искать эти тридцать человек, которые якобы у неё успешно обучались три месяца. Чтобы они подтвердили своё присутствие на занятиях, в какой-то бумаге расписались, что им это понравилось. Задним числом. Деликатное дело.

Так и познакомились. Пива потом попили.

Не виделись давно. Разговорились. Айгар не работал уже года два. Рассуждал так:

– Зачем пахать? Чтобы какой-нибудь предприниматель кинул и не дал зарплату! Сколько хочешь таких. – Гладил рукой круглую голову, стриженную «под ноль», улыбался. Щетина двухдневная, в ней седина местами пробивается пылинкой люрекса. – А я купил себе металлоискатель, ищу клады. Всю свою коллекцию монет распродал и купил оборудование.

– Я много слышал об этом. И как успехи?

– Ты знаешь, прошлым летом в окрестностях Риги остатки клада накопал, серебряные монеты. Пять с лишним тысяч латов заработал. Сглупил сначала. Стал мыть их специальным раствором, хотел товарный вид придать. А серебро старое, рыхлое внутри. Они рассыпались. Теперь только в интернете вывешиваю информацию. Отрывают с руками. Иностранцы. У наших-то денег нет. «У латыша – хрен да душа, а больше нет ни шиша». Оборудование купил для подводных поисков, гидрокостюм. Расширяю дело! На пляже, в море, нашёл кулончик старинный, семь граммов золота. Три кольца обручальных. Тоже старинные, высокая проба.

– В озёрах, говорят, много отыскивают.

– Брось ты! Там бесполезно ковыряться. Всё давно проверено, прочищено, до последней камышинки. А море приносит отовсюду. В архивах зиму проторчал, работал. Кое-что наметил. Сейчас потеплее станет, займусь.

– Так частные же владения? Как ты умудряешься?

– Да, б. дь, шведы скупили за лимонад шестьдесят процентов земли. Фермеры жалуются, хотят расширяться, а некуда. Латышей уже не осталось на земле. В офисах, в основном. Первая двадцатка самых крупных землевладельцев – шведы. Особенно за последний год. Латыши где-то там, внизу списка. Да и то, может, номинально, посадили титульного Янку на телефонные звонки отвечать. В жопе, одним словом.

Айгар по-русски говорит хорошо, почти без акцента, а матерится ещё лучше, складно, со вкусом! И видно – нравится.

– А народ пугают российской угрозой.

– Брось ты! Депутаты отрабатывают банковскую зарплату, народ стращают. Банки же тоже шведские. Кому мы нужны, людишки мелкие? А банки и депутаты друг без друга не могут. В Латгалии кое-что россияне скупили, им там поближе, в Юрмале, в Риге недвижимость олигархи приобрели, но не очень много. Есть интерес у россиян именно к недвижимости, а шведы, те землю прибирают к рукам. За последний год активизировались. ЕС помощь оказывает – пятьсот евро за гектар. Скосить надо траву хотя бы раз за лето, и получай евры за гектары.

– Ну, землю в корзинке в Швецию не увезёшь. Придумают какой-нибудь закон и вернут опять землю в оборот. Первый раз, что ли. Задним числом с ног на голову переворачивать.

– Пока банки у шведов, они купят всё и всех.

– Может, пора шведский сделать вторым языком? А то тут ураган нагнали с референдумом по русскому языку. В самой Швеции девяносто процентов народа говорит на английском и вообще нет государственного языка.

– Ты что! Нацики с ума сойдут! Да и команды из Брюсселя пока не было. Может, в перспективе?

– А как же вы в частные владения попадаете? Со своей аппаратурой?

– По-тихому. Просачиваемся. Под видом случайных прохожих. Панамка, шорты на лямочке, сачок на плече – юный натуралист! Стоящее дело.

– Специфический рынок.

– Крутимся, а что делать? Торчать за двести латов с девяти до восемнадцати? Это не для меня!

Распростились и разошлись каждый в свою сторону.

Надолго?

Глава 8. На вокзале

Стоял Дед в стронке от суетливой толпы, на часы не смотрел, вспоминал своё. И время незаметно побежало.

А тут уж и Зять подошёл с пакетом – коробку конфет прикупил. Большую, красивую – подарочную. Обнялись, расцеловались.

Зять предложил бутылку взять. Дед отговорил – там всё есть, только нас ждут!

У кассы поторговались недолго, однако Зять не позволил Деду билет купить, пять латов, бумажку зелёную подтиснул в окошко, опередил. Засмеялся – довольный.

Сели в поезд, разговорились. Зять давно в ту сторону не ездил. Дед ему рассказывал, какая станция следующая будет, переживал вслух – хоть бы встретил их Дидзис, муж его старинной знакомой, которую называл ласково – Хозяйка. А то уж больно неудобно добираться, а такси дороговато.

– А мы познакомились давно, – вспомнил Дед. – ВЭФ вовсю растаскивали ловкие людишки. Под видом металлолома оборудование вывозили с утра до вечера. Она тогда на проходной работала. Я к тому времени начал практиковаться в сапожном деле. Зарплата была не ахти какая. Ломал я голову, как инструмент вынести, хоть какой-нибудь. Подошёл к ней, честно всё рассказал. Потом выносил потихоньку в её смену. Никогда этим не занимался, а тут вот пришлось на старости лет в мелкое воровство подаваться. Да и она рисковала! А что делать? Как жить?

– Ты, Дед, бесхитростный, вот люди и не видят в тебе подвоха. Особенно женщины к тебе тяготеют.

Вагон старый, неуютный, сквозной и неласковый. Лавки до блеска отполированы многими задами, ножиками изрезаны глубокой клинописью.

– Если грамотно организовать – партизанскую войну невозможно остановить. Никогда! – сказал Дед.

– Тут рассказывали по ящику: японцы заслали младшего лейтенанта в сорок втором году к филиппинцам в тыл. С ним двое бойцов. Диверсии совершали. Те двое погибли, а этот воевал в тылу. Тридцать лет не могли взять. Разведшколу прошёл, отлично подготовлен был. Пока его командира не одели в форму майора и он не приказал сдаться своему бывшему подчинённому. По просьбе Токио его помиловали на Филиппинах, а должны были казнить. Он же грабил крестьян, убивал. Большой урон причинил. Хотя он и сам ожидал, что его расстреляют. Был готов к этому. Самурай!

– Японцы – фанатики! Тут же, на Кавказе – другая вера, совсем непохожая на христианскую, трудно внедриться. А свои мести бандюков побаиваются.

– В любой вере фанатиков хватает. Вот, генерал Ермолов в своё время. Войска окружают аул, спрашивают – вы «за» или «против»? Если «за», старейшине или главе тейпа – царским указом генеральское звание, полное довольствие в деньгах и содержании, а сыновей в военные училища в Москву, Петербург. Живите! А сыновья становятся заложниками власти. «Против» – пушки прямой наводкой, и нет аула!

– Счас выслеживают и под корень уничтожают конкретных террористов. Ладно – в лесу, в горах. А в городе? Смертельно опасно для других. Невиновные могут пострадать. Запросто! Но вот это и есть – партизанская война.

– Всегда так было – страдают невиновные, женщины, дети, старики, а войну начинают другие. Значит, вас поддерживали обычные люди. А их – что же? Никто из родственников про них не знал? Не догадывался? Хотя всех не перепроверишь поголовно, но не может же быть, чтобы не было следов.

– А как же! Террористов поддерживают! Не только свои, родичи. Бдительность хромает. Много обычных людей за деньги покупается. От бедности. Смертники – что же, бесплатно на гибель лезут? Нет, конечно! Деньги куда идут? В общий котел, на весь клан.

– Да и наверняка немалые деньги! Деньжищи! А вот ещё – только теракт ударил по людям, по нервам, и тут же вскорости: «личность смертника установлена»! Значит, где-то он уже был, в каком-то «списке» нехорошем? Что же не упредили? Всё понимаю – говорить – не ловить, но досада не оставляет! Люди ведь гибнут!

– Конечно! Что же, никто не видит, как они передвигаются, где живут, куда ночевать приходят. Квартиры снимают, машины. Одежда. Едят? Значит, в магазинах бывают. Или им приносят еду. Кто? По телефонам разговаривают. Снабжаются оружием, взрывчаткой. Ну не на облаке же они живут, по воздуху бесшумно перемещаются. Ими ведь руководят. И здесь, и с Востока. Каждая мелочь должна быть на учёте.

– Так ведь в прессе постоянно сообщают – перекрыт денежный канал в таком-то банке. Где-то там, на юге, силовики уничтожили бандформирование. Сколько предотвратили терактов. Всё время об этом пишут.

– Да – вот, видишь! Теракты сплошные по всему миру. Настоящая война. Мировая. Третья мировая, первая террористическая, но тоже – мировая.

– Партизан победить очень трудно. Можно считать, что их и вовсе не победить. Я – знаю. А войну-то на Кавказе, смотри – никак не закончат! То тут, то там вспыхнет. То затихает, то с новой силой. Расползлось по всему миру.

– Партизаны – вольница!

– Дураки были, молодые. Лезли под пули.

– И не страшно?

– Почему же? И сейчас другой раз озноб находит.

– Как же люто надо было ненавидеть врага?

– Тут уж серединки быть не может. Иначе не победишь. Фашисты быстро сообразили, что победить партизан невозможно. И не совались в леса без особой надобности.

– Ты Библию читал?

– И в руках не держал. Только издалека видел. Не было к этому любопытства. Мама, бабушка были набожные. Мы, дети, все были крещёные. В партии состоял. Вот оно что.

– Это я помню. Разговоры про взносы. Коммунистом был.

– Как тебе сказать? Вот я – начальник участка. Вступил в партию, так было надо. Но особо на партийность не напирал.

– Командир производства, значит?

– А знаешь… Я бы отрядом сейчас покомандовал! Партизанским. Не очень большим. Человек на двести. Террористам скрытно противостоять. Управился бы. Трудно, да, не спорю. Но вот – знаю, что смогу. Уверен!

Они замолчали.

– Партизаны как хороший снайпер: никто не знает где он прячется, но страх подсказывает, что в любой момент, любой человек может оказаться под прицелом и будет убит. Это лишает храбрости и тогда смерть – избавление от страха – подумал Зять, глядя в окно.

– Терроризм, в отличие от продуктов, не имеет срока давности, – сказал Дед. – Такая теперь жизнь.

Гулко стучала пустая, неприютная электричка, вагон качался на стрелках. Кренился состав на поворотах, спешил к вокзалу.

Сидели, каждый думал по-своему про услышанное.

Вышли на перрон, толпа схлынула. Постояли. Шли не спеша: у Деда от долгого сидения суставы слегка «приржавели», шаркал по асфальту, надо было разойтись. Зятя взял под локоть.

– О! Вот тут, с краю, раньше стоял вагон-музей командующего Прибалтийским военным округом маршала Баграмяна Ивана Христофоровича. А куда он подевался, кому мешал? Хороший музей был. Ты, Дед, не знаешь, что Баграмян выговор от Сталина получил за то, что Памятник Свободы не взорвали.

– Молодец, не побоялся! – засмеялся Дед.

Вокзал справа обогнули, вышли на привокзальную площадь. Машин мало, пассажиры уже разбрелись.

– Да, похоже, придётся нам своим ходом добираться, – загрустил Дед.

– Ничего, возьмём такси. Не Москва. Лихо скрутим! Не смотри на деньги.

– Латика три так точно. Не меньше слупят.

А тут – Дидзис, муж Хозяйки, навстречу. В свитере, куртке короткой нараспашку. Полноватый, невысокий, крепко на земле стоит, основательный. Лицо круглое, усы белые, в сметане седины, кепка слегка назад сдвинута, улыбчивый, глаза серые, цепкие.

– А я постеснялся в таком виде на перрон выйти, встретить у вагона.

Обнялись, сели и поехали на старенькой «Мазде» странной фиолетовой масти. Должно быть, выгорела от времени.

Дед повеселел.

– Может, заскочим, чекушку купим? – спросил у Дидзиса.

– Не говори глупостей! Дома всё есть! Только вас пока нет!

Город быстро проехали, свернули на грунтовку. В неглубоких, влажных колеях поелозили. Возле высоченного дуба остановились – вот он домик, справа, небольшой, красного кирпича, словно лаком покрытый, на шести сотках.

Приехали!

Прошли по каменной дорожке. Грядки пустые, приподнялись над проходами сдобным пирогом, земля чёрная, пышная, ухоженная. Зелень ещё местами не скрутило увядание, кипятком мороза не ошпарило. Кусты кое-где, яблони. Около входа навес большой.

А тут уж и Хозяйка, Дидзиса жена, навстречу вышла. Стройная, в тёмных брюках, свитер тёмный под горло. Причёска высокая. Глаза карие, голос звонкий. Только лёгкая сутулость да руки возраст выдают.

Рады, смеются, целуются.

Обнялись, гостинцы вручили.

Глава 9. Закрытие сезона

В дом поднялись. Потолок невысокий, занавески, зелени много на окнах.

– Должно быть, всё, что в молодости не отдарили девушке, потом на подоконниках у старушек произрастает, – подумал Зять.

Диван, два кресла, ковры, книжная полка. Закуток кухоньки небольшой, кровать с прояминой в середине. Печь в углу – тепло, уютно. Телевизор на тумбочке, концерт идёт.

– Вот вы сумки нагрузили! Должно быть, Дед тебя носильщиком подрядил, – засмеялась Хозяйка.

– «Что ж, ребята, я не гордый, я согласен на медаль», но хочу сказать – вы отлично выглядите! – ответил Зять.

– Да что там, – смутилась хозяйка, – болею. Спина, ноги.

– Э-э-э! Надо бросать это грязное дело, болячки! – сказал Зять.

– А чем лечишь? – спросил Дед и сам же ответил: – «Золотым усом» лечи. Помогает очень ото всего.

– А я «Спинаксом» спасаюсь. Натираюсь. Прошлым летом как скрутило. Два месяца! На коленки встаю, голову на матрас. Вот так и спал. Тридцать два укола в спину, десять лазерных процедур. Вроде и льготы, а всё равно денег много ушло. Думал, уж и не распрямлюсь вовсе, – посетовал Зять.

– Да вы садитесь к столу. Наконец-то приехали. Всё лето собирались, а вон собрались, когда нет ничего на грядках и посмотреть не на что. Да и мы тут на узлах, переезжать собрались в городскую квартиру.

– Вот так вот… сразу! – подивился Зять накрытому столу.

– Вы же с дороги.

– Впечатляет. А Дидзис? Что-то он не раздевается?

– Он хозяин, сам найдёт.

– А Дед собрался за чекушкой в магазин ехать. Ну, ты представляешь! – Дидзис возмущённо глянул в сторону Деда.

– Нам главное – хозяев повидать! – улыбнулся Зять.

– Вы накладывайте. Холодец, салатики, фасоль домашняя, лососинка, грибочки. Не те, конечно, с грибами в этом году не очень. Мой-то бегал, бегал, кое-что насобирал, совсем немножко. По рюмочке? – предложила Хозяйка. – Какую водку? Белую?

– Я на Новый год в Дублине взялся холодец готовить, – вспомнил Зять. – Жена отговаривала: кому это? А свёкор дочери пришёл в гости, так ел, нахваливал. Я водку всё лето не пил. Всё виски как-то. Пиво изредка. Там магазины с половины первого до десяти вечера. Как выжил?

Засмеялся.

– В Москве аптеки есть специальные – лекарства из грибов. Например, боровики для сердца хорошо. Ну, будем здоровы! – предложил Дед.

Выпили.

– Фасоль чудесная! – покрутил головой Зять.

– Дидзис каждую фасолинку перебрал. Сидел возле телевизора, одну к одной складывал. Белые, красивые. Да мы привыкли, всё лето, как жуки навозные, шмондаемся на грядках, пашем. Летом полно работы.

– Ты ешь, закусывай! – строго приказал Дидзис. – Потом будешь рассказывать.

– Вы вон какая стройная, на вас не сильно скажется, – похдватил Зять.

– На десять килограмм похудела за лето. Ну, ничего, не для этого собрались. Все под богом ходим. Как есть, так и есть. Селёдочку пробовали? Ну как?

– А мы там, в Ирландии, два раза в море выходили на катере, рыбачили. Совсем другой вкус у свежей скумбрии. И запа-а-а-х! На поводке четыре-шесть крючков, мушки искусственные. Закинешь, подёргаешь. Вынимаешь – висят на всех сразу, как будто кто специально нацепил. И не шевелятся. Крючок заглатывают сильно, извините, до попы, не отцепить. Снимешь с трудом, в ведро её, а она так мелко-мелко завибрирует. И всё – умерла. И сочная, ароматная, морем пахнет, свежестью. Это в Хофте, местечко такое, недалеко от Дублина. А на юге, возле города Корка, знакомые камбалу здоровенную ловили.

– Ну да, насадки не надо. А я крупную камбалу только по телевизору видел, – вздохнул Дидзис.

– Так ты один в Ригу вернулся? – спросила Хозяйка.

– Да я и не знаю, когда Жена-то назад прилетит. С внучкой. Дочь с мужем работают, могут няньку нанять, да нам самим жалко в чужие руки отдавать. Родную кровиночку. Я вон фотки привёз, посмотрим.

Дидзис вышел, с кем-то поговорил, вернулся вскоре:

– Сосед яблок принёс на вино.

– Градус слабый у вина, – сказал Зять.

– Как сделаешь. Я-то вообще его не пью, а на работе просят – дай да дай. Вот и делаю, так, угостить. А Дед придумал – маленькую! – снова возмутился Дидзис.

– Я ему предлагал текилу взять – нет, нет! Зря послушал. Неловко вышло. – Повинился Зять.

– Кого взять? – переспросил Дед.

– Водка мексиканская. Был у меня один знакомый. Черноплодную рябину клал в вино, цвет рубиновый получался. Красивое. Много работы, но вкусное делал винцо, – поделился воспоминаниями Зять, – и такое благородное занятие. Что-то есть в этом от наших предков.

– Я в этом году запасся чёрной аронией, чай хорошо от давления. А вот калины нет, к сожалению! – похвастался Дед.

– А ты чего на перроне не встретил? – спросила Хозяйка.

– Ну, куда я в такой одежде по перрону! Дед-то привык, что я его здесь встречаю. – Оправдался Дидзис.

– А Дед идёт и говорит – жалко! Совсем, видать, Дидзиса припахали! Я ему говорю, не переживай, старинушка! Такси всегда найдётся. Доедем на какой-нибудь «кастрюльке». Выходим на стоянку, ба! Такая встреча! Смотрю, и Дед повеселел сразу.

Засмеялся Зять.

– Да вы ешьте, с дороги-то голодные. Ничего не едите! – упрекнула Хозяйка.

– Сегодня нашей талии смерть наступит, – Зять сделал грустное лицо. – Похоже, сегодня у нас проводы талии.

– Вы покушайте, а я вам и в дорогу соберу.

– Ну, вот это-то вы зря!

– Давайте выпьем, закусим. Я тарелки поменяю для горячего.

Выпили.

– А мы с Дедом-то что? Я наварю здоровенную кастрюлю, настряпаю чего-нибудь. Половину ему везу. И вот едим, едим. Дней пять. Уже вот здесь, – провёл рукой по горлу. – Лёгкое что-нибудь отваришь, бульонец какой, морковку туда нарубишь. Так вот похлебаешь, да и спать. Люблю готовить, да некого особенно радовать.

– В том-то и дело! – согласился Дидзис.

– В Дублине делал курицу по-одесски. Возился пять часов. Как раз дни рождения сплошные, на одну неделю пришлось – и у Жены, и у зятя моего, и у свёкра дочери.

– Вчера был день рождения у моей сестры, – вспомнил Дидзис.

– Ну вот. Я вечером курицу на стол, а она по внешнему виду – курица и курица. Зятёк как рубанул ножом, а костей-то в ней уже нет, секрет кулинарии. Посмеялись. Вкусно получилось.

– Молодец! – похвалил Дидзис.

– Наливайте! – приказала Хозяйка. – Закрытие сезона. Смотрите, что там, закусывайте. Сок яблочный, вчера надавили. Свежий. Остальное на вино пошло.

– Так всё вкусно, не остановиться! – развёл руками Зять.

– Мы так скромно, всё почти вывезли на квартиру. А там всё украли. И приборы, и всё серебро, покрывало меховое. Простыни, пододеяльники, полотенца новые банные. Пальмы на них нарисованы шикарные. Подсвечники бронзовые. Память, антикварные. Старый «Шарп» – видео. Уже и кассет таких нет, не делают. Тоже унесли. И крайних не найти. Развелось ворья.

– Приборы фигня! – перебил Дидзис Хозяйку. – Бар весь вычистили. Говорил ей – надо двери укрепить, замки поменять! Ме-ме-ме! Зря послушался.

– У меня машину угнали. Легковую, – тихо сказал Зять. – Пошёл я к отцу Сергию. Расстроенный, конечно. Он мне свою историю рассказал. Крест у него украли. Большой, серебряный. Помолился, успокоился. Какое-то время проходит, звонят из собора Александра Невского: мол, тут прихожанин один очень уж вас жаждет увидеть. Поехал батюшка в собор. А там сосед, пьяница горький, упал в ноги, заплакал! Говорит, прости, забери от меня этот крест. Житья не стало, дышать нечем! Сунул в руки и бегом вон. Крест-то непростой, памятный, от Владыки православного на рукоположение дарёный. Так-то вот, легко воровать. Бог шельму метит!

– А там двери старые. Надо было поменять. Теперь уж железные поставили. Дидзис так тщательно бар собирал. Надо же было людей встретить по-людски, на новоселье. Дарили ему и виски и коньяки, водки хорошие. Много чего было. Всё улетело. Я же не думала. У меня за жизнь четыре квартиры было и ни разу никто не обворовывал. Стояла квартира в Риге пустая, а я в Юрмале работала.

– Вообще воровства не было! Время другое. Не все хотят работать, – возмутился Дидзис. – Помню, в школе говорили – у нас будет через тридцать лет, как в Америке сейчас. И наркотики ещё. И преступность. Вот и дождались!

– В моё детство на пустырях конопля росла, в человеческий рост. Мы с пацанами там прятались, в войнушку играли. И ничего! – пожал плечами Зять.

– Слабо завтракаете, – нахмурился Дидзис.

– Едите… кое-как, – упрекнула Хозяйка.

– Как – завтрак? Ещё и обед будет? Ничего себе – кое-как! Счас ремень лопнет! – вскрикнул Зять. – Дай-то бог из-за стола встать и пузом не опрокинуть. Завтрак! Вы меня пугаете!

– Это и завтрак, и обед, – сказала Хозяйка, – иначе всё не успеем съесть. Мало времени.

– Ты сама-то ешь! – напомнил Дидзис Хозяйке. – Ничего не кушаешь! Будешь потом салаты мицкать!

– Отдохните, вам на работу не надо. Хоть память будет, – улыбнулась Хозяйка. – А то ведь сколько раз приглашали. Мы-то себя не берегли, будто кроты – по холодной земле, по холодной воде, по холодной зиме.

– Серьёзная закалка, – Зять покачал головой.

– Я же говорю – у нас есть квартира, зачем нам столько работы? – удивился Дидзис.

– Трудно остановиться? – поинтересовался Зять.

– Нет, наверное, не трудно. Просто не успеваем сделать то, что делали лет двадцать тому назад. Мы уже не успеваем. И ему тяжело и некогда. Такую обузу взяли, столько грядок, столько покопать, столько… – пожаловалась на себя Хозяйка.

– Это немного, – возразил Дидзис.

– А возраст? – Хозяйка глянула в его сторону, – надо обо всем подумать. Это, это, – показала рукой в сторону участка, – холодная вода, почва, осень. И зимой надо топить печку.

– Я ей предлагал – угомонись! – Дидзис махнул рукой.

– Вы кушайте, кушайте, – напомнила Хозяйка. – Теперь представление будете иметь, где мы окопались. Вот летом бы. У нас два стола. Один здесь, другой за хатой. Шашлыки там, рыбу коптить. А теперь уже осень. Не забывайте нас, мужчины, когда будет сезон.

Дидзис вышел.

– Тут летом, как в ботаническом саду, – Дед посмотрел в окно. – А на речку мы ходили гулять. А-а-а. Мы же купались, когда я первый раз приехал.

– Я поплавала, – сказала Хозяйка, – здоровье было.

– Я говорю – вылазь! Замёрзнешь! – засмеялся Дед.

– Так сколько уже лет прошло!

– Я ещё на ВЭФе работала.

– Это лет тридцать, получается? – прикинул Зять.

– Мы давно знакомы. Она мне очень помогла, – поблагодарил Дед Хозяйку. – Теперь, как говорится, я голодную копейку нет-нет, а достану.

– Здоровье – вот что наиглавнейшее! – подытожила Хозяйка.

– Болезней много, всех не одолеешь. Надо себя поддерживать. Народными средствами. А врачи? Ходил, ходил, что толку-то? Только деньги на сторону фуфырить. – Дед в сердцах рукой махнул.

– Вы такие красивые! Давайте я вас сфотографирую! Всех вместе! – предложил Зять.

– Надо бы причесаться, растрепалась совсем.

– Нормально! Садитесь рядышком! А где Дидзис?

– Чеснок сажает под зиму. Одну грядку. Как без чеснока? Надо фон выбрать для фото.

– Да вот, присядьте рядышком на диван. Вот так, замечательно.

Сделал несколько фотографий.

– А вас я хочу особенно поблагодарить, – Зять спрятал фотоаппарат в футляр, возвратился в кресло.

– За что?

– Деду помогаете, поддерживаете. Мы-то далеко, а он тут – старинушка наш! Самые тёплые слова от всех нас. Благодарности огромные.

– Да что уж там… разве вот – морально. У меня же ни папки, ни мамки, никого. Одна здесь вообще. Папка был военный, в большом звании. Полковник. Война началась, а я ещё ребёнок грудной. Маму эвакуировали в тыл. Санитарный поезд. Эшелон разбомбили. Мамка убита. Братик старший был, четыре годика. Тоже убит. Лежу я, ору в пелёнках. Так рассказывали. Подобрали меня сельские. Простые люди. Детей у них не было. Отец с фронта приехал, стал меня разыскивать, каким-то чудом отыскал. А вскоре и сам погиб. Так они меня и растили. Спасибо им. Вон уже семьдесят пятый год мне пошёл. Нет уже ни одного, ни второго – под землёй. Потом тётя отыскала, моя тётя, мамкина сестра. Я уже замужем была, своя семья. Уже ребёночек у меня был. Потом нищета, голод, всё прошли. Своими руками, честно всего добивались. Не хочу сказать, что сейчас плохо. Только вот дети уехали. Дети! На другом конце земли.

Тихо заплакала.

– Главное – как далеко унесло-то их, – закручинился Дед.

– Дочь уехала в Америку. Звонит всё время, приветы вам передаёт. Из города Лос-Анжелеса. Престижный такой город. Работала здесь старшей операционной сестрой. В военном госпитале. Большой опыт, очень её ценили. Да вот, пришлось уехать. Госпиталь-то военный. Кому она тут… Как будто военных из других органов делают, на оборонных заводах.

– Принуждение к эмиграции, я бы так это назвал! И статью соответствующую ввёл… – возмутился Зять. – Или вот, у меня сосед, виртуоз-баянист. Играл в ансамбле Прибалтийского пограничного округа. Здесь родился, всю жизнь прожил. Играл себе и играл. А видишь – не в той организации играл на баяне! Теперь в Техасе. Хорошо устроился. Преподаёт детям живую русскую музыку. Им она нужна, интересна. Американцам.

– Внучке уже к тридцати годам. Мы же все ранние. Семнадцать, семнадцать, ещё раз – семнадцать. Я замуж выходила в семнадцать лет. Жених старше – двадцать шесть. Очень хотел жениться на мне. Говорит, давай мы бумаги подделаем. Стала я на год старше… Наливай! – засмеялась Хозяйка. – Вы вот ещё этот салатик не пробовали, а лосось малосольный, а сало фирменное. Не смотрите, что с чесночком.

– А вдруг целоваться? – засмеялся Зять.

– С кем?

– Мы однолюбы с Дедом, – ответил Зять.

– Ну, в жизни разное… случается.

– Я вот летел из Дублина. Слева и справа женщины, я посередине. Одна моих примерно лет. Акцент лёгкий, латышка. Спокойная такая. Чего в самолёте делать? Рассказывает. Дочь закончила в Риге училище, повар квалифицированный. Не нашлось ей работы. Поехала в Ирландию. Встретила парня, местного. Он из большой семьи, восемь братьев и сестёр. Дружные. Родилась уже вторая внучка у этой, моей соседки. Вот она летала на смотрины-крестины. Бабушка, как же не слетать. А дочь с зятем уже решили, что минимум трое будет детишек. Сёстры, братья зятя помогли дом взять в ипотеку, достроили, мебель приобрели. Там же только стены были, а внутри сами доделывали. Вот они всей семьёй навалились, молодожёны переехали. Так всё ладно, хоть плачь, говорит мне эта соседка.

– Дружно, как пчёлы! – согласился Дед.

– А теперь младший брат этой… новой уже ирландки, скажем так. Поехал в гости к сестре, посмотрел. Подумал. Чего ему в Латвии ловить? И родня уже в Ирландии, помогают. А муж у этой женщины в Народном фронте был, чуть не в первых записался, билет получил. Так выкинул его в печку, к едрене фене. Чего, говорит, я бился? За что? Чтобы детей меня лишили?

– Сжёг? – удивился Дед.

– Я его видел, он встречал жену с самолёта. Приличный мужчина, пожилой. Седой. Глаза грустные.

– А в сердце заноза! – покачала головой Хозяйка.

– Эта вот мне рассказала свою историю, отвернулась к иллюминатору, задремала. Теперь вторая стала рассказывать. Тоже латышка. Три часа лететь, чего только не наслушаешься. Сын с отличием окончил консерваторию в Риге. Поехал на гастроли в Аргентину. Там познакомился с девушкой. Тоже музыкантша. Поженились. В одном оркестре играют. Они на гастроли летели далеко, в Японию, кажется, через Дублин. Вот она летала с ними, с внуком повидаться. На Аргентину денег нет, пенсии с мужем – только прожить да за квартиру заплатить. Это же не трамвай – сел-доехал. Говорит, муж простить не может, что Союз развалили.

– Так-то вот оно, по живому резать! – Дед рукой махнул с досады. – Никто нам не поможет. Никто. Только вот, что сами, друг дружке. Хорошие люди хорошим людям. И национальность тут дело не главное. Весь компот в воспитании, так я считаю.

– Как сейчас люди… звереют от этого всего! – покачала головой Хозяйка. – И то, что мы думаем – радость, на самом деле ещё большой вопрос. Ладно! Сегодня попьём, а завтра видно будет!

– Такой стол накрыли! – восхитился Зять. – Салат мясной, селёдочка с лучком, грибочки, лососинка, помидоры, перчик, лучок, сало домашнее, холодец, сервелат, фасоль нежный… нежная, мясо, картошечка-фри золотистая, отбивная размером с Ирландию. Торт, кофе, чай!

– Ресторан «У дуба»! – засмеялась довольная Хозяйка. – Много работы.

– И дуб сказочный, и скатерть-самобранка, – согласился Зять.

– Мне соседи говорят, надоел дуб. Листья убирать, жёлуди и прочее это всё. А я говорю – радуйся, дуб силу даёт!

– У вас интернета нет? – поинтересовался Зять.

– Чего нет, того нет!

– А я нашёл в интернете. Там всё можно найти. В Европе у дуба больше пяти тысяч всяких врагов! И стоит веками. Разве не пример для подражания!

– В Латвии дубы любят! – сказал Дед. – Это хорошо.

– Говорим, говорим, а вы-то голодные, наверное, – погрустнела Хозяйка. – Чего-нибудь ещё… кусочек.

– Куда уж ещё! Как там у Гоголя… «Да что вы! Не только кусочек! Мушки проглотить не могу»! – засмеялся Зять. – Стану толстым, ленивым, перестану нравиться.

– Вон, Дидзис толстый, а мне нравится! – возвразила Хозяйка.

– За добрым мужем и жена добрая! – согласился Зять.

– На фоне добротного мужа сразу видно стройность жены. Вон, вы какая стройная! За это даже можно выпить!

– От, ты – молодец! – засмеялась Хозяйка.

– Я очень горжусь, что у меня есть такие друзья! – похвалился Дед. – Я им радуюсь.

– Дидзис звонит, волнуется: как там Дед? А вдруг заболел? Мимо не проедет, завезёт того-сего с огорода.

– Я вот сало сделал сам – не то! Кажется чего проще – соль да сало! – сказал Дед.

– Надо уметь! Было бы для кого приготовить. Вот Дидзиса мамка заедет, дети от первого брака, сестра. Смотрю – кушают, хвалят, и я радуюсь. Моих-то родственников уже нет. Раз в год, а то и в три, приедет тётка из Белоруссии.

Вошёл Дидзис:

– Где эта верёвка? Что я грядки мерю? Железные штыри?

– Под навесом, под крышей. Где коптилка, наверху.

– Ключ дай от сарая.

– Может, помочь? – спросил Зять. – Нам и размяться не помешает, засиделись у стола.

– Ничего не надо помогать. Вы меня извините, у меня на сегодня задача – посадить чеснок! Посевная. Время такое.

Дидзис и Хозяйка вышли.

– Хозяйка прихрамывает, – заметил Дед, – видать, сильно приболела. Я пить больше не буду. Хватит!

– Я тоже, – согласился Зять, – час дня, а мы уже «тёпленькие». Совсем. Глянь, какая библиотека у них хорошая. Много книг. И на белорусском. А вот и на украинском – повести и рассказы. На русском, конечно, больше всего. Целые тома, собрания сочинений.

– И на латышском полно, – подхватил Дед.

– Ну, это понятно! Домик небольшой, уютный. Цветы на окнах, чисто. Стенки из красного кирпича. Мы прямо с порога, да за стол, оглядеться не дали!

– Они на Новый год новоселье будут делать на той квартире.

– Давай мы им пылесос хороший подарим. Хозяйка же говорила, что у них нет пылесоса.

Вошла Хозяйка, прибавила громкость телевизора.

– Пылесоса нет. Всё так вот, ручками, щёткой.

– Замечательно! Подарок за нами! – обрадовался Зять.

– Поёт Вячеслав Добрынин! – Громкие аплодисменты из телевизора.

Песня пошла.

«Не забывайте писать, не забывайте звонить,

Не забывайте друзьям всегда о главном говорить»

– Вот она – истина. А я была в него влюблена в своё время. Песни у него просто – льются. Петь хочется! – улыбнулась Хозяйка.

Вошёл Дидзис.

– Ну, наконец-то! – обрадовался Зять. – Срочно кормить работника. У меня сосед, Виестур, этажом выше живёт. Едем как-то в лифте, разговор зашёл. Так он рассказывал, что его дед батрачил. При Ульманисе. Как положено, заключался договор, а там прописано всё, даже чем кормить должны. И – лососину давать не чаще двух раз в неделю, чтобы не расслаблялся.

– Я потом поем. Надо собираться. Мне к двум на работу.

– Он у меня шустрый! – похвалила Хозяйка Дидзиса.

– Уютно у вас, тепло, по-домашнему. – Зять оглядел комнату.

– Сейчас уже и не стремлюсь ни к чему. Доченька приехала из Америки, забрала самое лучшее. Что-то там серебряное, позолоченное. Тоже не шибко уж драгоценное. Ложечки, стаканчики – больше память, пожалуй, чем золото. А умру, кому останется? Может, и не успеет из Америки прилететь. К мамке… А меня уж вынесут ноженьками холодными вперёд и в ямке закопают.

– А всё-таки хорошо, что дочь. Мама с дочерью – это же особая статья. Туда соваться, мешать не надо. Ни Деду, ни прадеду. Я компьютер включил. Георг Отс поёт. Внучка смотрит, смотрит. О, говорит, мой Деда! Она ещё не совсем разбирается в понятиях – дед, прадед, а видела только на фото. А поёт как! Танцует! – засмеялся Зять.

– А три года ещё только через полгода! Правнучка моя! – с гордостью сказал Дед.

– Мы с ней в парке гуляем в Дублине. Чего-то она закапризничала. Я ей объяснил, что и как. Спокойно так. Я голос никогда не повышаю и в угол не ставлю. Такие принципы. Возвращаемся, она спрашивает: как ты думаешь, мама расстроится, когда узнает, как я себя вела? – Думаю, да. – Надо что-то сделать хорошее, отвечает.

– К соседям дети внучку из Германии на лето отправили. Два месяца тут бегала, радовала нас. Я с ней общалась на равных! Такая разумница. Как старушка – мудрая! – восхитилась Хозяйка.

– Раньше все вместе жили, – сказал Дед, – и старики, и молодые. Папы-мамы, дедушки-бабушки. Одной семьёй. Вот и обменивались, кто чем богат. Подпитывались друг от дружки.

– Меня дочь ругает, говорит – балуешь, не наказываешь, в угол не ставишь. Я говорю – это же девочка! У неё же потом семья будет… Пусть там злобы не будет, пусть в любви растёт, в ласке. Всё с дома начинается, с детства. Потом оно же всё к вам и обернётся. Любви много разве бывает? Я тут прочитал одного японского педагога. Он говорит – не стесняйтесь почаще брать на руки, разговаривайте с первого дня, как с ровней.

– Как воспитаешь, так оно и пойдёт дальше, к людям! – согласился Дед.

– В прошлом году двадцать два ребёнка… в Латвии, отказались мамочки после рождения. Как бы ни было там хорошо, а – приют! Это же здорово, когда внуков приводят. У меня соседка с невесткой чего-то не поделили. Внук родился, его два года не показывали дедушке с бабушкой. Это же кошмар! Еле замирились, – возмутился Зять.

– Вот мне в мае будет восемьдесят восемь, а только могу одно сказать – какая жизнь короткая! – заключил Дед.

– А я с внучкой две недели один справлялся. Гуляем в парке. Я и она. Абсолютно ладим! Всё интересно – это что? А это? Листья, пруд, утки-лебеди. Я же сам всё это увидел так вот, выпукло. Вдруг. Заново. Ей спасибо, человечищу. Это дерево вот такое, а это – вот такое, а это – жук-плавунец гребёт изо всех сил!

– А сколько надо терпения! – Хозяйка покачала головой. – Всё же надо объяснить, донести до ума-разума.

– Я вот недавно узнал совсем! Поразился прямо! Главный принцип педагогики сформулировал чех, Ян Амос Коменский: «Пусть всё развивается естественно, ни в чём да не будет насилия»! Представляете? Семнадцатый век!

– Надо учить, пока поперёк лавки, а не вдоль, – Дед махнул рукой.

– Да и вдоль, и поперёк! Всегда учить, но как? Общаться и рассказывать. Говорить больше. Чтобы не из-под палки. Не командовать-приказывать! Я вот американские фильмы терпеть не могу. В основном. Есть, конечно, хорошие, но немного. И тут ловлю себя на мысли, что я через слово говорю внучке – «не»! Не трогай, не бери, не ходи… Даже самому стало противно. И тут вспомнил, как американцы в фильмах своих говорят: «Это плохая идея». Вот это мне понравилось. Взял на вооружение. И вскоре она мне говорит: «Дедушка, это плохая идея»! – засмеялся Зять.

– Что-то мы заговорились, – нахмурился Дед.

– Бутылочка маленькая оказалась, – улыбнулся Зять, – грамм триста?

– Семьсот! Но это не страшно, – уточнила Хозяйка.

– Главное, мы приехали и все нам рады, от души! А то она тут одна да одна. Работает, крутится, – пожалел Дед Хозяйку.

– Настоящий праздник, спасибо вам! Я тут, как в джунглях. Сапоги резиновые натянула, плащ-палатку, и вперёд. С песней! Забыла, когда причёсывалась. Другой раз просто ужасно. Бьёмся за кусок, за выживание, бывает, что и неделю людей живьём не видим. Все разъедутся. А бросать нельзя. Тут одни соседи уехали на десять дней, вернулись, а ни дома, ни огорода. Растащили, с землёй сровняли, испохабили голодные бомжи.

– А я в Дублин улечу, скучаю без Деда, без Риги. Здесь побуду неделю, другую, не могу без своих. Они мне срочно билет покупают, по интернету скинут. И я – полетел! Летающий дедушка. Кашу наловчился варить мастерски. Не вру, не хвастаюсь. Дети на работу, а мы прибрались на кухне, посудомойку зарядили. Квартира двухэтажная, сто двадцать квадратных метров. Семьдесят евро платят за газ, электричество. Вода холодная к дому бесплатно, бойлер включил, когда надо. Музыку слушаем, классику. Идём гулять. Там до моря полчаса. В прятки играем по дороге. Смеёмся, бегаем. Обедаем, читаем перед сном. Книжку сама выбирает. Потом дневник веду, записываю. С первого дня, как только эсэмэску получил – «У нас будет ребёнок». На три годика подарю. Архив семейный. Дочь вон как была рада, когда на свадьбе подарил подборку газет, собрал в день её рождения. Так вот, графоманствую потихоньку. Есть что вспомнить.

– У него школа жизни большая, один Чернобыль чего стоит, – похвалил Дед Зятя.

Опять вошёл Дидзис, извинился, что не может посидеть как следует с гостями.

– На новоселье посидим все вместе, конкретно, – откроем бутылочку, посидим не спеша.

– Кота запустим первым. Собаку возьмём у соседей напрокат, – сказала Хозяйка.

– Где кошка ляжет, кровать ставить нельзя, а вот там, где собака – можно. Они разную энергию чувствуют, зверюги эти домашние. Уютно у вас, приготовлено всё с любовью. Неправильно я жил все эти годы, потому что мимо вас ездил, – повинился Зять.

– Прекрасно сидеть в кругу друзей! Зять вот приехал, радость, – улыбался Дед.

– И Хозяйка нарядная, с причёской! – добавил Зять.

– Это для вас. Это сегодня. Для кого тут причёсываться-наряжаться, для кого? Для этих пьяниц на углу? Лентяи! Только дай-дай-дай. Одни попрошайки кругом! Если только пронюхают, что нет никого дома, разберут по кирпичику. У нас уже было, но их, слава богу, выгнали. Вот мы утром выезжаем, а он наблюдает. И только мы убыли – он всё сломал, выбрал, что ему надо. Еду выгреб. Два холодильника очистил. Не работали ни он, ни жена. Во-о-он – напротив. Выйдет покурить, всё у нас видно, когда мы, куда. Да бог с ним! Сегодня мы слегка расслабились, посидели. Нам надо ещё собрать вам в дорогу. Капустку, морковку, кабачок, патиссоны. Огурцы. Жарите огурцы? А варенье мужское из зелёных помидоров? Все на навозе выросло, чистое, без нитратов, без химии.

– Да ладно, что вы! Спасибо! Сколько нам надо-то! – запротестовал Зять.

– Здорово, что Дед косточки привёз бульонные. У нас же фасоль своя, горох, щавель в банках закатан. Рассольник, соляночку. А пенсия – на хлебушек. Вермишель, макароны, подсластить еду. А супчик – это да! Навар нужен. Только на мясном бульоне.

– Знакомое дело. Я с супами тоже натренировался. Внучке нравится. Довольна. Дочь хорошо готовит. Это моя заслуга. Быстро, а главное – вкусно. Прибежит с работы, я лезу помочь, она говорит – присядь, отдохни. Весь день нянчил внучку. Так это у неё ловко! Полчаса, и всё готово. Прошу за стол! Свечи зажжёт, все за стол садимся. И внучка с нами. В выходной в какой-нибудь ресторан… бразильский, итальянский. Берегут нас. Молодцы!

– Дай бог! – пожелала Хозяйка.

– И так вот, в будний день – в гости, в кино, выехать куда-то вечером – можно, мы поедем? Конечно! Вернутся, обязательно спасибо скажут. Никогда не поленятся лишний раз поблагодарить. Да нам и самим радость, с человечком побыть, с внученькой. Я три года в Москву мотался, до того озверел, засобачился от города этого сумасшедшего, людей… Вавилон. А этот человечек меня за две недели так развернул в другую сторону. К добру, к нежности! О! Голова дырявая! Я же фотографии привёз, цветные. Где мы все, в Дублине. О какие красивые! Дочь выше мамы, зять под два метра! А это мы в Италии, в отпуск нас с собой ребята взяли. Старинный город, центр этрусской культуры. Растворились этруски среди итальянцев. Какая была высокоразвитая культура. Это третий век до нашей эры! А сколько тихо вымерло языков, народов? И мы тут – гуляем среди этих великолепных памятников. А здесь ей два годика, день рождения. Это мы со свекровью дочери делаем кугелис с уткой, литовское блюдо с картошкой тёртой, в печи запекается. Вкуснятин-а-а-а! А это опять я, в шляпе из итальянской соломки. Загорелые, не отличить от итальянцев. Набираемся здоровья, все вместе, на целый год.

– Дочка красивая! – похвалила Хозяйка.

– Я старался. Честно могу смотреть людям в глаза! – засмеялся Зять.

– Не знаю. Скажу – наверно, обидишься, – спросила Хозяйка.

– Говорите, как есть! Чего уж тут темнить!

– Наши дети эгоисты. Как они не понимают, что у родителей своя жизнь.

– Они понимают, но с точки зрения своего детского эгоизма.

– Так! Посуда любит чистоту! Сейчас будем пить чай! А мы обязательно встретимся ещё! В Новом году. Снегом всё завалит. Приедем, подтопим печку, чтобы мебель не рассохлась. Хотя какая она – мебель? Что тут ещё делать до весны? Ничего нового. Только мы знаем, что год новый, а всё остальное – старое, по-старому. Старьё!

– Нога-то у тебя как? У тебя левая, у меня правая. Ты про старость должна молчать и забыть. Девочка! Ты для меня лишь девочка! Я о себе уж молчу. Только чтобы с палочкой не ходить! – загрустил Дед.

– Старость сама о себе напомнит, – сказала Хозяйка, – на каждом шаге.

– Вот мы в советском-то государстве победнее жили, скромнее, но веселее. В чём дело? Не могу разобраться! У людей больше денег стало? – спросил Дед.

– Конечно, ты тогда молодой был! Очень нас разобщила эта погоня за деньгами… битва за кусок хлеба, выживание. Разогнала людей друг от друга, отчуждение. – Зять отвернулся в сторону.

– В Латвии? – поинтересовался Дед.

– И в Латвии, и во всём мире! – Зять рукой махнул. – Кажется, сядь на самолёт и лети… в пятьдесят восемь стран без визы! А одиночество всё сильнее. Настолько все замкнулись, закоротились сами на себя. Раньше была необходимость общаться, а сейчас включил компьютер, сайт нашёл, пиши-болтай по скайпу. Насколько ты избавляешь от одиночества других, настолько и сам от него избавляешься.

– Так! Через полчаса соседка с мужем едут в Ригу. Варю кофе! Готовимся к отъезду! Спасибо вам, молодцы ребята, устроили праздник, – похвалила Хозяйка.

Зять встал, поцеловал ей руку:

– Это вам – спасибо!

Они троекратно расцеловались.

– До встречи в новом году! А уж потом как всё зацветё-ё-ё-т! Радость глазу и душе! Оживёт всё вокруг, задвигается, сок погонит до самой тоненькой веточки, козявки поползут, жуки, птицы вернутся в гнёзда. Всё видимое и не видимое. Если доживём! – загрустила Хозяйка. Помолчала коротко. – Чай, кофе?

– Никаких «если»! Мы себе сказали, значит, так и будем ориентироваться! – Зять нарезал торт, разложил в блюдца Деду, Хозяйке, себе. Налил чай. Попробовал. – Крепкий чаёк, градусов десять будет! Чай – кофеём, кофей – чаем, а главная энергия жизни – любовь! У-у-у-у, чай изумительный!

– Это моя доченька прислала!

– Простая формула – я тебя люблю! Что ещё прибавить? Я тебя люблю! И всё прекрасно. Вот так. Любить надо, вот оно и вернётся. Будешь любить, и сердце будет здоровое. И сам будешь здоровей. Больше и чаще улыбаться начнёшь. Вот так! И не иначе! Пей этот целебный напиток и наслаждайся! – горячился Дед.

Вошёл Дидзис.

– Быстро присели. Счас я вас сфотаю быстренько. Отлично! На фоне дивной зелени. Сколько её у вас! У меня мама очень это дело любила, все подоконники засаживала цветами. – Зять включил фотоаппарат.

Хозяйка подсела на диван рядом с Дедом, Дидзис с другой стороны. Смотрели в объектив.

– А где очки? А, вот они, коварные. На лбу, как всегда! Улыбаемся!

Сфотографировал несколько раз. Передал камеру Дидзису, подсел к Хозяйке:

– Вот сюда смотришь, наводишь, щёлкаешь. Главное, чтобы в кадр попало. Дальше аппарат сам всё делает. Я только очки сниму, всё помоложе, да ещё и рядом с дамой. Как у меня вид, что на голове?

– Отлично! – улыбнулась Хозяйка.

Дидзис нажал спуск. Вспышка ослепила коротко.

– Ох! Засиделся же я! Косточки подоржавели, скрипят. – Дед разминал колени, вставая с дивана. – А какая погода чудесная сегодня. Ни облачка. Как по заказу.

– Это в Дублине пять раз на дню погода меняется. У нас сегодня всё хорошо. И погода тоже.

– Хорошие друзья, веселье, разговоры. Просто приятно, – улыбнулся Дед.

– А какой ценой это всё далось? Миленькие мои! Этот дом, машина… я не буду вспоминать. Как он пил, Дидзис. Напропалую! С директором он вась-вась. Того сняли, а я думаю, что же будет с тобой? Надо думать о пенсии, а тут – пьянка. И кому ты нужен в эти годы? Молодым мест не хватает, рабочих мест. Кому тридцать пять-сорок. Я по врачам, со своими больными ногами, ковыляю. Он же столько докторов прошёл, милый мой. Новый начальник пришёл. Ему наговорили. Он присматривается, когда же Дидзис запьёт? А ничего подобного. А теперь – за рулём. Всё, я не пью. И доверяет ему начальник. Бензин покупать. Дидзис пахать умеет! Это ценится, конечно.

– Молодец. Всё переборола, преодолела. А теперь тебя надо лечить. Ну ничего, мы победим! – воскликнул Дед.

– А как вы с ним познакомились? – спросил Зять.

– У меня умер муж. Рано. Сердце. Я работала в Юрмале, в санатории. И у нас отдыхал друг Дидзиса, лётчик. Дидзис тогда работал в аэропорту, наземные службы. Потом… он такой добрый, работящий, но вот тяга к алкоголю. И так, знаешь, думала-не думала. Притерпелось. Уже… тридцать лет вот.

– Он мужик хороший, – согласился Дед.

– Раз пришёл выпивши, два, три. Я его выгнала. Он полез на крышу по лестнице, оттуда в окно. Настойчивый! И на двенадцать лет моложе!

– Это о чём говорит? – спросил Зять.

– О том, что я дура набитая. Зажалела его. Мамке его было не до сына. Трёх мужей сменила. Красивая, никогда физически не работала. Вот он и попивал себе.

– Зато любит к вам в гости ездить, мамка его, – подхватил Дед.

– И попробуй чего не так! Невестка всегда виновата! А потом как его ни гнала. Ночь мог под окном простоять. Я ему говорю – еду к мужчине. Был у меня до него. Там и финансовые, ну и разные дела. Отвечает – я с тобой! Он на морозе сидел в машине три часа. Пока я решала все свои проблемы.

– И так он тронул ваше сердце! Стремительно! Авиатор! – восхитился Зять.

– Атаковал! Ясно? У меня мужики-то были получше. Но он мог всё, всё – терпеть! Между прочим, я вам скажу, мужики, я баба битая, но сколько лет живу, и ни разу его уличить не смогла! Ни в чём, никакие шуры-муры. Даже я, со своим опытом, интуицией – не могу! Измены бы я ему не простила ни за что!

– Вот это-то и убедило – верность! Его верность вам. Может, и получше, но не такие серьёзные другие-то мужчины? В достижении цели. В нужное время, в нужном месте! Нормальная психология охотника! Доказал, что только он! – сделал вывод Зять.

– Не каждый мужчина это выдержит! Только настоящий! – согласился Дед.

– Он доказал, что для него существует только одна женщина – это вы! А вспоминается-то, как бы ни жили, – только хорошее. Вот оно главное! – вскрикнул Зять. – Вы удивительная женщина. От вас такая энергия добра исходит. Созидания и жизнелюбия. И я, как мужчина в расцвете сил и в меру упитанный, прекрасно понимаю Дидзиса. Так что вопрос открытый – кто канат перетянул на свою сторону.

– Такая женщина! – Дед схватился за голову. – Её тут все уважают! А Дидзис счас не пьёт и сразу – золотой мужик.

– Мы счас старенькие, не можем друг без друга, – тихо сказала Хозяйка. – Да было бы мне лет тридцать, я ему сказала – да пошёл ты! А счас – тут болит, тут болит!

– Жена не варежка, с белой ручки не сбросишь! – урезонил Дед.

– Вы хотите, чтобы я вышла за него замуж?

– Вы разве… вы ещё не замужем? – спросил Зять. – А я-то думаю, почему вы в такой хорошей форме!

– Он меня постоянно приглашает замуж. Я же отказывалась… молодая. Красивая, здоровая. Зачем? Вот он накопил, пока не пил, вложил в квартиру, я немного добавила. Он в последнее время плохо себя чувствует и предлагает пожениться. Я говорю – старая, умру скоро. А он отвечает – мы не знаем, кто первый уйдёт, а тот, кто останется, пусть живёт дальше без проблем. Без претензий от детишек и прочей родни. Кстати, у него была жена, дочь от того брака. И она может отсудить у тебя квартиру. Так он говорит. И я не знаю, что теперь делать? У меня-то ничего нет. Я квартиру продала, дочке денежки отправила в Америку. Трудно ей было поначалу. А если он, не дай бог… уйдёт раньше? И сразу я – никто!

– То есть он отдаёт себе отчёт, что ближе вас никого нет! И что вам мешает сказать твёрдое «да»? В полный голос! Или шёпотом – «нет»! – предположил Зять.

– Да уж, невеста!

– Кому какое дело! Это только вам и решать!

– Я же первая умру! Я старше!

– Не надо никого хоронить раньше срока, – возмутился Зять.

– Чего вы себя закапываете-хороните! Выдумали, тоже! – согласился Дед.

– Вы посмотрите на этого юношу! – показал Зять на Деда. – Никто ему не даст его года!

– Ах ты, мой юноша! – Хозяйка поцеловала Деда.

– Я вот как-то его спрашиваю – Дед, ты Библию читал? А он отвечает – зачем мне её читать, если я по ней – живу!

– Он молодец! – улыбнулась Хозяйка. – Всегда поможет, всех любит.

– Может, я в церковь и не хожу каждый день, но живу по совести! – ответил Дед.

– А что вам мешает ответить Дидзису согласием? – спросил Зять.

– Да мы уже месяц как подали заявление. А сомнения остаются.

– Сомнения всегда будут, пока жив человек. Что же вы нас интриговали, молчали! Мы приехали в домашних тапочках, можно сказать, не подготовились как следует! – шутливо возмутился Зять.

– Ничего! Вон, Дед-то в галстуке!

– Дед прочувствовал момент! А я – нет! Молод я ещё! Всего шестьдесят два года!

– И живите, как муж с женой! – благословил Дед.

– Как положено, – согласилась Хозяйка, – не во грехе! Соседка спрашивает, а в церковь не хотите? Обвенчаться.

– В церковь надо заходить, – сказал Дед.

– Ну, куда мне, старухе, в церковь! Я его в православие обратила. Уже два года, как покрещён.

– Вот! Это твоя заслуга! Ты его вообще сделала человеком. – Дед похвалил Хозяйку.

– Дед прав! Дед говорит мало, но по делу. Не то что я, молодой – говорю и говорю, навеселе. Но вот вам – награда, приглашение замуж Хозяйка вышла.

Зять тоже вышел, обогнул дом. Мимо кустов смородины, крыжовника. Теплица немного правее, пустая, грустная.

Туалет небольшой, чистенько побелён. Глянул Зять в приоткрытое оконце. На фоне синего неба причудливо извиваются голые ветки яблони. Понял, что изрядно выпил.

Вымыл руки. Погремел стерженьком рукомойника. Были такие раньше, в хозмагах продавались.

Приятная прохлада освежила.

Вернулся в дом.

Дед пил сок. Нечаянно поперхнулся. Долго откашливался, несколько раз подряд громко чихнул, засопливился, слёзы утёр тыльной стороной ладони.

– Счас на улицу выгоню! – погрозилась Хозяйка.

– Товарищ боец! Приведите себя в порядок! – приказал Зять.

– Не в то горло пошло! – пожаловался Дед. Чихнул тотчас же.

– О! Два – ноль! Теперь восемь раз пока не чихнёт, не успокоится, – сказал Зять.

– Вина возьмёте! С собой. Моего вина, – приказала Хозяйка.

Дед чихнул.

– Три – ноль! – считал вслух Зять. – Мы лучше в гости приедем и здесь вина выпьем.

Дед чихнул.

– Четыре – ноль!

– Как это – не возьмёте!

Дед чихнул.

– Пять – ноль!

– Вино возьмём! Лучше тыкву оставим, – вскрикнул Дед и громко чихнул.

– Шесть – ноль!

– Я его уже знаю! – Зять серьёзно глянул на Хозяйку.

Дед снова чихнул.

– Видите – уже семь! Я же говорил!

Дед долго молчал. На некоторое время воцарилась тишина. Все прислушивались к чему-то.

Дед глубоко вздохнул и, словно с разбега, взахлёб пырскнул.

– Вот! – торжествовал Зять. – И дочь его, жёнка моя, точно так же! Не меньше восьми чихов выдаёт! Это у них семейное.

– Это ты напророчил! – заступилась за Деда Хозяйка.

– Отнюдь! У них так нос устроен! В форме чиха. Своеобразно.

– Надо сумки собрать, да выпить «посошок» на дорожку, – предложила Хозяйка.

Дед снова чихнул.

– Ну, это уже перебор! Сегодня в ударном темпе идёт прочихон! – удивился Зять. – Спиртное счас поищем, а сумки категорически отвергаем! Никаких сумок! Мне больше двух кэгэ нельзя поднимать!

– Если там… что. Останешься одна – звони, советуйся, или помочь что, – предложил Дед. – Мы с открытой душой, завсегда тебе поможем.

– Спасибо, родненькие. Я так не хотела, чтобы доченька уезжала! Это очень было тяжело. Первым делом угробили военный госпиталь. Она там операционной сестрой работала. Руки золотые. Талант. Не каждому дано! Её очень ценили. Пользовалась авторитетом. Да и врачи там первоклассные. И вдруг всё сломалось, рухнуло. Ходила сама не своя, готовила тихонько документы. Я узнала за два дня до её отъезда. И хотелось ей уезжать и не хотелось. Такой жизненный надлом. Была всем и стала никем! Уехала к знакомым. Познакомилась там с мужчиной, вышла замуж. Устроилась. Дом купили на побережье океана. Повыше. Говорит, если что, вода не дойдёт. Вода не дойдёт, а беда найдёт. Не спросит. Она бы сроду не уехала. А сколько врачей уехало. Да кого хочешь уехало, не сосчитать!

– Она же летом, когда прилетела, у меня останавливалась! – сказал Дед. – Вся в маму! Добрая, энергичная. Стройная такая же, тростиночка. И послушная, деувка. Поехала на встречу с одноклассниками, на взморье. Звонит вечером: может быть, я тут останусь? Я ей даю приказ – возвращаться! Я перед твоей мамкой ответственный! Домой! Вернулась. Я её берёг, как яичко!

– Хорошая она. Теперь как звонит – Деду привет.

– Деда не обманешь! Он тот ещё… рентген! – согласился Зять.

– Я её спрашиваю – доченька, может, в другую клинику, как-то стерпится, может быть? Нет, говорит! Такое отношение… и зарплата копеечная. Не хочу! Устроилась. Наши люди там ценятся. Такая серъёзная подготовка, практика. В следующем году – двадцать лет уже как уехала.

– Люди едут куда-то, надеются, что будут счастливы в другом месте, а потом вдруг получается, что ты ведь прежний, себя-то на нового не сменишь. Не чемодан. Только место поменял, а жизнь твоя с тобой, – погрустнел Дед.

Хозяйка встала, напевая, прибавила громкость телевизора, закружилась, вальсируя посередине комнаты:

– Ох, ох!

– Эминем! Это же Эминем, знаменитый певец! – Зять захлопал в такт ладонями.

– Ох, ох, ох! – кружилась Хозяйка.

– Вон, пуговка от блузки отлетела. Экстаз в танце! – Зять поднял с паласа.

– О, разошлась старуха! – засмеялась Хозяйка. – Про ноги забыла. Скажи кому про экстаз! Смех!

– Молодец!

– Так вот, держимся!

Хозяйка взяла пуговицу, вышла.

– Когда Дидзис не работал, их вот этот домик спасал, участок, потом уже квартиру купили. Со всей обстановкой, по хорошей цене, – сказал Дед, – женщина жила, очень хорошо зарабатывала. Богатая. Срочно уехала в Россию. Всё оставила им, как есть.

– Кому-то на радость уехала, как убежала. Беженка, спасалась, – сказал Зять.

– Едут, где лучше.

– А будет ли лучше? Лучше вон только коньяк становится от времени! Это одно дело, когда тебя в детстве перевозят куда-то, а срываться в возрасте с насиженного места, да не по своей воле… Что-то я незаметно… а принял на грудь, – пожаловался Зять.

– А видишь, вспоминается Хозяйке. И потанцевать хочется. И день хороший. Чудесный такой день выдался.

– И мы весёлые! «Весёлые ребята». И вот ещё – «А ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер». Ветер-пропойца!

Вошла Хозяйка.

– Вот почему вы без пылесоса живёте! – засмеялся Зять.

Хозяйка поцеловала Деда:

– Ой, спасибо вам! Хоть немного меня… разрулили от грусти! Этим летом никого не принимала. Там болит, тут болит. Обычно мамка его, сестра приезжали. – Она достала из холодильника припотелую бутылку водки.

– Как с этим жить! – Зять поднял брови, увидев бутылку. – Ума не приложу! Ты как, Дед?

– По рюмочке.

– Вы уж за ним проследите, – попросила Хозяйка Зятя.

– За это не беспокойтесь!

– Сегодня мы отдохнули. А завтра мне с утра пахать. По полной программе! – сказала Хозяйка.

– У нас завтра баня по распорядку! – доложил Зять. – Скидки для пенсионеров по понедельникам. Немного их осталось – радостей, баня, например.

– Пора! Уже тело дубится, просит веничка! Ну, на дорожку! – Дед поднял рюмку.

– Смотрите, чтоб вас там не сволокли в казённую спьяну, – предупредила Хозяйка. – А уж потом-то встретимся, до следующего сезона. Может, к сестре Дидзиса съездим. Хорошие люди. Под Добеле живут. Така-а-а-я у них усадьба! На берегу речки, рыбу ловят. Сдают землю в аренду, картошку там сажают, арендаторы с ними картошкой рассчитываются. Вот и нам перепадает.

– Я давно мечтаю побывать на латышском хуторе, у нормальных, добрых людей! Очень мне это по душе! – поделился Зять.

– Прекрасные места! Метров двести от дома до речки. Рыбку прикармливают и хорошо ловят. Кстати, Дидзис там рыбу наловил. Пакет с собой возьмёте. Почищенная, готовая. Только на сковородку положить. Сам-то он не любит рыбу, а рыбачить – только дай! Мы рыбку не покупаем. Дидзис очень хороший рыбак.

– Поэтому у вас хороший цвет лица! – засмеялся Зять. – Не каждая молодайка столько пашет, так понимает жизнь, любит её, ценит даже в малом. И повеселиться можете, и столько обаяния! Удивительно! Так это всё не растерять, а такая непростая жизнь! Я вижу в вас – Женщину!

– Спасибо за добрые слова! Приятно!

– Да разве ж мне трудно? Трудно, когда врёшь, а такую правду и сказать в радость!

– Ребята! Есть вариант быстро домчаться до Риги! Соседи едут через Кенгарагс. Универсам «Доле».

– Отлично! Мы там на пятнадцатый автобус и ко мне, пять остановок, – обрадовался Зять. – А завтра встанем и в баню рванём!

– Я уже Ригу стала забывать, за семь лет огородной жизни в навозе, – пожаловалась Хозяйка.

– Я вон четыре месяца отутствовал, дак и то не сразу вспоминается, – сказал Зять.

Женщина вошла, за пятьдесят. Стройная, улыбчивая, в светлом летнем сарафане.

– Знакомьтесь, Соседка! – сказала Хозяйка.

– А мы приехали цветы кое-какие забрать, просто так походить по земле. Вам цветов не надо? – предложила Соседка. – Жалко, замёрзнут. Летом тут интересно. Внуки у нас. Только начинают на русском общаться, а уже их увозить пора. В Германию.

– Цветы нам ни к чему. На свиданки с Дедом не ходим, а свои девчонки далеко. Некому цветы дарить.

Соседка ушла к себе. Дед и Зять оделись, ждали, когда позовут. Рядом большие мешки с гостинцами.

– Вы знайте, – повернулся Зять к Хозяйке, – мы вас любим!

– У тебя сегодня сердечко от радости будет хорошо работать, – Дед поцеловал Хозяйке руку.

Дидзис подошёл.

– Вот! Приехали в гости, а тебя не видели толком! – расстроился Зять.

– На работу отъехал. Вы как тут?

– В целом очень хорошо! Хоть садись и пиши «Идиота», как Фёдор Михалыч, да простит он меня заочно за фамильярность! И такой день замечательный! Вот сейчас дождь к-а-а-к – зарядит на много дней, и будем вспоминать этот тихий день, небо синее. Разговоры наши душевные, расчудесные, под рюмочку для настроения.

– Запросто! До апреля месяца может дождь идти, – согласился Дидзис.

– А всё равно милей других мест. Так я скажу. – Зять улыбнулся. – Сезон закрыли! Ещё один сезон. Слава Богу!

Глава 10. В пути

Дед и Зять долго устраивались на заднем сидении. Наконец-то угнездились. Гружёная легковушка вперевалку пробралась по грунтовке между домишек посёлка, выехала на шоссе, плавно набрала ход. Дорога почти пустая.

Ранний, тихий вечер. Усталость от долгого застолья, серьёзных разговоров.

Дед молчал, придремал. Зятю, напротив, вдруг хотелось поговорить, развеять грустное молчание, но водитель упорно на разговор не шёл.

– Далековато у вас дача, – сказал Зять.

– Так мы жили в Елгаве какое-то время, – объяснила Соседка. – Попали оба по распределению, после институтов. Познакомились. Потом мужа перевели на повышение в Ригу. Решили оставить дачу, не продавать. Привыкли к этому месту. Раньше мама моя приезжала на всё лето. Из Бугуруслана.

– Вот как! – удивился Зять. – А я среднюю школу заканчивал в Оренбурге. С работой отца было связано. Пыльный, южный город. Летом жарко, зимой холодно. В Орском аэроклубе прыгал с парашютом, хотел лётчиком стать.

– Знакомо. Я теперь не смогу там жить, – погрустнела Соседка. – Вроде тянет в родные места, а приедешь, через неделю – скорее назад. Прикипели уже к Латвии. Здесь дочка родилась, внучка. Всё здесь теперь. Язык знаем, но натурализоваться что-то не тянет. Так нормально. Оставляем возможность прокатиться на родину. Только вот теперь сложно стало к нам приезжать из России. И реже стали ездить к ним в гости. Визы заказывать надо. Много мороки.

Дед и Зять вылезли на остановке возле универсама «Доле», поблагодарили.

Распростились.

Глава 11. У Зятя

Перед самым подъездом Дед вдруг оступился, начал медленно заваливаться на сторону. Зять едва успел его подхватить.

– Что-то, вишь, с ногами, – повинился Дед.

– Это знак, ночуешь у меня. – Стало Зятю отчего-то тревожно, но не мог он объяснить внятно, почему.

– Жаль, Астриса будет меня ждать, надо бы её покормить. Да уж теперь домой не поеду, останусь у тебя.

– Она к тебе тянется. – Зять сумки разбирал на кухне, продукты раскладывал.

– Ей нет больше нигде спасения. Она же ни с кем в нашем доме не знается, не здоровается. Всем должна, а не возвращает. Сложный человек.

Мы с ней сперва грызлись. Она начнёт спорить, вспыхнет, как старник-трава на ветру, выскочит на лестницу, да ещё ногой в двери как даст! Со всей силы. Сейчас совсем стала другая. Позвонит, спокойно всё, придёт. Хотя о любви с ней нечего говорить, не такая она женщина. Но поболтать она лю-ю-ю-бит. Знаешь, как – одна, молчит долго, потом хочется поболтать. Женщина. Не с кем. Соседка моя, напротив, так у неё мама парализована. Помыть лежачую надо, и переодеть, и накормить. Она сунется к ней, а та говорит – некогда. Катрина наверху, сын полицейский у неё. Там иногда денег перехватывала. Да, видно, сын что-то сказал, рассорились они сильно. Спросила его: ты обиделся? Нет, говорит, у мамы что-то с головой случилось. И не дружат теперь. Опять Астриса одна осталась. Вот и идёт ко мне. Телевизор включу, смотрит. Московские программы – обожает. Смотрит, удивляется. Латышские смотреть перестала. Говорит, одно вранье передают! А все врут – я так скажу. И те, и эти.

Да и пусть смотрит, что она мне плохого сделала? А эти молочные продукты, творог? Две пачки на неделю. Дак я одну пару обуви починю, вот и заработал. Надо же человеческое сердце иметь.

Прошли в комнату. Дед устроился на диване.

– А женщина без мужчины не может, – подытожил Зять.

Дед не ответил. Уснул мгновенно. Зять накрыл его пледом, включил телевизор, звук убавил. Шла программа «Жди меня». Одна история жалостней другой и такие, что никакой изощрённый разум бывалого сценариста не выдумает.

Зять тихо всплакнул неожиданно для себя, но переключать не стал.

Люди рассказывали, заслоняясь фотографиями, делились своими печалями.

Дед встрепенулся, зевнул. Заметил слёзы, встревожился:

– Что случилось?

– Да вот, передача. Разметало всех во все земные пределы. Никак не собраться вместе. Родственники ищут друг друга, мужчины ищут женщин, женщины мужчин.

Дед сел, пух седой на голове ладонью пригладил, видно, вспомнил, на чём остановился перед сном.

– Мужчина, если он нормальный, тоже не может без женщины. Природа же не зря такое разное создала. Каждому свои права, льготы. Я Астрисе говорю: мужчина тебе нужен! А она такая характерная, не подходи. Я даже к её руке не могу прикоснуться. Как дикая коза становится, глаза белые, а я так спокойно. И не прикасаюсь. Ходи, горбатая, мучайся. Чепуха.

Женщина сама приходит. Выбирает мужчину и приходит. Это только кажется, что ты её выбрал и позвал. А раз пришла, так и отвечай за неё. Радуйся, что тебя выбрала.

– Медаль тебе надо дать «За добросердечие».

– Вот и Хозяйка мне так же сказала. А кто нам поможет?

– Правительство.

– Астриса теперь убедилась в своём правительстве, кто они такие. Говорит, надо всех в тюрьму, а деньги в казну!

– Вот она, идеология нищего пролетария – отобрать и поделить! А кричали… Вот кто враг-то! Внутри страны, а не в Москве!

– У неё подруга Милда. Квартира большая, три комнаты на первом этаже. В колодец двора окна выходят, в стенку упираются. Всё время надо электричество жечь. Только собак держать. Лежит Милда под одеялом, слепнет в этой квартире. А всё равно платить нечем. Сын отказался, больной, у него своя семья, прости, мама, помочь тебе не могу. Пенсия маленькая, работы не найти. Лежит она и думает: надо выбирать – или хлеба купить, или за квартиру заплатить? Хозяин подал в суд, на выселение. Астриса приходит ко мне, спрашивает – её и впрямь на улицу выселят? А куда же ещё? Посоветуй, что делать? Я ей говорю – возьми к себе, вдвоём вам легче будет отбиваться, и жить веселей, всё ж таки подруги. Две пенсии – не одна. Вот она сейчас бегает, готовятся к новоселью. И много сейчас таких. Раньше стремились побольше квартиру занять, а теперь платить нечем, вот и уплотняются.

– Да и хозяин – Милду выселит, а кто у него такую квартиру купит? Кто туда пойдёт? Тут хоть что-то он с неё брал, какие-то копейки, а теперь пустовать будет. Хозяина штрафовать, забирать, ремонтировать, сносить? Вон сколько уже пустует домов, под красивыми сетками запрятаны. Нарисованы красивые фасады на тряпках. Мыслимо ли прежде было такое услышать про нас?

– Она теперь про русских ни звука! Говорит, русские спасители!

– Неглупый ведь человек. Два высших образования. Их зомбируют латышской прессой, телевиденьем. Они же в массе своей не смотрят другие передачи – на русском ещё кто-то из старшего поколения глянет, а на английском не все могут. Вот ими и манипулируют вовсю, этой массой.

– И разочарование большое у многих латышей. Дидзис, возьми тоже. Юрист, высшее образование. Хороший мужик, а как коснись разговор про власть, такой становится злой. А он же не злой сам по себе! Я тут иду мимо банка, очередь огромная. Ещё один банк завалили, угробили. Дело ясное – чтобы растащить оставшиеся деньги. Спрашиваю, что, получили проценты? Смеётся кто-то, а кто как на врага глядит. А мне не страшно! Мои деньги всегда при мне, копейка в кармане другую догоняет, но только я один для неё банкир.

Надо народ любить, и народ тебя будет любить. Конкретных людей. Соседка сверху пришла, плачет: муж умер, как жить. А мне туфли принесли. Добротные такие, ну не модные. Говорю, померяй, может, подойдёт? Обулась – как влитые! Они же мне так достались. Что я, с неё буду этот лат брать? Ушла довольная.

– По-соседски, понятно. Видишь ли, Дед, правительство придумано для того, чтобы мы могли делегировать часть своих проблем министрам, президенту, чиновникам. Если есть государство. А если одно название, значит, и правительства нет и нечего требовать того, чего нет. Вот люди и находят друг друга, помогают, как могут и чем могут.

– Люба прибегает, с крайнего подъезда: Мишке плохо, мужу. Я бегом. Парализовало. Я его знал с первого дня на ВЭФе, в одном цеху работали. С пятидесятого года. Умелый такой, споркий в руках. И парализовало его. Ах ты, беда! И что? Надо его мыть-купать хоть раз в неделю, а Люба не в состоянии, изящная такая женщина, а он же тяжёлый, как куль с пшеном, обмяк от инсульта. Вот ходил к ним. Клеёнку подстелить, простыни сменить. Ухаживали по-человечески. Почти год. Дети Мишкины приехали, сдали в дом престарелых. Года там не побыл и умер. Там долго не живут, на казённой каше. А Люба переехала. Квартиру разменяла на меньшую. Я тут как-то привёз полные руки помидоров, яблок, позвонил. Приехала, чай попили, посидели. Снабдил её. Уехала довольная.

– Да, семья важное дело! Как воспитают с детства.

– Ты вот возьми Астрису. Мать, отец её любили, к кастрюлям-сковородкам не допускали, так она и супчик не в состоянии себе сварить. Простой молочный супчик. Муж от неё сбежал, не выдержал такой жизни. И всё такое важное с детства. И помыть, и накормить, и поговорить, и приласкать вовремя! Это же всё скоро закончится. В школу на руках не понесёшь уже. И так распределить строгость и любовь, чтобы не разбаловать. Чтобы слушался и уважал. Детская педагогика жизни. Вон на улице другой раз: кричит ребёнок, падает на спину, чего-то требует! Это уже плохо. Крайность. Что-то тут не так. Упустили.

– Есть у детей такой период. У одних проходит, у других на всю жизнь затягивается.

– А я хочу всем здоровья! Я-то вот в войну сильно подорвал здоровье. Но стараюсь держаться, а так бы давно ноги протянул. Если бы лёг и ничего не делал. Я как-нибудь при тебе разденусь до трусов и покажу свой комплекс, что я делаю.

– Ты рассказывал.

– Рассказать – это одно, а показать надо. Комплекс упражнений с ногами, плечами, позвоночником. Может тебе в дальнейшем понадобиться. Массаж и физзарядка. Часа полтора выходит каждое утро.

– Оставайся у меня, Дед. Куда ты на ночь глядя поедешь.

– Я у других не высыпаюсь. У тебя диван очень жаркий. Дома я развалю-ю-ю-ю-сь! Никаких дурных мыслей. И людей дурных вокруг меня нет. Я их перевоспитал! А перевоспитал очень просто – собственным примером и терпением. Вот Астриса. Сидит, болтает. А её вполуха слушаю. Хорошее принимаю, дурное в голову не беру. Мимо пропускаю.

– Может, всё-таки останешься?

– Надо ехать. С утра есть работа.

– Поезжай, раз так решил. Не спеши, за автобусами-троллейбусами не бегай. Прибудешь домой, позвони.

Про автобус Зять напомнил неспроста. Семь лет назад Дед вот так же ушёл домой. Вечером не позвонил. Утром Дочь безуспешно звонила ему, потом переполошилась, сорвалась, поехала. Что-то подсказало ей, что надо это сделать. Дед и впрямь попал в беду. Накануне добежал до автобуса на остановке, а дома случился инфаркт. Лежал в проходе на кухню, сердце болело остро, боялся шевельнуться. И Дочь приехала очень кстати и Деда спасли.

Вскоре позвонил Дед, сказал, что доехал без приключений.

Зять послонялся по дому и лёг спать.

Попытался читать, но вскоре сморили усталость, свежий воздух, дорога, впечатления, разговоры, и он крепко уснул.

Глава 12. Починка

Дед по обыкновению проснулся рано. Сделал зарядку, завтракать не стал. Надел длинный клеёнчатый передник, тёмный, испачканный клеем и краской. Очки нацепил на нос, дужка пластырем перемотана.

Присел напротив окна, к свету. Низкая табуреточка, сиденье из широких переплетённых ремней. Сам сделал, чтобы долгое сидение было не во вред.

В работе было две пары женских чёрных туфель и кроссовки, и ему очень хотелось их отремонтировать.

Красотки-красовки. Расписные-разноцветные. Модно. С виду – богатые, яркие. Только ноги портить. Всё равно что в банку с кислотой их совать. Сразу вонькие ноги становятся, как ты ни оберегайся. Преет нога, не дышит вовсе. Разлагается, что твой утопленник на дне, высасывает синтетика всю влагу. Ноги белые становятся, бескровные и морскатые.

Расклеиваются они часто. Подошва отстаёт. Дед клеем промазал, оставил немного подсохнуть, чтобы крепче схватывало. Профилактику очертил специальным карандашиком, примерно под размер подошвы вырезал. Газ включил, на сковородке горячей подержал ошмётку профилактики. Кроссовки в пресс зажал, пока подошвы грелись. Потом вынул кроссовки. В туфли колодки вставил деревянные, под размер, тоже зажал прессом. Крепко будет держать.

Хитрят, экономят на фабрике. Надо бы щёчки слева и справа, крой подгибать под всю подошву, сплошной делать, под затяжку. Клеем всё залить. Тогда не страшны никакие лужи. Теперь же делают узкие края щёчек, вода быстро под подошву попадает и в обувь. А при сильной механической затяжке рвётся кожа на стыке с подошвой. Кропотливое дело – заплаточки потом вставлять, чтоб хоть ещё один сезон обувь выдержала. Прежнюю кожу теперь по толщине на три полосы распускают, становится как бумага. Да и химией тротуары поливают, разъедает кожу. Хватает на один лишь сезон, хоть какие бы ни были фирменные и дорогие.

– Два латика есть! – осмотрел внимательно. – Задник надо будет прошить, пообтрепался шов. Это уж потом, когда с туфлями закончу. – Кинул кроссовки в угол.

Клеем намазал подмётки и тоже прессом зажал, склеил. Косым широким ножом края обрезал. Коротко полоснул, привычно отсёк край ровно и точно. Крупной наждачной бумагой обработал, сгладил. Чёрной краской подкрасил. Посмотрел со стороны – вроде бы неплохо.

Каблучки, вечная дамская беда! Доносят, стешут набойку до того, что уж и сам каблук вперекос. Походка меняется. Косолапить начинает, некрасиво. Но как на женщин обижаться. Они же всё чего-то делают, заняты, всё некогда. Женщина – это вечный труд.

Пришлось Деду стачивать, каблук выравнивать. Каблуки-то не ахти какие – полые, только по краям основа, а внутри пустота. Громыхают. Какой… фалафуй изобрёл-придумал? И супинаторы неизвестно из чего штампуют, упругости нет хорошей, плоскостопие наживать, да и ломаются часто. Опять экономия!

Он не считал зазорным, проходя мимо мусорного бака, старую обувь домой принести. Разобрать и полностью на запчасти – супинатор вынуть, мягкую кожу пустить на заплатки. Целая шуфлядка была у него с супинаторами, внизу комода. Подбирал под конкретную пару, не халтурил. А ещё одна шуфлядка была с молниями для обуви. Приличные сохранял, вшивал вручную, денег за это не брал. Только за работу, а самому было хорошее подспорье.

Сплошь да рядом экономия при производстве обуви. Подошвы полиуретановые, ломкие. Вроде лёгкие, а не всегда пластичные. Тонкое дело – химия. Чуть какой компонент неточно добавил, вот и получили брак. И уж если треснет, так надо выбрасывать. Пробовал Дед эпоксидкой заливать трещины, промучился долго, а ещё хуже стало. Не спасти обувку.

Зять ему вечно выговаривал, что с таким добросовестным отношением он заказы потеряет, если долго будут клиенты носить после ремонта. Только не так это. Люди по сарафанному радио друг другу передадут, похвалят и новых приведут. В этом случае Дед делает один ремонт бесплатно, как поощрение за «находку».

Телефон зазвонил. Дед продолжал работать. Кто-то чужой. Свои знают – до двенадцати его не надо беспокоить, работа. Да и кому надо – тот найдёт. Рано или поздно. Если очень надо.

Каблучки выправил, хоть и намучился – не идут гвоздики в эпоксидку, хоть и рифлёные по краю. Гнутся, портятся. А гвозди он сам покупает. Ездит в небольшой магазинчик, набирает самое необходимое на распродаже. Но настоял на своём, и получилось в итоге красиво – гвоздики медные внатяг вошли, долго будут держать. Набоечки углубил слегка, чтобы заподлицо наложились, подкрасил, чёрные точки сверху пометил.

– А вот ещё три латика прибежали!

Улыбался, привычное делал руками.

Голод почувствовал, но пересилил себя, потому что после еды – какая работа. Потянет отдыхать.

Вторая пара была тоже непростая – высоченные каблуки. Как они умудряются ходить на таком гвозде? Он же внутри полый. Трубочкой. Вот и подогнулся. Штырь длинный, саморез-шуруп ввинтил сверху, под стельку пластинку спрятал, чтобы устойчивее нога была. Хорошо, что левша сам. Металлические набойки сменил, точно под размер отыскал в коробочке.

– Ещё три латика. Хороший день! Восемь латов.

Наклеил на подошву бумажки с ценой, нарезанные из старой тетрадки. Вместо квитанций к расчёту.

Поставил чайник, прибрал мусор, подмёл щёткой пол на кухне и пошёл мыть руки в ванную.

Тут уж и чайник засопел, нагреваясь, запел весёлую песенку, настроение поднял.

Немного решил отдохнуть, а уж потом сходить в кафе, две остановки прогуляться. Туфли отнести. Хорошо при сидячей работе. Надо двигаться. Стоит только лечь, так и сляжешь навовсе!

Весёлые женщины в кафе! Фигуристые, молодые, балагурные. Пятьдесят грамм всегда нальют для настроения.

И что-нибудь для ремонта принесут. А это уже хорошо!

Потом он пил крепкий кофе, две ложечки сахара с горочкой. Два бутерброда с печёночным паштетом. Мягкие, из белого батона, аккурат по его шатким зубам. Булочка сдобная, с коричневыми ниточками запечённого сыра сверху. Горчинка вкусная, с хрусточкой лёгкой.

Хороший денёк.

«Счастье у каждого под мозолями лежит» – он был в этом уверен.

И еда вкус имеет особенный, когда поработал.

Глава 13. Обед после бани

Баня недалеко, через светлую берёзовую рощицу пройтись пешком. Воробьи чирикают, вороны кричат. Собак выгуливают.

Знакомая картинка.

Банька маленькая, аккуратная, с бассейном. Хорошо банкеты устраивать, юбилеи и корпоративные междусобойчики. Парилка настоящая, только неудобство – перил нет и ступени высоковаты. Дед один не может на полок забраться, приходится помогать. Однако пар хороший, это всё и решило – стали сюда ходить.

Попарились неспешно, последовательно. Вытирались – даже кожа скрипела от чистоты, как упругие, спелые баклажаны под пальцами.

После бани решили не гулять, поехали к Зятю. Благо проезд у обоих бесплатный.

– Недаром говорится: счастливый, как с бани вернулся! – засмеялся Дед.

– Ты смотри, как мгновенно два месяца пролетело! Стрелой! Опять баня. Мне там, в Ирландии, так её не хватало!

– И я соскучал! Одному тоже не в радость, так-то веселее.

Разделись в холле, прошли на кухню.

Кухня небольшая, белая мебель, не новая, но аккуратная. Столешницы чёрные, с мраморной искоркой. Зять разложил сыр, колбасу, килечку потрошенную, малосольную в масле. Водку достал с дверцы холодильника.

– Вот мы и дома.

– Вчера заехала ко мне Хозяйка с Дидзисом, – сказал Дед, присаживаясь у окна. – Причёска такая высокая, красивая! Без этого женщине нельзя. Иначе любить не будут. Ни муж, ни окружающие. Да и сама себя возненавидит. Сказал ей, а она смеётся, довольная.

– Женщина без любви не может! Она же для этого и создана. И придумана. С лёгким паром! – Поднял рюмку водки.

– Бывай здоров! Пар хорош!

Выпили. Стали хлебать супец.

– Тут вот язычок говяжий, заливной. Пробуй, кушай, – сказал Зять.

– Вкусно! Много всего, а оставлять нельзя! Это будет неуважение и к еде, и к хозяевам. А ещё рассказала Хозяйка, что были в гостях у сестры Дидзиса. Маленькая такая, а вредная, сестра-то. Хозяйка её осуждает за то, что у сына внук родился, а они никак не общаются! Нет бы женщине помочь с малышом. Так нет же! Глаз не кажут ни один, ни второй.

– Чего же они не поделили?

– Трусы драные! Не знаю, что они там не поделили. Сын вроде нормальный. Я ему сандалии починил, он мне десять кило картошки прислал. Мне больше и не надо! Чего ей потом глазки выковыривать.

– А вот твоя дочь, Дед. Она такая сдержанная внешне. Я даже не ожидал, что она так внучку полюбит. И сразу.

– И мы тоже вашу дочку сразу полюбили и лелеяли, как могли, берегли. А правнучка, чем дальше, тем лучше будет. Она и счас-то вон какая красавица. Моя правнучка! Ого! Сразу на рай я теперь могу претендовать, дожил до правнучки. Только надо сил набраться, дождаться, когда приедет, насмотреться на неё, любимицу.

– Живи всем на радость! Ты закусывай, вот пирожочки маленькие со шпеком, – Зять разложил по тарелкам жареную картошку фри, – водочку давай допьём. Маслины без косточек очень хорошо. Бери, закусывай.

– Куда ты! Столько еды! Я же не лошадь!

– Да всё туда, на здоровье.

– Она же так привыкнет, правнучка моя, к бабушке. Они целый день там вдвоём.

– Жена сказала: мама сидела с нашей дочкой, теперь я должна долг вернуть. Они крестили в католичестве внучку и дали ей второе имя. Так принято.

– Какое?

– Тёщи моей, жёнки твоей. В память останется имя.

– Вот как? Это хорошая новость!

– Когда наша дочь поступила в университет, мы эту квартиру в банке заложили, чтобы учёбу оплатить. Такая кувалда над головой этот кредит. Валили туда, валили. Только счас начали дышать более-менее. Банк – организация циничная и безжалостная. Хотя все улыбаются, встречают. Но – никаких поблажек! Денег принёс? Тогда улыбнёмся, а теперь иди, дальше ищи денег! А не нравится, не ходи тут, не топчи блестящий паркет.

– А я и не знал. Догадывался только. Про кредит ваш.

– Давай, Дед, чай пить. Специальный состав – боярышник и мелисса. Успокоительный чай. Да вот ещё по рюмочке! У меня немного рому есть, тёмного, кубинского. С чаем очень ароматно.

– Канееешна! Мы же дома! – Дед громко высморкался в белый платок.

– И запеканка творожная очень даже кстати. Чего одну воду гонять. Хоть она пять раз полезная.

– Дак не лезет уже. Ты меня прости!

– Ничего! Раздайся, брюхо! Место должно найтись! «Любовь нечаянно нагрянет!» – пропел Зять.

– Хорошая песня, – одобрил Дед, – умели раньше песни придумывать, чтобы все пели, а не один со сцены сам себе хлопал.

– У меня наверху малец наяривает на пианино! Сперва сильно доставал «собачьим вальсом». Счас уже можно и послушать. Давай по рюмашке и спать! После бани.

– Вкусный продукт, – Дед поставил на стол рюмку, – вот только за границей всё равно делают лучше. Российская водка грубоватая, агрессивная.

– Спирт водой набодяжил, вот и водка. Крутки левой полным-полно. За границей делают для людей, а не для плана. Не обалдуи какие-нибудь, сорвать банчок на раз и смыться.

– Хозяйка в гости приглашала. Скучно ей там одной. Соседи, ну что они? Он больной, туберкулёз. В больнице лежал много. Ничего не делают, ходят по травке. Я приеду, так они меня просят смородину собрать, крыжовник с кустов. Хозяйка их тоже жалеет. Варенье, фрукты-овощи разные подаст другой раз. Они и рады. Бывает, я им косточки подвезу. Поддержать.

– Ты, верно, в детстве сильно голодал?

– А как же? Голодал! В партизанах очень голодал. По двое суток не ели. После белой берёсты, на изнанке, есть такая коричневая мякоть. Варили и ели. Конина – о-о-о-о! Деликатес!

Молча пили чай.

– На днях звонит какая-то женщина, – сказал Дед. – Вы какой веры? – А вы? – Протестантка. – Я говорю ей, что мне это не надо, а она: да вы послушайте. И давай про бога, про веру, про чёрта-сатану – А как вы меня нашли? – По телефонной книге. Наобум. – Я, говорю, с чем-то согласен, но в целом… такая техника сейчас выдумана, всю атмосферу сбурлили и нет там никакого чёрта-сатаны. Я на эту тему говорить не хочу, я православный – Но я бы хотела с вами встретиться. – Хочешь? Давай в понедельник. Может, чего-то нового расскажешь.

Но протестантов я знаю. У меня в цеху была диспетчер. Метнулась из православия в протестанты. И тут иду как-то, а она дворником работает. Говорит: побывала в протестантах и ушла. Только деньги жмут из людей. Одна, посоветоваться не с кем. Надумала себе глупостей в голове. Дочка в Мурманске жила с внуком, а потом они в Ригу перебрались. Внук чего-то захандрил, дочка больная. Инвалид детства. Мужа нет, живут кое-как, впроголодь. О чём правительство думает?

– Язык надо знать.

– Надо заниматься. Да только я их с войны ненавидел! Оголтелых… которые.

Я это к чему вспомнил? Я когда эту бабу спросил про религию – кто такой чёрт на земле? Откуда? Она говорит что-то про небо, ерунду всякую, а я ей сказал, что самый большой чёрт на земле – это Гитлер. Он хуже дьявола. Так уничтожал людей! Как мух истреблял. Всем нациям досталось. Так что, говорю ей, твой чёрт книжный, а этот наяву был дьявол. Она говорит: интересно вы рассуждаете. Конечно, я же ничего не придумал, всё из жизни.

– Сижу я как-то дома, к вечеру дело, в квартиру позвонили, – сказал Зять. – Отвечаю через дверь: «Картошки нам не надо». Знаешь, развозят, трудную копейку крестьяне складывают. А мне отвечают: «Отопритесь, пожалуйста, мы не злодейки, верующие мы». Голоса женские. Открыл. Стоят три женщины. Знаешь, такие, богомольные. В косыночках, юбки тёмные до пят, сандалии какие-то несуразные. Их сразу видно. И спрашивают: «Как вы думаете, добро победит зло?» Я вот до сих пор их вспоминаю.

– И что решил?

– День на день не сходится.

Глава 14. В гостях у Деда

Дед был рад его приходу. Печенье выставил, любимое, «Парное молочко» называется. Чайник вскоре закипел.

– А ты говорил, что свисток не работает, – сказал Зять.

– А вот видишь, заработал!

Чайник был новый. Предыдущий раскалился на плите, пока Дед обувь чинил, увлёкся, не услышал. Чайник стал тёмно-коричневым, эмаль с треском облетела, хрустела на зубах, как его ни мыли, да и вид уж больно туристический, костровой. Пришлось выбросить.

И Зять купил сферический, хромированный, со свистком.

– Совсем плохо у Деда со слухом стало, – подумал Зять и спросил: – Как дела?

– Слава богу, у нас всё в порядке. Ко мне вчера Хозяйка заезжала с Дидзисом. Посидели, кофе попили. Отдал ей фотографии. Те, что ты делал, с закрытия сезона. Очень тебя благодарила. Мы тут с ней однажды зашли в фотоателье, решили для себя сделать портрет, двойной. Чтобы втайне любоваться друг другом.

– А почему втайне?

– Не Дидзису же показывать. Пришли туда, нам говорят – двадцать четыре лата две цветные карточки. Мы развернулись и ушли. Откуда такие деньги.

– Мы когда у неё в гостях были, она встала, поцеловала тебя, и я всё понял! Вы же оба такие заводные, весёлые. Жизнелюбы – вот вы какие. Да ведь она же тебя любит, Дед! Я не мог ошибиться!

– Любовь от возраста не зависит! Я уже думал об этом. Ну, сколько я проживу? Хотя и одним днём жить тоже плохо.

– Как говорил гениальный Моцарт? Даже если осталось полчаса жизни, не поздно её переменить! Ты не подумай, что я – пацан, чему-то тебя учу, Дед. Но вот раньше ты мне рассказывал, а теперь я побывал у неё в гостях, на её поляне. И мне явилось откровение.

– Я когда приезжаю, она всегда накрывает необыкновенный стол и садится рядом. И так, заботится, звонит, спрашивает – как я тут? Она меня прежде на день рождения приглашала. Выпью пятьдесят грамм и домой. Жена тогда уже сильно болела.

– «И время над вами не властно»!

– Так получается. А Дидзис, это так, подстраховаться. Имущественный интерес. Но они мне крепко помогают! Они же мне как дети – по возрасту. Такое не каждый в жизни имеет! Прости меня. От тебя тайн нету. Тут приезжали недавно. Сумка, коробка. Ах, ты! Хозяйка! Люди… любовь! Солнце взошло! Всё уважительно! Ну как не любить – навстречу! Расцеловался, а от неё, как от печки, такой жар изнутри нагнало! Веришь – аж… встал у меня!

– Видишь как – начинается с любви, а всё равно заканчивается имущественными делами, денежными. Может, быть правы те, кто говорит, что с этого надо начинать, чтобы в старости не было споров? А уж любовь и сама придёт к концу жизни. Вот что интересно!

– Она из Риги собралась уезжать, меня пригласила помочь. Уже и фургон подогнан, люди собраны. Я ей говорю – не уезжай. Она вот до сейчас ещё мои слова вспоминает. А Дидзис хотел её посадить в фургон. Она отказалась, поехала с братом Дидзиса в легковой машине. Королева! Дидзис её не любит. И говорит ей, что не любит, да деваться некуда, вот что. Он сильно её домогался. И завлёк. А потом начал измываться. Пить, скандалить. До драки дело доходило.

– Может, ему стыдно, червяк его гложет, и он ушёл, когда мы приехали? Осенью, помнишь? Постеснялся и чеснок выдумал сажать?

– Чёрт его знает! Угрюмый бывает. Я приеду, тепло – стол на улице накрывается, под яблоней, а холодно, так дома. Сядем с ней рядышком, разговариваем. Он уйдёт куда-нибудь. А уж когда мы вместе были, она сердечко своё раскрыла. А налей-ка по полрюмочки!

– Она мне сказала, что Дед не позвал, пришлось за Дидзиса замуж идти!

– Так и сказала?

– Конечно! Я же не сам выдумал.

– Всё упущено! Таких женщин мало на земном шаре. Может, вообще одна. Вот я теперь голову ломаю – промолчать или намекнуть ей при встрече?

– Тут уж я тебе не советчик. Сердце своё послушай.

– Это она же тебе говорила. Скажет потом – Зять у тебя болтун.

– Ты меня-то не сдавай. Разговор заведи, а там дальше по обстановке. Пригласи в гости.

– Женщины ценят внимание. Скажет – вот, ждал меня. Порадуется.

Выпили по рюмке.

– Ты что, расстроился, Дед?

– Немножко расстроился. Получается, что я её обидел. Невнимательно себя повёл. Хоть бы она намекнула, что ли. Мы бы тогда и жизнь по-другому вели и… политику. Семейную. А что она его не любит, это факт. Сколько он ей говна сделал!

– Ты же знал!

– Так и что? Уводить буду?

– Они же были тогда не женаты.

– Так ведь они семьёй жили.

– Мало ли кто сейчас живёт в гражданском браке. Надо было спасать её, увозить от него. Вы же оба всей душой навстречу друг другу! Это же твой человек. Значит, ты должен был взять ситуацию под контроль и сказать – пошли со мной. Принять командование на себя! Остальное не важно!

– И дочка её ко мне хорошо относится, любит меня.

– А может, она и не зря приезжала из Америки? Ближний свет, расходы какие! Ты об этом-то не подумал? Перед тем, как принять окончательное решение, попросила дочку прилететь.

– Вполне возможно. Мы на эту тему никогда не говорили. Когда мы вместе с тобой были в гостях, я что-то почувствовал, а всё не получалось поговорить по душам.

– Может, и зря. Ты бы мигнул, я бы погулял по саду. Или меня раньше из Дублина позвал. Я бы мухой прилетел ради такого дела! Сказал бы – всем стоп! У меня жизненный вопрос! И мы бы поняли правильно!

– Эта глупость от возраста. Был бы моложе, я бы по-другому развернулся! Решительно! А теперь – старик! Астриса! Соседка! Ходит тут…

– О как она тебя пригвоздила! А ты и расслабился! Руки опустил. Может, она тебя тоже любит, только по-своему. Блины-оладьи ей печёшь, за кефиром бегаешь.

– Не знаю. Мы с ней по первости грызлись, как кошка с собакой. Сейчас придёт, сядет у телевизора. Я по дому разное справляю, носки стираю, ещё что-то. Она кричит, что ты там возишься, бросай, иди, посиди рядом. Только сразу её предупредил – про политику ни слова! Чай пей, кипятка не жалко, но про политику мы расходимся! Она националистка, а я другой.

– Ты, Дед, со своими женщинами разберись! Легкомысленный образ жизни ведёшь! Если бы ей было всё равно, чего бы она сюда топталась в день по три раза?

– Я это чувствую, но вида не даю.

– При чём здесь политика, национализм? Ты мужчина, она женщина. И чего ещё надо?

– Да как это? Придёт и зудит на ухо – вот русские пришли, русские такие, русские сякие. Дёргает мне душу. Почему, говорит, ты столько лет живёшь в Латвии и язык не выучил? Насмотрится латышского телевизора, придёт, что твой дракон! Шипит, только что ядом не плюётся, и негодует. Дым коромыслом из носу, как из трубы зимой! Я говорю – когда мог, не надо было, а сейчас уже не смогу. И изучать не буду. Потому что вы русских не любите, почему я должен учить язык людей, которые меня не любят?

– Ну вот они-то, уважают не уважают, а русский знают.

– Это кто постарше. Им без этого нельзя было никак.

Молодые уже и губой не пошевелят на русском ответить.

– А русскоговорящие спокойно на латышском разговаривают.

– У них и закваска другая, и жизнь другая. Это всё сделано правительством. Они друг перед другом выкомариваются, политики, кто из всех латышей самый-самый латыш. Вот они этим самым разделяют и командуют через власть. Гнусное дело!

– Они себя ощущают как в крепости. Со всех сторон окружили, и надо спасать самое дорогое – язык. Только вот хочу напомнить – русская интеллигенция подписала в девятнадцатом веке петицию царю, чтобы здесь ограничили применение немецкого языка, а на первые позиции выдвинули латышский. Спасали язык! И за триста лет царского присутствия ничего с ним не стало. Наоборот!

– Я на это не посягаю, но если меня уважают, и я буду уважать.

– Нас, помню, похватали, кого поймали, в эшелон и на ликвидацию последствий. Пятую графу не уточняли. Мы сразу в Зону поехали, в Чернобыль. И радиологи наши, кто хоть что-то знал, Гунарс, Вайрис, Гунтис… пока ехали трое суток, чему-то научили, с дозиметрическим прибором работать. От этого жизнь зависела. И смерть, между прочим. Выжили слава богу.

– А я всё думаю, как приглашу Хозяйку, как она обрадуется! Я сейчас как в волшебное зеркало смотрю – вот она лезет в подвал, вынимает варенье, соленье, вино. Собирает мне гостинцы в корзинку. Только главный гостинец – она сама. Ты понимаешь!

– Я вот что подумал. Если эта женщина так о тебе печётся, волнуется, гостинцы возит – и как ты не понял, что она к тебе неравнодушна?

– Да, конечно, заметил, но что я могу сделать? Мы вот меняемся продуктами.

– И ты решил – ничего личного! Только обмен. Бартер, так сказать!

– Расцелуемся при встрече-расставании. У неё такая ласка ко мне. И только – вот покушай это, вот покушай то. Я ей говорю – не лошадь же, столько съесть. И сидит рядом, как за ребёнком, следит за мной.

– Ты-то понимаешь, что есть искра между вами? Человеческая.

– Кане-е-е-шна! Как без искры! Тут ко мне одна лезла, вдова знакомого сапожника. И даже открыто об этом говорила. Я ей ответил – у меня есть квартира, у тебя есть квартира, но не в этом дело. Дело в человеке. В любви. Вот я лягу с тобой, и мураши по спине не побегут от радости, я же тебя не люблю, и как нам после этого сладость найти в таком существовании? А зачем это всё тогда? Женщина сильно может обидеться, если мужчина ей пренебрегает, а когда сделает своё мужское дело – она как шёлк!

– Никто ничего нового не придумал!

– Всё как прежде осталось – природа науку одолевает!

– Кто-то не чужой, тёплый, должен тебя погладить, сказать хорошее слово, которое никто не скажет больше, улыбнуться. Что за радость тискать силиконовые титьки? Ботокс сплошной на морде? Купи уж тогда куклу резиновую И кто от этой резины родится? Гуттаперчевые, бесполые дети?

– Нормальное уродится только лишь от нормального. Я с другими на эту тему и не говорю.

– Почему?

– Скажут – ты дурак! Старый дурак! С Астрисой заговорил, а она говорит – ты дурак! Ну? Педагог!

– Пророков не все понимают, а им ведомы вещи запредельные и простые в своей важности. Суетливые, пустые люди гонятся за какой-то мишурой второстепенной.

– Русский человек терпеливый до невозможности. Отдаст последнее, простит, если ты человек и по-человечески с ним. Зато потом не остановить! Ты вот это пойми, не заводи ситуацию в густой туман, в пургу. А я кое-что видел. И в тыл ходил за линию фронта, и эшелоны под откос пускал, которые в Сталинград шли. Мне же и медаль была дадена – «За оборону Сталинграда», партизану! И рядом со знаменем части сфотографирован. Старшина был из Башкирии, справедливый, душевный, старше нас. Шалимов! А друг – брянский, Иван Палыч. Орден «Красной звезды», медали «За отвагу», «За боевые заслуги». Я был командир отделения, сержант. У меня было три таджика в отделении. Страшно ненавидели свинину. Но такие проворные. Чего только не доставали. Даже водку. Откуда? Баранину, медвежатину. Принесут втихаря, Вечером, после отбоя. Так все разбрелись они по свету, кто куда. Сослуживцы мои. Демобилизовались мы тогда, на корабле «Балхаш» вывезли нас с Камчатки. Во Владивосток. Нас шесть человек с одного подразделения. У меня уж восемь лет военного стажа, как ушёл в партизаны, так всё и воюю, воюю. Устал до смертного обморока. А зима тогда была крепкая. Морозы страшные, декабрь. Шинелишки старые, что решето, прожжённые, куцые. И товарняк продувной. До Хабаровска дотянули, я собрал деньги, пятьсот рублей, пошёл к начальнику вокзала. На стол хлоп эти деньги. И в поезд «Владивосток-Москва» шесть билетов сразу же получил. В Риге снег по колено, мороз! Я к сестре. Она дворником работала. Она говорит – ничего, я тебя пропишу. У меня справка партизанская, документы в порядке, сразу прописали. Соседнего участка дворничиха помогла устроиться на работу, на ВЭФ. Всё сразу и получилось…

Приняли меня учеником на производство. Резчиком, всякие детали изготавливать. Люди вокруг, знакомимся. Кто-то улыбается, кто-то сторонится. Совсем немного времени прошло – один повесился, ещё один повесился. Оказались, пособники эсэсовцев. Когда выгнали немцев, остальные разбежались кто куда. А НКВД их нащупало, и они испугались кары, повесились.

На резке я поработал немного. Начальник вызывает, говорит, переводим тебя на штамповку. А это уже повышение и зарплата больше, но работа легче. Через короткое время опять вызывают, переводят на другой участок. Учеником слесаря-инструментальщика. Он мне ничего не показывает, говорит – посиди, сам вначале подумай, как это сложить, помозгуй, как лучше сделать. Я это потом оценил, правильно он делал. Часами голову ломал, сидел – штамп должен рубить, а не рубит. Почему? И так втянулся, интересно стало. Бригадир вскоре говорит – он по уровню меня обошёл! Не зря я пыхтел.

Начальник цеха приходит, Новиковский. Мастер участка умер, и меня на его место. Как я упирался: тут ответственность такая! Йёхты! Ничего, говорит, ты справишься! А директор завода, Гайлис, прекрасный человек. Не хватает рефлекторов, говорит, катастрофа! Предлагают мне это делать, хотя бы временно. Но я такой человек, если встал, то должен сделать как надо. Участок работал в три смены. Мастер один. Чтобы круглые сутки не торчать на работе, я должен задание давать двум другим сменам. И вроде бы пошло, наладилось. И до чего я доработался, что рефлекторов стало в избытке, некуда девать.

Работу наладил, но столько времени там, в цеху нахожусь. Прихожу поздно домой, а уже семья, дочка маленькая. В пять утра встаю, в семь уже на заводе, и до десяти вечера, пока другой смене всё растолкуешь. И проверить, что две смены сделали. Настаиваю – надо меня заменять, я задание выполнил, хватит, подбирайте человека, сколько можно так работать. Нет, отвечает начальник цеха. Ты очень ценный работник, все задания до ума довёл, всё производство. И тогда меня с четвёртого цеха в девяностый. Новый корпус отстроили. Огромный, светлый.

Другая технология, и я это всё должен был освоить. А производство-то идёт своим ходом, не остановить. Надо на ходу учиться, от и до овладеть. Приходил опять пораньше, мои ещё спят дома, а я, мышкой, бегом на завод.

Начал пить! Никому ничего не говоря, прихожу, «галошу», спирт технический, приносят из седьмого цеха, и давай! Вонючая, противная дрянь, а пил! Как не сдох? Вдруг приказ! И что там, до сих пор не знаю. Начальник цеха, лучший друг был, такой приказ издал, уволить.

И меня сняли, а приказ не показывают. Сняли и сняли. И всё. А жену все спрашивают – за что его так наказали? Такого пахаря! Она и сама не знает. Какой-то страшной силы приказ поступил.

Начальник цеха переводит меня слесарем-инструментальщиком пятого разряда. И я, дурак, согласился, хотя мог спокойно работать по шестому разряду. Я промолчал тогда. Начал спокойно работать. Работа нравится, дело знакомое, по расписанию, не надрываюсь, как лошадь. И деньги хорошие зарабатываю.

Вдруг он меня домой, в гости пригласил. Который приказом со мной разделался. Прихожу, а там его друг сидит лучший, с детства они дружили.

Я, говорит, на тебя надеюсь, что ты меня не подведёшь. У меня сложилась одна идея, и возможность для этого есть, только нужна твоя подпись. Что я был в партизанах с такого-то по такое-то, в Ленинградской области. Подтвердить. И бумажку подтискивает. А он же там и близко не был! Я говорю: знаешь что, этого сделать не могу. Почему? Во-первых, я воевал в десятой бригаде, Калининской, а тут Ленинградская. Это же документ. Если комиссия, меня на виселицу поволокут. Ты что!

Пришёл домой, расстроенный совершенно. Жена, царствие ей небесное, спрашивает, что случилось. Я рассказываю – так и так. Она говорит – правильно сделал! Шкурам этим поддаваться нельзя. Она же честный человек. Прямой.

– Это когда ты с синяком пришёл, всклокоченный?

– Нет! Не помню, вроде бы не цапались тогда.

– Ты рассказывал, что с тобой работал какой-то хмырь, гимнастёрки гладил в Ташкенте. Помнишь? У которого орден Отечественной войны первой степени, а у тебя второй, потому что не ранило тебя ни разу. Так вот он предложил сделать тебе тоже орден первой степени. Как и себе, за деньги. Ты на него накинулся. И вы подрались.

– Уж и не помню вовсе! Забыл. Да и ладно об этом. Счас уже нет той злости. А тогда этот начальник цеха нашёл какого-то человека, как уж они сладили, не знаю, подписали его бумажки. И дали ему «Запорожец». Поганому чёрту!

Потом он умер. И Бог с ним. Провожали его во Дворце культуры. Гроб установили для прощаний. Всё в красной материи. Я не пошёл, жену послал, а сам не пошёл. Вдова спрашивает – а где твой-то? Моя чего-то там придумала, отговорилась. Я сейчас не вспомню, женщина, знаешь. А я сказал себе: пошёл он на х… чтоб я его поминал, паразита. Хоть и мёртвый, чего уж. От гад был. Приклеился к участникам войны. Гадина! Я в этом деле строгий! Если голодный, дам хлеба, неважно, кто ты, а вот это не трогай! Так он и ушёл, начальник мой, помёр. Как ни ставил себя высоко! А я не такой. Стою на линии и буду стоять! Враг не пройдёт. А война ещё и не думает заканчиваться. Вон как – полыхает с разных углов!

– Ты такие вещи говоришь, простые, но запредельно важные. Мне с тобой очень интересно. Как с ровесником.

– Тут как-то приходили перед праздником фотографы. Расспрашивают – где ты был, что ты? Я, говорю, много не сделал, не самый главный был, но за один важный эшелон, с живой силой врага, могу честно доложить. Это же не то, что ты с винтовки убил кого-то, там столько было жертв. Долго выбирали место, прикидывали. И щас – под откос их шуранули! Пятнадцать вагонов. Потом донесли, что на Курскую дугу скрытно гнали тот эшелон. Сколько же людей мы оберегли!

Рельсы подрывали, мосты. Ребята в засаде, у меня сорок килограмм взрывчатки, я под мост. За линию фронта ходили за боеприпасами, взрывчаткой.

«Языка» брали. Про это в газете написали.

А кого схватим? Чёрт его знает. Лотерея. Нам разведка доложила – в Кузнецовке, пять километров от Себежа, будут пьянствовать немцы, деньги получили. Приходите во столько-то часов. И как раз удачно: последний дом, дальше огороды, лес. И спрятаться можно, и подойти скрытно.

И вот мы подошли к пяти, по лесу подошли. И себежские ребята, агентурная разведка, машут рукой – пока нету гостей. Мы затаились, трава высокая, июль. Как и нет войны, такая благость. Смотрим, заходят трое. Все в немецкой форме. Хорошо! Надо подождать, пока подопьют, разгуляются. Через полчаса наш человек вышел, машет – пора. И мы сразу в двери. «Хэнде хох»! Один сидел в углу, другой посередине, возле окна. Потом оказалось, что один из них – чех, мастер на железной дороге. Другой – комендант Кузнецовки. И полицай. Я вышел, встал у окна – мало ли что, прикрыть. Слышу выстрел. Это недаром, думаю, что-то там случилось.

Оказывается, у нашего Кирьякова снято было с предохранителя, и когда они от стола дёрнулись навстречу, сразу коменданта наповал. А полицай и чех руки подняли. Часовой ничего не услыхал. Хозяйке сказали, минут через десять кричи – караул, партизаны. В лес их поволокли, а там уже подвода стояла у нас. И вперёд, выноси, лошадка, не ленись. Сорок километров до бригады.

На второй день вызвали самолёт, чеха в Москву. Полицая допросили – и на берёзу.

Это всё быль.

Так что, могу сказать, какую-то долю в победу внёс. Ниточку в ленточку. Совсем чуть, а мне не стыдно! Медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне» наградили, думаю, за дело.

– Как у меня к тебе душа прикипела, Дед! Родной ты мой человек!

– И ты знай, ещё не родился такой человек, которого бы я так любил, как тебя. И внучку и правнучку! Всю родню. Но вот про Хозяйку ты меня расстроил вообще-то. Она мне никогда такие вещи не говорила. Мы бы с ней жили, как короли. И дача была бы, и квартира. Хотя главное – уважение! Вот что!

– Ты же мужчина, должен был догадаться.

– А Дидзис мне заявил – есть у меня отец, но ты мне дороже отца. Душа если тянется навстречу, при чём здесь национальность? Я не понимал раньше. На свадьбе внучки понял, какие прекрасные люди – родня. Главное, он её любит, а это прекрасно! И она его любит. Что ещё надо? И семья будет счастлива. Без любви счастья нет. Одна видимость и морока. Простые люди вообще должны друг другу помогать.

– А кто правительство выбрал? Эти же люди и выбрали.

– Оболванили и обманули. Вот и всё. Впервой, что ли? Теперь только граждане начали просыпаться. Думали, новый Сейм будет лучше! Ничего подобного! Ещё хуже. Скверная жизнь. Потому что временщики у власти, хапуги. И весь мир покатился в развал. Во многих странах. Отчуждают людей друг от друга, злобу насаждают.

– Только скажи об этом, сразу же тебе предложат «чемодан-вокзал-Россия».

– Свободы хотели, не удалось. Вот и злые.

– На судьбу обижены свою. Поэтому они друг друга ненавидят. Про любовь не вспоминают. Я же люблю всех! И латышей, только хороших. Мы же в партизанах встречались. Воевали против фашиста вместе. Потом они в Латвию ушли. Вот их сейчас ловят, судят. У них же дети, внуки, наверное, есть. А их позорят на весь мир, бесстыдники.

– А ты бывал в Латвии в то время?

– Однажды. Делали попытку подорвать железную дорогу в районе Зилупе. Фашисты уже установили латвийскую границу, охраняли её. Скрытно мы пробрались. Пришли в деревеньку. Группа подрывников наша и отрядная разведка. Нам дали еды, сами принесли. Пока ели, видно, они позвонили – смотрим, полицаи приближаются. Погоня! В районе Себежа оторвались от них, отстрелялись, и в родные леса. Потом была вылазка ещё. В тех же местах. Зимой на сорок третий год. Пост на границе фашистский ликвидировали. На хутор пробрались. Большой, забором обнесённый, хозяйство крепкое. Постучали в окно. Хозяин выходит. Что вам надо, ребята? Мяса надо. Завёл нас в сарай. Там свиней штук десять. Говорит, только жеребца не троньте, а свинью берите любую. Выбрали большую, пристрелили. Как везти? Попросили лошадь, сани. Добром попросили, спокойно. Дал. Кирьяков упёрся – возьму жеребца! А я предвидел, что будет беда. Говорю, на свою голову накличешь! Нет, он сел верхом, радуется. Быстро мы через границу, в отряд. Командир дово-о-о-лен! Молодцы, говорит. А вот жеребца надо кормить – чем, где тут что? Зима, болото, ржёт он на весь лес, слышно далеко! Эхо! Сейчас же убирай, говорит командир! Иначе выдаст нас – фашистам! Что делать? В сторонку, пулю в лоб! Ах ты ж… Красивый жеребец! Конину тогда ещё не ели, позже стали есть, в сорок четвёртом году. А как просил хозяин! Нет, этот дурак упёрся! А того не понимает, что у хозяина заноза на всю жизнь в душе. И детям расскажет. Вот как они все будут относиться к нам? Из поколения в поколение. Единичный случай, а как им можно воспользоваться для раздора!

Обнялись с Дедом, распростились.

Полетел Зять в Дублин на все новогодние праздники.

Глава 15. Беда

Из Дублина Зять прилетел в субботу.

Февраль выдался морозный, снежный. В дорогу Жена с дочерью приодели потеплее. Толстый красный шарф, перчатки в тон, шерстяные гетры до колен под джинсами, кепка на подкладке, куртка с капюшоном.

С собой была лишь ручная кладь. Он быстро вышел на площадь перед аэропортом. Увидел, как съезжает вниз к остановке автобус, поспешил. Успел. Всё произошло быстро, холод лишь коротко почувствовал. Отдышался в салоне, сильно вспотел. Наблюдал, как семенит молодая женщина к остановке, с сумкой в одной руке, второй тянет за руку мальчишку лет пяти. Водитель тоже наблюдал, ждал, не проявляя эмоций.

Автобус плавно тронулся. Женщина долго не могла говорить, отдышалась, несколько раз сказала «спасибо», волосы каштановые под чёрную шапочку, похожую на шлем, подтискивала, поправляла.

Водитель молча отвернулся к окну.

Пассажиры только начали выходить из здания вокзала.

Автобус, почти пустой, ехал медленно мимо высоких снежных отвалов вдоль дороги. Локатор на холме круглой сетчатой антенной кивал вверх-вниз. Словно приветствовал приезжих. Вдалеке тёмно-зелёными, хаотичными штрихами на белоснежном листе поля – густой лес. Потом пошли офисы известных фирм, заправки, выехали на Юрмальскую трассу, и вскоре углубились в город.

Зять вдруг понял, что стало ему сейчас спокойно, он в своём городе. В полёте ощущал некоторое волнение, хотя летал часто и отношение к самолёту стало как к маршрутному трамваю.

Дома его ждал Дед.

Не виделись всего-то два месяца, а были рады друг другу. Перезванивались, обменивались короткой информацией, поздравлениями к Новому году.

– Цветы политы, почта на столике, всю собрал, – доложил Дед.

– Пост сдал, пост принял! – засмеялся Зять. – Спасибо.

Сели пить чай на кухне.

Дед купил сыр, колбасу, масло, белый батон. Огурчики солёные принёс. По три малюсеньких рюмки выпили. Зять выставил, прикупил бутылочку по дороге.

– Морозы нынче в Риге небывалые. Двадцать пять градусов!

– Мне дочка Хозяйки две куртки прислала с Америки. Ты представляешь! – похвастался Дед. – Добротные, к зиме. Хозяйка плачет – дочка далеко, хотя и звонит часто.

– Вот видишь, тебя все любят! Живи нам на радость сто лет! Я тебе свитер привёз тёплый, куртку возьмёшь, пуховик, в шкафу висит без дела, как раз тебе подойдёт, тёплая. Я слегка поправился, на пузе не сойдётся.

– А что ты думаешь, я не плачу. Радуюсь людям. Так и передай доченьке – живу, не бедствую. В войну выжил и сейчас не тужу. Я тут перед твоим прилётом книжечку почитывал. Ошо, «О женщинах». Вот кто украшает землю – женщины. Они же носят девять месяцев, рожают, мучаются, воспитывают, дома всё делают. Мужчинам – только деньги зарабатывать.

– Ещё какой муж, другой и не работает, дома сидит, как чирей на жопе, сигаретки покуривает.

– Мужчины этого не понимают, особенно восточные. Хотя я их веры толком не знаю. Буду читать эту книжку. «В окопах Сталинграда» только что закончил. Как там солдат бомбили-рубили. С ума сходили от войны. Эшелоны раненых увозили. Я когда был в Мытищах, в учёбке, готовили нас на самоходные артиллерийские установки, все госпиталя забиты были, из Сталинграда везли. Какая там была мясорубка! Безумие!

– Книга Виктора Некрасова в Англии сейчас в первой тройке по тиражам.

– Потому что правда. Сам выжил чудом и написал правду.

– За правду и пострадал, власти травили, предателем называли. Ты-то войну видел, тебя не надуришь!

– Самострелы были. В ладошку, чтобы в тыл попасть, в госпиталь. Но надо было знать, через что и как!

– Такие всегда были. У нас что придумали, в Чернобыле. Индивидуальную дозу радиации как учитывали? В лагере известно, сколько и какая, а кто в зону едет, фиксируют, потом эта разница и есть твоя доза за сутки. Датчики давали тем, кто едет в зону. Там знали, какие где уровни, примерно. Нагоняли, как температуру на градуснике, чтобы в школу не идти. Побыстрее чтобы заменили, дозу искусственно увеличивали. Суммарно к двадцати рентгенам, и начинали готовить к замене. Но не больше двадцати пяти рентген, иначе командира под суд. Это вот что – самострел? Я-то этим не занимался, мне и так хватило, чтоб за три месяца нуклидами обожраться. Да и узнал уже много позже про эти опыты.

– Опасное дело. Режим военного времени. Пуля в лоб без суда и следствия. А ведь не боялись. Один страх другой пересиливал.

– Приезжал к нам такой полоковник, вызовет, на стол положит стопку сторублёвок новеньких, с банка, и говорит: «Утром полезешь, вечером поедешь». Имеется в виду, на крышу четвёртого блока. Циркониевые трубки от топливных элементов, оболочки стержней, страшно радиоактивные, надо было с крыши скидывать вниз, вывезти, захоронить. Роботы японские глохли, ломались из-за радиации, а людей в свинцовые туники оденут, кольчужки такие, несколько минут бегом, в респираторах, с лопатой наперевес. Всё! Наелся! И сразу домой. Мягкие кости приводить в порядок. Это что?

– Самоубийство! Вот что!

– Только польза разная. Себе во благо или стране?

– Дак всё одно – погибель! Война всё спишет!

– Слова разные. А когда ты один, больной, сам себе скажешь, что геройски пострадал, станет ли тебе легче переносить страдания, помирать с этими мыслями? Боль – она не спрашивает. Гасит всё и всех без разбора!

– Люди разные, психика разная. Не все выдерживают напряжение.

– И вот он ходит, полковник, смущает, искушает деньгами. А были двое дезертиров, получили по два года. Двое повесились, один утонул при странных обстоятельствах. Конечно, когда бомбы дурные не летят на голову, куда попало не падают, совсем по-другому. Тут враг тихий, потаённый. Вот в тишине нервы и пошаливали, скручивались в верёвочку, в петлю.

– Ладно, не будем о грустном. Я тебя два месяца не видел, соскучился.

– А мне скучать некогда было. Утром проснёшься рано, слушаешь, как там внученька. Она же каждое утро другая просыпается, взрослее. У меня ушки на макушке, жду, когда позовёт: «Деда». Умываться, завтракать, гулять. Потом книжки, музыка. Романсы очень ей нравятся. Старинные русские. Танцуем, поём, обедаем, перед сном сказку читаю – и спать! Дни проносятся, как ураган. Пока нас нет, бабушка гладит, прибирается. Никогда не сидит без дела. Молодец. Внучка спит часа два-три днём. В школе устаёт, они там друг от друга устают. Энергии через край. Если не спит, что-то рассказывает любимому зайцу, песни поёт. Не ругаю. Нельзя ругать. Надо больше разговаривать. Ребята с работы возвращаются, садимся за общий стол, свечи зажигаем. Хорошо! Тут как-то вечером внучка говорит: «За столом разговаривать неприлично». Ну, что ты скажешь?! Что-то я разговорился! По рюмочке?

– Всё, по последней. Водка хорошая, но на сегодня хватит.

– Россия делает. Россия знает, как водку делать на экспорт. Своих травит, а на экспорт хорошую. И скидки, акция. Как не взять! Искушают наши неокрепшие души!

– В такой мороз лишний раз не побегаешь в магазин.

– Помнишь песню? «Выйду на улицу, гляну на село, девки гуляют и мне весело!»

– Я вот думаю: пока у нас всё хорошо, а как оно дальше будет? Жизнь тяжёлая, загадочная. Но мы держимся! Внучка с мужем привыкли уже там, в Ирландии?

– Муж её скоро десять лет как там, а она – восемь. К хорошему-то легче привыкать, скорее, да ещё и по молодости. Это плохое терпишь по необходимости.

– Ирландия всё-таки не Америка, не так далеко. Это Хозяйкина дочь – проехала всю Америку, и надо же, на берегу Тихого океана обосновалась. Пятнадцать часов лететь из Москвы, кошмар. С пересадкой в Нью-Йорке. Летишь и думаешь: вода кругом, что тебя ждёт?

– Зря не искушай! Одному Богу известно, что там нас ждёт.

Потом в большой комнате, «библиотеке», так её назвал Зять из-за обилия полок с книжками, присели к журнальному столику, фотографии смотрели. Лэптоп светился цветным экраном.

Дед радовался, смеялся. Заторопился домой, но Зять его уговорил остаться, напугал сильным морозом. И куда на ночь глядя спешить? Кто там ждёт?

Это и спасло Деда, как оказалось позже.

– Вот, отдыхай. Живи хоть неделю, хоть три. Сколько хочешь, столько и живи, не в тягость.

– Наелся, как нищий на поминках! Да я уж день-деньской наотдыхался. Приехал пораньше. За тебя переживал. Знаешь, в воздухе всякое бывает. Всё в окна поглядывал, а тут ты звонишь в двери! Как, когда проскочил мимо меня?

Дед смотрел телевизор, Зять пошёл на кухню, прибрался, вымыл посуду, и когда вернулся, Дед уже крепко, беззвучно спал, рот приоткрыл.

Накрыл пледом, телевизор смотрел вполглаза.

Дед проснулся.

– Ты что, спать не собираешься?

– Два часа разницы, в Дублине ещё только вечер, сон, режим другой. Пока привыкну. Давай-ка я тебе нормально постелю, разденься, отдыхай.

Зять постелил простыню, одеялом Деда накрыл. Ушёл в спальню.

В третьем часу ночи Зять ещё не спал, и тревожный шум услышал сразу. Дед пытался подняться с постели, беспомощно заваливался, словно черепаха, на спину. Зять подхватил его под руки, донёс до туалета, однако сам Дед ничего сделать не смог. Пришлось помогать. Снять трусы, усадить на унитаз. Потом всё проделать в обратном порядке.

Отнёс Деда, был он не очень тяжёлый. Только сильно костлявый, нескладный. Уложил на диван, стал расспрашивать. Речь Деда была нормальная, но вся правая сторона не слушалась. Рука висела как плеть, нога волочилась по полу.

– Подозреваю у тебя инсульт. Я когда в двадцать девятом отделении, чернобыльском, лежал, в клинике, поймал соседа по палате. Сидел он возле тумбочки и как-то сразу обмяк, стал заваливаться, едва успел его подхватить. Сестричку вызвали, доктора прибежали. Сказали, что очень вовремя его поймал, потому что могли быть тяжёлые последствия. У меня опыт есть, я вижу. Давай-ка вызову «скорую». И не спорь!

Дед отказывался, просил позвонить мужу Племянницы, чтобы тот отвёз его домой.

Дед лет семь вообще к врачам не обращался, и сейчас было страшно даже подумать о том, чтобы вызвать «скорую».

– И что ты один будешь делать дома?

Пока спорили, наступило бледное утро.

– От меня, верно, водкой тянет. Рюмку хлопнул, а перегару сильный. Надо бы зубы почистить.

Зять снова отнёс Деда в ванную. Тот встал на колени на коврик, прислонился к краю ванны, обмяк бессильно, стал заваливаться. Зять поелозил щёткой в полупустом провале рта, сполоснул Деду лицо водой, вытер полотенцем.

«Скорая» приехала мгновенно, словно за углом стояли и ждали только звонка.

Деда осмотрел молодой врач. Сказал, что это инсульт. Перепады давления сказываются и очень много вызовов сегодня.

Свитер пригодился на молнии, с вечера подаренный, не надо через голову надевать. Посадили на каталку. Ремнём пристегнули. Ноги в тёплых домашних тапках.

Дед жестами показал, чтобы книжку Ошо взяли, «О женщинах», попросил положить её в карман.

В лифте отправили вниз. Сопровождали врач и санитар. Зять бегом спустился с седьмого этажа. Как раз вовремя, помог водителю загрузить Деда в машину.

Зять сел рядом, что-то говорил, успокаивал. Потом замолчал, сидел, всматривался в родное лицо, чуть-чуть улыбался ободряюще и молился про себя:

– Господи! Продли дни этому человеку. Всё, что в моих силах, я сделаю. Я точно знаю, что смогу и обиходить, и сготовить, проследить за лечением. Всё остальное сейчас неважно, второстепенно. Мне необходим жизненно этот растерянный старик, с таким страшным детством, юностью в разгар военных кошмаров, в разруху. Ведь он отец моей жены, любимой жены. Он раньше меня полюбил и вырастил эту девочку. И как мне не любить его только за это! Мой отец умер рано, с Дедом я всё время рядом. Половина прожитой мною жизни. Он стал для меня и отцом, и братом, и другом. Что меня притягивало к нему? Он свободный человек, вот что. И был им всегда. Даже тогда, когда вступил в ряды КПСС. Просто воспринял как небольшое неудобство, но никак не заморачивался на этом. Неискушённость почти детская. Он любит жизнь, верит в простые, надёжные истины, прочные вещи, доверяет понятию «совесть». Не признаёт интриги, коварство, хитрости, приспособленчество. Не ловчил, не лгал, не лжесвидетельствовал. При всей сложности жизни во времена культа личности.

Он никогда не учил, не раздражался, не надоедал нотациями. Оставлял возможность додумать, подвести к тому, что решение принято без его участия, а если что-то нравилось, улыбался, говорил: «А вот это правильно!» И радовался вместе со мной. Мне повезло! Я жил рядом с этим замечательным человеком и сейчас прошу: Господи, не оставляй меня одного, отпусти его. Это так важно для всех, кто его знает и любит. И близких, и дальних, и всех, кому повезло быть на орбите простого, мудрого, искреннего человека, лишённого сиюминутной глупости, суеты, пустословия, тщеславия. С любовью к женщине, к миру.

С возрастом всё меньше, а возможно, уже и нет вовсе заботы о половом, когда «мужчина-женщина» остаётся лишь по признакам внешним, высвобождая энергию страсти, и проявляется тогда истинное состояние любви ко всему человечеству, сострадание. Это становится реальностью, а все проповеди любви, которые звучали до этого – лишь слова. И всякий ли поймёт это, осознает и возрадуется такой перемене? Это и есть высшая мудрость, то, над чем душа, может быть, трудилась всю жизнь, это есть главная радость в жизни, а не поиск чего-то, называемого труднообъяснимым словом – «счастье». Не создан человек для счастья. Неуловимо оно и мгновенно закачивается. И не зря в Библии нет такого слова, а есть лишь понятие «полученная радость». Многое в природе произрастает по разумению естества, программы, заложенной изначально. Человеку свойственны мечты, иллюзии, заблуждения на этом призрачном пути. Поиску божественного в себе мешают наша воля, амбиции и избыток неразумной энергии. Да и обычная глупость. Это омрачает разум, отравляет жизнь.

Не забирай, не отбирай его у нас. Продли его дни, Господи!

Зять ещё что-то лихорадочно додумывал, слова возникали в памяти то тревожные, то восторженные до слёз. Поймал себя на том, что говорит – «был, было». Обругал себя, но продолжал творить молча свою бессвязную, горячую молитву и надеялся, что всё обойдётся благополучно.

Дед смотрел на Зятя. В глазах не было страха. Была тревога неизвестности и решимость человека, привыкшего к трудностям.

Зять знал, что Дед понял его мысли.

В приёмном покое Деда тотчас же подключили к системе, поставили капельницу. Сказали, что оформление займёт никак не меньше четырёх-шести часов. Предварительный диагноз – инсульт. Похвалили за своевременный вызов: тут каждая секунда дорога.

– Жёночка моя тут умерла, – тихо сказал Дед, – привезли с сильной аритмией, а оказался рак. Так уже домой и не вернулась.

– Ты об этом не думай! – успокаивал Деда Зять. – Всё обойдётся. Зря я тебя слушал, надо было сразу же вызвать «скорую», а не устраивать полемику.

Пришёл толстый охранник с сонными глазами сытого сома, вежливо, но настойчиво выпроводил Зятя в холл.

Зять сбегал в супермаркет напротив, купил мыло, мыльницу, зубную щётку, пасту, минералку. Передал пакет через охранника Деду. Тот всё ещё был в приёмном покое, лежал в стороне, кровать на колёсиках, капельница рядом.

Вышел в небольшой холл. Вдруг осознал, что всё время, пока он здесь, разговор шёл на фоне постоянного воя сирен, тревожного мельтешения синих мигалок. Машины «скорой» и «неотложки» беспрестанно отъезжали, подъезжали, привозили новых больных.

В холле было много грустных людей. Сидели, понурившись, вдоль стенки.

За окном мороз. Двадцать два градуса. Совсем немного «потеплело» с ночи.

– А в Дублине плюс три. Первые сутки ещё не закончились, как я оттуда. Явно прыгает атмосферное давление. Хорошо бы что-нибудь принять. Всё осталось дома, собирались, как с пожара эвакуировались.

Шумел шкаф-автомат с напитками. На экране под потолком дёргались эстрадные исполнители, мечтали возглавить первую строчку хит-парада.

Репортаж с другой планеты.

В подсобку секьюрити принесли обед в разовой расфасовке. Запахло казённой едой, возбуждающе остро и тошно одновременно.

Зятя начало мутить от голода, но очень хотелось спать. Сколько он поспал за ночь? Час, полтора?

Он задремал. Рядом уселась странноватая тётка в сиреневом берете. Лохматая серая шуба, словно пошитая из неведомого искусственного зверя. Со множеством подробностей рассказывала по мобильнику, что знакомую выселяют из квартиры за неуплату коммунальных, а у неё завелась мышь, и она кормит её сыром, разговаривает, не хочет оставлять одну. Потом неожиданно заплакала, сказала, что у Яши инфаркт, он в реанимации и надо готовиться к самому худшему. И всё остальное глупости несусветные по сравнению с этим.

Зять ощутил тупую отрешённость, вялость, озноб и усталость. Он выпил горячий шоколад, чтобы согреться. И пожалел. Маленький, ненадёжный стаканчик прогибался под пальцами, обжигал руку. Приторный, клейкий, излишне ароматный напиток бурого цвета бодрости не прибавил, вызвал желание выпить стакан обычной воды, но покупать бутылку минералки в автомате не хотелось, куда её потом девать?

Он взял в справочном номер контактного телефона, вышел на улицу. Морозный воздух освежил лицо. Вздохнул глубоко. Придремал в автобусе. Дома ничего делать не мог, посматривал на часы, переходил от окна к окну. Побрился, чтобы чем-то себя занять, убить время.

Не выдержал, позвонил. Сказали, что Дед в шестом, инсультном отделении, в четвёртой палате, и самое страшное вроде бы миновало.

Зять выпил большую кружку крепкого кофе, кушать не стал и поспешил в клинику.

Глава 16. Первая ночь в палате

В палате четверо.

За окном до самого горизонта высоченный сосновый лес. Где-то далеко торчит радиомачта, такая неуместная на фоне лесного великолепия.

– Идёшь по дороге жизни и вдруг замечаешь, что верстовын столбы давно закончились. – Подумал Зять и оглядел палату.

У дальней стенки гримасничал беззвучно, широко раскрывал рот, зубы некрасивые показывал, натужно силился что-то сказать мужчина. Лицо узкое, клинышком, плотно покрыто серебристой щетиной. Странно жестикулировал, словно из другого пространства, где атмосфера разрежена, а он с искажением, как через стекло, пытался что-то объяснить.

Как же мы хотим, чтобы нас понимали и принимали!

Через проход, положив ладошки под щёку, спал коротко стриженый пожилой мужчина в новом тёмно-вишнёвом спортивном костюме, расписанном вензелями по груди и плечам. Тапочки чинно выставлены возле ножки кровати. На тумбочке аккуратно разложены прибор для бритья, два апельсина в прозрачном пакете, мобильник.

Вдоль ближней стены высился рыхлой горой белобородый, редковолосый мужчина в больших очках, гудел нечленораздельно, перебирал руками, протягивал старые фотографии, чёрно-белые.

Дед сидел на высокой кровати, к входной двери спиной. Внизу стоянка автомобилей, дальше очищенная от снега вертолётная площадка медицины катастроф.

– Молодец, что пришёл! А тут нянечка такая бестолковка, молодая, засунула все вещи в тумбочку, вот сижу, складываю, чтобы не измялись. – Дед развёл руками, встал, обнял Зятя, отнёс куртку в шкаф возле стены.

– Он самый здоровый, хотя и самый старший, – встряхнул бритой головой четвёртый больной, – я вот самый молодой, сорок шесть всего, а вон как скрутило.

– Самому молодому инсультнику Латвии – восемь лет. Я в интернете смотрел, – сказал Зять.

Зять оценил состояние Деда – налицо было явное улучшение. Успокоился, засмеялся, приобнял, щетиной белой укололся:

– Вот и хорошо! Руки-ноги работают, речь нормальная! Слава богу! Подлечат чуток. Ты бы побрился.

– Замучили в приёмном отделении! Лежу с капельницей. Час лежу, два, три. Так в туалет припёрло! В глазах темно, понимаешь. Кричу, кричу, сестричку зову, никто не подходит! Ну, надо же! Обоссался даже! Пузырю, как ребёнок малый, в простыню и плачу с расстройства! В меня два литра влили через эту… каплицу, б…дь, капельницу-то эту. В обе руки иголки сунули. Веришь? Подгузник уже в палате надели. А что он мне теперь, я и сам до горшка дошлёпаю.

Резинку чёрного старого трико, того, что под брюки надевал в холода, оттянул. Памперс, непривычно большой на Дедовой худобе, белый, простой и без «педагогической живности», детских мордашек внучкиных памперсов.

Странновато и непривычно было Зятю его видеть на взрослом.

И грустно от мысли – может быть, придётся теперь носить их постоянно, а Дед лишь хорохорится для вида. И что ещё покажут результаты обследования? Но сейчас Зять немного успокоился.

На койку присел. Высокая, сидеть неудобно, но специальная, множество приспособлений для регулировки и смены положений туловища больного.

– Несколько степеней свободы, – вспомнил Зять теоретическую механику из институтского курса. И ещё подумал – лишь после трагедии, потрясения, оглядываясь назад, удивляешься собственной слепоте, беспечности, легкомыслию, потому что не увидел вовремя грозных знаков предупреждения, подаваемых нам. «Но я же не врач!» Это отговорки. Не уберёг, вот и всё!

Слово это встревожило, но не испугало. Не безнадёжной была ситуация, хотя и выправлялась медленно, и сколько ещё времени понадобится для её исправления?

Он не стал ничего говорить вслух. Приобнял Деда за плечи, оба слегка улыбались, сидели, молчали, смотрели на лес за окном и были сейчас там, среди деревьев.

Врач в палату вошла. Высокая, строгие глаза, в очках, гусиные лапки к дужкам разбегаются. Волосы светлые. Журнал обхода в руках, прижат привычно к груди. Белый халатик отутюженный.

– Вы – сын?

– Можно и так сказать. Зять я ему – официально.

– Очень похожи.

– Конечно, четвёртый десяток роднимся. Скачем по жизни ноздря в ноздрю.

Слегка толкнул Деда плечом, поднялся с кровати. Врач оказалась ему до подбородка.

– Дней десять придётся полежать. Обследуем полностью вашего…

– Деда, – подсказал Зять, – громче говорите, он плохо слышит.

– Пусть будет – Деда, – закричала врач и неожиданно улыбнулась. – Витамины ему, режим. Очень вовремя вызвали «скорую». На удивление! Это редко бывает. Знаете, сосуды с возрастом ломкие… хрупкие, и всё хуже.

– И мы не лучше, – сказал Дед.

– Смертельное лассо возраста – сосуды и артерии, – с грустью подумал Зять.

– Ну, вы-то вообще держитесь молодцом, как надо! – похвалила врач. – Мы ему хотели порекомендовать физиотерапию, но он мне показал комплекс, свою утреннюю физзарядку. Выше всяких похвал. Молодец! Это тоже помогло, возможно.

Врач вышла.

– Я вас слышу – только «бу-бу-бу», слов не разобрать, – закричал сосед рядом на чистом русском языке. Меня Имант зовут. Я историю КПСС преподавал в университете. У меня в пятьдесят шестом было три машины! «ЗИМ», «Победа» и «Опель-супер-шесть». Целый гараж. Вот, посмотрите, – фотографию стал совать, – и первый катер у меня был, с мощным мотором, вот он у причала. Красота!

– Храпит, пердит, спать мешает. Ночью упал с кровати, – Дед рукой махнул, – тяжёлый, что колода дубовая, сестричка бегает вокруг, верещит, как птичка, а ничего с ним не может сделать, не поднять. Вызвала охрану, еле-еле на кровать снова положили. Он богатый, пять домов в Риге у него, только деньги с жильцов жмёт. Капиталист! Всё рассказывает, как ему хорошо живётся. Фото показывал в котелке, смокинге. Барин! А жена маленькая, мышка старая. Пришла вчера, суетится, он на неё орёт. Барин и есть!

– Есть такие, им при любой власти хорошо, – сказал Зять, – но я не завидую.

Имант всё говорил, говорил, не слышал их разговора, слюна летела с толстых, красных губ. Тряс редкой, прозрачной белой бородой, проповедовал что-то своё. Или лекцию привычно читал. По истории Латвии. Какой? Прежней или теперешней?

Голова с высокой лысиной, лоб выпуклый, глаза бесцветные, рыбьи, невыразительные. Веки тяжёлые набрякли, наплывают на глаза.

– На Вия похож, – подумал Зять, – пока веки не попросит приподнять.

– Я тебе газету свежую принёс. Молочко, ряженку, ты любишь. Минералку.

– От это хорошо! А больше ничего не носи. Здесь обед хороший. Правда, каши гадкие, ни соли, ни сахара. Преснятина сплошная.

– Надо потерпеть. Завтра забегу, в первой половине.

– Хорошо. – Обнялись, друг друга по спине похлопали.

Зять зашёл в туалет, здесь же, в палате. Возле унитаза блестела жёлтым размывом и воняла небольшая лужа. Видно, мочились мимо, неловкие пациенты инсультного отделения.

На бачке унитаза лежал вырванный из газеты кусок. В глаза бросилась статья, обведённая шариковой ручкой. Стал читать.

«ЭТО ВАМ НЕ ЛАТВИЯ»

Власти расположенного в восточной части Швеции посёлка Стоде готовы принять на постоянное местожительство людей, желающих использовать свои профессиональные навыки на благо развития самоуправления. В свою очередь, поселковая администрация гарантирует обширные возможности для фермеров и предпринимателей: чистую природу, дешёвое жильё и безопасную среду.

Как сообщает evrokatalog.eu – со ссылкой на заявление местных властей, регион испытывает дефицит подрядчиков, предпринимателей, которые могли бы начать и развивать молодой бизнес. Имеются рабочие места в разных отраслях промышленности. Для поклонников жизни на лоне природы тут широкие возможности для возделывания земли и разведения домашнего скота. По низким ценам доступно качественное жильё в экологически чистом и безопасном для детей и подростков окружении. Имеются государственные школы, учреждения по уходу за престарелыми, библиотека, бассейн, поликлиника и прочие необходимые элементы инфраструктуры.

Сельская местность Стоде расположена в 20-40 км от прибрежного города Сундсвалл, где есть рестораны, торговые центры, проводятся развлекательные мероприятия. Правление поселка Стоде обещает новоприбывшим поддержку в общении с местными органами управления и предприятиями, помощь в поиске работы и жилья, детского сада и школы, курсы для предпринимателей, перевод и оценку свидетельств об образовании и работе, полученных в других странах.

Вздохнул, положил на место, вышел.

– Вот для чего мы нужны Европе.

– Катер был очень быстрый, на всю реку один такой катер, – кричал в палате Имант, – погляди, какие линии! Йёккайды!

Дед спал, повернувшись к Иманту спиной.

Зять встретил доктора в притемнённом длинном коридоре.

– Как вы расцениваете его шансы? – спросил вежливо.

– Явное улучшение. Самый старший в палате, а так активно выкарабкивается. Стабильно идёт на поправку. Но причина до конца не ясна. Будем проводить полное обследование и по результатам сделаем выводы. Предварительно можно сказать, что причиной всему сосуды, сонная артерия – очень сужены, и это послужило причиной приступа. И потом, сильные морозы, перепады давления – не успеваем принимать больных. На осадном положении.

– Эх, хотя бы было мне лет сорок! – подумал Зять, спускаясь в лифте. – Рванул бы в Швецию!.. Да, надо полить цветы, заехать на старую квартиру, Дед просил.

Глава 17. Поздний звонок

Жена обычно заходила в скайп часов в одиннадцать, в половине двенадцатого. В Дублине в это время было на два часа меньше, дочь с мужем уезжали на работу, и можно было пообщаться.

Прибегала внучка, начинала что-то рассказывать, книжку приносила, расспрашивала, и разговор затягивался.

Утром сеанса связи не было, Зять весь день занимался Дедом, больницей. Вечером в понедельник он вернулся домой после всех мытарств усталый, расстроенный. Включил компьютер. Сидел в раздумьях: сообщать в Дублин или повременить недельку.

Дед выглядел неплохо, было явно видно улучшение. Зять предполагал, что за неделю, дней за десять его поставят в строй. Правда, и диагноза точного пока не было. Может, пока приветы передавать и ничего не сообщать, а уж потом, задним числом всё и рассказать, и повиниться.

Да, решил он, пока ничего не буду сообщать.

Ложиться спать было рано, половина девятого. Лазил по интернету, по знакомым сайтам.

Почты не было. Зевал, тянул время.

Закурлыкала перекличкой журавлиной стаи мелодия скайпа. Вызывала Жена.

– Что случилось? – спросила тревожно.

Освещение было откуда-то сбоку, картинка переливалась цветными пятнами, они смещались, наезжали друг на друга.

– Что-то плохая видимость, – сказал он.

– А я тебя прекрасно вижу.

И он вдруг, не зная почему, не стал лукавить, всё рассказал. Но голосом бодрым. Минимум подробностей озвучил, самое основное:

– Дед уже почти в норме, однако будут обследовать, придётся немного побыть в больнице. Со времени инфаркта прошло больше семи лет, и он к врачам не обращался ни разу. Теперь раз уж попал, надо это сделать.

Жена вдруг заплакала. Внучка взгромоздилась на колени, стала её успокаивать, потом сама захныкала. Он стал успокаивать обеих. Дочь вернулась с работы. Поздоровались, и он быстро распростился.

Сон пропал. Он бездумно лазил по интернету. Два сообщения привлекли внимание. Они были рядом:

– Латвию покинули в этом году 15 тысяч человек. – В этом году комаров будет меньше, а клещей больше.

– Должно быть, это всё как-то связано единым природным катаклизмом, – подумал он.

Потом наткнулся на тест. Предлагалось ответить на разные вопросы, будет произведён подсчёт и по общей сумме компьютер определит, гражданином какой страны ты реально являешься.

Чтобы отвлечься, он стал кликать в круглые окошечки-вопросы. Там появлялись чёрные точки. Это напоминало мишени в тире, в биатлоне. Целишься в центр, сдерживаешь дыхание, кликаешь – есть!

Вопросов было много. Некоторые звучали странно, и он понял, что тест переведён на русский с какого-то другого языка.

Тест «Внутреннее гражданство»

Пол

Мужской Женский

1. Участвуете ли Вы в демонстрациях?

Да Нет

2. Доверяете ли Вы правительству?

Да Нет

3. Доверяете ли Вы политическим партиям?

Да Нет

4. Доверяете ли Вы ООН?

Да Нет

Много было вопросов.

Долго вращалось серенькое колёсико в центре экрана. Вдруг выскочило явственно название страны, гражданином которой он реально должен быть:

Исландия

– Ну, вот, а я расстраивался, что в Швецию уже вряд ли смогу поехать. Впрочем, хорошо, что не Сомали. Там сейчас полная неразбериха. А собственно, где сейчас спокойно, кто и где меня ждёт? Кроме Ирландии.

Только так подумал, как вновь зазвучал позывными скайп.

– Доча заказала билет. Завтра рано утром вылетаю. Буду около двенадцати, – сказала Жена, – встретишь?

– Дай сообразить. Я с утра должен ехать в социальную службу. Сейчас ещё не поздно, может быть, подключу кого-то из друзей. Я перезвоню.

Раздался телефонный звонок. Он вздрогнул от неожиданности, схватил трубку.

– Что случилось?

Это была старинная Знакомая. Дружили семьями больше тридцати лет. Недавно она стала вдовой и толком ещё в себя не пришла после похорон.

– О! Привет! А ты как узнала, что у нас что-то стряслось?

– Не знаю, проинтуичила вдруг! Как-то так само получилось.

– Ангелы тебя прислали!

Она засмеялась.

Он рассказал честно, что произошло, что прилетает завтра к полудню Жена, а ему надо ехать в соцобеспечение. Знакомая согласилась её встретить, привезти домой. И взялась сама позвонить в Дублин, предупредить и договориться.

Пошёл спать, но вновь зазвонил телефон. Знакомая всё уладила.

Он был рад и удивлён одновременно.

– Дед наш Богом спасаемый человек, всё и все ему в помощь. Храни его, Боженька, он нам нужен, – подумал Зять уже в темноте, лёжа в кровати.

Глава 18. В палате

После ухода Зятя Дед долго смотрел на лес за окном. Сумерки сменились ночью, и лес превратился в тёмную, общую массу, заслонившую всё видимое глазу пространство до самого горизонта.

Стало неинтересно пялиться во мрак, он завернулся в одеяло, согрелся и незаметно уснул.

Под утро Имант что-то громко мычал, бубнил невнятно, переходил на крик. Разобрать не было возможности.

Дед выспался. Лежал, вспоминал своё, но Имант отвлекал. Воздух сильно спёртый, едкий до лёгкого головокружения.

Потом Имант резко развернулся, кровать скрипнула, он нелепо вскинулся и рухнул на пол. Отчаянно закричал. Грохот был сильный, он звал на помощь, копошился медленно, странным, огромным жуком, потом заплакал от бессилия.

В палате сразу же проснулись. Сестра включила свет. Ничего не смогла сделать с вялой тушей Иманта. Ушла раздосадованная, лицо недоброе.

Привела двух охранников, недовольных ранней побудкой. Кровать Деда откатили к окну, кое-как вдвоём уложили Иманта на кровать. Он кричал страшным голосом, тон был возмущённый, какие-то претензии, видно, пытался высказать. Дюжие охранники кантовали его, как бревно. Утка опрокинулась, упала на пол, разлилась моча. Майка съехала, трусы сползли на колени. Сестра натягивала их назад на непослушное тело, но получилось не сразу. Правая часть лица, плечо, сгибы локтей в синяках.

Сестра убирала с пола шваброй разлитое. Запах всё равно остался.

Дед сидел на высокой кровати, спиной к этой суете, ноги не доставали до пола. Иссиня-белые, узкие ступни. Надо бы ногти уже остричь.

Запястья руки в сгибах локтей исколоты, синие разводы. Вены тонкие, словно неуловимые лесные тропинки, старческие, ломкие и хрупкие.

– Грибы-опята вырастут скоро на таких ногах, – подумал вдруг, улыбнулся странной мысли.

Сестрички резво накинулись на него, капельницы ставили одну за другой. Только успевай в туалет бегать. Хорошо, памперс сестра надевает. Две капельницы – три-четыре часа надо лежать.

Свет выключили. Имант вскоре уснул, затих. Бледный рассвет занялся за окном. Серый, невзрачный, как небо над лесом. Чёрная стена высоченных сосен стала тёмно-зелёной, цвета ящиков для снарядов. Просвет в облаках появился. Солнце колючее, зимнее робко показалось из-за неровной кромки зубчатых верхушек. Начинало пригревать нежным теплом. Сретенье скоро. Весна поспешает.

– Всё равно лето придёт. С нами, без нас… без нас, правда, скучновато будет.

Понедельник. Не думал, не гадал в больницу попасть. Собирались назавтра, во вторник, в баню с Зятем, но вот вышла незадача, порушились планы. Он вспомнил об этом, почувствовал лёгкий зуд в лопатках, спине. Хорошо бы веничком себя обстучать, пройтись по ним мочалкой, но когда теперь получится? Да и вообще разрешат ли врачи? Вопрос!

Озеро большое вспомнилось вдруг. Между Идрицей и Рассонами. До Беларуси всего-то пять километров от деревеньки. Тридцать пять дворов, одна улица. Зимой как снегом завалит, только дымки столбом из труб курятся уютно. Волки песни поют, не особенно боятся, хороводятся серые разбойники, хозяйничают. Тени мелькают. Кажется, сейчас в избу нагрянут. В крайней избе собаку съели. Тихо всё произошло. Спали и не услышали. Заласкали псину, заморочили до смерти. Ошейник и цепь остались от пса, ни ворсинки, ни шерстинки. Ловко управились, бандиты лесные. И на овец они зарились, только смотри, чтоб не перерезали горло, в лес не уволокли.

Лисы хитрили, подкапывались под оградку, кур тягали.

Всем хотелось есть.

Лес дремучий, тёмный бор. Зверья всякого развелось, вольного, людей нет. Богатые леса, изобильные.

Собак мало кто держал. Избы не запирали на ключ. Да и что воровать-то? Нищета, голь сплошная. У дядьки, брата отца, через два дома, была собака. Здоровенный кобель. Злющий, чёрный. Отец завечерился у брата, засиделся, мама послала позвать его домой. А дядька спустил на ночь пса, вольняшкой побегать по двору. Как-то он подкрался тихо, коварно, поднялся молча, морда к носу, пасть раззявил, язык розовой слюной лоснится, как лакированный, лапами на плечи. Едва удержался. Испугался тогда страшно. Несколько месяцев заикался после этого. Постепенно прошло.

Кошек было много в деревне. В каждом дворе. И у них была пёстрая, смешная, полудикая. Сама себя кормила, охотилась, мышковала. Каждый год котят приносила. Раздавали соседям.

Должно быть, года четыре ему было, когда он вошёл в память. В школу ходили за три километра, с девяти лет. Пять классов всего удалось окончить. Плохо учился, не было на учёбу азарта. До школы ни азбуки, ни таблиц не знал. И война началась. Потом уж, когда работать устроился. Год походил. Какая же учёба после работы. Усталость сильная. В сон клонит, ничего в голову не лезет. Так и остановился на пороге, в седьмой класс не зашёл. Директор вечерней школы всё письма присылала домой – приходи, приходи. Нет, лодырем не был. Чего ему в школе? Идёт домой, а в глазах мушки белёсые роятся с усталости, недоедания. Другая учёба была, на заводе, по профессии – металл, обработка. Это нравилось и получалось. Высокий разряд почти сразу получил.

Одна изба-пятистенок. В центре села. Почта недалеко. Сорок соток земли. Мало. С избой, сараями, хлевом. Что на них посадишь? Картошкой спасались. Лук сажали, чеснок. Огурцы, репа. Капуста. Квасили на зиму с клюквой, морковкой. Бедно жили. И после революции ещё хуже стало.

Колхоз затеяли, на работы сгоняли. Последнее в закрома государства сгребали. Живи-выживай, как хочешь. На одной картошке. Если б не она, караул кричи! И лес ещё сильно выручал.

С виду добровольно в колхоз записывались, преследований боялись, но в душе противились, не одобряли.

Один только со всей деревни отказался. Огород ему оставили. Приметный был человек, три дочери и сын. Почему его не тронули тогда?

Сторонились на всякий случай.

Присматривал он за колхозным жеребцом. Пятнистый, серый, благородных кровей конёк, купили где-то далеко. В Киргизии? Казахстане?

Трудодни-палочки корявые рисовали частоколом, считали, складывали. В конце года выдали по полмешка трухи, пустой половы. И навалился голод.

Кур десяток, коровёнку разрешалось держать. Да они и молока давали меньше доброй козы, местные бурёнки – три литра в день. Не было породистых.

На зиму в хлев две овцы, к весне ягнята, окот, а всего не больше пяти чтобы было.

Дядя родной завёл несколько коров. До новой травы должно было хватить сена. Трудился много, кажется, и спать не ложился. Тонны три на каждую бурёнку, чтоб до свежего первотравья дотянуть. Зажиточный был дядька. Только завистники его избу подожгли. Он переехал в другую деревню, подальше, пять километров. И там подожгли завистливые лодыри. Вернулся опять в свою деревню, с одной коровёнкой. Только тогда оставили в покое. Кому он мешал, чьё добро отбирал? Пахал себе и пахал с утра до ночи, до бесчувствия.

Лебеду, крапиву подъели. И всё время хотелось кушать. Самое сильное впечатление той поры. Труба железная от печки. Луковицу пополам разрежет, положит на горячую трубу. По улице побегает с пацанами, вернётся. Луковка запечётся, духмяная, можно есть. Любимая еда.

Зять бульон варит, всегда ему луковицу подтиснет. Знает его слабость. Первым делом её съест. Любовь на всю жизнь. Лакомство. Хорошо!

Грибы солили бочками. Даже в Ригу, в Ленинград возили. Приёмный пункт был, заготконтора. Сдавали им за копейки. Орехи, лещина стеной. Лес богатый, делился с людьми. Хорошо бы счас грибков солёных. Груздей похрустеть, упругих. Каша тут совсем невразумительная. Размазня больничная. Ни соли, ни перца, ни сахара. Как трава безвкусная. В лесу черники в сезон навалом. Корзинами. По болоту пройдутся женщины, девки, клюкву обильно начешут, пальцы врастопырку, полные короба. Бочка стоит на улице. Зимой наковыряешь мёрзлых красных ягод, оттают они в избе. Ешь горстями. Прижмуришься, зубы ломит, а хорошо!

Озеро, километра три до него. И там клюкву собирали. Старшая сестра как пойдёт, заплечный мешок доверху наполнит. Брусника. Такие ягоды. Сластимые, с горчинкой. Всё что хочешь. Лес-батюшка. Поклонись ему и получишь своё в изобилии.

Было одно болотце, небольшое, в окружности метров сто. Гадюк там видимо-невидимо. Сплошной гадючий клубок. Так и вьются, так и вьются, сплетаются друг с дружкой, блестят драгоценной чешуёй. Всё лето. Осенью пропадали. Прятались, видно, спать уходили к зиме. А ягоды там вкуснейшие. Самые смелые брали палку, стучали, шумели, змей пугали и так вот, рисковали, а собирали. Потом хвастались, рассказывали ужасы. А как же – не соврёшь, не расскажешь.

Гонобель, голубика-ягода. Крупная, тёмно-синяя, почти чёрная, на кустиках. На солнце другого цвета. Мягкая, под пальцами проминается, и нежная в обращении. Только много не съешь, хмелеть начинаешь от неё, голова идёт кругом. Пьянит-дурманит лесная ягода.

Травы, коренья. Лечились, бодрились. Выживали, лесные люди, лесом спасаемые.

Лёску плёл из конского волоса, из хвоста. Плотвичек, уклеек тягал на озере. До озера недалеко.

Всё равно было детство. Что-то запомнилось до войны. Короткое получилось, а было же оно, детство. Вскакивал с утра и к лучшему другу, Ваське Лебедеву. Отец Ваське купил гармошку. И так хотелось тоже научиться. В армии стал подбирать мелодии, сам.

Погиб Васька, освобождая Мадону, в Латвии. Большое наступление, выдвинулись сильно вперёд. Гнали фашистов. Они очухались, перегруппировались, отсекли от основных сил наши части. Тылы отстали, прикрытия нет, и попали в окружение. Егор Бирюков, Митя, его брат. Полегли там. Всё – их фамилия. Пока «катюши» подошли, накрыли немцев, перебили, а только уже нет тех ребят. Совсем и в пацанстве не побыли, а погибли и не успели взрослыми стать. Кто призывался в сороковом, сорок первом весной, всех выкосило. С ихней деревни, соседних деревень, полегли все до одного. Первыми ушли в бой. А как Вася на гармошке играл знатно! Танцевать учились. Перед самой войной. Всё это детство.

Лёня, брат Мити, был там, на могилах, после войны. Большое братское кладбище. Сколько же там головушек сложено!

И детство, и отрочество, и юность. Враз закончилось оно, в семнадцать лет. Коротко и резко. А уж потом надо было работать много и трудно, жизнь налаживать. Счастье великое, что в Риге оказался. Что бы делал в деревне? Спивался, с ума сходил от беспросвета, безделья и нищеты. Вон они, спиваются, безобразничают. Умирают. И тоже молодыми уходят, но глупо, ни за что. Так что он счастливый оказался, хоть и на войне, а спасался.

Жена брата рассказывала. Столовая у них была. Егор сына маленького принесёт туда, себе водки в стакан и мальцу. Где же он алкоголиком не вырастет? Так и вырос пустым человеком. Может, и спился уже совсем? И Егор, верно, такой же стал. Егерь, леса продаст сколько-то и пьянствует. Может, и помер уже. Сколько писем ему послал. Ни ответа, ни привета. Случилось что? При такой жизни любая трагедия станется очень скоро.

Отец не был строгим. Не бил, не ругал, не наказывал.

Коров мальцом поил у крёстной, делом был занят. В их деревне несколько домов. Там она жила, почти у леса. Через лес пробежится, бывало. Коровы мычат протяжно, здороваются, головами вертят, встречают. Слюни по губам тянутся липкие, носы кирзовые, а мягкие, в пятнах разноцветных.

Молочко тогда же полюбил. Три литра в день – не много вовсе. С того времени всю жизнь пьёт, напиться не может, такое удовольствие молоко приносит.

Жил бы как-то, не задумывался, а тут в войну как проехал Россию из конца в конец да обратно. От и до, йохты! До Камчатки. И думать прежде не думал, какая она огромная, красивая. Байкал увидел, не поверил, что такое может быть море посреди страны. Наладили бы только жизнь для людей! Перед войной голые ходили. Нечего было надеть. Женщины не все о трусах имели понятие в деревне. Тряпицей обмотается и ходит. Ни лифчика, ничего, ё-моё.

А после войны и мужиков нет, и пахать нечем. Женщина за плугом, женщина в плугу. И дома женщины, и по хозяйству, и рожать, и растить – всё женщина. Всё на ней.

Как-то ляпнул один боец, в Монголии было дело, мол, бабы дуры. А старшина его поправил, говорит – что ж, и тебя дура родила? Учила, песни пела, сказки рассказывала? Так говорить, значит мамку родную ни во что ставить.

Запомнил эту историю.

Чего только Россия не перенесла, кошмар! Были всякие войны – и шведы, и поляки, и Наполеон – но такого, как последняя война, не видывали. Разграбил немец до Волги, спалил полстраны. И народ повыбивали, вывезли эшелонами и людей, и богатства…

Уборщица выгнала всех в коридор, на диванчик. Только Имант спал беспробудно. Сейчас ему никто не мешал. Храпел и пердел беспрестанно. В полном бесчувствии после ночной тревоги.

Сидел Дед, думал о своём. Что-то подсказывало ему, что не скоро он вырвется отсюда. Была такая тревожная чуйка в нём, повидавшем за жизнь разные виды.

Врач пришла с обходом. Сказала, что будут тщательно обследовать. Динамика позитивная, но неясно с сосудами сонной артерии. Если больше семидесяти процентов забито бляшками, надо будет вмешиваться, устранять. Дней десять-двенадцать понадобится, не меньше.

Дед прикинул возможности своей пенсии и загрустил. Получалось, всю её надо будет отдать. Чем платить за квартиру, телефон, газ, электричество?

Месяца два тому назад с тромбом в ноге попал в эту больницу зять средней сестры Деда. Неделю лечили, потом тромб оторвался. Мгновенная смерть.

Тоскливо стало Деду и бесприютно в душной палате.

Впервые за много лет он был сам не свой.

Глава 19 Прилёт Жены

По дороге из больницы домой Зять купил цветы. Розы не любил, вспоминал всякий раз фразу, кажется из «Белой гвардии» Булгакова – «Тепличные розы пахнут приказчиками». Но больше ничего приличного не было, а цветы в горшках он брать сразу же раздумал.

Поставил вазу на видное место. И в это время приехала Жена.

– Ну, вот, как и не расставались. Двух дней не прошло, – сказала она. – Какие розы красивые.

Расцеловались.

– Как Дед? Расскажи.

– Позавтракаешь?

– Да, немного, кофе выпью. Долетели хорошо, минут двадцать сэкономили.

Собрали в больницу чистое бельё. Остальное решили купить на месте.

Автобус подошёл к остановке через три минуты.

– Представляешь, как к Деду, так всё идёт без задержки. И у тебя самолёт прилетел раньше, – засмеялся он. – Я вот заприметил такую закономерность! Что-то в этом есть непростое.

В больнице сначала переговорили с лечащим врачом.

– Обстановка нормальная, пациент идёт на поправку. Посмотрим, что даст полное обследование.

Первым в палату вошёл Зять. Дед лежал под капельницей, прикрыв глаза. Похоже – дремал. Локти, запястья были в могучих синяках. Края майки помечены кровью. Обрадовался появлению Зятя.

– А у меня сюрприз, – засмеялся Зять.

– Какой ещё сюрприз?

– А вот, полюбуйся! – Он хлопнул трижды в ладоши.

В палату вошла Жена.

– Детонька ты моя! Доченька любимая! Сколько хлопот причинил всем! Ай-я-яй! – Дед схватился за голову, капилляр капельницы выскочил из гнезда, закрутилась тонкая струйка, брызнула по сторонам.

Зять перекрыл краник. Салфеткой вытер влагу.

– Какая ты красивая! – сказал Дед – Как пирожок сдобный, румянцы в обе щёки, с морозца.

Сестра прибежала, укатила треногу с капельницей.

– А ко мне уже все тут наведались. Нанесли всякой всячины.

Сестра вернулась, приоткрыла дверь в палату, громко сказала:

– Вам звонила Астриса, передавала привет и пожелала скорейшего выздоровления. И ещё врач просила вас зайти завтра к одиннадцати утра в кабинет физиотерапии. – Это Зятю. – Расскажет про комплекс лечебной физкультуры для вашего отца, – рукой пригласила куда-то в коридор.

– Ах ты, беда! – вскинулся Дед. – Она же без меня погибнет! Астриса! Голодная, верно, ходит.

– Ты поправляйся скорее, выходи на свежий воздух, – сказал Зять. – Хочешь, я подъеду, покормлю, супчик ей отварю. Молочный.

– Я думаю, не залежусь тут. Сказали, дней десять. Потерплю. Раз так надо.

– В Дублине всё нормально, волнуются за тебя, приветы передают, желают, чтобы ты скорее выздоравливал. Правнучка вот прислала. – Дочь протянула листок.

В зелёном море по крутым волнам плыл синий пароход с оранжевой надстройкой, иллюминаторами, из толстой трубы круглился колёсами дым. Яркая аппликация из цветной бумаги.

– А я вот тут валяюсь в тряпках, как раненый, – завиноватился Дед, глаза повлажнели. Держал аппликацию, теребил невесомый листок тряскими от слабости руками. – Такой расход из-за меня. Хлопот не сосчитать.

– Ничего, – сказала дочь, – деньги приходят и уходят, а тебе надо полежать, подумать. Ты же столько лет врачам не показывался!

Глава 20. После больницы

Зять с Женой вернулись домой. Мороз днём немного ослабел, а к ночи снова накатил к двадцати пяти градусам. Двигались короткими перебежками.

Поздний обед сготовили вдвоём. Присели на кухне. Выпили по стаканчику виски.

– Не планировали, не гадали. Как же вовремя я прилетел! Ночью встал к Деду, а он заваливается на спину, встать не может. Хорошо хоть речь внятная. А правая половина тела словно не его. Рука болтается, нога волочится. Хорошо худенький, кое-как до туалета его дотащил. Пыхтим. Пока «скорая» приехала, три раза вот так. Только потом уже подумал – а если бы спину сорвал? Она же у меня очень чувствительная. Вышел из строя бы надолго.

– Чрезвычайно вовремя! Он же ни к телефону не смог бы подойти, ни дверь открыть. А в палате уже ничего выглядит. Бодрый.

– Судьба. Он нам нужен. Для нас его Бог бережёт. Я не перестаю удивляться. Есть точка невозврата в этом процессе, понимаешь.

– Да, везёт.

– Чего стоило уговорить Деда вызвать «скорую». Упёрся – звони мужу Племянницы, пусть отвезёт меня домой. Надо было вообще мгновенно вызывать, не разводить дебаты. Ты надолго?

– В субботу желательно вылететь.

– Пять дней всего побудешь. Мало.

– Что делать. Там тоже не бросишь.

– Завтра с утра займусь билетом. Потом поедем к Деду.

Весь вечер звонили им, потом они звонили.

– Ты посмотри, какой у нас Дед популярный, – сказал Зять перед сном.

– Не только нам нужен, многим людям.

– Потому что настоящий! Вот и тянутся к нему.

Компания-перевозчик была ирландская. В интернете заказать билет было невозможно на десять дней вперёд. Прямого телефона не было, соединяли через справочную аэропорта, если сможешь договориться. Представительства тоже не было. Дискаунтная компания, дешёвка, одним словом.

Зять поехал в аэропорт.

Билет стоил сто восемьдесят евро. В два с половиной раза дороже того, с которым он прилетел четыре дня тому назад, но купленного за три недели до вылета.

– Если платить кешем, два лата экономии, – сказала «модельная» кассир.

Пока выяснял, образовалась небольшая очередь. Наличных денег не хватало. Он поспешил к банкомату, снял недостающие сто латов.

С него взяли четыре лата комиссии. Он сперва расстроился, но быстро успокоился, хотя брешь в бюджете образовалась большая.

Глава 21. Поливка цветов

Зять приехал полить цветы в квартире Деда. Собственно, цветов было не так уж много, хватило бы десяти минут на поливку – пышная бледно-зелёная лимонная геранька, столетник с толстыми, кривыми листьями в окантовке острых колючек, три горшка с плетями «золотого уса» под самый верх оконного проёма.

Он сидел за столом в большой комнате, всматривался в листву пышной китайской розы, занимавшей весь угол большой комнаты. Сколько же ей лет? Она всегда стояла именно здесь, с первого его прихода в этот дом.

Пол некогда паркетный, за много лет его закатали толстым слоем коричневого сурика. Лишь контуры дощечек, сложенные ёлочкой, выдавали паркет. Заодно красили и большой квадратный ящик, слегка на конус, в котором росло чудо-дерево. Доски немного распухли от времени и воды, почернели по краям.

Дерево было предметом гордости. Каждую весну Дед лазил на чердак, собирал голубиный помёт, размачивал его в большой банке, разводил водой: «чтобы не спалить сильным удобрением». Потом поливал. И оно росло пышно, выгоняло крупный, в две ладони, тёмно-зелёный жирный лист.

Затхлый запах птичника долго не выветривался. Загадочным образом откуда-то появлялись небольшие эскадрильи дрозофил. Барражировали над землицей, лезли в лицо. Мешали смотреть телевизор. Потом так же внезапно исчезали.

Улетали в настоящий птичник? Из временной командировки.

Старый шкаф справа, плотно забитый одежонкой. Костюмы, вещи покойной жены, свитера. Зачем-то Дед их хранил.

Глаженые вещи сложены стопками, перевязаны верёвочками.

Сбоку торчат четвертушки листков из старых тетрадей – «с коротким рукавом», «с длинным рукавом». Буквы ветвистые, пляские и ломкие от неуверенности, но крупные, чтобы можно было прочитать без очков.

Комодов два, с обеих сторон комнаты. Под стеклом справа сервизы – для чая и кофе. Поверху разновеликие фотографии. На видном месте – тёщи в траурной рамке, дальше дочери, внучки, правнучки. Родни. Во всю длину поверхности комода. Если соединить их мысленно в одну линию, получится кривая кардиограммы семьи.

Комод слева занят книжками. Случайными, как прохожие ночной улицы. Их немного. Про войну, партизан, разведчиков. Собрание сочинений Сталина занимает основное пространство. Купленное по приказу начальства, оно так ни разу не было открыто. Казённая радость похожа на строевой смотр по приказу свыше. Тёмно-вишнёвые, цвета спёкшейся крови обложки, медальонное тиснение профиля Вождя. Бумага толстая, благородная коричневатость топлёного молока, с претензией на старинное издание.

Зять как-то спросил Деда, читал ли он классика марксизма. Дед помолчал, потом сказал загадочную фразу:

– Не корми орла мухами! – и рассмеялся.

Большой ковёр три на четыре метра, красивый, ручной работы. Мама Зятя подарила молодым на свадьбу. С одного края кисти истёрты полностью. Покойный доберман после еды рычал, тёрся об них щеками.

Дочь свезла ковёр к Деду.

Потолок, истресканный квадратами, «с подмоченной репутацией», желтоватый, словно старинная карта – с неровными краями, неявными островами, архипелагами несуществующими.

Дед не любил спать в этой комнате. Говорил, что ему однажды явился при полном параде и с трубкой Генералиссимус, стал задавать странные вопросы. Дед не разобрал из-за грузинского акцента, проснулся в ужасе, не выспался. Объяснял, что у него в ухе «дикое мясо», так болезнь называется, поэтому и не разобрал наказы Вождя.

Может, выдумал? А просто без жены неприютно ему тут.

Дед бывал здесь, если приходилось накрывать большой стол для гостей, новости посмотреть, в шкафу что-то взять.

В ящиках комода хранился слесарный инструмент, штангенциркуль, старые супинаторы, молнии, болтики, гаечки, винтики, провода. «Про всякий случай». Ящики тяжёлые, и их надо выдвигать не до конца, чтобы не сорвался вниз узкий ящичек.

Дед называет ящики – «шуфлядки».

Мебель тёмная, полированная. Поэтому, да ещё из-за китайской розы, в комнате царил полумрак.

Люстра под высоким потолком о пяти рожках, но лампочка всего в одном.

– Не до баловства, – пояснял Дед.

Когда-то тихая улочка, на которой построили дом, после возведения путепровода стала шумной, широкой. Через двор снуют машины. Дом стал водоразделом.

Разгар рабочего дня. Машины несутся к светофору под большим окном, утеплённым на зиму ватой в щелях, проклеенных бумагой. Подслеповатый глаз и старческая рука искривили полоски.

Стёкла слегка задребезжали. Тяжелогружённая фура взревела, медленно двинулась, и стекла в буфете жалобно вызвонили, слегка соприкоснулись друг с другом. Звон тонко соединился со звуком извне. Сперва в резкий звяк, потом в приятный короткий унисон, и распались. На мгновение стало тихо.

В нише под широким подоконником большая чугунная батарея. Из-под неё торчат двумя трубами серые валенки. Голенища укорочены. Ходить по дому удобно и тепло ногам. Пол студёный весь год.

В этой комнате Зять с Женой прожили первые годы, пока не получили свою кооперативную квартиру.

Вот на этом самом диван-кровати тихонько миловались. «Иван-да-Марья», «Диван-да-Марья». В роддом отсюда отвёз в пять утра молодую жену. Воды уже отошли, а она всё боялась его потревожить, терпела молча предродовую муку до последней возможности.

Середина апреля была. Возвращался с женскими вещами, пальто через руку, как с ночного разбоя. Косились пассажиры троллейбуса, а он ничего не видел, переживал за жену. Роды были непростые.

Потом в ногах стояла детская кроватка. Четыре года. Пока в свою квартиру не переехали.

* * *

Работа его отца была связана с командировками, и семья объездила всю европейскую часть страны.

Родился на Украине, а школу пришлось заканчивать на Урале. Окончил авиационный институт в Риге, лейтенант-двухгодичник, служил здесь же. Она родилась, всю жизнь жила и работала в Риге.

Познакомились случайно, на вечеринке у её подруги.

Она терпеть не могла военных и студентов этого ВУЗа, потому что было много иногородних. Презирала и считала, что они расчётливо подыскивают невест из местных девушек, чтобы получить прописку и остаться в Риге. Прибалтика, почти что – заграница.

Однако в момент знакомства и на первые свидания он умудрялся приходить в цивильном платье. В этом не было расчёта. Так сложил кто-то помимо его воли. Решил, что так оно будет лучше.

Она ему понравилась с первого взгляда.

Может поразить сначала какая-то второстепенная деталь, но настоящая женщина это поймёт и сделает всё, чтобы очаровать, понравиться полностью.

Мужчина видит то, что ему покажет женщина, она же видит мужчину всего, сразу. И тотчас же начинают думать, как бы убрать по её мнению «лишнее» и добавить недостающее.

Потом начался скорый роман, ухаживания, мгновенно вспыхнуло чувство, и все соображения, симпатии, антипатии и пристрастия оказались не столь важными.

Они встречались редко, из-за его службы. Молодого лейтенанта припахивали основательно. В один из таких вечеров посидели в кафе. Он говорил, говорил, ловил себя на том, что много говорит. Она внимательно слушала в полуулыбке, поглядывала коротко, словно оценивала, отыскивала его, всматривалась за многими словами.

Пригласил её в офицерское общежитие, на тихую улочку Шкюню. В самом центре Старой Риги. Недалеко. Прогулялись. Он в сапогах, портупее. Пошутил – «как с фронта на побывку».

Узенький старинный дом втиснут между такими же домами.

Ключ от комнаты одолжил сослуживец, лейтенант-двухгодичник Талдынин. Срочно улетел на похороны отца. Ключ дал с условием, чтобы кормили рыбок. Лестница на третий этаж. Почти вертикально вверх. Скрипучая, толстые перила, доски кривоватые, обструганы вручную, видны следы рубанка. И ощущение, что поднимаются они под крышу амбара, а внизу средневековый город.

Комната-пенал. Мебель с белыми кругляшками инвентарных номеров. Неустойчивая, перекошенная, пошарпанная. Разномастная посуда. Холостяцкая неприкаянность. Чужое, неуютное.

Аквариум на стене. Разноцветная радуга молчаливого движения рыб. Задник – нарисован красивый замок, развалины. Моторчик тарахтит едва слышно, выгоняет пузырьки воздуха. Мелкие, как в орогом шампанском. Подсветка сверху, из-под крышки. Замедленная плавность валиснерий, травы какой-то, похожей на хвощи из времён ящеров. Оттуда выплывают странные существа, искажённые вогнутой линзой лобового стекла «Волги». Раскрывают плавно пасти, смотрят в упор.

Коньяк, шоколадка наломана на квадратики в ущербном блюдце. Он был очень голоден, после суточного наряда. Нашёл банку солёных грибов в пустом холодильнике. Ел без хлеба. Она наблюдала внимательно.

Потом мучила его ночью долгая жажда.

Ранние дворники гремят мётлами по булыжникам. Словно отдирают окалину с чугунного литья. Звуки гулкие в узких протоках улочек. Между этими звуками – краткое забытьё, провал и отплытие вместе с существами в аквариуме в зыбкую нереальность. От этого всё происходящее кажется кинофильмом, и он смотрит его с другой стороны, с изнанки плавно колеблющегося экрана. Пытается понять. Мучительно, через жажду, сонную оторопь и острую головную боль.

В прогалине кособоких коротких занавесок виден Домский собор. Петушок на шпиле. Загадал, как купец ганзейский – повернётся золотым боком, значит, всё будет хорошо, чёрной стороной – надо расставаться.

Позже узнал, что петушка теперь золотят с обеих сторон, улыбнулся тогдашним мыслям.

Или вдруг начинало казаться ему, что присутствует в странном закулисье. И оттуда видны реальные декорации, зрители, бредущие по площади. Играется историческая пьеса, актёры с рыбьими головами беззвучно раскрывают губастые пасти, метут неуклюже плавниками щелястый пол, клубится пыль, придонным илом, гасит влажный блеск упругих тел. Ротозеи пытаются их понять, растолмачить, останавливаются, потом равнодушно идут дальше, исчезают в узких фиордах улочек.

Они почти не разговаривали. Напряжённая тишина. Потом она сказала с улыбкой, что не любила военных и студентов «крылатого ВУЗа». Всю жизнь не любила, и вот…

Он промолчал, не показал вида, что его это задело, но решил: свидание это последнее. Опечалился. Чувство в нём уже начало прорастать через плотный асфальт одиночества.

Он это понял в себе тогда.

Про неё он ничего толком не знал и замкнулся.

Кое-как они собрались. Мучительно, как на казнь, надели одежду, словно её подменили, пока они были заняты друг другом.

Он казённую, она вчерашнюю.

Спустились, руку подал перед последней ступенькой.

– Спасибо. – Коротко. Вежливо. В полуулыбке.

Ну и что же, что ночь провели вместе!

Ехали в троллейбусе, почти пустом, промытом. Влага в полосках резиновых ковриков. Офицерская фуражка под мышкой. Хотелось выкинуть её в окно, снять китель, переодеться срочно. Хорошенько вымыться, распрямить плечи без погон. Они ей так не нравятся! Да и ему изрядно надоели. До дембеля, до августа, совсем немного.

Она смотрела в окно, он мимо неё, будто бы на пробуждающийся город. Фокусировал хрусталик на усталом её лице. Она чувствовала взгляд, поворачивалась к нему, слегка краснела. Он улыбался молча и смотрел вдаль.

И ощущал предстоящую утрату.

Июньское утро. Небо чистое и высокое. Солнце щедро заливает жёлтым светом всё вокруг, слепит через окно, тепло вползает на прохладные улицы, каменные дома, от него клонит в сон.

Он сошёл раньше, потопал в казарму, чувствуя лёгкость и опьянение в гудящей голове, но не от усталости, а от того, что вдруг так долго был вместе с ней.

Она через две остановки сошла. Надо было переодеться перед работой, чтобы не подумали востроглазые товарки, что не ночевала дома.

Много позже он узнал, что она загадала в ту ночь желание на тонкую рыбёшку, плоскую, как детская ладонь. Серебристую, лунную в ту ночь. Если она выплывет из развалин замка, значит, встреча не случайна.

Рыба выплыла, едва касаясь тонкими усиками-указками того, что вокруг, внизу. Словно человек из темноты подвала, преодолевая ослепительный белый свет дня. Ощупала. Поняла. Потом развернулась и стремительно исчезла. Только хвост мелькнул коротко, дорогим серебром.

Взгляды рыбы и девушки успели встретиться.

Позвонил ей через неделю. Был в наряде, дежурил по части. Не выдержал. Обрадовался сразу, смеялся, ругал себя вслух, потому что и она была ему искренне рада, а он нафантазировал ерунды, домыслил за неё.

Пожалел, что не может прямо сейчас уйти со службы, встретиться.

Потом они часто возвращались к этой долгой-предолгой неделе, которая показалась длиной в месяц, к надуманной, глупой проблеме, и шутили над собой.

Семейные легенды. Одна из первых.

Когда же он переступил порог Дедова дома?

В июле подали заявление. Дембель, свадьба в середине августа. Много цветов, старинный автомобильчик, проехались по Домской площади. Он на окно посмотрел, то самое, где был аквариум, рыб вспомнил, первую ночь вместе.

Пылкую, неуклюжую, протяжную, полную неясных предчувствий ночь.

Показалось, что занавеска дрогнула, и неясный промельк за ней исчез в глубине.

Он вспомнил первый утренний поцелуй тогда, потресканными от жажды губами, в лохмотьях сухой кожицы, словно облизнул железо в сильный мороз. И горячо изнутри. Раскалённое нетерпение перетекало, влекло. Он чувствовал её, боялся перед этим разбудить, измучился бессонницей, странной позой, неудобством сна на узкой полоске колченогого, шаткого диванчика.

Страдая и радуясь, вглядывался в её лицо.

Губы состояли из вытянутых корпускул, плотно сложенных вместе, мякотью в апельсиновых дольках. Ужасно хотелось прикоснуться к ним своими губами. Поправить ей вихор короткой причёски, стоящей торчком, как у Незнайки из-под широкополой шляпы.

Тёмно-русые волосы.

Смотрел, гипнотизировал молча.

А она спала безмятежно, и ему это казалось легкомыслием гораздо большим, чем недавняя близость.

Проснулась, осветила милой улыбкой. Он прикоснулся губами к её губам. Немного успокоился.

Будильник клацал на столе большими портняжными ножницами. Резко и безжалостно кроил время на до и после знакомства, новой эры после близости.

Казалось, что будильник подпрыгивает на излёте каждого шага минутной стрелки – так старается.

Настоящее сильно и властно завладело им, словно ничего лучше не было прежде и уже не будет. Он, как ребёнок, жил только настоящим, и оно казалось бесконечным, и было страшновато от того, что невозможно было определить эту безмерность и не потерять её. Просто умереть и не проснуться.

На подоконнике пустая квадратная бутылка коричневого стекла. В ней высохший зонтик борщевика. Раскидистый и странный.

Икебана от марсиан.

Так зачиналась совместная жизнь.

Она уехала в Москву в командировку, на четыре дня. Он ужасно ревновал, гасил в себе это странное, новое состояние.

В её отсутствие такое с ним бывало ещё очень долго.

Он занял себя делом, развёл ремонт на кухне, помогал будущему тестю класть плитку на стены над раковиной, газовой плитой. Сделали очень быстро, и он снова маялся, потому что хотелось, чтобы она прямо сейчас это увидела, оценила, и конечно – приятно удивилась.

Учился терпению в ожидании и терпеливости, когда вместе.

Он пришёл свататься, просить её руки. С шампанским, цветами. Белая скатерть. Стол накрыт. Просторно, стол большой.

Он рядом с невестой, сбоку. Родители по сторонам.

Смотрел перед собой, ловил её взгляд. Она волновалась. Коротко рассказал про себя, своих родителей. Совершенно не волновался, был спокоен, и получилось, будто репетировал заранее, но солидно, по делу. Его внимательно выслушали. Тёща нарядная, губы алые, в помаде, вдруг заплакала, промокнула глаза маленьким платочком. «Будет тебе, – сказал тесть укоризненно. – Радоваться надо, а ты ревёшь».

Хотел что-то добавить. «Дура»? Нет же, не его лексикон, только показалось.

Она задумалась ненадолго. Перекрестила размашисто. Платочек маленький, невесомо-нарядный, цветы гладью весёлой по краю, судорожно в ладошке зажат. «Живите». Зубы в красном налёте помады. Спохватилась, понесла тарелки на кухню. Чай заварить, торт нарезать. Он вышел в коридор и услышал, как она тихо спросила дочь: «Ты что, не могла найти себе мужа получше?»

Вернулась с подносом, полным звонкой посуды, ложечек. Заварочный чайник посередине – купеческий, расписной и цветастый. Сказала громко:

– Надо же, роза наша зацвела! Китайская. В кои-то веки собралась! Впрямь, заневестилась.

И рассмеялась, зажмурилась через влагу глаз, что-то решив для себя окончательно.

Только теперь все заметили красные оборки распускающихся бутонов. Крупные, словно несколько юбок под зелёным роскошным платьем, одна на другую наложились причудливо и неожиданно празднично, потому что такое сочетание цветов не всем к лицу.

Натуральные цвета зелёного и красного были здесь уместны. Скрасили убожество комнаты, прибавили праздничного настроения сватовству.

Он ничего не сказал, невесту чмокнул в щёку, крепко пожал жёсткую клешню руки будущего тестя. Вежливо распростился, чтобы не вызвать отторжения, очень скоро ушёл.

Он был терпелив и внимателен в те дни, словно выжидал самое главное, сидя в засаде. Что-то подсказывало ему, что только так он сможет быть с ней.

Навечно? Вечность – это время космических категорий. Жизнь микроскопична во времени, но плотно насыщена, как капля воды невидимыми глазу существами.

Потом они прожили дружно шесть лет в этой квартире, комнате, и ещё много-много лет, и тёща называла его теперь «любимый мой сынок».

Это не щекотало его тщеславие. Принял как должное, потому что понял, что тогда была неправа, но скандалить не любил…

Сейчас он поливал цветы.

Ему показалось мало. Снова наполнил кувшин. Ходил по дому, вспоминал.

Глава 22. Хозяйка и Дидзис

Встретиться договорились на парковке возле супермаркета, напротив больницы. Была суббота, людей немного, и автобус приехал, точно дожидался одного лишь Зятя.

Снег таял бурно, лужи большие. Люди двигались короткими перебежками через временные преграды, приходилось маневрировать, чтобы не промочить ноги.

Только подошёл к центральному входу, как позвонил Дидзис. Запарковались они за углом. Старенькая «Мазда», слегка обрызганная весенней грязью.

Хозяйку Зять не сразу узнал. Платье трикотажное, тёмно-вишнёвого цвета, красные сапоги на высоких каблуках, причёска высокая, накидка лисья, меховым огнём, макияж продуманный. Вышла из машины королевой.

Дидзис в куртке, свитере, сутулится. Как обычно.

Поднялись в палату.

– Хорошее время выбрали для посещения, – сказал Зять, – тут через часок народ как повалит с передачками, лифта надо будет час дожидаться.

– А я вас ждал с минуты на минуту, – заулыбался Дед.

Был он странно выбрит. Из складок морщин возле крыльев носа торчали седые волоски, на шее лёгкие порезы, небольшие кустики щетины на кадыке. На фоне света из окна виднелись на мочках редкие, белые, жёсткие волоски из ушей.

На подоконнике в укороченной бутылке из-под минералки – пять шикарных гвоздик. Рябенькие, сиренево-белые. Зять ещё в четверг поздравил Деда с Днём Советской Армии.

– А кто тебе сказал, что мы придём?

– Сам догадался. Потому что все уже побывали, кроме вас. Вчера Племянница после работы заезжала. Я так и думал, представлял, что ты в этой шубке будешь. Она тебе страшно идёт! – Дед зажмурился, и получилось очень искренне.

Хозяйка достала из пакета яблочный сок собственного приготовления, булочки, мандарины, апельсины, бананы и баночку домашнего посола селёдочку. Вручила Деду конверт, две зелёные пятёрки латов.

– С праздником тебя, поскорее выздоравливай и больше не болей. Цветы везти не стали, при выписке вручим.

– Ну, что вы такое придумали! – смутился Дед, конверт положил на тумбочку. – Мне вон Зять принёс, поздравил. Ложечку сахара насыпал, подсластил, видишь, как распустились. За селёдку спасибо! Тут меня совсем без соли и сахара кормят, такая преснятина тошная, вот я сейчас навалюсь-присолюсь!

– В четверг все с цветами бегали по этажам, улыбаются, поздравляют. Так приятно, – сказал Зять.

– Машина была в ремонте, только вот сделали. Денег заплатили очень много, – посетовала Хозяйка, – приехать не могли из-за этого. Да, самое главное! Доченька звонила из Америки, два дня тебя искала, хотела поздравить с Днём Армии, а ты в больнице. Просила передать, чтобы выздоравливал, всего наилучшего.

– У нас девчонки после работы стол накрыли. Стаканы гранёные, селёдку нарезали, специально, – сказал Дидзис, – на газете «Красная звезда». Шпек кусочками. Килька в томате, хлебушек кирпичиком, чернушка. Луковицу на четыре части. Как в старое время. Выпили, посмеялись. «Катюшу» спели хором. Хорошо! Теперь на Восьмое марта ответный стол накроем.

– Такое застолье в землянке хорошо бы смотрелось! – засмеялся Зять.

– Неплохо посидели! Я-то теперь не пью, но за людей порадовался! – подчеркнул Дидзис.

– А я на цветы гляну, выйду в коридор, хожу, песни пою! – засмеялся Дед, – какая красотища!

– Как самочувствие? – спросила Хозяйка. – Когда уже на выписку?

– Дней пять добавят, простыл я. Мужик напротив лежал, два дня всего-то был. Стало ему ночью жарко, молчком открыл окно, двери. Просыпаюсь от холода. Замёрз. Давай ругаться. А ему жарко, видишь ли. Утром в другую палату его, а мы все с температурой. И у меня тридцать восемь, грудь заложило, кашляю. Рецидивист, ей-богу! Такой кашель, все кишки переворачиваются. Таблетки сразу сестра принесла, температуру сбила. Кашель колкий остался.

– Я тебе свежее бельё привёз, – сказал Зять, – ты вон весь в каком-то морковном, рыжем перепачкан, после операции.

– Да, в понедельник, час операцию делали. Под местным наркозом. Мазали, мазали плечо, потом врач говорит, сейчас я тебя слегка царапну. И верно, царапнул сверху вниз. Не больно. А потом, когда батарейку засовывал, немного больно было. Тискал её и так, и так. Да она и небольшая, как печенюшка, круглая. И уже потом, когда шов заделывал, иголкой этой ковырялся, тоже больно слегка было. Прежде вставал утром, улыбался, а сейчас первым делом прислушиваюсь: как там моторчик работает? Вроде бы нормально. На десять лет гарантию дали.

– Лаби, значит – хорошо, – сказал Дидзис. – И что сейчас говорят?

– Сегодня суббота? В понедельник обещали швы снять. Вы про себя хвалитесь, как у вас дела?

– Сцепление пришлось менять, сгорело, – сказал Дидзис, – скользил, скользил, а куда поедешь? Сто пятьдесят латиков отдали! Пенсия Хозяйкина ушла вся.

– Нам сейчас тоже счёт выкатят – девять с половиной латов в день. За месяц набежит, да лекарства, – сказал Зять. – Сестра говорит, в конце года надо будет заполнить декларацию, и в течение двух месяцев что-то вернут. Процентов двадцать. А может, пятьдесят. И почему такой суммой целый год будут играться, кто-то там, финансисты разные, когда денег совсем нет? Неужели мало чиновников, чтобы как-то побыстрее это всё решить!

– Зато потом придёт весна-красна, соловьи запоют! Сырень зацветёт! Вырвусь отсюда на вольный воздух, вздохну! Главное, я зиму пережил.

– Молодец какой! – засмеялась Хозяйка. – Оптимист!

– Конечно, а как иначе? – согласился Дидзис.

– Тут вот лежал мужчина, оказывается, сосед, через две остановки от меня проживает. Мобильник обещал подарить.

– На такой случай надо, – кивнула головой Хозяйка.

– Да у меня дома три штуки – выбирай любой! – возразил Зять. – Ты же сам никак не сладишь с ним, это тебе не пресс-форма железная. Твоими пальцами.

– Надо пробовать, когда-то же осваивать.

– Мы тебе собрали продуктов – щавель в банке, варенье двух сортов, картошечки-моркошечки, свеколки, рыбки свеженькой, винца бутылочку смородинового. Кабачок большой, то, что ты любишь.

– Как таких людей не благодарить! Ножки надо мыть и воду пить! – радовался Дед.

Дидзис засмеялся.

– Могу сбегать за тазиком! – предложил с улыбкой Зять.

– А мы как раз помылись! Нам не надо сейчас. Только вот где нам это всё выгрузить, скажи? – спросила Хозяйка.

– Мы к Деду домой заедем, разгрузимся, – предложил Зять.

– А это что такое? – глянул в окно Дидзис.

– Вертолётная площадка, медицина катастроф, должно быть, – пояснил Зять.

– О! Мы же вон там морг строили всё лето, года два назад! – показал Дидзис куда-то вправо, в сторону низких строений из красного кирпича. – Во-о-н, видишь, труба! Хороший объект был. В смысле заработка. Сверху такой маленький, с десятого этажа.

Дед закашлялся надсадно. Стали прощаться, желать здоровья, скорой выписки.

– Я счас как завалюсь, буду спать и улыбаться! – пообещал Дед.

Пошли к лифту. Коридорами длиннющими к выходу пробирались.

– Был бы дома один. Всё – хана! – покачал головой Дидзис.

– Это Боженька всё предусмотрел, других вариантов и нет, – ответил Зять. – Теперь договорились, чтобы он на две задвижки дверь не закрывал на ночь, ключи у меня, у Племянницы есть. Мало ли что?

– Конечно! – согласился Дидзис.

Покрутились по улицам, чтобы правил не нарушать, въехали во двор Дедова дома. Поднялись на третий этаж. Дидзис нёс коробку из-под бананов, доверху наполненную припасами, Зять взял пакет.

– Вот мы и дома. Шесть лет тут прожили, – вспомнил Зять, – на старте семейной жизни.

Потом он яйца куриные отварил вкрутую, с майонезом, кофе чёрный, сыр «Российский». Огурчики солёные нарезал. Позавтракали втроём.

Хозяйка пожурила заочно Деда за обилие несъеденных припасов.

– Огурцы мягкие, надо есть срочно. Скоро уж новые огурцы появятся, – сказал Дидзис.

Яйца чистились плохо, кособокие получились после очистки.

– Взял по акции упаковку и понял, что не могу без очков белые яйца чистить, скорлупы не вижу, – посетовал Зять.

– У меня терпения не хватает, если яйца плохо чистятся, – заметила Хозяйка. – А вот, смотри – вроде вместе варились, а сварились по-разному. Прямо как люди, на всех кипяток по-разному действует. Кого-то сразу, а кого-то попозже.

За столом Зять рассказал подробно, что с Дедом приключилось.

– Теперь уж и не знаю, как его одного оставлять? У меня он не хочет жить. В понедельник выпишут, будем думать.

– Ничего, форму наберёт. Он энергичный, – убедительно сказал Дидзис.

Стали прощаться.

– Я посуду помою, – предложила Хозяйка.

– Да что тут мыть! – возразил Зять. – Семь минут делов. Обижаете!

Проводил гостей.

Потом вымыл посуду. Заглянул в большую комнату.

Зашёл в маленькую. Присел в кресло. Уезжать сразу не хотелось. Вспомнил, как приходили сюда с Женой. И тот памятный визит, когда Дед впервые стал рассказывать о своей жизни.

Глава 23. На старой квартире

– Ну, чего там, в Ирландии? Как люди живут? – спросил с порога.

– Везде люди живут! Где и жить-то страшно, невыносимо. Но там хорошо живут. Потому что нас там нет. Вот что удивительно – не платят они за отопление, в Ирландии.

– Чудно! А как же приспособились?

– К дому только холодная вода подведена. Бойлер стоит, а уже внутри помещения регулируют температуру. В каждой комнате установлен регулятор отопления. Примерно семьдесят евро в месяц платят. Это зимой, летом и того меньше. Только счёт приходит раз в два месяца. За газ, электричество. А вода холодная – бесплатно.

– Вот это грамотно! – похвалил Дед. – А мы веками землю греем по теплотрассам, без головы сделано. Да уж теперь и удивляться смысла нет! Как у тебя с работой?

– Пока никак. Пенсионер.

– Ну, а что хорошего в мире?

Это было обычное начало «политинформации», которые проводил Зять для Деда при встрече.

– Видишь – теракты сплошные по всему миру! Настоящая война! Жёнка как прочла про московское метро, за сердце схватилась.

– Партизан победить очень трудно. Еслиф правильно организовать, можно считать, что их и вовсе не победить!

– А ты в партизаны сам напросился?

– Пришёл вечером человек из отряда, поговорил с отцом. Все же вокруг знали, что я внук Яшкин. Он в японскую войну отличился, а уж как шестнадцать полек на скрипке мог сыграть на танцах! Популярный персонаж. Мне годик приписали, чтобы стало семнадцать, и айда! Так, чтобы формальность устранить. В октябре. Холодно уже. Зимой – под сосной, летом – под любой былинкой. Днём поспишь, ночью – работа! Как волки, слонялись по лесам. Такое время, всех как-то подготавливали, что придёт враг, однажды обязательно придёт, надо дать ему отпор. И мы были готовы, а что не умели, так жизнь быстро учила. Война инструктор толковый.

– И сразу в бой?

– Какое там! Весёлая жизнь. И вши бывали… да всякое бывало. Молодые! Это счас всё вылезает, болячки, а тогда – дуй до горы. Капкан нам приготовили, а мы и не ведали. Предала нас одна девка. Заказали ей соль. Большая, между прочим, проблема. Мяса полно, дичь в лесу, а с солью трудности. Она ходила и меняла мясо на соль. И она же – сдала. Полицаям. Надо сказать, что они все… ну почти все – были хохлы. Белорусов ни одного не встречал, русских тоже, а вот хохлы-полицаи – полно. Лето, с трёх сторон речка. Таким зигзагом извивается. С юга она открыта, две деревни, лес. Варим себе картошек. Огонь малый, дыма почти нет. Землянка тёплая. Как девка предала? И сейчас толком не знаю. Рано утром, часа, может, в два-три, цепью они рассыпались по горушке. Немцы! Етит твою ма-а-а-а-ть! Бегом в землянку. Вскочили. Куда? В Себеж податься? Там речка. Да и засада может быть. Они горку оцепили. Бл…! Пока жив – не забуду! Давайте, говорю, на запад. Там вроде тихо. Бегите поврозь, но траву за собой поднимайте, чтобы не засекли, след-то остаётся. Трава высокая, тяжёлая. Часа три, спит всё, утро. А они с города рано, горку окружили плотно. Речка неглубокая, по грудь, может. Июнь месяц, трава длинная, к воде наклонилась чубом таким большим, нагнулась. Мы в одну сторону, в другую. Ах ты, ё…! К городу невозможно. Там сад яблоневый, сквозной, весь просматривается. Деревья старые, всё видно. Может быть засада. Запросто. Капкан! Вот тут у меня в мозгу – щёлк! Нельзя идти кучей, трава-то вон какая высокая, росная, стряхнёшь с неё влагу, сразу брешь заметят, если всем рвануть вместе. Враз обнаружат нас немцы. Я сзади бежал, прикрывать готовился. Кричу – поднимай траву! И в речку. Нет другого выхода. Вот мы туда бултых. И на волоске наша жизнь повисла. Травиной тонкой. У каждого граната лимонка в руке, чека выдернута. Оружие в воду. Не-е-е-т, думаем – живыми хер нас возьмёте. Затаились. Не дышим вовсе. Будешь дышать, рябь по воде пойдёт, заметят. Чувствуем, идут, гыр-гыр-гыр, что-то болтают, берег зыбкий, дышит, шевелится упруго под тяжестью. И так они прошли в сторону Себежа. Думаю, смерть прошла мимо. В этот раз.

Они через речку попытались переправиться, в стороне от нас. Нас-то им не видно. Лошадь увязла, телега ни вперёд, ни назад. Застрелили её. И так и бросили. Могли бы распрячь, вывести, нет, не стали. Бестолковые попались немцы. Взорвали нашу землянку, схрон наш. Вылезли мы, греемся на солнышке. Трясёт. Может, от воды, долго всё же сидели, час, может, больше, то ли волнение выходить стало наружу. Зуб на зуб не попадает. Слышим со стороны деревни, за речкой, в стороне – ла-ла-ла, ла-ла-ла! Лают чего-то на немецком своём. По воде-то всегда звук лучше бежит. Кирьяков, командир нашей группы, говорит мне – иди в разведку. Опять я! Ах, чтоб тебя! Вечер уже. Отсидели мы до вечера. И в деревню к ночи. Через два-три дня пришли к этой девке домой, Кирьяков её прижал к стенке, допросил строго. Она призналась. Кирьяков Володька вывел её в хлев. Тогда уж и коровы не было. Пустой был хлев, продувной. Ну, он её из автомата – р-р-р-раз! – Дед сделал движение, словно нитку суровую затягивал, дратву, тянул с силой кулак, – укокошил. Лет ей двадцать пять примерно было. Красивая, стерва! Я только выстрелы слышал, сам не ходил.

И что её так развернуло в сторону немцев? Я думаю, самое трудное – себя превозмочь. Совладать с собой самим. Вот ты есть сам себе – главный враг! Дрогнул малость и погиб. Опять – женщина. Чужая душа – потёмки.

Разведка работала как часы. Дорогу взорвали, машину, мост, эшелон – сразу доклад. Столько-то вагонов, живой силы, техники. А как же. И явно же у немцев под боком крутились, рисковали насмерть. А ничего. Если грамотно организовано, может годами тянуться эта тихая война.

– Немецкий-то учили? Поняли, чего они там лопотали? Вы же – и разведка, и диверсии, и подрывники.

– Воевали и по ходу осваивали понемножку. Наткнулся на немца – хальт! Хандэ хох! Вот так вот, туда-сюда. Кого только не было! Немцы само собой, итальянцы, румыны, даже испанец был один. В бригаде немец был, Курт, переводчик. Перебежчик. Убежал от немцев к нам. И не скажу – коммунист ли, нет ли. В то время не до этого было, выяснять.

– Небось, в лагеря потом попал, в ГУЛАГ.

– Не знаю. Факт, что после соединения с войсками остался в действующей армии, дальше пошёл воевать. Нормальный был немец. Живой, общительный. Высокий, глаза голубые, небесные, волосы жёлтые, соломой, копёнкой. И ходил по штабу бригады свободно, не притесняли его, не унижали. Ходит по лесу, играет на губной гармошке. Наш – немец.

И жизнь налаженная, быт. Повара, врачи, радиостанция. Самолёты прилетали с Большой Земли. Аэродромы для них готовили. «Кукурузники», Ан-2. Тры-ы-ы-ы-к! Похоже на швейную машинку «Зингер». Стрекочет над лесочком. Двигатель выключит и над деревьями плавно, птицей. Тихо, не слышно его. Кострами укажем, куда садиться. Раненых отправляли, детей, письма в обе стороны передавали. Фашисты не могли контролировать это дело. Такие площади огромные. Бригада – четыре отряда. К кому он летит? И лагерь основной, а ещё и запасной, на случай скрытного исчезновения – мало ли, отступать придётся. И там всё подготовлено: землянки, дрова, коммуникации, связь. Замаскировано всё. Не то, что мы на задании, как придётся. Думаю, и сейчас что-то сохранилось. Только подправить слегка.

Разведка работала отлично! Всегда знали, где фашисты в данный момент, сколько их, чертей, что задумали, какие у них планы. Агентурная сеть. Рисковали жизнью, ясно, но вот не помню, чтобы провал или кто-то попался. Грамотно работали. Живут, работают, а связь имеют с отрядами. Моментально всё известно, быстро передали информацию.

Мы-то постоянно в походе, группа подрывников. Так все и сохранились, все живые, не раненые. Чуткие, ловкие. Как звери лесные. Притопали в отряд, рапорт отдал командир группы, дня два-три отоспались и снова по лесам. На несколько недель, может, месяц. Скрытно передвигаемся. Вынюхиваем, бродим. Лес стал родной. Всё примечали – как веточка лежит, листочек не обломан ли, крик чей там долетел, хруст. Или показалось? Мозг реагировал мгновенно. Всякое бывало. Я дважды хотел командира отряда застрелить. И всё не получалось.

– Командира? Вот тебе на! Да как же это?

– Молодой такой, прыткий! Вася Вараксов.

– За что?

Послали нас зимой за линию фронта. Мне тогда уже было восемнадцать. Пополнить боезапас. Тол, аммонал – сорок кило, мины – по восемьсот пятьдесят грамм, десять штук в ящике, да ящик сам по себе добротный, тоже вес немалый имеет, патроны, пять тысяч, автоматные, ПТР – ружьё противотанковое. Полный мешок. Винтовка трёхлинейка – тринадцать с половиной кило. Автоматы только у комсостава. Ну, туда-то мы лихо проскочили. Назад двинули, а немцы учуяли, обстрел сильный начался. Разбились мы на две группы. Снег, груз тяжёлый, вязнем, я проваливаюсь до горла. Кинулись все помогать мне, а про одного-то в суматохе и забыли. Старшим группы был мой брат двоюродный. Меня, значит, перетащили в расположение отряда. Доложили, мол, прибыли. А ещё один где? – спрашивает командир. А мы в горячке-то и порастерялись. Давай назад. Пока туда-сюда ползали, видно, фрицы тоже местность прочесали, но он парень опытный был, спрятался грамотно, не обнаружили его враги. Мы и сами-то с трудом нашли, едва откопали. Вернулись в отряд, отец баню стопил. Бельё чистое приготовил, – Дед глаза зажмурил. – Хорошо! Командир отдаёт приказ – расстрелять старшего группы за халатность при выполнении задания. Увели в лес, расстреляли. Я тогда озлился страшно! Просто до невозможности дышать! Ну, думаю, убью командира! Веришь? Начал тихо готовиться. Пару раз точно на него выходил, уже и целился, щурился, с пистолетом, но что-то мешало всякий раз. То ветка качнётся, прицел нарушит, то пройдёт кто-то невдалеке. Потом уже решил – ну не везёт. Так и оставил свою затею.

– Жалеешь?

– А нисколечко! Может, убил бы, дак больше б жалел. И под статью бы попал, меня бы расстреляли. Уж точно бы тогда не жалел. А что счас мусолить, бы да кабы. Дураки были. Лезли под пули. А вот меня ни разу… даже не царапнуло. И вся семья жива осталась, сохранилась. Отец, мама, две сестры.

Линию фронта тогда прошли, нас человек встретил, в в воинские склады. Там – мать честная! Всего навалом! Толу, аммоналу. А у нас всегда этого не хватало. Бомбы, снаряды находили неразорвавшиеся, выплавляли, готовили взрывчатку сами.

– А какая между ними разница?

– Видишь, тол, он осколки гонит вверх. Шашки по 200, 400 грамм. Как мыло, в брусках. Жёлтый такой. Даже народ дурили – продавали как мыло хозяйственное. Откуда же мирные люди, женшыны знают? Ну, вот одной шашки, 200 граммов, хватало, чтобы столб связи подорвать, к примеру. Взрыватель, капсюль и ба-а-бах! Самое страшное, конечно, аммонал. Порошок такой серый. Как мука плохая. Ядовитый. А я-то не знал. Кладовщик отвернулся, а я по-тихому давай в карманы порошок-то этот пихать! Радуюсь на дурницу. Загрузились, ушли, а порошок прожёг материю насквозь, карманы, до кожи, до ожога. Зима, тело голое вылезло из прорех, а мы в снегу бузыкаемся, ползаем.

А что же делать? Приказ надо выполнять. Генерал-лейтенант Пономаренко командовал из Москвы всем движением. Две недели готовили операцию, помогали перед началом Курской дуги, потом уж узнали. А тогда эшелон с техникой, танками, с запада. Прёт на всех парах! А местами крадётся осторожно. Паровоз завалили, несколько вагонов под откос. Очень готовились тогда, чтобы несколько бригад сразу по всем направлениям ударили. Для чего? Чтобы не смогли помощь фашисты своим оказать, прислать подкрепление. У них-то что? Всё по расписанию. Ну, засекли это дело и вали! Я маленький был, шустрый. Замаскировали в ямке. Мина нажимного действия. Задача – подпустить их как можно ближе. Они же медленно двигаются, спереди платформа, мешки с песком, пулемётчики вкруговую, во все стороны. Прислушался, вроде бы пора: верёвку на плечо, да как в лес деранул! Бегом. А они стреляют прямо в меня, выцеливают! И хоть бы царапнуло! Но шум – невозможный! Звенит всё кругом от пуль.

– И не страшно?

– Почему же? И сейчас мураши по спине! Не бревёшка же!

Да, наделали делов тогда. Или вот ещё, например, была операция партизанская. Целый гарнизон с полицаями, человек четыреста уничтожили. Партизан всего четверо-пятеро погибло. Бригада на полтора километра вела наступление.

– Наверное, и ненависть была сильная к врагу? Вот что, должно быть, двигало вами.

– Да как тебе сказать? По первости немец культурно себя вёл. Гуся попросит, принесёт пятьдесят марок. Туалеты красивые настроили, доски белые, дорожки песочком поджелтили, по линеечке. Порядок! Утром встают, бреются… патефон, конечно, одеколон. Кофэ. Играют на губной гармошке, настроение у них хорошее. Смеются. Молодые! Так всё галантерейно! Пока партизаны не начали разворачиваться. Ну они, понятное дело, тоже начали звереть. И полицаи, прихвостни, жратву свою вкусную, сало, шнапс отрабатывали. Но в какой-то момент поняли они, что без толку с партизанами тягаться. Так целые районы под немцем не были. Я вот что скажу – других партизан побольше немцев боялись! Вот он ввалился в избу ночью – давай хлеба, еды! А где же её взять? Люди неизвестно чем питаются, всё уже отдали до последнего! Ах, нет ничего! Враг народа! И к стенке! Фашисты – враги, тут ясно. Но вот даже и сейчас вон – к фашизму клониться начали снова. В Европе, в мире. Почему? Внешняя героика, сила! Романтика. Ну и муштра, строй, выправка. Впечатляет. И мне нравилось какое-то время! Многих этим они и брали! Порядком, дисциплиной! Вот этого в России не хватает! Но кто на Россию ни лез – все были повержены. Поляки, шведы, финны! Турки! Всем всыпали. Россия создана не для того, чтобы её угнетали.

– Вот, скажем – идёт война, гибнут люди… а хирурги, врачи, санитары – спасают, опять солдат в строй, на войну. Я тут в интернете прочитал, около ста тысяч человек за год возвращают к жизни через операции на сердце! А сколько за это время в разных странах погибло! Сотни тысяч! Только в автокатастрофах!

– Всякая жизнь – цены не имеет. Каждая бревёшка о счастье мечтает. Даже одна-одинёшенька, корявая да больная! Потому что она-то единственная! И я сейчас радуюсь, что командира тогда в запальчивости не убил!

– А вон как рассуждаешь… Прямо пацифист, против войны.

Но Дед его не расслышал вроде бы. Тогда.

– По совести надо, по-доброму. И всё откроется. Первое слово – «будь добр»! И всё!

– А если не поймут?

– Повтори, не поленись. Пока не дойдёт, что правда только и стоит – на добре! Проверено! И нет ничего другого!

– Ну как вы тут, мужички? – заглянула в комнату Жена.

– Да вот, гутарим, – улыбнулся Дед, – про то, про сё. Про жизнь и не очень. Дудим друг дружке в большие ушки!

– Уф-ф-ф! А я устала, не могу. Вот у тебя, Дед, как возьмёшься за один край прибираться, так пока до другого доберёшься – утомишься. Только инструмент рабочий блестит, остальное пылью покрыто!

– А ты, детонька, приляг, отдохни.

– Нет, надо идти. Приляжешь, размажешься по подушке. Дома отдохнём.

И как они ни отказывались, но Дед дал им с собой смородинового варенья, огурчиков солёных, маринованной тыквы, лечо, всего – по баночке:

– Вот несут и несут, ты понимаешь? Женщины, сам удивляюсь – чего им от меня надо!

– Уважают! – заметил Зять. – И вот что удивительно – вкусно-то как! Откроешь и радуешься. И главное, всегда кстати! Вот почему так, Дед? Именно твоё, и кстати?

– Пап, ты как юноша недогадливый – «чего им надо?» – засмеялась Жена.

– Да потому что это всё на любви замешено и дадено!

– Ну, я сейчас новости в девять часов посмотрю и зароюсь спать!

– А ночью-то что будешь делать?

– А – спать буду! Завалюсь, и дуй до горы! Я вот молочка выпью литр, внутри сразу утихомирится, и спать! Так до семи утра ни разу и не пописаю!

Распростились, по лестнице спускались с Женой.

Из квартиры Деда доносилась громкая музыка. «На поле танки грохотали». Звук сильный, густой, как у баяна! На два голоса гармонь, шуйская! Не шутка!

Даже на улице было слышно, хоть дом сталинской постройки, окна небольшие и стены толстые, как в крепости.

– Вот Дед-молодец! Собаку догонит! – восхитился Зять.

– Сплюнь три раза!

– Я с удовольствием! – засмеялся он, показывая Жене скрещённые пальцы обеих рук. И подумал: почему именно сегодня, впервые за много лет, про жизнь в лесу, про войну Дед мне рассказывал? Прежде и не допросишься…

Глава 24. Любимое блюдо Деда

На следующий день рано утром Зять поехал на Центральный рынок купить говяжью косточку. К выписке Деда он задумал сварить густой, крепкий бульон.

Мяса было много. Оно лежало красивыми ломтями – розоватое телячье, алая, красная, карминная говядина, коричневая печёнка, бледно-жёлтое птичье. Выбор большой, продавцов пока больше, чем покупателей. В огромном павильоне гулкие звуки шагов, разговоров и слова по отдельности улетали вверх, к ажурной конструкции куполообразной крыши.

Там вольготно жили голуби, воробьи и пели незатейливые песни радости новому дню.

Ангар для дирижаблей выглядел внушительно, но использовался прозаически, как рыночный павильон.

Зять прошёл вдоль рядов. Почти посередине, чтобы и мясо разглядеть, и цены увидеть. Торговки зазывали, кричали, что отдают даром, предлагали подойти поближе.

Ему хотелось порадовать Деда. Он представлял его сидящим на высокой больничной кровати, спиной ко входу. Острые, худые лопатки торчат, держится руками за край постели, молчит, задумчиво смотрит на верхушки сосен за окном, словно на плоту плывёт куда-то, а снизу водоросли неслышно двигаются длинными лентами.

Очень уж он исхудал за время болезни, и Зятя это сильно расстраивало.

Решение пришло неожиданно. Возможно, от обилия разнообразного мяса на прилавках. Красивого, свежего.

Он купил кусок говядины с сахарной косточкой, свиную рульку, пару куриных окорочков, три индюшачьи шеи. А ещё баночку домашнего хрена, морковку, лук.

И поехал домой варить холодец.

Достал с лоджии большую кастрюлю, подарок покойной тёщи. Сполоснул, мясо тщательно вымыл, водой залил. Дождался, когда закипит, поварил минут пять, слил воду с бурой пеной. Вновь всё промыл.

После того как мясо закипело вновь, уменьшил газ, кинул две очищенные луковицы для прозрачности, посолил, прибавил специй. Перец горошком. Лавровый лист приготовил, а класть его собирался минуты на две, в конце готовки.

Варить надо было не меньше четырёх часов.

Он прилёг в большой комнате на диван и незаметно уснул. Спал долго и праведно.

Проснулся от густого мясного запаха.

Варево кипело небольшим бурунчиком в центре кастрюли, луковицы потемнели, прибились к краю, готовые развалиться. Бульон сильно выкипел, но было его ещё много. Положил туда три большие морковки.

Очень захотелось есть. Съел баночку йогурта с персиком. Посмотрел новости и пошёл заниматься холодцом.

Вынул развалистое мясо. Отлил бульон в небольшую кастрюльку. Его оказалось довольно много, решил часть оставить, можно будет сварить на нём суп.

Нарубил мелко чесночок. Он прилипал к ножу, пальцам, не хотел отставать, Зять непроизвольно сглатывал слюну. Всыпал чеснок в бульон, в большую кастрюлю.

Мясо дымилось, он стал разбирать горячие куски, вынимать кости. Пальцы обжигало, дул на них, и тогда слегка прихватывало, склеивались они в остывающем бульоне. Хороший знак, застынет крепко, как следует, без желатина.

Потом мелко-мелко порубил мясо. Говядина была темнее, волокна курятины чуть светлее, свинина тоже была белой, но по-другому. Долго возился с индюшачьими шеями, снимал маленьким ножом кусочки мяса, но делал это терпеливо, потому что вот они-то как раз важны были для связки, крепости остывающего холодца.

Высыпал, перемешал бульон. Морковку кругляшками нарезал, по чашкам её разложил. Плотность была нормальной. Стал разливать душистый, дымящийся бульон в керамические глубокие чашки. Коричневые, с веточками орнамента. Морковь оранжевыми пятнами светилась сквозь прозрачность бульона, небольшие веснушки жира поверху. Смотрелось симпатично.

– Вот Дед-то обрадуется, – сказал вслух и засмеялся вдруг.

Увлёкся этим занятием и не заметил, как провозился почти полтора часа.

Остаток бульона разлил в два пакета, положил в морозильник, на будущее.

Перед сном осторожно расставил чашки в холодильнике.

Спал тревожно, несколько раз вставал за ночь, встряхивал крайние чашки, проверял, как застыло.

Застыло замечательно, получился на славу холодец. Хотя Зять и выспался плохо, но настроение было отличное. Сегодня обещали Деда выписать, и будет его поджидать вкусный сюрприз.

Он позвонил в больницу. Выписку отложили. Сообщили, что у Деда поднялась температура, и неясно – то ли простыл, то ли стафилококк золотистый его поразил, будь он неладен, то ли следствие операции по вживлению кардиостимулятора сказывается и происходит лёгкое отторжение инородного предмета в теле.

Он помчался в больницу.

Дед надрывно кашлял, держался за грудь рукой, жаловался:

– А главное, теперь непонятно, когда выпишут, вот что. Мне эта больница уже так осточертела! Четвёртая неделя пошла, а обещали через десять дней выписать.

Зять сходил к лечащему врачу.

– Какие перспективы, доктор?

– Я же объяснила пациенту, что мы даём ему сейчас мощный антибиотик и молимся, чтобы это не был абсцесс, отторжение батарейки. – Говорила нетерпеливо, гримаска на лице, начинала раздражаться. – Шов вроде бы нормально зажил, сегодня уже снимем, но настоящую причину болезни мы пока не установили. Антибиотик стоит девяносто шесть латов! Бесплатно для вас, потому что привезли на «скорой». Я могу выписать его под вашу ответственность, тогда надо будет платить, но у вас наверняка нет таких денег.

– Доктор! Давайте говорить на полтона ниже. Пациент слышит плохо, возможно, не всё понял, поэтому я хочу уточнить у вас. Это же нормально. Я успокоить его хочу. Вы поймите, он в эту больницу привёз жену с приступом аритмии, а через неделю у неё обнаружили рак и она умерла после операции. В этой больнице. Понятно, что ему хочется поскорее убежать отсюда.

– Я вам уже всё подробно объяснила. Мне надо на операцию.

И ушла по коридору.

Зять поехал домой, накрыл фольгой три чашки холодца, осторожно уложил их на картонку в пакете. В карман сунул баночку хрена, ложку красивую в салфетку закрутил и вернулся в больницу.

– Куда ты исчез? – спросил Дед.

– С доктором объяснялся. Примерно неделю тебе ещё придётся тут побыть.

– Мне уже тошно от этих стенок!

– Потерпи, немного осталось. Я тут тебе гостинцы, сюрприз привёз.

– Дорогой ты мой, у меня кусок в горло нейдёт! Нет аппетита. Вон тумбочка полная, холодильник забит едой!

– Эээ! У меня настоящий сюрприз! Стопроцентный, ты даже не догадываешься, какой.

Он достал чашку, развернул фольгу. Холодец подрагивал, как живой, застывшей массой, покрытый лёгкой изморозью белёсой жиринки, семафорила сквозь него румяная морковка. Тонкий запах чесночка щекотнул ноздри.

– Вот это да! – повеселел Дед. – А и взаправду – сюрприз, всем сюрпризам сюрприз. Как ты додумался?

Он скоренько придвинул стул, круто намазал поверху холодца тёртый хрен и в один присест съел всю чашку.

Только слезу утёр от крепкого хрена и сказал одну фразу:

– Аж сластимый, такой вкуснющий!

Прилёг на кровать. Живот погладил, зажмурился.

– Вот порадовал, дак порадовал! Молодец! Кашу уже видеть тошно. Теперь-то что, можно жить!

– Не всё же плохие новости с утра. У меня ещё есть две чашки с собой. В холодильник отнесу, на твою полочку. И дома запасец небольшой имеется. Продержимся несколько дней.

Поговорили немного, но как-то вяло. Дед улыбался, начал сыто подрёмывать, и Зять поехал к себе домой.

Глава 25. Возвращение

Зять позвонил в больницу в понедельник, в десять часов утра. Ему сообщили, что Деда выписывают, но раньше двух часов дня приезжать не стоит.

Он позвонил Племяннице, у которой был автомобиль, договорились встретиться напротив больницы, возле стоянки супермаркета.

Сел на автобус и поехал в центр. От остановки возле Памятника Свободы до Христорождественского собора было недалеко.

Празднично сверкали свежей позолотой купола.

Людей мало. Тихо и торжественно. Две энергичные старушки в косыночках пыль вытирали, мыли, прибирали.

Он купил две свечки. Одну зажёг у иконы Николая Чудотворца. Стоял у большой, в полный рост иконы, складывал молча горячую молитву из простых слов. Потом стал просить Спасителя, всех святых, чтобы Дед окончательно выздоровел. И крестился, крестился.

Вторую свечку зажёг у распятия Христа за упокой всех близких и дальних. Свечей на подставке было много. Горели ярко, светло. Вспоминал долго. Сначала путался, потом начал с дедов, бабушек, родителей. Крестился истово, широко, в полупоклоне.

Настроение поднялось. Вышел на улицу. Небольшой мороз, день начинался светло и обещал быть тёплым, солнечным.

Он поехал в больницу.

Выписка из медицинской карты была готова. Заплатил в кассе на втором этаже со своей карточки 265 латов. Денег хватило, но оставалось совсем немного, а март месяц длинный, только начинался, всего неделя прошла.

Завотделением провёл с ним небольшой инструктаж, рассказал, какие лекарства принимать, какой режим соблюдать. При себе всегда носить паспорт кардиостимулятора. Через год прийти снова на проверку. На левой стороне не спать.

Дед был очень слаб. Самые простые движения давались ему не сразу. Одевались не спеша, довольно долго. Зять вспотел в зимней куртке. Собрали вещи, чашки от холодца, всё, что не успел он съесть. Неполный пакет памперсов.

Получилось две большие сумки.

Попрощались со всеми. Имант громко кричал, тянул к ним дрожащими руками жёлтую от времени газету, расправлял страницы, пытался рассказать что-то, но Дед помахал рукой, и они вышли в коридор.

Двигался Дед осторожно, словно по тонкому льду на лыжах.

Вышли на улицу. День солнечный, снег тает, лужи бликами играют, слепят. Дед зажмурился, качнулся.

– Какой крепкий воздух. Хмельной. Даже повело немного.

Зять крепко держал его под локоть. Прошли по бетонным плитам, большим, кособоко уложенным и неудобным для ходьбы. Огибали лужицы, по «зебре» прошли к супермаркету, топтали снежную серую кашу. Остановились на сухом тротуаре. Дед прислонился к стенке недалеко от входа.

– Сильная слабость.

– Конечно, что ты хочешь, целый месяц на улице не был!

Племянница подъехала. Усадили Деда на заднее сиденье. Он завалился куда-то вбок, ноги непослушные, Зять с трудом заправил под переднее сиденье костистые колени.

– Ничего, ничего, – сказал Дед.

Был он очень бледен.

Доехали быстро. По лестнице засеменил бойко, Зять сзади шёл, страховал. На втором этаже остановился, передохнул немного.

Племянница зашла на минутку, поулыбалась и сразу же уехала.

Разделись. Дед валенки серые натянул. Прошли на кухню. Зять достал бутылку коньяка. Дед попытался открыть слабыми руками. Не получилось. Зять отобрал, показал, как надо это делать.

– Молдавский, как ты просил.

– Это хороший.

Эсэмэска пришла от Жены, спрашивали, где они.

Зять тотчас нащёлкал ответ, перечитал вслух: «Деда забрал. Мы у него дома. Возможно, останусь ночевать».

– Да, ничего лишнего. Пусть не волнуется.

Смотрели оба на дисплей, молчали.

– Долго что-то не уходит, – засомневался Дед. – Другой конец Европы!

Наконец эсэмэска ушла.

– Она как раз внучку укладывает на дневной сон.

Крохотные рюмочки коньяка Зять налил. Дед взял, рука непроизвольно дёрнулась, не удержал, рюмка упала.

– Вот, коньяк разлил, – огорчился Дед. – А врач разрешил, двадцать пять граммов в день, говорит, можно пригубить. Жалко!

– Да бог с ним, с коньяком. О нём не печалься. Плохо, что руки слабо работают. Здоровье, вот главное беспокойство!

Зять стол вытирал, приговаривал.

Дед жёстко прихватил рюмку, словно клешнёй манипулятора. Со второй попытки выпил. Почти сразу зарумянился, сонливость появилась в глазах.

– Всё, на сегодня хватит.

– Пьянству – бой, господа офицеры! Закусывай. – Зять рюмочку выпил. Крякнул, хлебцем занюхал. – Ядрёный какой!

Потом закуски разложил на блюдца: буженину мягкую, сыр, белый хлеб, колбасу, огурцов меленько нарезал.

– Сыр не буду. Каждый день был сыр и яйца. Их-то ещё ел поначалу, да тоже надоели, каждый день.

– Вот так! Я-то думал, Дед обрадуется свежему сыру!

– А я помню, как первый раз в эту квартиру приехал, – вспомнил Дед, – на Новый год, с пятьдесят второго на пятьдесят третий. Доченька уже была, родилась ещё там, мы у сестры жили. Три месяца было малютке. Беспартийный ещё был тогда.

– А как в партию принимали – помнишь?

– Как же, помню! Привязался старый коммунист, чёрт этот… Шумов! Как чиряк на задницу сел. Ты достойный, воевал, честный. Ла-ла-ла, тра-ла-ла. В партию, в первичку, принимали безо всяких, только скажи! Народу много было, когда принимали. Рассказал автобиографию, и всё, больше вопросов не было. Ни про политику, ни про партию ничего не спросили. Чего спрашивать, если я воевал! Что уж тут, мы его знаем, и все – за!

Телефон зазвонил.

– Привет, доченька любимая! Вот садимся завтракать. Или обедать, или ужинать. Три дня уже не ел ничего вообще. Замучили. Отравили весь организм лекарствами, ничего решительно не лезет. Опротивело всё. Уж в последнее время и микстуру вон выливал. Горькая, зараза, все кишки пожгла. Батарейка? Я её и не чувствую, как и нет вовсе.

Трубку Зятю передал.

– Привет, хорошая моя! Добрались. Слабый очень. Едва ходит. Ноги шаткие, лежал целый месяц, толком не двигался. Сейчас буду отпаивать молочком, чтобы яды от лекарств нейтрализовать, морс клюквенный отварю для поднятия аппетита, бульон наваристый сделаю. Худой Дед совсем. Одни косточки. Главное – грустный, вот что. Но настроен решительно на поправку. Плохо кушал. Не спал в палате из-за этого Иманта. Как ночь, так он заваливается, падает с кровати, шум, тарарам, не спят, пока его в чувство приведут. Готовка, магазин – всё завтра, а сегодня останусь у него ночевать. Набегался сегодня. Я тут всё прибрал, пропылесосил, постирал, погладил, сложил. Белье, одежду, тёплое. Не волнуйся. Ночью было минус девять, счас плюс три. Такие перескоки. Днём растеплило, по-весеннему сделалось. Пришёл март-марток, надевай семь пар порток. Ну, пока, целуем. Привет всем, ребятёнка поцелуй от нас. Хорошо.

Трубку положил.

– Ну, вот. Говорит, не спала всю ночь, волновалась.

– Такая слабость. Как в сорок четвёртом после госпиталя. Крупозное воспаление лёгких у меня было. И после войны первые годы. Трудно. Есть нечего. Голые. Мне Гайлис, директор завода, как хорошему работнику, пальто подарил с бобриковым воротником. Добротное! И у меня его украли, в цеху. Зима! Я опять к Гайлису, он новое пальто выдаёт! Воровали же всё подряд. Только смотри. Придёшь на работу и смотри, чтобы не спёрли чего. Станки были немецкие, добротные, передовые по тем временам. Прессы – сто, шестисоттонные. О, какие! Потом при мне их на переплавку отправляли, когда ВЭФ угробили. Вон сколько лет они простояли, только у нас лет сорок, а сколько у немцев – одному Богу известно! Германию полностью опустошили. Тёща моя за скотом в Германию была отправлена, гнала его сюда. Машины, оборудование! Да у них и сейчас столько денег не собрать, сколько они ущерба наворотили, до самой Москвы. А людей положено убитыми. Миллионы. Со всей Европы собери, и будет мало. Ещё когда наступали, не так, а вот когда назад шли, вот уж они пожгли, понавзрывали ниже основания. И народ под метёлку. Ты вот мне газеты приносил в больницу. Там была статья большая про это. Сп. ли газету. Одни латыши вокруг, а вот утащили. Воровали русские газеты безбожно. Видно, им не всё в латышских газетах рассказывают, такие они падкие до русских газет. Есть интернет, а всё равно.

– Ничего, жизнь продолжается. Сейчас отоспишься, поправишься. В своём дому.

– Коньяк расслабил. Я сейчас спать завалюсь. А ты делай, что хочешь. Астриса придёт, поговори, накорми.

– Может, сготовить чего-нибудь? Пюре, рыбки поджарить?

– Желудок вялый, давай не сегодня. Очень валит в сон. С ног сбивает и навзничь опрокидывает.

– Я, прежде чем к тебе ехать, в храм сходил, свечечку поставил во здравие. И так и будет. А ты крещёный?

– А как же! Я же не батрак, а крестьянский сын, свободный, значит, крещёный. От нашей деревни пятнадцать километров деревня была, на берегу озера. Там была православная церковь. Большая церковь, светлая. На Пасху меня крестили. И каждый год на Пасху обязательно ездили туда. Всей семьёй соберёмся. Стоишь, а с верхнего оконца свет бьёт, прямо прожектор ослепительный, иконы золотит. Батюшка басом заводит молитву, хор как подхватит, дыхание вон. Так всё торжественно. И колокола как возьмутся гудеть. Стройно, внушительно. Лет с пяти понимать начал. Может, даже и с четырёх!

Ну и вот, в церкве той в войну поселились полицаи. В сорок втором году. Числом двести шестьдесят плюс командование. Мы такое не могли стерпеть. Весной приказ пришёл из партизанской бригады. С запада окружили, оставили проход, коридор в сторону озера. Бой был на рассвете, не долгий, потому что внезапно их атаковали. Пулемёт у них стоял на колокольне. А в третьей бригаде была пушка, семидесятипятимиллиметровая. И вот по этой колокольне вдарили… так и не стало её в один миг. Загнали полицаев в озеро. Некоторые пытались сопротивляться. Всех уничтожили. И церковь уже не восстанавливали. Так она и умерла, тихо. А всё в памяти стоит, светлая, с колоколенкой.

– Я в интернете прочитал, попалась статья, что партизаны бесчинствовали, мародёрствовали, насиловали, убивали.

– Это дурак какой-то писал! Пустоцвет глумной. Мы же жили за счёт населения! Как же мы могли себя так вести! Такой статейкой капитала себе не прибавишь.

– Ты вот воевал, не боялся? Страха не было?

– Объявляю сурьёзно – не было страха!

– Молодость, бесшабашность, наверное.

– Не в этом дело. Такая ярость… ослепительная была к фашистам! Вот было дело. Форсировать реку, приказ такой пришёл. Там много подвод с продовольствием награбленным. Как это сладить? Основная группа ведёт бой, а мы скрытно обходим, окружаем группировку, гарнизон. И надо в воду прыгнуть, под пули. В какой-то момент взял меня страх. Как это – с рюкзаком, вещами, оружием. Что топор в воду. Тогда я своему взводу командую – в деревню, берите доски, двери: плавсредства. А деревня вот она, рядом, на берегу. Переправились. Невелика река, метров двадцать, а всё ж не перепрыгнешь разом. А тут ещё стреляют по нам в упор. Весна, апрель, вода ещё холодная была. Просто думать надо, как уменьшить опасность. И всякий раз об этом думку держать. Так от страха избавился. Переправились, вода с нас ручьями, брат рядом со мной, Егор. И комбриг бежит с пистолетом, кричит «Вперё-ё-ё-ё-д!». Подводы отсекайте от охраны, чтобы не угнали. И битюги бельгийские эти… Першероны. Мы с Егором рты разинули. Лошадей таких огромецких сроду не видывали. А комбриг легонько меня по шее: нечего тут топтаться, ротозеи, вперёд!

Так с комбригом познакомился. Да больше его с войны и не видел. Вроде бы в Луге живёт, по слухам. А Рожко умер, командир отряда, в Киеве. Давно уже. И Вараксов умер, которого я мечтал убить. Такая была ненависть огромная. Несправедливо это было. Я это всем сердцем понял. Хотел ему в бок всадить пулю. Пусть бы и меня расстреляли, а только отомстил бы за брата. До сейчас всё волнует эта история. Ан нет, кто-то меня одёрнул. Кто? Хотя не сказать, что был верующий. Перед войной понимал эти принципы – не убивай, не воруй, не обижай… не ври. Всё такое. Это к старости жизнь подводит так, что понимаю – верующий я. Отец истинно стал верующий, когда вернулся с Первой мировой, Георгиевский кавалер. У мамы была большая вера, истинная. Сестра её, тётка моя – утром встанем, перекрестит; чуть куда шаг-два сделает, обернёшься, опять крестное знамение. Спать ложимся, пошепчет, глаза прикроет, помолится за нас. Она многие молитвы знала. А когда в партию меня уговорили, чувство было такое – не обижай людей. Хотя знал, что коммунисты головорезы, много таких было среди них. Сколько людей выручил. Анонимку же раньше напишут в партком, считай, гибель! А я старался выручить. Разрядить обстановку. Прикрывал людей, как мог. Поддерживал. Прикрыть – это как ладошкой темечко его уберечь, спасти от удара по затылку, а поддержать – это под руку, чтоб не упал. Тридцать пять человек под моим началом. Разные приезжали. А я за каждого в ответе. И я за них горой стоял, воевал, в обиду никого не дал. И никто меня не подвёл! Вот так.

Ещё не женат был, вступил в партию. И до сейчас себя не казню. Как-то это меня не унизило, не запачкало. Так и жили, по совести старались.

– Жил ты в Риге у младшей сестры, а старшая помогала?

– Что ты! Ещё как. Работала бухгалтером в совхозе. Свиней держала, кур, огород засажен от края до края. Поле! Человек-то она деревенского воспитания. А мы что – я на резке металла, потом ученик слесаря, жена на изолировке катушек. Сколько мы там зарабатывали? Да и не было ничего в магазинах. Разруха. В субботу после работы к сестре срываемся, ночуем, помогаем в огороде, по хозяйству. Один денёк выходной. Вечером назад, утром снова на работу. Никакого отдыха. Очень меня жалела. Я с Камчатки приехал – шинель без рукава, без полы. Кургузая такая… кацавейка. Ботинки, обмотки. На Дальнем Востоке сапог нам не давали. Так она сразу же заказала сапоги хромовые, знакомый у неё был мастер, кожаное пальто сладили. Как она бывала нам рада, когда мы все вместе приезжали! Уже в Елгаве они жили, перебрались в город. Вроде и квартирка небольшая, дочь с зятем, внучка тут же, а стол – ломится! Радушная была женщина, добрая. В три дня не съесть, хоть и спать не ложись. Она была главбух в совхозе, а председатель сельсовета пьющий, спиртиком стали они вместе баловаться, самогонку гнали. Странно, вроде и еврей, а пьющий. Необычно это. Войну прошёл, воевал как следует. Верно, война его надломила. Так и она начала выпивать за компанию с ним. Прежде такой она не была, вот так.

– Это тоже, поди, от доброты сердечной, не хватило сил отказать.

– Может, и так. Пойду я прилягу.

Дед прошёл в малую комнату, брюки тянул с себя сидя. Зятю хотелось ему помочь, но не стал этого делать, пока не попросит.

Потом прилёг на тахту. Валенки стянул медленно. Остался в стареньких кальсонах, простиранных до прозрачной голубизны, тонких, перештопанных самим много раз, коряво – после ремонта обуви руки грубеют. И такая беззащитная худоба, грудь клинышком из-под майки, волоски седые, реденькие, руки слабые, неуверенные. На сгибах локтей пластырь от капельниц. В глазах усталость лёгкая притаилась.

– Ты вот что. Астриса придёт или позвонит – объясни, мол, Дед притомился, не спал толком несколько ночей подряд, отдыхает. Накорми её, успокой, скажи всё нормально.

Она поймёт. У неё два высших образования, она не глупая, хотя и вредная, конечно, избалованная дамочка. Да уже и не такая вредная, как прежде была, потихоньку выправляется. Она тут попылит, нашумит и бежать. Всё политика. Что она ей далась, на девятом десятке. Потом приходит, я ей не напоминаю. Как ничего и не было. Так вот перевоспитать надеюсь.

Штору Зять задёрнул.

– Ты отдыхай. Давай-ка я пластырь с тебя сниму тихонько. Валенки под батарею. Встанешь, тёплые обуешь. Может, в свежее переоденешься? Я тут тебе целый пакет привёз. Глаженое, душистое и пушистое.

– Нет, притомился. Давай назавтра. Валенки-то эти – целая история. ВЭФ уже закрутили, беси, на развал дело шло. Иду мимо склада, а тут их целая гора. Спрашиваю кладовщицу – чьи? А ничьи! Бери, коли надо. Взял три пары. В цеху одну пару подарил дружку, две домой принёс. Сестрину мужу подарил потом одну пару. А там сколько их бесхозно громоздилось! Без счёту! Уф. Ну, я падаю в тряпки! Всё. Надо очухаться немного. Заморили меня врачи, измотали совсем.

– Я на кухне приберусь, посудку помою. Потом лягу в большой комнате. Ты зови, если что. И на левый бок не ложись, там батарейка.

– Как дома замечательно! Будто с войны вернулся и тихо, хорошо. Эх, сладость на душе! Истома.

Придремал Дед.

Пришёл к нему в сон друг детства Вася Лебедев.

Стоят они на площади. Солнце во всю небесную видимость, аж глазам больно от нестерпимой яркости.

Смеются оба, радуются нечаянной встрече.

Вася в плащ-накидке, сапогах, пилотка набекрень. Воин!

– Я тут с местной девчонкой договорился, будет тебе помогать по дому, – сказал Вася, – а зовут её – Айна. По-латышски. Почти как Аня – по-русски.

– А ты сам-то где живёшь? – спросил Дед.

– Здесь вот, под Мадоной.

И рукой показывает вправо от себя.

– Тут же только деревья, да ещё – памятник?

– Я же погиб, ты что – забыл? В окружение попал и погиб.

– Помню я, Вася.

Вскочил Дед, на часы глянул:

– Ах ты ж, засоня! На работу пора, разоспался.

Засуетился, собираться начал.

Потом успокоился, присел на тахту, засмеялся:

– Вон как привык на работу бегать столько лет! Надо Васе будет свечечку затеплить в церкви. Говорил ему, поедем учиться на танкиста. Не послушался. И голову сложил. Мёртвым друзьям без нас скучно. Только я ещё немного повоюю, Вася. Дай мне времени немного. Очухаюсь, и в бой!

Глава 26. Дома

Спать легли рано. Двери в большую комнату Зять оставил открытыми.

Не спалось ему, и читать не хотелось. Прислушивался: как там Дед? И вновь уплывал в короткий, беспокойный сон.

Ногами к окну лежал. Машины ехали на мост. Он следил за бликами света от фар. Они перемещались по потолку, между шторой и стеной. Вдруг заметил в правом углу потолка пятно: верхние соседи залили. Контуры были похожи на остров Цейлон.

Что-то ещё было в углу, словно там кто-то притаился. Зять подошёл, штору отодвинул. Там была пара лыж. Белых и почти прямых от времени, лишь заострённые носы слегка приподнимались.

– Похожи на плинтус, – подумал Зять.

Звук от окна шёл. Звонкий, высокий и дробный, словно зёрна рисовые ссыпались с ладони на тонкую жесть. Звук почти затихал, но к светофору подъезжали машины, и звук снова плавно нарастал, стёкла в пазах вибрировали.

Где-то совсем недалеко промчалась «скорая», громко кричала сирена. Теперь её звук был другим для Зятя. Прежде он просто воспринимал: вот сирена, спешит машина, отмечал буднично, машинально. Теперь же подумал:

– Кого-то ещё повезли, спасать срочно. Пусть и его спасут, как нашего Деда. Может быть, те двое, врач и фельдшер, которые отвозили нас тогда, едут в машине сейчас, молодые, серьёзные. Им лет по тридцать. Немногословные, уверенные профессионалы. Что-то скажет доктор, переглянутся они между собой понятливо, без лишних слов. Это от волнения я им всё говорил, говорил, – подумал Зять, – боялся, что сейчас остановят и что-то страшное возникнет, не останется надежды, и горькую правду узнаю, какую может знать только хороший врач.

Он подспудно боялся подумать о самом страшном, не загадывал – успеют они сейчас или нет, и находился в каком-то странном ступоре.

– И мне всё это ниспослано как испытание – на истинность, самоотверженность и способность сострадать. Унять собственное нарастающее раздражение от старческой неловкости, неумелости Деда, которой я прежде не замечал, потому что был человек здоров, самодостаточен, а тогда я был так близок к тому, чтобы сделать резкое движение, или слово несдержанное вылетит, обидное, ранит невзначай.

Он вспомнил, как почти бестелесно, невесомо укладывался Дед, тахта его принимала, едва прогибаясь, потом замедленно накрывался одеялом.

* * *

Дед кряхтел, ворочался, подкашливал, словно знал ночные, тревожные мысли Зятя, и он молча вслушивался в его воспоминания.

Зять вставал несколько раз, заходил в комнату. Одеяло поправлял. Наклонялся совсем близко к его лицу, чтобы уловить едва ощутимое дыхание.

Дед не просыпался. Лишь под утро Зять его разбудил, напомнил, что на левом боку спать нельзя, там вшит кардиостимулятор. А на самом деле проверял – жив ли?

– Ага! – вскинулся Дед. – Не привык ещё. А ты чего не спишь?

– Караулю на всякий случай. Заступил на вахту.

И сам забылся тревожным сном. Вдруг проснулся. На часы глянул – около девяти утра.

– Ты давно встал? Я, похоже, проспал всё царствие небесное, – улыбнулся Зять виновато, – под утро лишь отключился.

– Сколько беспокойства. Если б не ты, я бы погиб. Попал в засаду, а пароль не знал. Спасибо тебе.

– Это ничего. Если мы в одном окопчике, куда мне бежать? Надо помогать! – Зять заметил, что у Деда повлажнели глаза.

– Ты-то выспался?

– Для первости ничего, поспал. Теперь уж дома, хорошо спится. Сладко. – Он прижмурился с удовольствием, улыбнулся. – А в больнице невозможно выспаться из-за этого Иманта, сумасшедшего капиталиста. Ты представляешь, пять домов у него! И деньги с людей выжимает безжалостно! – Дед выпростал из-под одеяла пятерню, мозолистые ладони, жёстко растопырил пальцы, воздел над головой: – Пять домов!

– Да, ты уже рассказывал мне про него.

– Вот какой он! А только с собой не унесешь, в деревянный пиджак деньжищи не положишь. Он и болезнь через это приобрёл, потому что не в радость живёт. Жить надо. Просто жить сейчас, здесь, быть человеком с людьми, любить людей, понимаешь ты, вот она правда – и радоваться жизни. А он не понимает этого, мучается и страшно болеет. – Как ты-то себя чувствуешь?

– Очень слаб, чрезмерная слабость, вот что я скажу. Отравили меня лекарствами в больнице. Перестарались.

– Я молока принёс. Яды молоком надо выводить из организма. Погреть?

– Как же я молочко люблю! С самого детства. Надо вставать, сам погрею. Нечего валяться.

Дед присел, взялся руками за край тахты, наклонился, валенки надел.

– Ты бельё перемени, а то вон рыжее, бурое всё и больницей пахнет недобро.

– Хорошо бы в баньку! Всё тело зудит, чешется, как чужое. Просоленное, лекарство из меня вон так и прёт, потел в болезни усиленно.

– Это у нас впереди. Ты приходи в себя, непременно сходим в баньку. Мне и самому душ надоел, я же без тебя в баню не ходил. Из солидарности.

Дед присел к столу. С трудом, будто три километра отшагал. А всего-то несколько шагов сделал.

– Посиди, я сейчас.

Зять погрел в кружечке молоко, перелил в бокал, смешал с холодным.

Дед принял бокал в неуверенные руки, чуть-чуть выплеснул, выпил залпом.

– Хорошо!

– Что будешь кушать? Заказывай.

– А ничего не хочу. Аппетита нет вовсе.

– Давай я домой съезжу, сварю клюквенный морс, бульон у меня шикарный припасён для тебя. Надо выкарабкиваться из этой ямы, поправляться.

– Это так, согласен с тобой.

В дверь позвонили.

– Кого это там принесло? – сказал Зять.

– Верно, Астриса, соскучала, деука, – улыбнулся Дед.

На пороге стояла Астриса. В широкой плиссированной юбке, тёплой кофте, домашних тапках. Волосики жидкие, короткие, прямые, голова светится под ними кожей спелого одуванчика. Лицо, волосы – всё белое. Глаза-буравчики тревожные.

– Доброе утро. Как у вас дела?

– Доброе утро, – сказал Зять и подумал: пронзительный взгляд типичной училки.

– У нас нормально, – Дед выглянул из своей комнаты в чёрных домашних спортивных штанах, тёплой клетчатой рубахе навыпуск.

– Когда успел? – подумал Зять. – Вы проходите.

– Спасибо, я ненадолго.

– Хочу съездить домой, кое-что приготовить, и вернусь.

– Хорошо, хорошо. Вы мне телефоны оставьте на всякий случай. Домашний, мобильный.

* * *

На улице Зять глубоко вдохнул морозный воздух:

– Быстро зима вымуштровала – минус двенадцать, и уже вроде бы тепло, после двадцати пяти.

Надоела зима. Недаром Дед её побаивался.

Сидел у окна автобуса. Солнечное тепло вгоняло в сон. Слегка придремал после беспокойной ночи. Хватило совсем немного, чтобы, выходя на своей остановке, почувствовать бодрость.

Зять умылся, побрился, зубы почистил. Поставил на газ большую кастрюлю. Прикрутил к кухонному столу мясорубку.

Клюквы было примерно с литр. Мороженые ягоды постукивали мелкими камешками, студили ладонь, но быстро оттаяли и звучно лопались, попадая под нож. Он прикрывал отверстие мясорубки, ягоды постреливали красными искорками в белую миску, внутрь согнутой ладони. Он слизнул холодную, яркую кислинку.

Вывалил в кипяток тягучую массу вместе с красной юшкой. Подумал:

– Тело наше – защитная оболочка, скафандр. Мы легкомысленно относимся к нему. Особенно в молодости, по глупости. И гибнем быстро, короток наш век в «дырявом скафандре». Основное состояние мира и всего, что в нём есть – ожидание. Весь вопрос в том, насколько велика вероятность, что оно оправдается, в каждый конкретный момент, в каждом конкретном месте. То есть – появление случая в большей или меньшей степени. И человек, как случайная величина в этом ряду. Почему мы не можем вспомнить самое яркое – наше появление на свет, первые лет пять жизни? Позже забываем и всё остальное. На какое-то время попользовались памятью и «вернули». Кому? Создателю? И только странным образом вспоминаем смерть. Верный признак грядущего воскрешения? А если и это не можем вспомнить, значит, в предыдущей жизни не были человеками, а чем-то или кем-то другим? И поэтому так избирательна наша память? Сколько людей может похвастаться тем, что помнят себя с рождения?

Он уменьшил огонь, поварил минут пять, сахар всыпал. Ванили пакетик опорожнил, накрыл крышкой и выставил на лоджию, студиться. Разогрел бульон, разлил в три большие банки, полотенцем обмотал, чтобы не остыли. Включил компьютер, почту проверил. Какой-то звук отвлёк его внимание. Он посмотрел в окно. Синее небо, солнечно.

– Вот я кручусь уже второй месяц по кругу: магазины, аптеки, готовка, стирка, глажка. Вдруг замечаю – что-то прорастает из скуки обычных забот. Для чего? Чтобы объяснить, из чего состоит мир вокруг. Напомнить, что жизнь продолжается. И тогда цвет приобретёт запах, воздух – звуки, закат – грусть, солнце улыбнётся, вода засмеётся, прилагательные обнимутся с глаголами, взбудоражат воображение такой трансформацией. И станет тесно в привычной среде обитания, например, захочется опереться на упругость воздуха и полететь.

Прислушался: наверху долбил на пианино соседский мальчишка.

– Уже много дней он играет «собачий вальс». Как это утомило. Уехали бы они! Назойливый и энергичный пацан… как сперматозоид!

Музицирование прекратилось.

Вдруг он понял, что где-то совсем рядом кто-то громко, нет – громогласно поёт. Зять вышел в холл. Через стекло увидел, как сидит на краю лоджии, нахохливается, становится большим и самозабвенно поёт воробей. На секунду остановился, повертел головой и снова запел. Зятю стало его жаль. Он полез в холодильник, срезал шкурку с сала, прицепил к бельевому крючку на лоджии. Воробьей упорхнул, его долго не было. Зять решил, что спугнул, и пожалел об этом. Но воробей вернулся.

И запел, как и прежде, может быть, даже звонче. Иногда останавливался, склёвывал сало, чистил клювик и снова пел. Птица-воробей.

Зять обрадовался, ему стало приятно оттого, что птаха угостилась подношением, разбавила одиночество и мысли грустные.

– Теперь он поёт за гонорар.

Зять засмеялся, долго стоял в холле, прислушивался: лучше ли он поёт? Но разницы не почувствовал. Воробей пел так же самозабвенно, как и вначале.

Собирал банки в пакеты, совсем близко ходил мимо воробья за стеклом, а тот всё пел и пел на радость.

Потом Зять поехал к Деду. В отличном настроении.

Дед лежал на диванчике в кухне. Отдыхал. Глаза прикрыты.

Астриса сидела у стола, судорожно сжимала в кулачке носовой платочек.

– Ой! Как хорошо, что вы пришли! – запричитала встревоженно.

– А что случилось? – спросил Зять, раздеваясь.

– Лёг и спит, ну. В валенках, вы понимаете. Разве так можно?

– Это не самое страшное. Раз спит, значит, на поправку.

Дед проснулся. Морс был ещё немного тёплый. Он, почти не отрываясь, выпил большую банку, голову запрокинул, выдохнул:

– Ах ты, вкуснотища-то какая!

– Теперь уж точно на поправку пойдёт! – засмеялся Зять. – Это проверено, по себе знаю.

– Ты уехал, а я рыбку достал из морозилки, которую Дидзис наловил. В кладовке стоит.

Зять поджарил окуней, плотвичек, картофельное пюре сделал, стол накрыл.

Дед поел с аппетитом. Астриса бульон похлебала со свежим укропчиком, рыбку поела, два раза вилкой ковырнула пюре, раскраснелась.

– А я только дней десять как выписалась, ну, операцию делали на желудке, вы понимаете. Двадцать один день отлежала. Еле хожу. Встаю, шатает всю, и голова кружится.

– Вот и поправляйтесь на пару с Дедом. Вдвоём веселей.

Глава 27. Начало выздоровления

Зять варил суп с говядиной. Дед позвонил Астрисе, попросить луковицу на суп. Астрисы дома не оказалось, видно – у врача.

– Как лёг вчера в полчетвёртого, в полдвенадцатого проснулся, – сказал Зять.

– Уснул и я. Вася Лебедев в сон приходил, – сказал Дед и надолго задумался. – Посулил помочь. Только как же это он? Оттуда, с такого далека. А я с утра встал, пока тебя не было, все часы в доме запустил. Новое время пошло.

– Я коньяка купил. С пенсии, твоё возвращение отметить.

– Мы же тот ещё не укокошили. Ты помнишь, Юрис в углу лежал?

– Да, такой энергичный мужчина. В пятницу выписался. Книжку купил Ошо «О женщинах», после твоей агитации. За восемь латов, между прочим, совсем недёшево. На латышский переведена.

– Вот у него фляжка такая, грамм на сто пятьдесят. Плоская. Он ходит, ходит, глотнёт чуть и опять двигается. Так весь день. Как кончается, сыну звонит, тот привозит новую плашку, полную. Только коньяк. Говорит, сосуды расширяет. Налей двадцать капель, может, аппетит взыграет.

Зять налил крохотную рюмку.

– Может, килечки? В винном соусе. – Дед выпил, поморщился. – Хозяйка тогда с Дидзисом привозили баночку селёдочки. Сел и съел тотчас, за один присест.

– А давай, сейчас выставлю. Я как чувствовал. У тебя после каш и соли не осталось в молодом растущем организме.

Дед засмеялся, подцепил вилкой ещё одну кильку, бережно поднёс ко рту, разжевал.

– А сейчас бульон будет готов. Вон уже какой дух от него несётся.

– Пока хватит.

– Поел? Дай-ка я одну попробую. Ууу! Вкусно! – Поставил тарелку в холодильник.

– Решил, что поел. Бульон попью и лягу.

– Может, сейчас приляжешь?

– Да я только встал, перед твоим приходом. Часы вот направил, цветы полил, копался тут по дому, как жук, перебирал лапами. Смотрю в окно, а снега-то и нет почти. Я в пятидесятом когда приехал, девятого декабря, снега было-о-о!

В дверь позвонили. Астриса пришла.

– Я в больнице была. Как туда попадёшь! Коридоры, лифты, столько времени. И больница, и поликлиника, всё в одном здании. А кассы у них разные. Все ходят, спрашивают, переспрашивают. И никто сразу найти не может. Как в лесу большом, не знаешь, в какую сторону.

– Мой одноклассник командовал в своё время этой стройкой. Хороший строитель. Стал лауреатом премии Ленинского комсомола. Но на то время была супербольница. Там рядом ещё два корпуса начали возводить, да не достроили. Развал пошёл в стране. Теперь уже и не построят, наверное. Снесут, я думаю. Что с этих корпусов старых взять? Евроремонт? Это же копейки по сравнению с масштабной стройкой моста через Даугаву, да евроденьгами.

– Вот я там заблудилась. Смогла только теперь к вам. Вот мандарины принесла. Сладкие. Это апельсины кислые, а эти сладкие. Надо, чтобы живот опять привык к нормальной работе. Вы посмотрите в зеркало. Вы же так похудели, постарели, у вас по лицу видно – больница. Не надо сразу много и жирное. Поели чуть-чуть, час-полтора прошёл, ещё немножко. И будет вам сила. И ноги – переходите из одной комнаты в другую. Походили, отдохнули, и так постепенно.

– Перестань, ты сама мандарины ешь! – запротестовал Дед.

– Ему сало, чесночок, лучок! Какие там мандарины. И чем же вас вкусненьким угостить? Чай, кофе? – предложил Зять. – Фруктовый чай. Паштет есть. Пока бульон варится, после больницы перекусите чего-нибудь?

– Какой чеснок, сало! Пусть начинает потихоньку с творога, сметаны. Я хлебца серого принесла, пока желудок не в норме, надо такой хлебушек кушать. Называется «Живой хлеб», тут всякие семечки есть в нём, полезные.

– Это я ему всё принёс, а когда меня нет, что он тут делает? Главный источник пополнения энергии для человека – питание. И лекарства купил, в основном витамины. Дорогущее всё. Спрашиваю – до еды или после, а мне отвечают – вместо еды. О как!

– Правительство о нас не думает, – сказала Астриса, – у них зарплата по несколько тысяч латов.

– Со мной лежал вместе чернобылец. У него брат вступил в одну партию, её уж теперь закрыли за долги. Их же и создают на время распила денег, ненадолго. Его определили в совет морского грузового порта. Две тысячи четыреста латов приплачивали, но с условием, что он расписывается, оставляет себе семьсот, а остальное наличкой в кассу партийную приносит. Ну, раз в месяц совет этот позаседает, чего-то там, бумажки поскладывает. Два года так было. Потом вызвали, говорят – тут у одного нашего лидера партии плохо с деньгами, бизнес у него захирел, мы тебя пока из совета порта выводим, его туда назначаем. Там дальше подыщем чего-нибудь для тебя.

– А в Латвии сто шестьдесят тысяч семей не имеют средств к существованию, пособие какое-то дают небольшое, – сказала Астриса, – и разве вот такие партийные их понимают? И где рабочие места?

– В Латвии было сто пятьдесят тысяч рабочих, – сказал Зять, – а теперь триста тысяч человек выехали. Сейчас уже и больше. Не самые плохие, ленивые и тупые! Наоборот. В основном предприимчивая молодёжь, энергичные и неглупые. А чиновников почти десять процентов от числа работников. В три раза больше, чем надо.

– Вот. Молодежь с образованием и уезжает, – сказала Астриса. – А здесь завал полный. Делали же вагоны, приёмники, стиральные машины, трамваи, рыбу ловили, порт работал.

– Ломать не строить – душа не болит. У тех, кто порушил. Были два сахарных завода. Закрыли. Теперь говорят – невыгодно завозить сахар из Европы, надо свои заводы строить. Опять двадцать пять. Значит, денег дадут, и часть из них умыкнут, как всегда. Финны предложили завод построить в Латгалии, по производству небелёной целлюлозы. Триста пятьдесят человек работающих по проекту, а всю инфраструктуру должны будут обеспечивать десять тысяч человек. Кормятся вокруг них, зарабатывают. Для Латгалии, представляете, такой завод. Нет, что-то не понравилось финским парням, не пошёл проект. Наверное, большие взятки потребовались, не потянули, да и не принято у них так вести дела.

– Мне всё больше кажется, что кто-то это делает нарочно, – заключила Астриса.

– Латвия не Греция, забастовок не будет. В болоте штормов не бывает! – с горечью сказал Зять.

– Запах чудесный! – неожиданно сказал Дед. – Давай, наливай-заворачивай. Хватит про политику. Беси, они и есть беси, политики эти. Нервы об них мочалить.

– Присаживайтесь к столу, – пригласил Зять. – Сейчас я мясо разделаю, укропчик подсыплю. Морковку наловлю в тарелочки. Ах! Красота. Вон у Деда слюнки побежали. Это хорошо. Чтобы всё съел, повара по пустякам не расстраивай. Сам говорил – чистая посуда лучшая награда повару. Приличный получился бульон, вон пятнышки бегают круглые по поверхности, такие золотистые колёсики крутятся. А реклама какая!

– Ах ты, мать честная! Вкуснятина! – Дед проглотил первую ложку бульона, слегка обжигаясь. – Уже кишочки-то прогрею.

– Вот и славно. А то ты уже за ручку от щётки прячешься, и не видим, где ты, так отощал, – посетовал Зять.

– Я тут с краешка стола присяду. Тоже подкреплюсь. Съедим за раз, а там я ещё наварю, если будет заказ. Всем приятного аппетита.

– И вам приятного, – сказал Дед.

– Очень вкусно, – похвалила Астриса, – вы настоящий повар. Ну, вы молодец, что так умеете всё делать хорошо.

– С солью угадал, – радовался Зять. – Главное – кстати, при варке, а не вдогонку.

– Я уже лет пять как мясо, колбасу не ем. Даже не знаю, почему. Перестала есть. Очень вкусный бульон. Давайте я помою, – предложила Астриса.

– Мне не в тягость, – Зять посуду собрал со стола, начал мыть.

– Вот он возле меня и крутится, – опечалился коротко Дед. – Нянькается, как с дитём.

– Ну, правильно, – похвалила Астриса. – И большое вам спасибо. Дочь далеко, надо приходить, помочь.

– Молочка погреть? С булочками? Молодёжь?

– Так бы глазами всё съел. Я окрепну, на рынок съезжу, куплю печенье вкусное. Давай заканчивай полоскаться в воде. Молочка попьём и спать. Жажду я полежать.

– Скажи, где печенье продают, я могу съездить, – предложил Зять. – Сейчас я поеду домой, морса ещё наварю. Надо будет мусор прихватить, набрался полный пакет. Вроде и едим не особенно.

– Может, квас купить? – спросил Дед Зятя.

– Магазинный? Там консервантов полно, а морс натуральный. Ты что, мало химикатов съел?

Попили молока.

– Я так жду лета, – Астриса помолчала. – Ужас! Мне вообще зима не нравится. Темнеет рано, холодно. Много одежды носишь на себе.

– Лето всё равно придёт. И это радует! – подытожил Зять. – А кто пьёт молоко – будет бегать далеко.

– А потом полежать, отдохнуть, и жизнь пойдёт дальше. И пенсия послезавтра. Потом мы с тобой разберёмся, посчитаемся, – предложил Дед.

– Это уж потом. Не печалься. Живём без долгов. Сейчас выздоравливай, – приказал Зять.

– А вон, у него румянец на щёки появился! – удивилась Астриса.

– И я заметил. Как солнце на восходе, робко так. Ничего! Сутки только дома – ничего! Нагоним.

– Буду теперь укладываться, – закряхтел Дед. – Надо в строй скорее. Тоску эту больничную, смертушку-погибель, выгнать вон.

Зять прибрался на кухне, подмёл пол, посуду расставил.

– Будет прохладно, одевайся, я там привёз одежду, в большой комнате на гладильной доске разложил, чтоб не мялась.

– Хорошо.

– Бывай, не скучай.

– Я вечерком позвоню.

Глава 28. Учимся ходить

Звонок телефона раздался ровно в восемь вечера.

– Точно, Дед, больше некому в это время. Значит, не зря ругал, чтобы давал о себе знать. Дисциплинировал, – подумал Зять. – Слушаю, на проводе. У аппарата!

– Это я!

– Я уж понял! Как ты там, старинушка!

– А знаешь – хорошо. Первую половину дня так хорошо себя чувствую, как до болезни. А во второй половине пока устаю, и приходится отдыхать.

– Это дело времени. Главное – положительная динамика, как говорят врачи. Ты вон уже трое часов настенных отремонтировал. Явно улучшение наметилось.

– И был звонок! Сенсация! – кричал Дед в трубку.

– Рассказывай, не томи. Очень хочется хороших новостей.

– С Центрального рынка позвонили, на ремонт пару женских туфель надо забрать. Подъедем завтра? Как-никак четыре латика не помешают.

– Я-то что, как ты себя чувствуешь?

– Нормальненько!

– Часов в десять, в одиннадцать жди меня, и поедем.

– Вот это хорошо! А сейчас я заворачиваюсь в тряпки и дуй до горы! Спать укладаюсь.

– Спокойной ночи.

– И тебе спокойной ночи.

Спал Зять беспокойно, несколько раз просыпался. Под утро привиделся солнечный ясный денёк. И будто сидит он на лавочке, в теньке и видит со стороны, как идёт Дед по тротуару. В летней рубахе светлой с короткими рукавами, брюки тоже светлые, туфли мягкие коричневые. Белая кепка лёгкая на голове. В руках пакет пёстрый. Зять хочет что-то сказать, встаёт со скамейки. Дед неожиданно разворачивается, чтобы сократить расстояние к остановке, ступает на газон, и вдруг усиленно чистит о зелёную траву что-то налипшее на подошвы. Зять присмотрелся, а там ярко-жёлтое дерьмо. Сон цветной, ослепительный.

Так и не заснул больше, лежал, ворочался. Хороший сон – дерьмо к прибыли, по приметам.

Утром помчался к Деду. Астриса ковыляла в прихожей, ахала, охала, выговаривала строго, с латышским акцентом, голосом раненой чайки над белой волной.

– Как же это вы в такую даль доберётесь, Дед ещё слабый?

Зять на неё цыкнул, приказал панику не сеять – тоже мне, психолог дипломированный. Нечего фобии в больном культивировать.

Астриса приумолкла обиженно.

Дед надел куртку-пуховик. По лестнице спускались – Зять впереди, потом Дед, сзади Астриса: что-то пыталась сказать, но сразу умолкала, видно, вспоминала строгий голос Зятя.

На втором этаже распростилась, она в свою квартиру ушла, пожелала всего хорошего.

Доехали хорошо. Дед прогуливался между рядов мясного павильона, здоровался со многими – впрок, чтобы увидели, вспомнили, отметили, что он есть и готов принять новые заказы. Зять шутил с разбитными продавщицами, старался на благо Деда, рекламу гнал, «пиарил» с улыбкой и довольно остроумно.

– Ты глянь, – удивлялся Дед, – почти два месяца миновало, а ничего не поменялось. Решительно ничего!

Короткие сапожки, каблук сантиметров десять, высокий подъём стопы. Профилактику поменять и набойки на каблуках.

Инара, хозяйка сапожек – шустрая, говорливая бабёнка лет сорока. Глазками карими постреливала на Зятя, кокетничала откровенно, пока разговаривала с Дедом.

Потом купили любимое печенье. Говядинки взяли два кусочка для супа, с косточкой сахарной. Зять решил сварить рассольник. Деду идея понравилась. Надо было срочно доедать прошлогоднего засола огурцы, пока не стали мягкими.

А самое главное, добыли сала, свежего свиного шпека. Для Хозяйки. Гостинец. Дидзис собирался заехать на днях, и Дед ломал голову, что бы им купить в радость.

Хозяйка вытапливала жир, шкварки шли на приправу к серому гороху, а смалец на бутерброды, жарку картофеля. Получался картофель от такого сала румяный, весёлый.

Зять забалагурил толстую, сонную тётку-продавщицу, и она согласилась отдать всё чохом по двадцать сантимов за кило.

В отличном настроении прошли до кольца троллейбуса.

В подземном переходе длинноволосый саксофонист играл печальную мелодию. Людей было мало.

Когда поднялись на остановку, Дед взмолился: устал. Сели под навесом. Ясная погода сменилась тихим дождичком. Вскоре приехал троллейбус.

Дома Дед прилёг на диванчик на кухне. Зять натёр огурцы на овощной тёрке. Мясо варил вместе с огурцами, так вкусней получалось, да и мягче они были после долгой варки. Был уже третий час дня. Время обеда.

Дед взмолился, попросил скорее готовить. Съели по большой тарелке, с молотым чёрным перчиком, свежей сметанкой.

Дед запросился отдохнуть, был весел. Зять уложил его спать и поехал домой.

Написал в скайпе письмо Жене.

Привет, Жёнка! Перед отбоем пишу тебе короткий отчёт. С Дедом решили, что будем гулять теперь понемногу каждый день. Ездили на Центральный рынок. Прогулка получилась удачной, но долгой, потому что всё делали неспеша. Дед уже отремонтировал трое часов, почувствовал силу, руки не дрожат, а ещё взял пару обуви женской для ремонта («йохты – четыре латика, это кое-что!»). Купили печенье «топлёное молоко», чай «клубника», говяжьи косточки, сыр мягкий. Сало-шпек для Хозяйки, я выторговал по 20 сантимов, 4,5 кило! Дед просто счастлив. В самом конце прогулки, уже на лестнице, между вторым и третьим этажом, сказал, что устал. Но очень доволен. Куртку-пуховик нахваливал всю дорогу, тебя, конечно, тоже, что заботливая. Я сварил рассольник, вкусный получился, от души. Со сметанкой. Покормил, поели с отменным аппетитом, потом уложил его спать. Поехал домой. Накануне был у твоей сестры. Зашила она многочисленные дырки на Дедовой тёплой рубахе. Отвёз всё постиранное и поглаженное. Получилась большая сума.

Наметили сходить в баню на следующей неделе. Его бывший коллега с ВЭФа принёс за ремонт часов два отличных веника. Берёзовый и дубовый. Хотя ему веником нельзя париться, но сам процесс вселяет оптимизм. Самое главное, чему мы оба обрадовались, это то, как Дед гулял – не шаркал, а нормально поднимал ноги, даже когда устал. Но ещё, конечно, видна слабость. Однако Дед очень оживлён. Меня это радует. И солнышко вышло, небо голубое. Может быть, уже заканчивается заморочная зимняя чума. Почти два месяца летаю между двумя домами. Утомительно всё-таки, и транспорт час занимает в один конец. Одна радость – платить не надо за проезд. Пока. Всем приветы. Целую, любимицы мои!

Зять поужинал холодной рыбой. Выпил виски. Включил телевизор и под его бубнёж уснул крепко и с пользой.

* * *

Утром Зять чувствовал себя отдохнувшим. Накупил фруктов и поехал к Деду. Дед встретил его хитроватой улыбкой. Принёс с кухни вчерашние полусапожки. Они уже были почти готовы.

– Ну, ты молодец! Когда же успел-то?

– Встал раненько. Раньше встанешь, больше заработаешь.

– Можем вместе прогуляться, отвезти.

– Я так и планировал. Только сегодня, пожалуй, не получится.

– Не обязательно сегодня. Она же до среды попросила. Могу я и один отвезти. Смотри, как ты себя чувствуешь.

– Немного устал. Завтра с утра на станке дошлифую края, и можно везти. Интересно сделано. На каблук втулка надета, металлическая, а там, в середине каблучка, стержень, и набойку загоняешь прямо в стержень. Крепко держится. Тоже надо края немного обработать, заподлицо. Чёрным покрашу, красочкой. Будет просто супер!

– Удивляюсь, как возможно на таких высоких, тонких каблуках ходить.

– Так они же не ходят, крадутся. Как рыси на охоте. За нами охотятся, за мужчинами.

– Красиво сделал! – вертел в руках Зять аккуратный полусапожок. – Как там, на Руси, говорят, мастерство не пропьёшь. Руки-то помнят.

– Это конечно! Я один раз только сделаю, потом приводят ко мне клиента другого, так и представляют – это наш мастер! Хотя нонешняя обувь всё равно долго не служит. Не ноская. И цена – пятак.

Дед был доволен. И собой, и похвалой Зятя.

– Так у тебя есть постоянная работёнка.

– Это так. Но грустно. Делаешь, делаешь, чужие огрехи штопаешь, исправляешь халтуру.

Стали собираться гулять.

– Катрина, соседка с утра была, перед тобой ушла, – сообщил Дед. – Таблеток мне дала. Спрашиваю, сколько их ещё глотать? Говорит, пока не кончатся. Чай попили с вареньем. Блины принесла. Хорошая женщина. И сын не женится из-за этого, мама заботливая, а сын хороший мужчина, да один.

– Зачем ему жениться, если мама такая замечательная?

– Мама – мамой, а своё гнездо надо вить, вот что.

Зять помог одеться, молнию на куртке застегнул.

Вышли на лестницу.

– Как себя чувствуешь, Дед? Скажи мне честно, пока на берегу, не отплыли.

– Сила в руках есть, всё нормально, только вот ноги слабоваты. Зарядку делал, для ног. Застоялся-завалялся по койкам. Два месяца. Не шутка!

Зять шёл не спеша впереди, оглядывался, чтобы успеть помочь, если что. Через два лестничных пролёта Дед вспомнил, что надо было бы сходить в туалет.

– Мочевой пузырь не дядя – не уговоришь.

Вернулись. Перед тем как закрыть входную дверь, Зять покрутил крепкую фигу перед зеркалом, чтобы путь был лёгким.

– Ничего, полезно по лестнице поциркулировать туда-сюда, – успокоил его Дед.

– Вспомнил вовремя, вот что хорошо.

Дом обогнули, со двора вышли на оживлённую улицу. Тепло, солнечно, небо в бескрайней голубизне. Птицы заливаются, поют свои радостные песни. Машины мимо проносятся. Снег сошёл, осталась чёрная грязь, колдобины нахально выперли наружу.

Улицу перешли, свернули в тихий переулок. Прошли до половины.

«Скорая» промчалась мимо них в сторону клиники «Гайлерес».

– Кого-то повезли на твоё место, Дед.

– Не знать бы его вовсе, это место. Никому.

– От как летом пахнет, теплом. Хорошо! Потом отметим тебе девяносто лет, и дальше – девяносто пять, и ещё, а там и полный век, сто годов. С песней по жизни.

– Что-то ноги шалят, слабые, – Дед взялся за столбик дорожного указателя. – А вчера мы рванули. По первости. Я и сам не ожидал. Циркуляции нет, кровь не поступает в конечности. Ноги без крови не хотят двигаться. Жаль, скамеек не видать. Вот так же ноги чувствовал, когда из больницы шли, в машину к Племяннице. После выписки.

– Смотри, силы распределяй, я уж под тебя подстроюсь. Дом твой вон уже видно. Это не в Дублин шагать. Ты с утра повертелся, устал. Хоть и не ходил никуда особенно. В туалет да обратно. Ну, на кухню ещё.

Назад шли с остановками. Дед держался то за столбик, то за дерево. Согнулся, двигался медленно, опасливо.

– Что-то правая нога забастовала, совсем не хочет подниматься, – сокрушался Дед в подъезде и отдыхал после каждого лестничного марша.

– Полчаса всё-таки погуляли, размялись.

Дед дышал тяжело. Медленно разделся сам. Лёг на тахту. Пятки шершавые, цеплючие, словно зрелый чертополох, с трудом с них носки стягивал, слышен был лёгкий треск. Сразу же облегчённо закряхтел.

– Никуда не годятся сегодня ноги. Отказываются идти.

И тотчас уснул.

Зять накрыл пододеяльником. Ветхим, перештопанным много раз, как простреленный парашют.

Опасность вроде бы миновала, но всё равно было тревожно.

Глава 29. Лечение продолжается

Два звонка в дверь, значит, кто-то из своих.

Так было заведено у Деда. Зять открыл двери.

– Здравствуйте, я логопед. Меня зовут Айна. Где наш больной?

– Очень приятно, проходите. Здесь можно руки помыть, с дороги.

Дед читал, лёжа, любимую книгу «Спутник партизана». Небольшую, чуть больше ладони, чтобы в карман уместилась. Много раз читанную-перечитанную.

– Та-а-ак. Добрый день. Выглядите хорошо. У вас – тёплые ноги? Вы чувствуете тепло ног?

– Здравствуйте, Айна, я вас ждал, меня предупредили, что вы зайдёте. Ноги немного чувствую.

– Вы почаще вот так вот – двигайте ногами. Руками и ногами. Самое главное, чтобы у вас была координация движений. Сейчас поиграем в такую игру: правая рука – маленький пальчик. Подвигайте. Правильно. Теперь правая рука – большой палец. Всё понятно? Левая рука – большой палец. Глаза закройте. Левая рука – большой палец. Четвёртый пальчик, легко? Это нелегко, эти пальчики вместе. Мы должны всё время думать, какие. Мелкая мускулатура. Моторика. Разработкой рук и ног будет с вами другой врач заниматься – физиотерапевт. А теперь вот так, вот так, как будто моете руки. Рука об руку. Маленький массаж делаете. Молодец! И сразу как-то по-другому руку чувствуете, правда? Вы когда-то играли на гармошке, значит, у вас пальцы были очень ловкие.

– Гармонь у Деда шикарная, шуйская. И называется красиво – «Бариня», звучит как баян, – сказал Зять. – Пальцы разработаем, будет на углу играть, а я деньги в шляпу собирать. Поживём красиво. Хотя бы пару дней.

– Давайте, подвигайте. Я не умею на гармошке, я когда-то на пианино училась в детстве, – ответила врач.

Зять достал из шкафа гармонь, салфетку постелил, поставил Деду на колени.

Дед развернул меха, кнопки попробовал.

– Ну, молодец, пару аккордов уже получилось. Каждый раз понемножку, понемножку.

– Конечно! – засмеялся Зять.

– А теперь вспомним. Когда вы закончили войну, вы – что?

– Приехал на завод.

– Правильно! А какой завод?

– ВЭФ. Какой же ещё!

– ВЭФ. Молодец. Конечно – корпуса ВЭФа в окно видно. В каком году?

Дед помолчал.

– В пятидесятом. Ну да, что ж вы меня сбиваете.

– А скажите, на пенсию ушли с какого завода?

– С ВЭФа. Я и говорю – с ВЭФа.

– Значит, вы нигде больше не работали?

– Нет же. Только ВЭФ. Одна запись всего в трудовой книжке.

– И сколько лет вы отработали на ВЭФе, давайте мы сейчас посчитаем. Значит, в 50-м году вы пришли на ВЭФ, а в каком году вы ушли на пенсию?

– А я и после пенсии там долго работал.

– Всё время? Вообще-то это счастье, не бегать где-то там, искать. А всё время на одном месте.

– Так и тёща моя, жена его, тридцать два года на ВЭФе отработала, – пояснил Зять.

– Повезло, столько лет на одном месте.

– Как меня Гайлис принял, так я и работал.

– Первый директор?

– Георг Гайлис. Таких душевных людей уже не осталось!

– Сейчас мы пройдём небольшой тест. Вы немножко отдохнёте, и мы поиграем, как в детстве, в картинки. Я вам выдам четыре открытки, а вы должны их хорошо разглядеть и отложить ту, которая лишняя. Это тест на внимание, сообразительности вам хватает на сто лет вперёд. Это простые фигуры – три зелёных, одна красная. В трёх картинках что-то общее, а одна лишняя. Надо найти.

– Нравится.

– Мне тоже нравится. Что это?

– Мишка с ягодами. Косолапый.

– Та-а-ак. Это – лиса, хитрая лиса, а это? Рычит, пушистый?

– Нет.

– Правильно! А эти рычат, бегают?

– Нет!

– Очень хорошо. Значит, здесь много общего. Это животные? А это – растения? Значит, что здесь лишнее? Они и по цвету, и по размеру различные. И вот по такому принципу, ещё немножко потренируемся. Теперь расскажите про каждую открытку. Это кто? Заяц? Бывает заяц с длинным хвостом? А это кто?

Дед улыбался.

– Это кто? Надо немножко подумать. Это не фотография, это рисунок. Это кто?

– Кот-обормот! Домашний заяц.

Врач засмеялась:

– А главное, что здесь общего? Тут и в дамском платье.

– Кошки, жёны кошачьи.

– И что общего?

– Я же говорю – кот! Он здесь главный!

– Правильно! А это кролик, он, наверное, хотел бы стать котом, чтобы в компанию с красивыми кошками попасть, но его не берут. Значит, это – лишнее.

– Он из другой компании. Тут – ясно.

– А цветы на всех картинках?

– Нет!

– Дайте мне, пожалуйста, ту открытку, которая лишняя. Какие тут цветы? А это – отдельно. Тест на сообразительность. Так, четвёртая лишняя. Молодец! Хорошо у нас получается. Теперь расскажите о том времени, когда ваша дочка пошла в школу. Помните?

– Помню, – сказал Дед глуховатым, усталым голосом.

– В котором году это было? Помните, по каким дням я прихожу к вам? По средам. Вы меня хорошо понимаете? Мой родной язык другой.

– Понимаю.

– Вам задание. Я прихожу в следующий раз, и вы мне расскажете о своей дочери. Я созвонюсь с эрготерапевтом, и мы придём вместе. Это государственная программа, и мы должны её выполнять. Хотя два специалиста сразу – трудно вам будет. Двадцать минут, и внимание рассеивается, больше ему уже трудно, – пояснила Зятю. – Смотрите, красивая открытка, а забываете, внимание уже концентрируется на другом. Можно простые тесты дома проводить, для начала – три тарелочки белые, одна с цветочками. Или пуговицы. Принцип единый. Развивать память, внимание, сообразительность.

– Я его накормлю, сяду рядышком, и он мне по два, по три часа всю свою жизнь пересказывает, – поделился с логопедом Зять.

– Он хорошо поправляется, стремительно, – похвалила врач, – и вообще скоро…

– На дистанцию! – заулыбался Зять.

– Вот именно.

Дед засмеялся.

– До свидания. Дайте мне руку. У вас очень хорошая, сильная рука. Надёжная. И человек вы интересный, и мужчина тоже, приятно общаться.

Дубы за окном ещё не зазеленели. Было солнечно, но ветер прохладный, и на улице ощущался холод.

Так закончился апрель.

Глава 30. Физкультура

Врач пришла утром.

Зять долго искал тапочки, пошутил:

– Нашёл! Розовые, в тон вашей кофточки.

– Спасибо. Где я могу помыть руки?

– Вы нас легко нашли?

– Нашла. Но сегодня у меня первое посещение и вас, и женщина тут недалеко, а это всегда не быстро. Пока всё расспросишь.

– Проходите. Это врач. А это наш героический Дед.

– Я направление читала, но вы расскажите, что случилось. Дома?

Дед молчал, в глазах настороженность.

– Дома, оба раза. Был инфаркт, довольно давно, – пояснил Зять. – И два инсульта. Кардиостимулятор вшили в левое плечо.

– Выписки есть?

– Конечно! Всегда при себе.

– Давайте! Угу. Предпосылок не было?

– Нет. Второй инсульт здоровья не прибавил, но у него своя гимнастика, оригинальная, медленно выкарабкивается. Жизнь любит, вот и старается, не сдаётся. Два месяца был на реабилитации, в Первой городской больнице. Бесплатно.

– Давление меряли? Аппарат есть?

– Есть.

– Таблетки пьёт каждый день?

– Так у него нормальное давление.

Померила давление.

– Надо пить от давления препараты. Покажи мне руками, какие упражнения ты делал. Аккуратней, а то заедешь мне в глаз, уйду от тебя с синяком. А с ногами? Сожми пальчики на ногах. Молодец! И отпусти. Хорошо. Теперь большой палец руки к носу подтяни. И отпусти. А на швейной машинке работал?

– Было дело.

– Покажи мне, как ты работал. Ногами.

– Ручная была машинка.

– Согни ногу. Хорошо. И выпрями. Молодец. Теперь другую ногу. Так. Теперь давай попробуем одной ногой, как на велосипеде. Тебе нужно поднять ногу и выпрямить. На педаль нажать. Вот, молодец. Выпрямляй, выпрямляй. Отлично получается! Давай попробуем соединить ногу и дыхание. Когда выпрямляешь ногу, делай выдох. Вот, выпрямляй, выпрямляй. Молодец! Сгибай ногу, сгибай, выпрямляй и делай выдох. И ещё раз. Дави на педаль и делай выдох! Дави педали, пока в нос не дали. Теперь согни эту ногу. На две ноги, а то криво поедешь. И-и-и – выдох. Просто – герой! Потянись пяточками в окно, потянись. Во-о-о-о-т. Хорошо. Сейчас нужно поднять попу от постели. Я тебе помогу вначале. Поднимай, ра-а-аз – и вниз. Ну, очень хорошо. Когда попа идёт вниз, попробуй сделать выдох, соедини два действия. Всегда на усилии должен быть выдох. Смотри на меня, и будем вместе дышать. Куда ты спешишь? Знаешь, где спешка нужна? Потянись, ещё, ещё. Воду когда-нибудь набирал из колодца?

– Я же в деревне родился, деревенский я был сначала.

– Как ты крутил этот барабан?

– Ворот, – уточнил Зять.

– Как ты крутил ворот, одной рукой? Давай двумя руками. И вот так мы его крутим. Большую амплитуду, вот так! Берём воду из колодца и делаем вы-ы-ыдох. И ещё, и ещё. Замечательно. Воды набрали? Давай кашу варить. Котёл большой, народу мно-о-о-го. Все хотят каши. Выше, выше руки поднимай! Молодец. Руки за голову положи.

– Мы не замучим на первый раз? – озаботился Зять.

– Да, не желательно. Руки вытяни в сторону шкафа, как будто хочешь его коснуться, и опусти вниз.

– А вот сейчас больно правой руке, – пожаловался Дед.

– Через боль не делаешь. Как только чувствуешь боль, сразу возвращаешься назад. Всё равно надо работать, разрабатывать, иначе потом будет ещё хуже. Возвращаемся назад, крутим ворот. Выше немного. Крутим, крутим. Ещё. Больно?

– Немного.

– Чуть-чуть можно потерпеть боль. Я не смогу каждый день к тебе приезжать, понимаешь? Многое зависит от тебя. Твоя задача – дышать. Представь, что у тебя горит праздничная свечка, красивая, но надоела она тебе. Ты собрался спать, свечку нужно погасить. Покажи, как ты будешь гасить свечку? Задуй свечку. Громче. Нет, не задувается. Хорошо! Вот это ты должен делать обязательно. Первое – гасишь свечку. Вспомни, как ты будешь воду из колодца набирать? Нет! Это ты варишь кашу. Прежде, чем варить кашу, надо набрать воду из колодца. Нам вода нужна, мы ничего не сможем сделать. Как мы берём воду? Т-а-а-к. Одышка у него всегда?

– Он так дышит, своеобразно. Пыхтит.

– Угу! Руками будешь делать эти вещи. Понял меня? И то, что касается ног. Согнул одну ногу, р-а-аз – и выпрямил. Согнул другую ногу. Дв-а-а. И выпрямил. А если мы ещё с дыханием соединим, вообще будет супер. Делаешь вдо-о-ох, дуй на свечку! И вдо-о-о-х. У тебя две ноги. Как ты ходишь? Ты же не прыгаешь на одной ноге! Значит, ты должен сгибать сначала одну ногу, и выпрямил её, потом другую. Сгибай до конца. Пробуй сам. И – ра-а-аз. Ты вообще шустрый такой!

– И как долго ему упражняться?

– Хотя бы три раза в день пусть работает. Восемь упражнений для начала, потом шестнадцать. Но таз без меня пусть не тренирует, ему будет сложно. Пока вот так, дружок. Всё позитивно на самом деле. Тем более новый человек: не то чтобы стресс, но всё-таки и он волнуется – то надо сделать, это. Ты обещаешь мне, что будешь так заниматься?

– Да я и так не ленюсь, занимаюсь.

– Ты устал?

– Немного.

– Ты сам пробуй повернуться на одну сторону, на другую. Не спеша. Сперва согнёшь одну ногу, потом другую, и будешь ложиться набок. Когда ноги согнуты, спина немного отдохнёт. Во-о-т, к стене. Молодец. Удобно? Потом полежи на другом боку. Переходишь на спинку, ноги согнуты. Попу подвинуть к стене. Только аккуратней. За руки не тяните. Берёте здесь и вот здесь. Молодец! В следующий раз будем пробовать садиться. Ты хочешь сесть?

– Можно.

– Ты меня под танки бросаешь. Первый раз всё-таки. Давай давление померяем.

– Пообщались хорошо.

– Это важно. Другие лица, новые впечатления, отвлекаемся от болезни. Пусть логопед придёт, позанимается с ним. Вот и давление спало, сто сорок шесть. Очень хорошо.

– Логопед уже приходила, – доложил Зять.

– Видишь, как все стараемся тебе помочь. И румянец заиграл. Подвигался. На самом деле – ты борец! Молодец!

– Как убежал в партизаны в сорок втором, так и воюет. Такое поколение.

– Дух бойца сохранился. Это хорошо. Буду навещать по вторникам и четвергам. О времени созвонимся. Скорее всего, вторая половина.

– Главное, чтобы вы были здоровы.

– Всё, я ушла. Очень позитивный у меня больной. Но чтобы мы не топтались на месте, ты должен работать сам. Не перетруждаясь, но и не лишь бы как. Сердце включается, сохраняются двигательные стереотипы. И легче будет учиться ходить заново. В противном случае я ничего не смогу сделать. Сам тренируйся, а я буду помогать. И не подведи меня. Я сразу оценю – сачковал ты или нет.

– Его не надо агитировать. Ему задачу поставили, теперь он будет пыхтеть, два раза повторять не надо. Любит он это дело.

– У меня глаз намётан, сразу определю.

Врач вымыла руки.

– Полотенце, пожалуйста.

– Ассистент – камфару, вату, шприц, тампон?

– Стакан, огурец… – Засмеялась врач.

– Отметим второе пришествие Деда в жизнь. Он уже планы строит, как пойдёт в душ, гулять будем.

– Он сможет! Удивительно, для его лет такой оптимизм!

Врач ушла.

– Что она мне показала? Я это всё давно знаю и делаю.

– Ты на дыхание обрати внимание. Она хочет, чтобы ты постепенно, под её наблюдением восстановился. Ты делал, как умел, а она будет делать с тобой по науке, по-медицински верно.

– Какая она высокая. Врач-физкультурница. И видно – командовать привыкла. А одета скромно.

– Что ей, на шпильках к тебе приходить? Такая работа.

– Ты глянь, как солнце в окно ломится! – Дед зажмурился от удовольствия.

– Хорошо!

– Верно, хорошо!

Глава 31 Друг Деда

В дверь позвонили.

– Здорово, заходи! Друг пришёл, Дед.

– Я пошла. – Астриса ушла.

– Дед спать собрался, а ты на порог!

– А я подумал, может, продукты какие нужны? – сказал Друг Деда.

– Не ест, вот проблема! – сказал Зять.

– Месяц без воздуха, конечно! Умирать, что ли, собрался?

– Наверно! – сказал Дед.

– А вот типун тебе на язык! – возмутился Зять.

– А чё же тогда не ест?

– Полный месяц лекарствами пичкали, что ты хош! – сказал Дед.

– Морсом напоил, может, кушать начнёт, – сказал Зять.

– А другое чево, нельзя? Покрепче?

– Что ты! Нет! Нельзя! – сказал Дед. – Раздевайся, проходи.

– Ну, в магазин не надо, тогда разденусь.

– А мы сейчас переоденемся. Два дня его уговаривал. Такой воспитанник непокорный. Как упрётся во что – не свернуть, – сказал Зять. – Ты-то как сам?

– Нормально.

– Проходи на кухню, я счас его уложу. – Зять помогал Деду переодеться. – Говоришь, чистая майка. Неделю, поди, носишь, какая же она чистая после этого.

Дед учащённо дышал, сидя на кровати. Потом лёг на спину, ноги полусогнуты, закрыл глаза. Зять накрыл его одеялом, вышел, двери плотно прикрыл.

– Мне не нравится, что он такой… вялый очень. Привёз из больницы. Он полтретьего лёг и проспал в первый день до полдвенадцатого вечера. Я даже слегка волноваться начал. Он же обычно, как термоядерный реактор, а сейчас ходит еле-еле, голос слабый, глухой, едва пробивается. Непривычно. Кажется даже, что немного сдрейфил, а это не в его правилах, вот что. Это меня немного пугает. Я сам-то приболел, на неделю. Некогда об этом даже подумать мне было. На ногах всё.

Я же у него был бригадиром, а он – мастером участка. Дед часто выручал. И так в этих железках весь день копался с удовольствием, нравилось ему. Непросто тебе, на два дома вертеться.

– Да, я теперь так женщин стал понимать, вот им-то крутиться приходится! Что-то он там завозился?

Зять сходил в комнату, проверил Деда, вернулся.

– Раньше прихворнёт, быстренько его полечу и спокойно дальше бегаю, а сейчас все мысли – как он тут, что с ним? Тревожно очень. Другие болеют годами, все уж к этому привычны, а он столько лет здоров, ни сном ни духом, и сразу тревожно. У меня тогда чай попили, он говорит, пора шагать в кровать. И, слава богу, говорит, своими ногами шагаю, никому не обуза. Вишь, как напророчил. И ночью с ним это всё стряслось. Это в тот момент как шутка, когда говорится, а уж потом, оказывается, накаркал. Задним умом все крепки. Он двенадцать дней отлежал в инсультном отделении. Приходит врач, говорит, обследовали полностью, у него аритмия впридачу, надо кардиостимулятор ставить. Он может упасть и не встать. Дед говорит, у меня пару раз так было – шёл, шёл и упал. Встал, отряхнулся и дальше пошёл. А что ж ты молчал, я ему говорю? Партизан старый! Дед-пердет! Да не хотел вас расстраивать. Яврачу говорю, раз уж влезли в эту историю, надо доводить до ума. Хуже не будет? Не должно. Тем более вас на «скорой» привезли, поэтому бесплатно операцию сделаем.

– И сколько заплатили за больницу? – спросил Друг Деда.

– Двести шестьдесят пять латов. И лекарств на пятьдесят восемь. Это при его пенсии в сто девяносто шесть. А компенсация будет или нет? В конце года надо заполнить декларацию, и в течение двух месяцев, возможно, что-то компенсируют, осчастливят чиновники. Возможно! Это целый год деньги будут где-то вертеться. Почему? Чиновников в стране сто восемьдесят семь тыщ, армия, неужели так трудно пересчитать и вернуть поскорее? У него что, лишние деньги?

– А может, помрёт за это время?

– Что ты заладил одно и то же! – возмутился Зять.

– Вот они на это-то и рассчитывают, вот что я хотел сказать. И оттягивают расчёт! Выгадывают опять на шкуре пенсионеров.

– У нас самые богатые – нищие пенсионеры. Вчера показали по телику, обсуждали вопрос, как все садики детские перевести на латышский язык. Какой-то депутат, русскоговорящий, но на латышском, конечно, ей возразил, а она вся в злобе перекошенная, она и умрёт-то от злобы, разорвёт её изнутри взрывом ненависти, заявляет – собирайте чемодан и дуйте в Россию! Какая-то преподавательница чего-то там. А он ей отвечает: я не ваш студент, а с кого вы будете налоги собирать, вам на пенсию? Ну, она и умылась.

– Мы здесь заложники, вот они и спекулируют на этом.

– Российские олигархи в здешних банках деньги сберегают. Может, им-то как раз и выгодна вся эта мутная вода? Спокойнее хранить от российских фискальных органов?

– У меня сто сорок пять латов пенсия, за тридцать пять лет стажа. Мне про олигархов не интересно знать. Дочь собралась в Германию, медсестрой. Сертификат получила, созвонилась с госпиталем. Сейчас уедут всей семьёй.

– Вчера узнал. В Китае сорок пять миллионов евреев! И язык сохраняют, и обычаи, и веру. Никакой ассимиляции, хотя и живут в ладу с местными законами. И есть мысль предложить им переселиться в Еврейскую область, в Россию.

– Видишь, когда есть голова, так и не пропадёшь, а так – и труба не нужна транзитная, производство не надо, заводы развалить, всё превратить в пустыню. Надо было принимать нейтралитет. И быть как Швейцария, жить за счёт транзита денег и товаров. Только деньги собирай с клиентов. Что теперь-то охать и ахать! А вот что у нас впереди? Вот над чем надо думать. Ладно, пойду я дальше. Галоши натяну. Такое говно выпускают, а не обувь. Подошва отваливается всего за один сезон. Каблук пустой, супинатор из картонки, что ли? Вместо металла.

– Давай, бывай. У нас впереди много радостных встреч. А я рыбки речной пожарю, замотаю кастрюльку в полотенца, Дед проснётся, может, поест свеженькой. Он же любитель пёрышки рыбьи посмаковать.

– Может, Деда постричь? Я дочку пришлю, она умеет. А то он вон как зарос. Будто в монахи задумал податься. Она собиралась прийти ещё до его больницы.

– Надо бы, пора уж. Я бы чаю сварил, кофе. Я разузнаю, как у него настроение, и созвонимся. Это ты вовремя придумал, со стрижкой.

Глава 32. Стрижка

Деда посадили на стульчик, накрыли полиэтиленовой жёлтой пелеринкой, клейкой от времени. Верёвочные белые завязки едва держались, поэтому просто запахнули на шее неласковое покрывальце.

Волосы длинные, седые. Даже лысина пушком покрылась, так давно не стригся Дед.

Друг Деда с Внуком сидели на табуретках. Дочь Друга, высокая, широкобёдрая, симпатичная женщина лет тридцати, в тёмных брюках и водолазке. Грудь рельефно смотрелась.

Долго не включалась электрическая машинка для стрижки. То ли розетка старая, то ли машинка барахлила. Наконец она заработала, тихо жужжала майским жуком на подлёте. Поменяли несколько насадок, и стрижка пошла нормально.

– Десять евро в Ирландии стрижка «под ноль», – сказал Зять.

– У нас все напокупали китайские машинки по три лата, и мужчин многих просто дома стригут, экономят, – сказала Дочь Друга, – парикмахерские с трудом выживают. А как у них с детскими пособиями, в Ирландии?

– Смотрят, есть ли работающие в семье, уровень доходов определяют на человека. Декларации заполняют и шлют по почте. Там почта работает, стараются в очередях не топтаться, – ответил Зять.

– Всё прозрачно, должно быть, – прибавил Друг Деда. – И, верно, не бедствуют.

– Не шикуют, но и не бедствуют. Жить можно. Некоторые оформляют пособие, договариваются со знакомыми, те ходят забирать деньги, отмечаться, а сами улетают куда-нибудь в Литву и там устраиваются на работу по возможности, – рассказал Зять.

– Думают о людях. Тут у нас на сто латов устроили по программе безработных. Приехал из Брюсселя какой-то хрен, чинуша, спрашивает – сколько получаете? Наш отвечает – сто латов. А тот опять спрашивает – в неделю? Нет, в месяц. Скандал международный. А минимальная пенсия – сорок пять латов. Если женщина просидела дома с детьми всю жизнь и стажа у неё нет трудового, то как ей выжить на старости лет на эти копейки?

– В Германии после смерти одного из супругов оставшемуся супругу платят половину пенсии ушедшего, вот как. А у нас за время трудового стажа человек в среднем отчисляет до девяноста тысяч латов, а пенсию ему выплачивают около семидесяти пяти тысяч. Остальное в «закрома родины», как говорится. А если не дотянул до пенсии, что вполне реально, особенно мужчинам, то все отчисления автоматом идут в пенсионный фонд, – пояснил Зять.

– Дед, ты просто на глазах преображаешься! – похвалил Деда Друг.

– А у вас это хобби? На родственниках оттачиваете мастерство? У меня жена хорошо стрижёт, обычно она этим занималась, а сейчас далеко, в Дублине.

– Я тоже на муже практикуюсь, сынуля вот объект, папа. На знакомых. А работаю медсестрой, в клинике. В Германию собрались уезжать всей семьёй. Поэтому интересуюсь, какие пособия на детей в Европе. У нас-то восемь латов на ребёнка, смех, а не пособие.

– Там наши медсёстры очень востребованы, в Германии, ценятся, – согласился Зять. – А как немецкий язык?

– Для начала нормально. Там же есть курсы, подтянуть можно. Главное, с работодателем напрямую договорилась. Сейчас же полно всяких фирм и фирмочек по трудоустройству. Деньги собирают с людей и разбегаются.

– Дед наш приобретает брутальный вид! – улыбнулся Зять. – А то ведь из-за кудрей уши уже не видны были. Может, косицу оставить, как у кришнаита, для стильности.

– Не выдумывай, пусть голова дышит, – возразил Дед.

– Так мы пошли его проведать в больнице, а он газету читает, сразу и не узнали. Теперь вообще от соседских бабуль отбоя не будет! – засмеялась Дочь Друга.

– Будут спать под твоей дверью на коврике, – прибавил Друг Деда, – гони ты их. У меня через пять минут голова от них распухает. Помоложе тебе найдём, а этих, древних, гони вон.

– Сын, поди, на врача будет учиться? – спросил Зять.

– Ещё не определился, десять лет всего, – ответила Дочь Друга, – и вообще ему не надо в медицину идти.

– Как не определился! – вскричал Друг Деда. – Гонщиком будет!

– Не каждый сможет. Латвийский гонщик – такой-то, такой-то. Язык знаешь? Главный вопрос! – поинтересовался Зять.

Кивнул мальчишка утвердительно.

– Он в садик ходил, в латышский, очень хорошо знал, разговаривал, бабушка латышка, а как теперь, в школе, разговорной среды нет, ни дома, ни там, забывает. Надо теперь немецкий осваивать, – пояснила мама.

– Вот, семьсот латышских семей готовы взять к себе русских детей. На перековку, – сказал Зять.

– Ну и что? Вернутся-то они в русскую семью, ну что-то запомнят, – засомневался Друг Деда. – Культура?

– Очень культурный народ! – иронично подхватил Зять. – Стою в аптеке, Деду покупаю лекарства. Сзади халда какая-то дышит в затылок. Смотрю сбоку. Одёжка на ней в коричневую клеточку, как на дворнике, болтается, беретик набекрень. Широкая, будто Рижский залив, грудь плоская, губки куриной гузкой сжаты судорожно и глаза злобой полыхают. Ну, думаю про себя, места мало, что ли, чуть ли не легла на меня? В пустой аптеке. Но не поворачиваюсь. А она говорит – вам повестка пришла от Путина. Приглашает в Москву. А вас не приглашает, спрашиваю её? Нет, я латышка! Видно, говорю, по одежде, по мыслям, интеллигентности.

– Я бы не стерпел! Послал бы её куда подальше! – возмутился Друг Деда.

– С психбольными весной и осенью надо аккуратно, – сказал Зять. – Говорить с ними тихо, не повышая голоса, вкрадчиво, чтобы не перевозбудились. Болезнь про национальность не спрашивает, вот что.

– Всё равно неприятно, – сказала Дочь Друга.

– Вот латышка вредная! – влез в разговор Дед. – Бзднула тебе под нос! Ах ты, стерва-баба! Поганка-мухомор.

– На бытовом уровне вся эта гнусь не очень-то приятна. Даже давление поднялось сначала. Потом говорю себе – успокойся. Твоё давление – это ей на радость! И успокоился. Теперь вот улыбаюсь, а всего-то один день прошёл. Но уже иду по улице – всматриваюсь в лица, ищу типично латышские и думаю: «А что у тебя на уме?» На кухнях, поди, между собой такое трёте! Европа! Там через слово – «сорри, сорри». Шагать ещё и шагать до уровня Европы. Латвия – мусорная канава Европы. Еврозона? Девальвация лата? Это выгодно только иностранным банкам, вот и всё. В другом качестве она не нужна. Других аргументов я не нашёл пока, – высказался Зять.

– Раньше как-то этой дури не замечал! – сказал Друг Деда.

– Я служил лейтенантом-двухгодичником в Риге. Перестройка ещё и в страшном сне не намечалась. Иду по улице, жарко, лето в разгаре, фуражку офицерскую снял, несу под мышкой. Вдруг мужик какой-то, возраста не разобрать, ну, знаешь, у психов вообще возраст трудно определить. Гибкий такой, стремительный, мимо пролетел, выбил фуражку из-под руки с криком – «Долой краснопогонников»! До забора добежал по газону, прыг, и исчез мгновенно. Так это всё быстро произошло. Что я за ним буду бегать? Поднял фуражку, пыль стряхнул, да и пошёл. Конечно, неприятно, но как можно обижаться на таких? Может, это его дочь была в аптеке? У безумия одно лицо.

– На злобе ничего не вырастает, – сказал Дед. – Гибнет просто, и всё. Только на любви вырастает.

– Это верно. Гибнет на корню, – согласился Друг Деда.

– Ах, хорошо! – Дед встал со стульчика, распрямился.

Зять зеркальце поднёс.

– Я, например доволен, – засмеялся Дед. – Голове легко и мыслям весело. Вот спасибо!

– Чем вас угостить? Чай, кофе? – спросил Зять.

– Не надо ничего, спешим, – засобиралась Дочь Друга, – сейчас дома будем стричь папу, сына.

Дед попытался пятёрку латов дать.

– И не вздумайте, не обижайте меня! – возмутилась Дочь Друга. – В церковь пойдёте, свечки поставьте за наше здоровье. Лучше скажите, когда поправитесь, обувь принесу на ремонт.

– Приноси в любое время. Руки у меня работают как прежде и ничего не забыли, – предложил Дед.

Вышли на лестницу.

– Ты, если занят или не можешь почему-то, позвони, я за продуктами сбегаю, – предложил Друг Деда. – Я же тут недалеко проживаю.

– Спасибо, – поблагодарил Зять.

Прошёл на кухню, волосы сивые подмёл, ссыпал из совка в мусорник.

Дед пошёл прилечь в спальню, а Зять стал готовить котлеты.

Когда заглянул проведать, Дед читал.

– Вот она, любимая моя книжка-книжища. Всем книгам книга! «Спутник партизана». Если её прочитаешь пару раз – в любой обстановке сможешь выжить. И в городе, а уж в лесу-то и подавно. Тут и как землянку вырыть, зиму пережить, костёр развести, скрытно передвигаться, маскироваться на местности. Что можно в пищу употреблять и как. Очень жизненная книга. Освоить, и не страшны никакие преграды. Тогда один равен сотне.

– Сейчас уже, поди, и не выпускают? – предположил Зять.

– С войны храню. Сейчас, если выпускать, так террористы могут во вред использовать.

– Тебе-то она зачем? Дома, в тепле.

– Она мне прибавляет силу. И воспоминания всякие. В основном хорошие, волнительные.

Дед явно что-то скрывал.

Глава 33. «Консилиум»

– Вечером пришла соседка Катрина и забраковала у Деда одно лекарство. Она сказала, что очень вредное, – доложила Зятю с порога Астриса.

– Что, семейный врач – дурнее соседки? Пусть каждый занимается своим делом. Вот великий врач – Катрина.

– Я не знаю, она так сказала. Она переболела и всё знает, что принимать.

– Мало ли чем и как она болела! – бушевал Зять. – Ведёте себя, как дремучие пещерные люди.

– Она много знает! – возразил Дед.

– Врач за свои действия несёт ответственность, лечит тебя много лет, а Катрина за свои советы ничем не отвечает, – крикнул Зять. – Сейчас доброхотов соберём со всего дома и консилиум устроим! Для чего семейный врач? Она прочитала выписку из истории болезни, показания, противопоказания и выписала лекарства. Баламутят тебя тут, голову морочат, сбивают с курса.

– Он с утра немного поел, хлеб. Печенье хорошее я ему дала, – сказала Астриса. – Катрина сказала, что зайдёт попозже. Вы тут разберитесь сами.

– Что это мужчине – печенье? Я сделаю котлеты паровые, суп сварю. С печенья не наешься. – Зять раскладывал из пакета в холодильник кефир, сок, фарш, кильку в винном соусе.

– Ну, я ухожу на встречу с подругой.

– Спасибо вам за помощь.

Астриса ушла. Через несколько минут звонок. Зять открыл двери.

– Вы кто?

– Катрина.

– Вы – доктор?

– Нет!

– А почему вы делаете такие заключения – это можно, а вот это нельзя!

– У него нормальный холестерин, зачем ему пить эти таблетки для снижения холестерина? У меня подруга – тридцать пять лет семейный врач. У этого лекарства сильный побочный эффект. Это модное лекарство для похудения, против ожирения, а Дед и так худой. Евросоюз ввёл новые нормы, а они неуместны в наших условиях, вот и всё. И врачам приплачивают за продвижение лекарств. Он выпьет, а ночью станет плохо. Что тогда?

– Семейный врач тридцать лет практикует в нашей семье. Претензий нет. Я не могу её подозревать в каких-то корыстных действиях.

– Я знаю её практику, она увлекается лекарствами. А у него нарушена микрофлора кишечника, и это вредно, когда много лекарств. Я купила ему капсулы для улучшения микрофлоры. Пищевую добавку, аппетит улучшить. Астриса уходила в панике – нельзя одного оставлять. Он еле ходит, он едва живой. Чуть ли не помиравши. Я пришла, гляжу – он в норме.

– Уже можно ненадолго оставлять одного. Она большой паникёр.

– Надо следить за давлением, солёное не особенно, чай чёрный, кофе. Надо оберегать его от этого. Сосуды у него ломкие, могут лопнуть. Хотя для его возраста всё более-менее в норме.

– Он так просто не сдастся. Хотя грустный ходит, без настроения.

– А кому старость в радость? Никому! Он привык один, дочка далеко. Мужчина не всегда правильно оценивает, какая у него настоящая сила. И продолжает думать, что он такой же, как до болезни.

Звонок. Дед пошёл открывать двери.

– Кого там опять принесло? – сказал Зять, выглядывая из кухни в прихожую.

– Мобильник принёс!

Лицо круглое, голова лысая, блестящая, как шар, глаза синие, плечи узковатые, голос глухой. Одет аккуратно, тёмная куртка, ботинки чёрные на толстой подошве, отполированы до блеска. Брюки тёмные, отутюжены.

– А, это вы! Сосед по палате, – пояснил Зять для Катрины. – Да у нас три мобильника! Он же мобильников боится, не понимает и видит плохо. Хотя и спасибо вам за заботу. Чаю попьёте?

– Можно. Я и мёда баночку прихватил для сладости. Маленькую. Не знал, застану вас дома или нет.

– Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! Это значит – прийти в гости со своей закуской. Вы нас сразу нашли?

– Да я и не знаю, где у вас тут магазины, чтобы не бегать, припас. Дом-то узнал, хорошо это место знакомо, раньше кафе было на первом этаже. Так я любил зайти, рюмочку под кофе пропустить. Тут у меня и сестра рядом живёт.

– Ну, я пошла, – сказала Катрина.

– Спасибо вам. Если я был где-то неправ, извините.

– Что вы! Всё в порядке. Мы же для пользы дела.

Мужчины прошли на кухню.

– «Мёд, он вроде бы есть, но его сразу – нет», как сказал Винни-Пух. – Зять поставил баночку на стол. – Какой вам чай?

– Чёрный.

– Вчера к врачу ходил. Должно быть, магнитная буря влияет на кардиостимулятор. Ноги отекли сильно. Даже испугался немного. Врач говорит, пока привыкнешь, психологически, всё-таки инородное тело вживили.

– Может, коньячку? – предложил Дед.

– А мы с ним в палате сдружились. Не очень хорошо себя чувствовал, – пояснил Зятю.

– Нет. Я ещё не в полной силе восстановлен. Надо окрепнуть немного. И кушать надо хорошо.

– А меня соседки всё оберегают, Зять вот хлопочет, – похвастался Дед.

– Вчера я на полдня отбежал, так тут такая камарилья завертелась! И это покушай, и это выпей, а это не пей. С женским именем ураган, как водится, – сказал Зять.

– Советчиков много, – сказал Сосед по палате. – Это не очень хорошо.

– Раньше жил, не знал их так. А счас не одна, так вторая бегит. Тебя выписали, а я ещё неделю провалялся. Обнаружили какую-то инфекцию, и давай меня лечить, температуру, кашель сбивать.

– Я вижу, исхудал основательно.

– Бери варенье, сморода. Блинчики соседка делает. Прежде редко ходила. Обувь починить, по делам. Это теперь вот взялась за меня, зачастила. Как заболел, зашевелилась.

– Ууу! Вкусные. Румяные.

– Он тут один на весь подъезд мужчина, остальные бабушки, а помоложе за границу подались на заработки. Вот и балуют его тётки сердобольные, дай бог им здоровья, – сказал Зять. – Несут домашнюю вкуснятинку.

– А я два раза у врача уже был. Настраивал батарейку. Температура немного поднялась. Я переживать начал. Жить-то хочется. Я сам с Сибири, моряком всю жизнь в море ходил. Пенсия небольшая – сто тридцать пять латов. Сын женат на латышке, так язык я выучил специально, она мне нравится, невестка. Знакомая тут, на хуторе. Приехал к ней в гости. Плачет: сын влюбился в городскую. Она же его от земли уведёт, а мы всегда на земле жили. Я ей говорю – надо радоваться, что влюбился, а в их дела не вмешивайся, ни в коем случае. Врагом первым станешь. Вскоре знакомая моя умерла. Тридцать шестого года рождения. И я узнаю, что она до последнего пилила невестку – ты лентяйка, ничего не делаешь, а это моя земля. У неё земли и вправду было много. К чему это я рассказал? Вот когда у людей много богатства, как они рано уходят из-за переживаний. А сердце не выдерживает.

– Вот так и этот толстяк, в палате. Как его? Имант, вот! С сыном родным не смог поделить свои богатства. Разругался вдрызг. Может, и заболел через это.

– В богатстве нет уж совсем плохого, надо только правильно распорядиться. Сколько вон, в лотерею срывают приз и гибнут, перестают нормально соображать.

– Я сейчас много на эту тему размышляю, – сказал Зять. – Я думаю, всякие излишества – это плохо. В том числе и деньги. Такая беспокойная энергия от множества денег, от излишеств.

– А меня сейчас эта батарейка не беспокоит, – похвастался Дед, – через год сказали явиться на проверку, настройку.

– Да в больнице было ясно, что всё у тебя хорошо, – похвалил Деда Сосед по палате. – Будем теперь общаться. Разумно надо общаться.

– Не всегда хватает выдержки и сообразительности. Даже простого такта не всегда хватает, – добавил Зять.

– У меня одна внучка в Америке, – рассказал Сосед по палате, – уже пятый год там, прижилась, всё как надо. Вышла замуж. Он родился уже в Америке, а его родители когда-то давно переехали из Норвегии. И её свёкор умер, оставил наследство. Она говорит – я и не думала, а стала миллионершей. Немного поговорили. Вижу, рассуждает здраво, ума поднабралась там. И спрашиваю – а как тебе так просто к этому привыкнуть удалось? Она говорит – такие законы, всё учтено, и при распределении наследства претензий, как правило, не бывает. А у нас так и смотрят, как бы слупить, отобрать. И людей подводят к тому, чтобы сжульничать, создают почву для этого.

– В Латвии был хутор, хутор и остался, – подосадовал Дед. – Хоть и живут в высотных домах. А начни критиковать, объявят тебя врагом народа. А у меня, может быть, душа болит больше, чем у чиновника, который ворует, на служебной машине ездит и на государственном языке учит меня жить. Ну-ка, дай мне килечку, на вилочку подцепи. Чего нельзя, того и хочется сильнее. А то чай да чай. Сколько можно кишочки полоскать.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Сосед по палате. – Другой раз надо себя и заставить немного покушать. Не переедать, а так, немного. Как котёнок. Вот он остался в памяти, в сердце, Дед ваш. Редкий человек. Я уже тоже жизнь прожил, повидал. Научился людей различать немножко.

– Он такой и есть, люди к нему тянутся. Что-то важное не растерял за жизнь.

– Теперь уже знаю, как к вам пробраться, дорожку быстрее найду.

– Заходи, посидим, поговорим, – пригласил Дед. – Хочется поскорее выздороветь, а так не всегда получается.

– То, что мы хотим, это не всегда определяет дальнейшее движение. Всё равно ребёнок нормальный родится через девять месяцев. Солнце не взойдёт раньше времени. Спасибо за чаёк.

– Спасибо, что поддержал, – поблагодарил Дед. – Хорошее время наступает. Я к зиме так и не привык за всю жизнь, понамёрзся, что по сей день не отогреться.

– Тут уж весна, сразу вдохновение пойдёт, настроение веселее. Свидания, дискотеки ночные, – засмеялся Зять.

– Банька у нас впереди. Вот что! Врач сказала, можно, легонько. Не злоупотреблять, веником шибко не махать, погреться. Вот что впереди у нас, – поделился Дед. – Такая радость.

– Я пока только душ, слегка тоже.

– Душ-то и нам разрешили, – сказал Зять. – Спасибо, что Деда не забываете.

– Вон у него улыбочка! – засмеялся Сосед по палате. – Сплошная радость!

– Побреемся сейчас, стрижку провели. Привет вашим домашним.

– Пока.

Сосед по палате ушёл.

– И вот так целый день дверями хлоп, хлоп. Большое волнение возникло из-за меня. Хороший мужик. Надо же, из Сибири куда занесло!

– У тебя, похоже, врагов нет, Деда!

– Может, двадцать граммов? – Дед глянул вопросительно на Зятя. – Килька требует влаги.

– Мне не жалко, ты смотри, сам регулируй внимательно.

Зять капнул немного в рюмку. Дед выпил.

– Вот и я дожил – того нельзя, этого нельзя. Солёного нельзя, сладкого тоже. Пойду, полежу. Сегодня ещё лежать не надоело.

Дед, устроился на тахте. Зять в кресле напротив.

– Дверцы на шкафе разгулялись. Надо шурупы крутить, но пока обожду.

– Я выберу один день, закручу, – пообещал Зять.

– Катрина добрая женщина. – Дед прикрыл глаза. – А вот так и живёт одна. Дочка и сын взрослые. Дочь замужем, где-то отдельно гнёздышко свила, а сын так холостой и бродит. Ему уж под сорок лет. Офицер полиции, хотя парень хороший, очень хороший. Звание, получает хорошо. Скромный, выдержанный такой. Разошлась Катрина с мужем, и всё. Давно! Не хочет мужиков. Какая-то не может без мужчины, а она, вот видишь. Вчера соседка напротив приходила. Ужасно пополнела, хотя и бегает, внуков в садик водит, по дому много двигается. Мамка её парализованная, а сердце крепкое. Вот и таскай её по всей квартире. Племянница звонила вечером. Ей уже второй аппарат нонече поставили, а я и не знал. Пока не шевельнёшь, дак и знать не узнаешь. Какую-то пенсию ей назначили.

Дед сладко зевнул.

– Ты когда котлетки-то печь начнёшь?

– Вот сейчас и начну, накрою тебя одеялом, в сон отправлю на поправку, и к плите.

Зять вышел, дверь за собой прикрыл.

Глава 34. Собрание

– Старухам не верьте. Они все представляются. Хотят, чтобы их все жалели.

Прошли через вестибюль. Поздоровались с гардеробщицами.

– Вы разве старуха? – засмеялся Дед. – Вон какая шустрая, и глаза сверкают. Что-то редко вас вижу на собраниях.

– Конечно, старуха. На людях почти не бываю в последнее время. Девяносто четыре годика. Едва дышу, а в девяносто ещё бегала… девочкой. В восемьдесят крышу смолила на даче. О как!

– По вам не скажешь, что столько годков.

– Старухи-то всё про болезни.

– А вам разве неприятно, когда жалеют? Особенно – мужчины.

– Я не хочу, чтобы меня жалели, хочу, чтобы уважали мою старость.

Они медленно поднимались на второй этаж по широким мраморным ступеням. Полумрак пыльного окна делал мрамор тёмным. Слушали гулкие свои шаги.

Дворец культуры сильно обветшал, и Дед всякий раз с грустью это отмечал. Из-за высоких торжественных колонн называл его – Рейхстаг.

Когда-то здесь день-деньской бурлила жизнь: более полусотни различных кружков, несколько тысяч участников, большой зал видел многих звёзд эстрады и кино. В торжественной обстановке вручали Деду награды, дарили приёмники с именными табличками. Ламповые, радиолы, потом транзисторные пошли. Знаменитая «Спидола». Магнитола «Сигма» до сих пор стоит дома на подоконнике.

Теперь на месте корпусов завода – огромный торговый центр. Бродят редкие покупатели по широким коридорам, экскурсантами дорогого музея.

Комбинат питания, гордость и радость, – снесли. В день выписки Деда из клиники.

Война! Тихая, ползучая, разрушительная и страшная.

Он поддерживал под локоть худенькую седую женщину. Одетую скромно в светло-коричневую кофту, юбку в тон. Волосы короткие, белым пухом. Слегка сутулая. На площадке между этажами постояли немного, отдышались.

– Спасибо, что мне попались так удачно.

– Это ничего. А вон тут сколько народа, – заулыбался Дед на пороге большого зала, пропуская вперёд спутницу, – да и народ боевой какой!

Они вошли в зал. В середине был большой стол, вокруг которого сидели люди. В основном старушки. Стариков совсем немного. Шумели, что-то рассказывали друг другу. Собирались не часто и теперь делились новостями в ожидании начала собрания.

– Ещё двое оказались живыми! – Крикнул дедок-подросток справа от двери, облокотившись на палочку.

– Шаркаем пока, – засмеялся Дед.

Вдоль стен зала высокие шкафы. За стёклами многочисленные сувениры. Их дарили некогда делегации разных республик и континентов. Больше сорока стран продукцию ВЭФа закупали.

На заводе трудилось около двадцати тысяч человек, а ещё филиалы по всей республике.

Дед уплатил взносы председателю, выправил членский билет, присел недалеко, чтобы лучше слышать.

– Теперь порядок с документами!

– Это не главное, – ответил председатель.

– Главное, чтобы все были здоровы, – подтвердил Дед.

– Согласен.

Дед всматривался в сидящих, оглядывался по сторонам, пытался вспомнить, кого же сегодня нет. И почему они отсутствуют – прихворнули или уже и не придут больше?

Председатель что-то сказал. Дед не расслышал, улыбнулся для приличия.

Как-то председатель рассказывал Деду: решили, что отец не вернётся из концлагеря, и назвали его в память об отце Арвидом. А тот чудом выжил, вернулся. Так и стал Арвид – Арвидовичем.

– Двойная радость, – пошутил тогда Дед.

Арвид засмеялся.

– Отец думал, что его не загребут, всё-таки пятеро детей, а его забрали фашисты и в концлагерь, потому что отказался идти в легионеры. Умудрился остаться живым. А его брат – ноги в руки и в партизаны, – рассказывал Арвид.

Дед удивлялся, а Арвид, словно извиняясь, говорил, что тут каждому столько есть чего рассказать! Только вот уходят, так и не оставив воспоминаний. Ордена, медали во всю грудь, а за что награждён? Ведь не просто же так. Даже взять хотя бы серьёзные, боевые награды. Стесняются, что ли?

Изредка кто-то ещё подходил, Дед не мог различить без очков. Шум в зале нарастал.

– Так! – Встал председатель. – Вы пообщались, обменялись информацией, повеселились. Давайте будем начинать наше собрание. И надо поставить на голосование перевыборы председателя. Я уже хочу отдохнуть.

– Почему? – спросили из зала.

– Потому что мне восемьдесят по паспорту, а я себя ощущаю на сто.

– Отчего же так? – вновь спросили из зала.

– От хорошей жизни! В войну, а особенно после войны. И как босиком по морозу ходил в Ригу, по три-четыре часа стоял в очереди за буханкой хлеба, а потом назад десять километров пешком. И лесных братьев помню. Пришли, у мамы стали требовать масло, сало, яички, хлеб. Она говорит, нет. Семья большая, детишек пятеро. А он из «шмайсера» веером от пояса, и прострелил канночку с молоком. Чудом маму не застрелил. Пацаном я был, но всё помню.

– Ну, молодец. А всё время скрывал! Вот спасибо, что рассказал биографию! – Женский голос справа. – Я думаю, когда мы собираемся, о каждом здесь можно много рассказать интересного.

– Ладно. Давайте начнём. Посидим, повспоминаем. Когда все дела решим. Нам тут ещё пару раз собраться, и Дворец культуры закроется на капитальный ремонт, будем в другом месте встречаться. Давайте проверим списочный состав. Внимание! Прекратили все разговоры!

Шум не стихал, переспрашивали друг друга, что-то записывали на листочках в клеточку из старых тетрадок, выданных председателем.

– Тишина! – Председатель старался перекричать. – Дисциплинка хромает. Будем составлять список на праздничный приём 9 мая. Желающие могут записываться. По сто грамм, закуска. Концерт будет. Всего триста мест выделено на всю страну. Я буду проверять по списку, а вы говорите «да» или «нет». Ещё предлагают пансионаты для престарелых. Двухместные номера, на берегу озера, с питанием. В переводе на евро – шестьсот двадцать. Есть желающие? Подумайте. Если есть приватизированная квартира в Риге, вы её оставляете рижской Думе и переезжаете в пансионат, а Рига доплачивает разницу между вашей пенсией и содержанием.

– Я там через три месяца помру! Слава Богу, пока держимся с Зятем, – подумал Дед.

Записываться на праздничное застолье он не стал.

– Сегодня день рождения у нашего товарища, подруги. Разрешите преподнести от вашего имени шоколадку, – объявил председатель.

Старики в зале оживились, стали смеяться и аплодировать.

– Спасибо большое!

– А вот наша поздравительная открытка, с автографами ветеранов. На добрую память.

– Ой, как приятно! – раскраснелась давешняя собеседница Деда.

Достала из сумочки пакет с конфетами. Обходила собравшихся, дарила по две конфетки, шуршала синими фантиками, улыбалась.

– Теперь о молодёжи. Те, кому исполняется в этом году девяносто и девяносто пять лет, получат от России разовую помощь – сто долларов. Не сильно много, раньше было двести, но надо понимать обстановку и сказать спасибо. Латвия нам по такому случаю не даёт вообще ничего. А Россия перечисляет пенсии и пособия, несмотря ни на что, в двадцать одну страну мира, где находятся ветераны и участники Отечественной войны. Так что никакой изоляции России нет. Это американцы делают третью попытку стравить Россию с Германией и задавить. Но вряд ли у них получится. Тем, кто им помогает, я хочу задать вопрос – почему вы хаете страну и до сих пор живёте в России? Путина ругаете, законного президента, которого поддерживает значительное большинство!

– Кошмар! – вскрикнул седой ветеран с непропорционально большими ушами. – Некоторых уже лишили депутатской неприкосновенности и скоро, очень скоро они будут арестованы. Давно пора!

– Если кого-то интересуют вопросы коммунальных платежей и другие вопросы, принимает депутат рижской Думы.

– Повторите! – потребовал круглоголовый старик напротив.

– Что повторить?

– Всё.

– В следующий раз садись рядом. Запишите телефоны организации «9 мая ЛВ». Эту организацию создал когда-то Нил Ушаков, теперь он мэр Риги. Они собрали пожертвования для ветеранов. Пятнадцать тысяч.

– Восемнадцать, – поправили из зала.

– Вот видите! Работают волонтёры, для нас стараются. Звоните туда. В штаб. Этот телефон круглосуточный. Они помогают не только деньгами, но и по вашей просьбе придут, дома помогут, в аптеку сходят за лекарствами. И доплатят, если не хватает денег. Машину найдут к врачам отвезти. Вни-ма-ни-е, детский сад! Расшумелись! Последний вопрос. – Председатель постучал ручкой по столешнице. – Мне только трое сообщили, что получили материальную помощь. Кто ещё получил? По заявлению. Надо отметиться в журнале. Кто хочет в санаторий, возьмите бланк заявления, заполните. Сделать надо копию паспорта и ветеранского удостоверения. Это тем, кто может ходить, если лежачий, за сопровождающего отдельно полная оплата. Тридцать семь евро в сутки.

– Неплохо, но не по мне, – подумал Дед.

– И ещё. Активнее обменивайтесь телефонами, общайтесь между собой. Больше информации друг о друге, потому что люди пропадают с концами, а узнаём об этом поздно. Человек умер, а мы ничего не знаем. Только из России получаю сообщения, им ЗАГС Латвии подаёт сведения, и мы узнаём последними, хотя они наши товарищи. Всех обходить нет возможности, да и помощников мало, к сожалению. Есть несколько молоденьких девушек, за восемьдесят годков, вон они сидят, улыбаются. Они и бегают за всех. Если раньше было человек двадцать, то теперь всего четверо. Если нет вопросов, предложений, тогда заканчиваем собрание.

– Как летом?

– Каникулы до сентября. Потом будем собираться в Доме Москвы, здесь начнётся капитальный ремонт.

– А субботник когда?

– Будет зависеть от погоды. Автобус закажем. Но до Дня Победы обязательно должны провести. Всё? Будьте здоровы и счастливы.

Дед возвращался домой, чувствовал себя уставшим. Солнце выглянуло, словно дорогу ему показало.

Он поднял голову. Ажурный квадрат антенны на старинном корпусе ВЭФа блеснул в вечернем освещении. Дед долго смотрел. Подумал:

– Не всякий заметит. По мне, дак как маяк на высоком берегу. Ходил на его свет, знал, что он есть, и так было надо. Теперь остались ты да я. Ты погас, а я? Для кого-то голая арматура, а для меня полжизни символизирует.

Грусть от свидания с друзьями немного развеялась. Он смотрел на виадук в Чиекуркалнс, огромный торговый центр и пустые корпуса бывшего вагоностроительного завода. На противоположной стороне – магазин мясных деликатесов для избранных. Дальше старинный административный корпус времён «Всемирной электрической компании UNION». Зевс между колонн, словно в гроте, с приручённой молнией над головой. Выше – антенна над квадратной башней. Такой знакомый вид.

Вздохнул тяжело.

– Вам плохо? – участливо спросила женщина.

– Не волнуйтесь, я в порядке.

Он пришёл домой, сделал бутерброд с паштетом. Запил кружкой молока.

Вернулся в комнату. Смотрел в окно. Снова на глаза попалась антенна.

Расстелил постель. Глянул на медали и ордена на стенке, на чёрной суконке.

– Я знаю, что надо делать!

И уснул крепко и спокойно.

Глава 35. День Победы

Обычно они ездили в этот день к Памятнику воинам-освободителям, за Двину. Путь был неблизкий, от центра города.

Красные гвоздики Дед покупал заранее. Пиджак парадный, сверху лёгкую курточку, чтобы прикрыть ордена и медали. Запрещённая символика.

От остановки надо было пройти немного пешком. Людской поток устремлялся к монументу, видному издалека. Бойцы с автоматами идут в атаку. Стела высоченная, понизу цифры «1941 – 1945». Рядом пруд.

Оттуда гремела музыка, огромный, пёстрый ковёр из цветов у подножия был виден издалека.

Обычно выступал кто-то из российских певцов, хор. Артисты читали стихи про войну. Школьники поздравляли Деда, подходили, дарили ему цветы. Мэр города выступал с приветственным словом со сцены.

Так было много лет. Сегодня они решили не ехать, Дед не восстановился полностью после болезни.

День Победы бывал, как правило, тёплым, даже жарким. Вот и сегодня – двадцать четыре градуса. Занавески ветерок треплет, окна раскрыты настежь.

В комнате Деда гремели марши, по телевизору шёл репортаж парада из Москвы.

Дед сидел, слегка откинувшись на спинку, внимательно смотрел телевизор.

– С Праздником тебя, Дед! С Днём Победы!

– Спасибо, родной! Я с утра уже парад смотрю, смотрю, а не надоедает.

Расцеловались. Цветы – в центр стола. Скатерть вышитая, тёщи покойной радость.

– Врач с утра была, поправила меня. Легче стало мне вставать, ходить. Плясать-то ещё рановато, хотя и просятся ноги в пляс, да и так-то уже уверенней себя чувствую.

– А я вчера весь день занимался готовкой, – сказал Зять. – Холодец пять часов варил, потом разбирал его, как кроссворд, часа полтора. Селёдочку замариновал, лучком приправил. Пылесосом прибрал дом. Хожу по дому, и кажется – кто-то на меня смотрит. Ну, думаю, нет же никого! Глаза поднимаю, а на плафоне – пыль в три пальца толщиной. Давай её вытирать. В шесть утра к плите подошёл, пока чесночок нарубил, то да сё, а в час ночи в койку уполз без задних ног. Засыпал, думаю – ну не может быть, чтобы Деду не понравилось. И вот теперь только начинаю понимать, как домашняя работа может затянуть на целый день.

Накрыл стол. Сперва хотел в большой комнате, но потом принесли маленький, складной из кухни и сервировали прямо у кровати Деда.

Зять купил цветы, пирожные, коньяк. Лососину сделал малосольную, нарезал тонкими ломтиками лимон. Печёнку куриную с мёдом натушил. Салаты овощные выставил, курицу копчёную нарубил на порции.

– Курочка духмяная.

– Утром ещё бегала. До базара только и успела добежать. На базаре два чудака – один продаёт, другой покупает. И курица между ними, копчёная, – пошутил Зять.

– Да, видно, свежая, не замученная.

– Стол у нас – только закуски, без горячего. Очень жарко сегодня. Сейчас народ соберётся, так что придётся тебе гармошку доставать, молодой человек. Отвечаешь за музыкальную часть. Схожу в магазин, за квасом. Водку тебе нельзя, а квас ты любишь. Литр кваса равен ста граммам водки. Идёт такой расклад?

– Идёт! – согласился Дед.

– Хозяйка звонила, Дидзис – тебя поздравили с праздником. Пригласил их, но вряд ли они приедут: пашут и сеют. На весь год чтобы хватило. Им самим и друзьям. Это их жизнь.

– День год кормит. Сейчас у них забот много. До седьмого ноября теперь один праздник – огород.

– Надо будет переодеться. Четыре женщины придут, надо приодеться.

– В честь праздника надо!

– Я спирт принёс во фляжке и кружку алюминиевую, будем, как на фронте, спиртиком баловаться.

– Шутишь?

– Ясное дело! Хозяйка передала бутылочку домашней смородиновки к столу.

– Молодец! Такое настроение… сейчас бы в окошко дать в небо очередь из ППШ. Салют!

– И знамя на Дворец культуры ВЭФа водрузить! Чем не Рейхстаг – сплошные колонны.

Племянницы пришли с букетами цветов.

– Думали, опоздаем. Ездили к памятнику. Наро-о-о-ду! Тысячи тысяч! Полгорода там. Цветов видимо-невидимо. Концерт будет вечером, казачий хор.

Чуть позже пришли семейный врач и физиотерапевт, тоже с цветами, нарядные.

– За Деда – первый тост, чтобы поправлялся, за здоровье, – предложил Зять.

– Раз ты прошёл войну, Дед, – сказала врач, – значит, крепкий орешек. Комиссия придёт через два дня. Врачи будут тебя дома обследовать. Оформим первую группу, коляску, будешь путешествовать наперегонки с ветерком.

– Ни боже мой! – запротестовал Дед, – врачам только пальчик дай, оттяпают руку по самое плечо! И слушать не хочу!

– Так держать! Тебя так просто с ног не собьёшь. Вон рука какая крепкая. Я думала – забегу, поцелую и дальше побегу, – засмеялась врач.

– Да разве так можно! В такой день! – упрекнул её Зять. – Вам коньяк, вино домашнего разлива?

– Коньячка, чуть-чуть.

– Вот это уже нормально! – похвалил Зять.

– Смотрю, уже он мне больше нужен, чем я ему. В отличной форме. Я таких мужчин раньше только по телевизору видела, – улыбнулась физиотерапевт.

– Трудно бороться со стереотипами, – согласился Зять.

– Дед у вас… дай бог, чтобы у меня было столько крепости духа, силы воли. Учусь у него, – похвалила физиотерапевт. – И вы так к нему бережно относитесь, с любовью. Я тут была в одной семье – драки, склоки. Человек ещё живой, а уже наследство делят, метры квадратные, прикидывают. Даже меня не стесняются.

– От России выписали пособие Деду, небольшое. Я прихожу, говорю, мол, всё в порядке, получил по доверенности деньги, а он и не спросил – сколько. Смотрю, у него слезинка блеснула на глазах, и говорит: «Помнит меня Родина»! Разве же можно таких людей победить? За Победу, Дед!

Потом фотографировались на память.

Врачи распростились, пообещали заниматься плотно с Дедом, чтобы скорее дело пошло на поправку, и ушли.

Соседка зашла, Катрина, поздравила. Усадили её за стол. Сказала тост:

– Дед у вас – мужчина-праздник. За Деда!

– Я хочу стихотворение прочитать, – сказал Зять. – Лауреат Нобелевской премии 1956 года, Хуан Рамон Хименес:

Старики, не думайте о страшном!

…Старым два шага до гроба…

Ни о чём не знают дети наши.

Фантастическая тропка

детской памяти короткой

пролегла рассветной кромкой.

На восходе мир светло окрашен.

Дети, смейтесь громко,

ничего не ведая о нашем, вашем

дне вчерашнем.

Старики, не надо!.. раньше срока…

– За здоровье Деда!

Из Дублина Жена позвонила, с поздравлениями.

Дед что-то отвечал, бурно, слова путал от волнения, заплакал от радости:

– Тут все собрались, мои любимые… Давление в норме, тепло, такой праздник, доченька. Празднуем хорошо! Спасибо. А внучка позвонила, я её и не узнал, по первости не понял, трубку бросил, а потом уж разобрались. Выросла девонька. Алфавит выучила правнучка? Ай, умничка растёт – это что-то! Это – уже мне в рай обеспечен пропуск! Ну, дай Бог вам здоровья.

Дед стал подрёмывать. Женщины стол прибрали.

– Давай, отдохни немного. Сейчас скатерть-самоубранку приведём в порядок. Как ты любишь говорить – «дружно – не грузно». А ты поспи. Может, вырастешь немного, – улыбнулся Зять. – Да и хороший гость – недолгий.

Глава 35. Самоволка

Зять позвонил Деду утром, как обычно, в десять часов. К телефону никто не подошёл. Перезвонил через полчаса. Трубку по-прежнему никто не брал.

Только он присел, как зазвонил телефон.

– Должно быть, умывался или завтракал, вот и не брал трубку, – подумал Зять.

Однако это была Астриса. Лопотала с сильным акцентом, сбиваясь, путая слова, что чувствовал Дед себя с вечера неважно, должно быть, магнитная буря, съел всего один банан и рано лёг спать, с утра к телефону не подходит и двери не открывает, а она звонит, звонит. Спрашивала, когда приедет, надо же срочно что-то делать.

Зять быстро собрался. Автобус сразу же подъехал, словно заказной, хотя и было их всего два в час в это время, в середине дня.

Дверь оказалась заперта на нижний, второй замок, и Зять понял, что Дед куда-то отлучился.

Пуховик отсутствовал, чёрных брюк и ботинок не было. Это означало, что Дед собрался и ушёл. Куда? И когда?

– Зря я ему вчера рассказал, сколько денег израсходовал на всякие платежи. Должно быть, засовестился, поехал искать какую-нибудь работёнку, – молча расстраивался Зять.

Спустился этажом ниже, к Астрисе. Она открыла дверь. На голове шляпка из искусственного «снежного барса», на шее шарф, в туфлях. Оставалось накинуть пальто и бежать по тревоге, куда подскажут обстоятельства. Глаза навыкате, голос беспокойный:

– Послушайте, я так волнуюсь!

– Ничего страшного, я думаю. Он такой и есть. Что-то втихаря надумает, подготовится, потом скрытный манёвр – и ругай его, не ругай, а дело сделано.

– Но разве так можно обращаться с людьми? Он вчера мне намекнул, что куда-то надо. Я ему сказала – не смейте без меня или без вас куда-то выходить! Вы ещё очень слабый. Он и сам сказал, что немножко вялый.

– Мне он вечером не позвонил, я уже утром начал догадываться – что-то задумал, притаился. Счас придёт, подчинится, и наказывать вроде бы не за что.

– Ах, вот как! Как ребёнок!

– Очень большой, ребёнок. Я его дождусь, вам скажу.

– Спасибо вам большое.

Дед появился не скоро. Прошло больше двух часов. Потом послышалось лёгкое шуршание в замочной скважине. Зять вышел в прихожую.

– Ты что это вытворяешь, Дед! Это что за фокусы? Ты в самоволку ходил, что ли?

– О! Привет!

– Куда тебя унесло? Тут Астриса такие ужасы про тебя нагнала, волнуется, переполох затеялся. Одетая, тока скажи куда бежать, кого спасать. Доложила, что вчера плохо себя чувствовал, кушал плохо, банан всего один съел!

– Да ну её, старая карга. Нагнала паники Я её встретил, за пенсией пошлёпала. Я ей говорю сходу – молчи! Молчи! Я теперь без провожатых буду ходить. Начни звонить, пойдут ах-ох, а я по-тихому сел и поехал. Нечего меня пасти. И всё отлично. От так.

– Серьёзно?

– Очень даже серьёзно. Абсолютно всё нормально. Туда доехал на «семнадцатом», по базару прошёлся, в мясной, гастрономический. наметилась небольшая починка. Девки спрашивают – здоров, можешь починить? Канешна! На неделе принесут несколько пар летней обуви, сезон начинается. Обратно в подземный переход и назад. Вот только пакет тяжеловатый – купил паштет, хлеба большой батон, Хозяйке рульку свиную, тапочки – летом бегать по участку. Я ей каждый год покупаю на лето. Три лата всего-то цена. Лето побегает и выкинет, не жалко. Она же меня поздравила с 23 февраля. Надо и мне её обрадовать.

– Давай я Дидзису позвоню, он волнуется, куда ты пропал.

– От он никогда не поленится, каждый раз звонит, справляется обо мне.

Зять набрал номер.

– Привет, Дидзис. Ну что, прилетел наш сокол в родное гнездо. Я, говорит, вполне даже здоров, до Елгавы своим ходом добегу. Астриса переполох подняла, вот она такая. Что делать? У нас ведь у каждого свои тараканы в голове. Рысаки, а не тараканы. Счас полдня буду всем рассказывать, где Дед, что с ним. А с ним всё в порядке, ноги в норме, здоровье есть. В пятницу? Отлично. Да приезжайте, как надумаете. Мы вам всегда рады.

Зять положил трубку.

– Тебе большой привет от Дидзиса.

– В Елгаве таких тапок нету! Недорогие, ноские, – ответил Дед в продолжение разговора.

– А я сметаны купил к обеду, вчера кислые щи хлебали, не забелили сметанкой. Нарезку взял, лососинку копчёную, бутерброды сделаю. С чаем попьём. Молочка литр, ты любишь.

– Спасибо! Я утром молочка погрел, блины Катрина принесла. Замечательная женщина. Блины белые, круглые, красивые. Тебе два сберёг, на пробу. Я немного проголодался. Давай чай пить.

– Женщине надо кого-то обихаживать. Вот как Бог их придумал, такие они и есть.

– Куда ты столько нарубил бутербродов!

– Да что тут, двести граммов рыбки на двоих. Сели, поели, нарадовались и дальше едем! Нормальное чаепитие. Ты же аппетит нагулял, я вижу. Вот я сейчас молотым перчиком припылю сверху, лимончиком сбрызну, для остринки нашей лососинки. А щи на обед погреем, часам к двум. Может, Астриса маленькую принесёт, у неё сегодня пенсия.

– Хрен она тебе принесёт на лопате! Училка, что с ней взять. Не та баба. Балованная. Вот Катрина, эта другое дело… Вкусно!

– Ещё бы, копчёный лосось. Взяли немного, побаловались. А то вон в прошлый раз по акции ты два с половиной кило цапнул, на радостях. Так ели, ели, ели. Даже устали.

– Уууу! Какие дивные блинцы с чаем, со сметанкой. Неплохо. Я тебя ждал, смотрел на дорогу, вспоминал, как из больницы добирались. Едва двигался. До магазина дополз, держусь за стеночку…

– Ладно, хоть стеночка была.

– Так и есть. Хоть в лужу завались.

– Я бы не допустил, ты что.

– А вот сегодня всё прошло очень даже неплохо. Что-то сдвинулось в хорошую сторону.

– Молодец, что не стал сразу большую нагрузку давать.

– Я же время не терял: зарядка, массаж ног, икры два раза в день разминал. Тут уж я плавно подошёл, не рвал с места. Перед этим – прошёлся, сразу заваливаюсь, а сейчас ничего.

– А что это у тебя, грудки куриные в холодильнике? Может, отбивные сделать из белого мяса?

– Это Астриса. Она сама там будет жарить, готовить.

– А чего дома не готовит?

– Не хочет таскаться туда-сюда. Сразу ко мне несёт. Всё, кроме сливочного масла. Масло – нет! Масло дорогое. Всё! Наелся до предела! Как нищий на поминках!

– И я тоже.

Звонок в дверь. Зять открыл. На пороге Астриса.

– Проходите. – Помог снять пальто.

– А я встретила нашего парня на улице. Где мои тапочки?

– Да, я в курсе. Он мне рассказал.

– О! Так вы тут лососинкой закусываете.

– Да, угощайтесь, – предложил Зять, – чаю хотите?

– Я лососину очень люблю. И чай, если можно.

– Вот и угощайся, – предложил Дед. – Я сейчас тебе тапки принесу.

– Кассу взяли? – спросил Зять. – Пенсию, имею в виду.

– Я же, когда лежала в больнице, двадцать один день, мне сделали операцию на желудке, и я сразу не могла заплатить – двести семьдесят пять латов. Знакомая мне помогла, устроила рассрочку. Теперь высчитывают каждый месяц. С процентом, конечно. За январь только двадцать латов удалось внести квартплату, за февраль ничего не платила, денег нет, а надо девяносто латов. Отопление сейчас кончится, тогда буду входить в норму. Монополисты, дерут за отопление безбожно!

– С каждым днём всё радостнее жить! Отлично! – возмутился Зять. – Вы хоть десять латов в месяц за квартиру плати́те, иначе могут выселить. А так-то хоть пытаетесь платить, юридически трудно придраться.

– Вот и я говорю! Отлично! – усмехнулась Астриса.

Дед принёс ей тапочки.

– Спасибо, спасибо. На три размера больше. – Астриса присела к столу, кушала бутерброды.

Зять поставил перед ней кружку с фруктовым чаем.

– Дед у нас дамский угодник! – засмеялся Зять. – Жизнь прекрасна! – Погладил себя по животу.

– Жизнь кувырком!

– Ну что вы! Всё отлично. Вон Дед сидит, улыбается, румянец на щеках заалел, слегка даже загорел, а то белый был неестественно, с простынями одного цвета. Три часа гулял – и ноги в норме, – возразил Зять.

– Жаль, забыл на весы встать, сколько же я потерял от болезни, – сказал Дед, укладываясь на диванчик в углу.

Засыпал на глазах.

Зять и Астриса разговаривали за столом.

– У меня подруга Милда, дружим ещё со школы, она живёт в хозяйском доме.

Рассказ Астрисы про подругу Милду

– И вот, у неё хозяин, Имант. Такой наглый. У него пять домов! У неё три комнаты, и все такие плохие, хотя она раньше ремонтировала. Сейчас у неё таких денег нет, пенсия сто восемьдесят латов. Хозяин на каждый месяц насчитает ей двести с чем-то латов. Она ему просила, там ему были одна комнатные, две комнатные квартиры, перебраться ему просила. Она сказала, я осталась одна, сын женился, с двумя детьми живёт в другое место. Я не могу отрабатывать в такой большой квартире, где прожила всю жизнь, и мама здесь прожила тоже всю жизнь. А хозяину не стыдно, нисколько не жалко, он как будто из Австралии приехал, а не здесь всю жизнь прожил, не понимает, там, может быть, такое дело нормально, отношение такое. А она физически не в состоянии заплатить, просит уменьшить, хотя бы пятьдесят латов платить в месяц, чтобы не умереть от голода. Даже не остаётся, что кушать, если она за квартиру всё ему отдаст. И она просто сама плотит пятьдесят латов. И за последние месяцы набралось долг больше двух тысячи. И таких денег просто у неё нет. И пошла бы работать, она не дура, может ещё поработать, а работы тоже нет! И денег нет. И никто, правительство, никто не останавливает хозяев таких и подобных. Получается, что в правительстве такие же сидят хозяева, раз они ничего не делают. Она всё это так переживает, спина болит, ноги болят, глаза, сердце не работает, почти не ест, кишки заросли. Ей надо бы сейчас операцию делать обязательно, а откуда деньги взять? Как это назвать? Истребление, геноцид это, вот. Я же тоже после больницы не могла заплатить, внучка пошла к главному врачу и подала заявление, он разрешил не сразу. И теперь мне надо за несколько месяцев всё оплатить. Я ничего не покупаю ни от обуви, ни от одежды. Только квартиру оплатить, немножко покушать. И лекарства такие дорогие. Я Милде сказала, я же ей сказала, ты не хочешь приходить ко мне? Я в эту комнату, ты в другую. Будем целый день вместе, я тебе помогу. Я всю жизнь жила в семье, а потом ещё сыночек со мной, я никогда не была одна. Вы не представляете, как я прихожу домой, а там никого нет. И мне даже какой-то страх. И я рада прийти к Деду, помогать ему, есть с кем повоевать. И я вас жду, поговорить, ну. Почувствовать себя человеком. Катрина потом вот, соседи. Я к ним захожу. А так бы Милда жила. Мы с ней и в институте учились когда-то, знаем друг друга давно. И ей было бы легче, и мне было б лучше. Хозяин подал уже её в суд, на выселение. Взять с неё нечего, но куда-то её переставят. У меня подруга юрист есть. В социальный дом, ночлежка. Я была классной руководительницей, а подруга, ещё одна моя подруга, воспитательницей. Школа-интернат. Она тоже совсем одна, друг ей умер, она так и замуж не вышла, детей нет, и она стояла в очереди как одиночка. И сейчас ей дали от рижской Думы. Она такая довольная, достала эту квартиру. Такая красивая квартира. Была на новоселье, уходить не хотелось. Одна комната, кухня большая. Душ, кабинка такая. Дом это есть Московский форштадт. А я пятьдесят латов только отопление плачу, зимой. А Милде некуда идти сейчас, потому что она в такой очереди не стояла. У неё прописан сын, надо было его давно выписать. Невестка не хочет её сына к себе прописывать, хотя у них два ребёнка. Она плохая, плохой человек. У него есть и сын, и дочка, у Раймонда, а эта не хочет его прописывать к себе, вот так. И Милда как одинокий пенсионер тоже бы достала уже квартиру. Такую же. Она мне говорит, куда мне деть всю мебель? Три комнаты, шкаф там, секретер, один диван, второй диван, телевизор столиком и стулья, стол большой, на сто человек. Я ей сказала, продавай всё. Она ко мне не прислушивается, потому что Раймонд не дал своё согласие, какое-то своё слово не сказал. Даже не понимаю, он человек умный, сердечный, очень добрый, и маму свою любит, но вот не выписывается, поэтому она там живёт и живёт. Хотя давно могла уйти. И прописка не важно сейчас, но она не считается одинокий пенсионер, и закон на неё не действует.

– А я в соцобеспечение пошёл, узнать, может, пособие какое выделят. Они мне говорят, у вас жена богатая, владеет квартирой и сдаёт её. Как? Откуда такие сведения? У вас что – доносчики, стукачи? Никто с нами даже не разговаривал на эту тему! Вот у нас записано, в экран тычет пальцем. Вы что? Там живёт её отец. Квартира оформлена по дарственной на жену! Ой, да, вы правы. Тогда она мою пенсию пополам разделила и говорит: у вас превышает минимальную на десять латов! А почему вы равняетесь на минимальную, а не на нормальную, на какой-то мифический прожиточный минимум равняетесь? Таков закон, идите, не мешайте. И такое отношение, будто я ей в борщ плюнул, или она из собственного кошелька должна меня осчастливить в ущерб себе и стране. Через год примерно читаю в интернете, что минимум увеличили. Я снова в соцобеспечение, а там говорят: проведена индексация, и вам прибавка – двенадцать латов. Опять отодвинули! Специально? И везде надо ходить, узнавать. Налог на недвижимость. Пришёл в агентство. Совсем по другому вопросу. Выясняется вдруг в разговоре: да, с первого января вам скидка положена, как инвалиду-чернобыльцу, пятьдесят процентов. Отлично. Бумагу написал. Она говорит: срочно оплатите оставшиеся пятьдесят процентов, прямо сегодня, сейчас, потому что именно до сегодняшнего числа надо было проплатить. А откуда я об этом узнаю? Потом бегай, бумаги собирай, доказывай. Вчера нашёл информацию. Евросоюз рассмотрел не один десяток исков из Латвии на неправильные решения судов. А ведь суд – это власть! Постановили в Брюсселе компенсировать деньгами. Двести семьдесят семь тысяч латов. Почти четыреста тысяч евро! Кого-нибудь наказали? Нет, конечно.

Глава 37. У семейного врача

Назначено было на десять утра явиться к семейному врачу. Рецепты надо было выписать, лекарства.

Зять прождал почти час.

Потом поехал в социальную службу.

Задвинье. Тихий район.

Зять не был здесь несколько лет.

Особнячки. Некоторые безуспешно продаются, многие разваливаются и вряд ли будут восстанавливаться.

Между домов – большие пространства зелёных газонов, аллеи умирающих чёрных лип, старые кусты сирени вдоль поредевших заборов. Патриархально и тихо. Здесь ещё живут призраки двадцатых-тридцатых годов прошлого столетия. Очень краткого периода расцвета и зажиточности. Идеальная ностальгия из сегодняшнего дня.

Он представил некую старушку, чьи лучшие годы остались именно там. Присела в потраченной молью накидке к изящному столику, накрытому истлевающей скатертью с кистями. Лампа, чашка тонкого фарфора, плетёное кресло – скрипучий ровесник, покосившийся от времени. Всё ручной, тщательной выделки, привычно состарившееся вместе с ней и «ржавыми» фотографиями на стенах.

Жизнь замерла в какой-то точке времени и захирела в стоячей воде упадка.

Когда-то здесь, на берегах Даугавы селились племена латгалов, ливов, куршей. Сильные и доверчивые люди. Жили на своей земле, ловили рыбу, охотились и защищали семьи, племя, кров – хорошие воины.

Нельзя было победить такой народ. Помогли захватчикам шантаж и подкуп. Испытанные средства. Племена стравили в междоусобице, заставили убивать друг друга пришлые ганзейские колонизаторы, насаждая свою религию, культуру.

Обычное дело – новые земли в стратегически важной точке – чужими руками.

Позже – шведы, поляки, немцы, русские в разное время правили здесь, превратили в батраков.

Потом – сплошная цепь рабства. Веками. У рабов рождались рабы.

Очень краткие мгновения свободы. Свободы?

Остались – дайны. Вспомнил одну, хрестоматийную:

Есть в далёком море камень,

Рожь молола там змея.

Той мукой господ накормим,

Что нас долго мучили.

Справа, над деревьями, высится огромная новостройка – дорогущий, железобетонный вигвам Национальной библиотеки. Мрачный «Замок света». Вызывает много споров – спрятана ли там антенна прослушки?

Может быть, и впрямь когда-то были на том месте жилища пращуров и пылали языческие костры, а сейчас под новостройкой, на большой глубине покоятся их кости, почерневшие лодки, ножи, топоры, изделия из кожи, глины – то, что не сгнило и как-то сохранилось.

А глыбища эта гигантская для книг – через восемь с лишним веков вознеслась над прошлым. Найдётся ли столько книг, чтобы заполнить этакую махину? И зачем она в век сплошной компьютерной информатики?

Трамвай петляет во времени, по району, практически на одном пятачке, двигается к Каменному мосту.

Потом поехал к Деду, затеял щавелевый суп варить.

Дед сидел рядом, ел маслины без косточек.

Астриса ушла смотреть телевизор. Музыка громкая из большой комнаты.

– Щас самое время для такого супа, – сказал Дед, – весной особенная охотка на него, кисленький. Летом он не так идёт, другой азарт.

Кран прикрыт, чтобы счётчик не работал, холодная вода еле бежит в кастрюлю, тоненькой струйкой. Зять чистил лук, морковь, картошку.

– Дед, вижу, появляется реальный аппетит.

– Конешна.

– Не смешите меня! – хмыкнула Астриса. – Я вчера его еле из кровати вытащила! Не хотел вставать. И за волосы не схватишь, лысина. А надо же двигаться.

– С врачом пообщался утром. Побывала в Австралии и вернулась. Учёба там была, – рассказал Зять. – Патриотом оказалась, хотя там теплее, а вернулась в Латвию.

– Я слышал, что она осталась, – возразил Дед. – Там, говорят, большой дефицит молодых женщин. Нарасхват. А хорошо, что вернулась. Не так тревожно, она про меня знает, про все мои болячки за много лет.

– Всегда лучше там где-то, где нас нет, кажется, что мы там нужны, – сказала Астриса.

– Дочь моя уже восемь лет в Ирландии. Муж, вся родня мужа уже скоро десять лет там, – ответил Зять.

– Скорей всего, они назад уже не вернутся. У каждого своя судьба, – посетовала Астриса.

– Да, это плохо, когда молодым приходится уезжать, – согласился Дед, – они бы здесь вполне пригодились.

– А вот ещё один рассказ. Летела со мной в самолёте женщина на свадьбу племянницы. От неё ушёл муж, оставил с маленькой дочкой. Лет десять тому назад было дело, может, больше. Ещё Латвия не была в Евросоюзе. В Риге работала зубным протезистом. Узнала, как ей сертификаты заполучить по специальности, подтвердить, курсы закончить. Оказалось, надо четыре тысячи евро и лет пять на это положить в Дублине. После приезда узнала. Откуда у неё такие деньги и возможности? Нашла в пригороде работу – овощи мыть и расфасовывать. Жильё дали, здесь же рядом, домик небольшой, немного из зарплаты вычитали за него, но приличное жильё. Вот она приходит утром, надевает сапоги, робу, перчатки резиновые до локтя – вода же кругом – и восемь часов вкалывает. Первые два месяца приходила и падала от усталости. Постепенно втянулась. Год прошёл. В отпуск полетела в Италию, отдохнула как человек, деньги есть. И вот много лет уже прошло. Прихожу, говорит, на работу, восемь часов отработала, и отдыхаю. Можно привыкнуть. И нормально себя чувствую, уже на минимальную пенсию заработала, восемьсот десять евро. Зарплата хорошая, вот летит на свадьбу, подарки хорошие купила. Дочка подросла, поступила в политехнический университет, машины у обеих, парень у дочери неплохой появился. Я её спрашиваю: а если бы сейчас пришлось это всё пережить? Не знаю, говорит, может быть, пять раз подумала, прежде чем ехать туда. Но люди едут. Просто они моложе, им легче. Готовятся, язык учат. Я вон на Рождество летел. Полный салон. В основном бабушки, дедушки, детки маленькие бегают. Воссоединяются семьи, хотят вместе отпраздновать. Везут неподъёмные чемоданы солений-варений – гостинцы домашние. И рассказы со всех сторон – мои там устроились, а мои там, а где ваши живут? Массовый исход. Налоги платят, выгодно оказывается налоги платить.

– Вот мы слушаем твои истории, уши развесили, а ты работаешь, – повинился Дед Зятю.

– Да мне не трудно супчик сварить из щавеля, под заказ. Сметанка есть, яйца отварю вкрутую. Ах, хорошо! Разрежешь его пополам, по краям серебро, а внутри золото. Укропчик! Ешь да радуйся. Скоро уже будет готово.

– А наши берут всякие займы, миллиарды уже взяли латов, – продолжила Астриса. – И растаскивают. Вон, Южный мост. Найти не могут, куда делись десятки миллионов латов. Ужас, как здесь всё воруют! И родственников поустраивали на тёплые места, на большие зарплаты. А народ голодует, не на что жить. В тюрьму за миллионы не садят. Вон, Репше, прежде чем возглавить правительство, говорит: денег мне соберите! Миллион. Чтобы не хотелось воровать? Для чего ему должны люди деньги собрать? Ты ещё ничего не сделал, авантюрист. У него больной мозг! И вообще, Саэйм сто человек, для такой небольшой страны. Зачем? Пятьдесят – много. Народ маленький, страна маленькая, а там сто человек! И разные бюро, агентства, помощники, советники. Для чего? Пристроить на тёплые местечки близких родственников, чтобы можно было что-то махинировать и никто не знал. Свой же не станет болтать, ведь он же зарплату от него получает. У бывших по десять советников! Получается, они сами ничего не соображает? Что они может соображать, бывшие механизаторы, пчеловоды, ветеринары?

– Ну вот. Разве хозяин нормальный станет у себя самого воровать? Ирландцы первое место в Евросоюзе держат по сельскому хозяйству. Потому что кредиты правильно используют и направляют в дело. И промышленность есть, работает. Современная. А главное – приняли английский язык как основной. Вся документация на английском, облегчили себе задачу. А здесь мусолят с государственным языком! И ничего не делают конкретно, чтобы ситуацию в экономике исправить. А в это время триста пятьдесят тысяч не самых ленивых рассеялись по миру. И кто остался здесь? Пятьсот тысяч пенсионеров, дети, сто восемьдесят шесть тысяч чиновников! Дай бог, чтобы полтора миллиона жителей набралось, как насчитали два миллиона?

– И предлагают с первого класса обучение только на латышском. Так же тоже нельзя, – возмущалась Астриса. – И когда уже начнут думать? Никогда не развивалась нормально та страна, у которой нет промышленности. Сельское хозяйство уже как пустыня, там же людей почти не осталось. И «рожайте больше детей», а их же надо как-то прокормить. А если ни отцу, ни матери работу нельзя достать. И как жить?

– Или как Швейцария развиваться, нейтральная страна, – туризм, банковский сектор, – подхватил Зять. – Латвия получала сорок процентов ВВП от транзита российской нефти, от трубы. Зачем портить отношения?

– Только на ВЭФе моём десятки тыщ народа работало! Представляешь! – добавил Дед.

– Прямо сердце болит! – Астриса покачала головой.

– Развалили, а теперь и сами не знают, за что сперва хвататься, – сказал Дед.

– Евросоюз прекратил деньги выделять из своих фондов до лета, – сказал Зять, – это же не просто так.

– Так они же видят, что деньги улетают, как дым в трубу, разворовываются, – возмутился Дед. – Сколько ни дай.

– Посмотрите на Грецию, – Астриса показала рукой в сторону окна, – они получили сумасшедшие кредиты, половину списали сразу же. И они вышли на улицы недовольные, а весь Евросоюз их поддерживать должен.

– А у нас все соки выжимают из нищих пенсионеров! – сказал Зять. – Вредность отменили по пенсиям, индексации не предвидится скоро, если будет вообще, льготы отменили, доплаты за стаж до девяносто пятого года отменили, налог на превышение минимальной пенсии назначили. Одна проблема у правительства – что ещё содрать с пенсионеров. Вот у греков восемьсот шестьдесят евро минимальная зарплата, пятьсот тридцать латов. В Латвии средняя около двухсот латов. В два с половиной раза меньше.

– Тарифы на всё какие высокие! И повышают, хотя уже есть прибыль большая. Они забирают от тех, с которых легче всего отобрать. Бюджет же у них, быстро решили, отобрали, – сказала Астриса.

– Обнаглели, – согласился Дед. – Рассказывают, что трудности, прикрываются этим. Ненасытные.

– Вот видите, опять как раньше, всё на кухне обсуждаем проблемы нашей жизни, – загрустил Зять.

– Нас же никто не хочет слушать, и не слушают, – ответила Астриса.

И ушла домой.

* * *

Дед в большую комнату ушёл, отдохнуть.

Зять присел в кресло напротив.

– Нашёл я в интеренте твой пароход «Балхаш», на котором ты с Камчатки возвращался после войны на материк. Большой, трёхмачтовый.

– Он по Охотскому, Японскому морям курсировал.

– Давай полежи, Дед, приободрись.

– Вот и сейчас я буду отдыхать, не отвлекаясь на другое. Нету сил вовсе. Полностью истощил силу в больнице за месяц. Чёрт его знает, кто мне приведёт в порядок организм? Лечили, лечили, толку ноль. Ноги как мёрзли, так и мёрзнут. Значит, сосуды в норму не привели. Почему носки, валенки? Фуфайку достал со шкафа. Согреваюсь, кровь плохо обращается.

Глава 38. Ссора

Дед пригласил Зятя на обед.

– Как у тебя вкусно пахнет! – сказал, раздеваясь, Зять. – А наши из Дублина прорвались по скайпу. Задумали прилететь, тебя порадовать. Познакомить правнучку с прадедом.

– Это замечательно! – засмеялся Дед. – Это радость! Ах вы, детки мои! Золотые вы мои. Как по полю подсолнухов иду, а они ко мне головёнки поворачивают! Иду и пою от счастья.

– Скучал? – Зять прошёл на кухню.

– Скучал. Встаю рано, всё в окна заглядываю. Где ты там, идёшь ли, нет ли? Тут на досуге курочку поджарил, смотри, какая красивая птица! – Крышку сковородки приподнял.

– Красиво получилось. Я, как обещал, без двух минут два! По часам. Как в английском парламенте – минута в минуту!

– А я рыбки купил, с овощами. Полкило на двоих. Тебе в прошлый раз понравилось. Пока щи греются, давай рекламу пылесосов посмотрим, Хозяйке на новоселье.

– Вот этот красный? Двадцать девять латов? На двоих нам подойдёт. А ты один, где соседки?

– Катрины не было пока, а эта, Астриса… поссорились, и выгнал её вон.

– Чего не поделили? Что помешало вашей нежной юношеской дружбе?

– А поймал её. И знаешь на чём? На телефоне. Вчера лёг пораньше спать, она телевизор осталась смотреть. Она другой раз до одиннадцати сидит, в экран вперится. Я встал в туалет, двигаюсь по темноте, а она подруге звонит на мобильник с моего телефона. Не со своего мобильного, не из дома, а с моего. Будто не знает, что это дорогих денег стоит. Я озлился на неё. Говорю – пятьдесят сантимов, латик дай, да два дай. А отдавать и не думаешь! Я ей всё высказал. Она потом вернулась. В тапках ушла сгоряча. Спрашивает – я тебе больше не надо? Нет, больше ты мне не надобна. Я здоров. Спасибо, что помогла. А что она помогла? В телевизоре с утра до вечера? Придёт, сядет и сидит. Что сова на дереве в белый день. Это мне не в радость.

– Я как раз хотел тебя спросить, мне счёт пришёл за телефон по интернету – шестнадцать латов, думаю, узнаю, с кем это ты наговорил?

– Я поймал её и отругал.

– Жестоко для женщины такое услышать. Это ты её после вчерашнего переполоха в отставку отправил?

– Она мне мешала. Я ей так и сказал – ты мне мешаешь! Мне-то что, что она не может там одна. Привыкай. Я-то вот привык. И не надо никого, нечего тут топтаться, путаться под ногами. Я проявил гуманизм в отношении её, а она возомнила о себе много. И наглеть начала, командовать мною. Есть же предел, мера должна быть. Что ей одиноко? А мне с ней по городу ходить? Ручки крендельком! Невеста без места! – горячился Дед. – Сколько она так продержится, не знаю, но пока нету.

– А мне вчера в прихожей говорит: ой, голова кружится, надо бы в аптеку сбегать за лекарствами. Тут позвонил кто-то, открываю – внук её стоит. Я выхожу, оглянулся – она ему тиснула пятёрку в руку. Любовь за деньги покупает, педагог со стажем! Чего, я самый молодой? Послала бы внука в аптеку, пусть отрабатывает бабушкину любовь. Топчется каждый день, сшибает денег на пиво и сигареты. Может, она боится, что он вместо лекарств пиво купит?

– Теперь всё между нами покончено. Пошла она к ядрёной бабушке. Катрина всё понимает, тактичная, а эта как приклеилась пластырем, вместе с кожей не оторвать, не отогнать.

– Всё она прекрасно понимает. Два высших образования, психологию изучала.

– В своих целях меня использует. Пусть она теперь и поживёт, а то сходи ей за молочком, за творожком. В аптеку. Барыня, её мать! Я за дверь, а она по телефону! Холодильником пользуется, в телевизор весь день смотрит, телефон горячий после неё. Делает вид, что нет ей замены. А уже в глазах рябит – мелькает и мелькает, так я тебе скажу. Оседлала и ножки свесила. Другой раз с магазина ко мне напрямую. Принесёт пакетик. Творог, хлеб. Чего в руках держать, клади в холодильник. Так она и привыкла, быстро стала это использовать.

Дед громыхнул крышкой сковородки, курицу, коричневую, с корочкой поджаристой разложил по тарелкам.

– Курица жареная вкусней варёной. Та сопливая выходит, а эта румяная, бодрая. Кожица что воск прозрачный, хрусткая.

– Что-то пересолена сильно жарь-птица твоя, Дед. Одна соль! Ты, часом, не влюбился?

– Молочком тёплым запей, хорошо будет. Как же я молочко люблю, ты бы знал! Влюбился? В эту кочергу? Ни за что! Шуранул с лестницы, лёг, почитал. Тихо, хорошо, никто не мешает. Разогнал всю эту нечисть, – засмеялся Дед.

Телефон зазвенел.

– Да, слушаю. – Трубку положил. – Кто-то, должно быть, ошибся номером.

Через две минуты позвонили в дверь.

– Кто-то, видать, свои, – заулыбался Дед, – два сигнала. – Пошёл открывать.

Короткий разговор, дверь закрылась.

Вскоре Дед вернулся с большой бутылкой кваса.

– Кто это тебе? С доставкой на дом.

– Астриса, будь она неладна. Ну что с ней делать? Так и быть, пусть дальше трепыхается. Хрен с ней! Плакать не стану!

Глава 39. Прогулка

Светлую рубашку надел, жилетку шерстяную, лёгкую синюю курточку поверх, светлые брюки. Сандалии кожаные коричневые. Почти новые, блестящие.

Нарядно получилось.

– Ты как жених у нас! – Зять поправил белую кепку. – Салфетки взял, воду, лекарства! Тут на спинке карман есть для этого.

Приготовились заранее, за полчаса. Ждали приезда специального автобуса. Дед томился.

– Мне бы только до леса, там я снова в силу войду. Вдохну лесного духа, на травку прилягу и воспряну! – сказал вдруг явственно. Ведь это же родина моя – лес. Сколько раз выручал. Только бы вот ноги не подвели.

Глаза заблестели.

– Сейчас кислорода наедимся, будешь себя чувствовать хорошо. Находим себе развлечения, нельзя же всё время сидеть, любоваться на свой пуп, ругаться на плохую жизнь. И сон крепкий будет, целебный, – сказал Зять.

Тут уж и грузчик с водителем подоспели. Пересадили Деда на специальное кресло с выдвижными ручками. Одна пара ручек выше, другая пара – ниже, чтобы нести по лестнице и не сгибаться.

Зять сзади катил по ступенькам сложенную коляску.

Уселись. Зять около Деда, грузчик рядом с водителем.

– Ну, вот, дали нам денег на транспорт, так мы их спешим израсходовать по назначению! – громко доложил Зять.

– Хорошая погода, уже два дня, – сказал грузчик.

– Да, мы хотели в прошлую субботу прокатиться, а тут ливень, гром громыхнул уверенно, гроза не на шутку! Пришлось перенести в оперативном порядке. Диспетчер у вас с пониманием отнеслась.

– У нас сейчас много работы – кого на дачу, кого за город, – доложил водитель, – такой вот постаревший детский сад. С чего жистянка начинается – тем и заканчивается.

На окраине леса обменялись телефонными номерами.

Недалеко шумели на трассе автомобили, птицы заливались оглушительно, наперебой, в полный голос.

Двинулись по песчаной тропинке среди высоченных сосен. Под песком прятались корни, противились движению, колёса вязли. После вчерашнего ливня песок ещё не везде высох.

Зять вспотел, с усилием двигал коляску. Потом развернул Деда спиной к лесу, выбирался из вязкого песка.

– Слышишь, как птахи-то распелись? Концерт! Стараются для тебя персонально. Приветствуют, давно не виделись.

Дед раскачивался в такт движению, улыбался, думал своё.

– Слышу, слышу, родненьких. И птицам спасибо, а ещё больше тебе. Очень я тобой доволен! Спасибо, дорогой.

– Так ведь и мне в радость, Дед! Не заблудиться бы нам, выйдем где-нибудь в Псковской области. И не найдут нас ни пограничники, ни транспортники. Хотя у нас не такси, счётчик не щёлкает, цена оговорена.

Дед только улыбнулся, головой покачал укоризненно, но промолчал. Должно быть, под впечатлением от встречи с лесом.

– Ну что, будем ждать кукушку, пусть напророчит, сколько ещё годков нам по жизни топтаться? – спросил Зять.

– Наврёт, а приятно, – улыбнулся Дед.

– Все врут. И телевизор, и компьютер. Всеобщее враньё! Был каменный век, бронзовый… оловянный, а теперь век вранья, – посетовал Зять.

Лёгкий ветерок подул вдоль просеки, грунт плотнее пошёл. На открытой местности вчерашний ливень песочек прибил. Зятю было приятно катить коляску, охладиться под свежим ветерком.

– Сдаётся мне, Дедуля, что в этом светлом лесочке водятся грибы. Притаились хитрованы, ветками-травинками принакрылись и ждут. Ты посиди недолго в коляске, а я отлучусь на охоту?

Дед подрёмывал, голову склонил на грудь, готов был вот-вот заснуть. Зять понаблюдал за ним, осмотрелся, увидел едва приметную тропинку и пошёл к близкому молодому ельнику.

Дед встрепенулся, сна как и не бывало, исподволь наблюдал за ним. Как только Зять скрылся за холмом, он проверил карман курточки. Книжица была на месте.

Он наклонился, сдвинул в сторону подставки для ног, медленно встал, распрямил плечи. Огляделся. Потом достал пакет с водой и лекарствами из кармана коляски.

– Тут в основном сыроежки, горькушки. Один всего-то гриб приличный. Не успел скрыться. Это мне вместо премии. Место бойкое, одни пеньки торчат, посрезали грибы, пока мы добирались! – весело кричал Зять, невидимый из-за большого пологого холма. – Я тут побегаю, на супец наскребу, на раз побаловаться.

Дед его не слышал.

Стараясь не хрустнуть веткой и не оставлять следов, он скрытно уходил в чащу леса.

Выше притихших крон деревьев – синее небо свободы.

Рига – Дублин,

2012 – 2015 г.г.

Content

Валерий Петков
Оккупанты

Глава 1. Накануне вылета

Глава 2. После бани

Глава 3. В отряде

Глава 4. Почему много русских в Латвии

Глава 5. Экзамен

Глава 6. Под часами

Глава 7. Богатый Айгар

Глава 8. На вокзале

Глава 9. Закрытие сезона

Глава 10. В пути

Глава 11. У Зятя

Глава 12. Починка

Глава 13. Обед после бани

Глава 14. В гостях у Деда

Глава 15. Беда

Глава 16. Первая ночь в палате

Глава 17. Поздний звонок

Глава 18. В палате

Глава 19 Прилёт Жены

Глава 20. После больницы

Глава 21. Поливка цветов

Глава 22. Хозяйка и Дидзис

Глава 23. На старой квартире

Глава 24. Любимое блюдо Деда

Глава 25. Возвращение

Глава 26. Дома

Глава 27. Начало выздоровления

Глава 28. Учимся ходить

Глава 29. Лечение продолжается

Глава 30. Физкультура

Глава 31 Друг Деда

Глава 32. Стрижка

Глава 33. «Консилиум»

Глава 34. Собрание

Глава 35. День Победы

Глава 35. Самоволка

Глава 37. У семейного врача

Глава 38. Ссора

Глава 39. Прогулка