Опасные видений

(сборник)

Лестер Дель Рей

Вечерняя молитва

Он опустился на поверхность небольшой планеты, ощущая, как остатки сил покидают его. Сейчас он отдыхал, жадно поглощая энергию скупого желтоватого светила, лучи которого ласкали волнующееся под ветром море трав.

Крайнее истощение притупило его проницательность, и лишь боязнь столкнуться с Узурпаторами направляла его мысли на беспрестанные поиски информации, способной вывести к какому-нибудь надежному убежищу.

Он убедился, что на этой планете царят покой и тишина. Но это лишь усилило его опасения. Он давно не видел такого спокойного мира, хотя и повидал множество планет. Вселенную переполняли ненависть и зло, а умиротворенность этого уголка свидетельствовала о том, что планета побывала когда-то под пятой Узурпаторов.

Поглотив первые порции свежей энергии и несколько восстановив силы, он принялся лихорадочно искать Их следы. Ничего. Он сумел бы ощутить непосредственное присутствие Узурпаторов, но сейчас не находил никаких видимых признаков. Травянистая равнина переходила в луга, которые тянулись до отдаленных предгорий. Там вырисовывались мраморные строения, ослепительно сверкавшие в лучах перевалившего через зенит светила: они возвышались пышным и никчемным украшением, забытой декорацией давно отыгранной пьесы.

Он принялся внимательно рассматривать другую часть долины, простиравшуюся по ту сторону реки.

Там он увидел след Их пребывания. Невысокий забор протянулся на многие мили, огораживая огромное пространство, некогда представлявшее сад, теперь превратившийся в лес — с давно одичавшими плодовыми деревьями, с густым неухоженным подлеском. Там, в гуще веток и лабиринте тропинок, он ощутил присутствие диких зверей — больших и малых. Он не почувствовал настоящей шумной бодрости этой особенной жизни, но даже того, что существовало, вполне могло хватить на маскировку проявлений его витальной энергии — а значит, помочь укрыться от тщательных поисков.

Этот сад казался куда лучшим укрытием, чем незащищенная травянистая равнина.

Он хотел спрятаться именно здесь, но, опасаясь, что своим движением выдаст себя, настороженно оставался недвижимым. Убежденный, что последний побег — несмотря на некоторые ошибки — прошел весьма удачно, он тем не менее предпочел выждать. Он томился в заключении, которое Узурпаторы обеспечили ему в самом центре Вселенной, и научился быть терпеливым. Он скрытно накопил силы и намеревался вырваться из-под контроля, использовав Их нерешительность, проявившуюся при обсуждении его участи. Пока решался вопрос о его судьбе, он так стремительно вырвался наружу, что этой мощи хватило бы, чтобы улететь далеко за зону действия их власти над Вселенной. Но, выбрав неправильное направление, он потерпел неудачу. Рассчитывая, что окраины звездной спирали не пользуются вниманием Узурпаторов, он ошибся: именно там они установили огромные захватывающие сети, транспортирующие энергию, которые вовсе не бездействовали. Звезды и планеты находились под их непрерывным контролем, и только ряд смелых маневров, граничащих с чудом, позволили ему забраться так далеко.

Потом он уже не смог обнаружить неиспользованных прежде возможностей для получения энергии, что позволило бы ему выполнить подобные демарши, поскольку неудачи, которые временами терпели Узурпаторы в попытках поймать и заточить его, многому научили Их.

Сейчас он осторожно исследовал свое окружение, опасаясь, с одной стороны, что приведет в действие какую-нибудь сигнальную систему, а с другой — что не заметит ее. Издалека, из космического пространства, этот мир казался свободным от Их сетей и ловушек. Но у него в запасе имелись лишь доли секунды на то, чтобы обнаружить возможную западню.

В конце концов он перестал напрягать разум. Он не нашел ни малейших признаков существования какой-либо аппаратуры обнаружения.

Он подозревал, что даже самые напряженные усилия его интеллекта могли оказаться недостаточными для этого, но знал, что не способен на большее. Он приподнялся и одним коротким рывком перенесся в гущу сада.

Гром не грянул среди ясного неба, не разверзлась под ногами земля ничто не нарушило шелеста листвы и звонких песен птиц. Ничто не изменило ритма животной жизни сада — он почувствовал бы это. Казалось, никто даже не подозревает о его присутствии здесь. Прежде он воспринял бы это с опаской, сейчас же — с облегчением.

Он уже давно превратился в тень самого себя, невидимую и непонятную для тех, среди которых продолжал бесславно мыкаться.

По тропинке рядом с ним прошел какой-то зверек, вороша толстый слой опавших листьев. Другой прошелестел немного в стороне. Он с нетерпением ждал, когда они окажутся на виду. И тут его охватил парализующий страх.

Одним из зверьков оказался кролик. Он пошевелил длинными ушами и забавно повел из стороны в сторону розовым носиком, хватая пастью зеленые листья. Возле него стоял молодой олененок с покрытой яркими пятнами шерсткой.

А страх тем временем все увеличивался. Подумать только! Из всех планет галактики он умудрился оказаться именно на этой, пытаясь найти здесь убежище! Это был Мир Встреч — планета, на которой он впервые наткнулся на предков Узурпаторов.

Во времена его наибольшей славы Они были дикарями.

Прикованные к единственной планете, Они дрались между собой и пытались уничтожить свой род, впрочем, как и все, им подобные. Однако в этих существах было что-то особенное, заслуживающее его внимания. Так родилась любовь. Благодаря этой любви он научил кое-кого из Них определенным вещам и поспособствовал Их продвижению к вершинам власти. В своем воображении он даже представлял себе, что, когда солнце этой планеты начнет угасать, он окруженный небожителями — появится среди Них и станет Первым Среди Равных. Он услышал Их зов о помощи и дал большую часть того, о чем Они просили, с тем, чтобы Они могли сделать первые шаги по овладению пространством и энергией.

Наградой за это стало наглое высокомерие, лишенное даже намека на благодарность. В конце концов он оставил Их, предоставив самим следовать тем путем, который вел их к фатальному концу. Удрученный, он отправился к другим мирам, чтобы спокойно реализовать свои великие планы.

Это стало второй его ошибкой. Они далеко продвинулись по пути познания законов, движущих Вселенную.

Каким-то чудом Они избежали катастрофы, которую сами себе готовили. Добравшись до планет своей системы, Они двинулись дальше в пространство, пока не почувствовали, что набрали достаточно силы, чтобы начать борьбу с ним за те, другие миры, самые дорогие и близкие ему. Принадлежавшие только ему! Теперь уже все они отошли к Ним, а ему остался только один кусочек пространства на Их собственной планете.

Тревога, которую он ощутил, определив, что это Мир Встреч, немного утихла, поскольку он вспомнил, как Их размножающиеся орды рвались во все концы Вселенной, овладевая планетами и прогоняя его все дальше и дальше. Так что, скорее всего, Их здесь давно уже нет. Это позволило ему немного расслабиться — он почувствовал внезапно появившуюся надежду, сменившую отчаяние, которое еще мгновение назад переполняло его. Даже в своем воображении Они не смогут представить себе, что он способен именно здесь искать убежища от Них.

Он заставил себя сосредоточиться на размышлениях о том, единственном, что давало ему надежду. Он жаждал энергии! А она оказывалась доступной лишь там, где не растягивали свои сети Узурпаторы.

Неиспользованная энергия распылялась в пространстве, а ее силы хватило бы, чтобы взорвать звезды или заставить их построиться в шеренги. Именно эта чудовищная энергия требовалась ему, чтобы набрать нужную силу и если уж не победить, то хотя бы добиться перемирия. Для того чтобы осуществить задуманное, требовалось всего-то несколько жалких часов, свободных от Их внимания и надзора. А что такое часы — по сравнению с вечностью!

Но только он начал концентрировать энергию, как по небу прокатился грохот, а солнце словно бы немного пригасло. Несмотря на самоконтроль, выработанный им в борьбе за выживание, он съежился в приливе парализующего страха, заставляя себя не смотреть в небо! В его душе чуть тлела искорка надежды: а вдруг это явление вызвано его же резким набором энергии?..

Потом почва под ним дрогнула, и от надежды остался лишь горький дымок разочарования.

Узурпаторы не позволили перехитрить себя. Они знали, что он здесь и, возможно, даже ни на мгновение не теряли его след. И теперь шли за ним с характерным для их расы отсутствием утонченности.

Неподалеку приземлился один из Их разведывательных кораблей, и в сторону сада двинулся Узурпатор.

Он старался подавить, загнать в угол свой страх, и это ему удалось. Сейчас он притаился среди деревьев, начав через мгновение отступать — так осторожно, что даже трава не приминалась и листья не шелестели. Там, в чаще леса, где жизнь казалась наиболее интенсивной, ее волны могли бы укрыть его. Он успел поглотить достаточно энергии, чтобы, умножив свои силы, окружить себя аурой звериной жизни и, таким образом, раствориться среди животного мира этой планеты. Некоторые разведчики Узурпаторов пока еще молоды и неопытны. Такого можно обмануть… вынудить улететь. Потом, пока другие смогут что-нибудь предпринять на основании его рапорта, он найдет какое-нибудь лучшее решение этой проблемы.

Он понимал, что задуманное им своей простотой напоминало скорее некий хлипкий и неустойчивый мостик, чем капитальное строение. И от этого его охватывала глухая безысходность.

Все ближе и ближе раздавались твердые, основательные шаги. Ломались ветки под поступью крепких ног, которые уверенно и безошибочно направлялись к тому месту, где он бессильно припал к земле. Воздух вокруг словно застыл, звери в панике разбежались.

Он ощутил на себе взгляд Узурпатора. И понял, что вместе со страхом, научился у Них и молитве. И сейчас он отчаянно молился, взывая к тому, что не существует и никогда не откликнется на его призыв.

— Пойдем! Это место свято, и ты не можешь оставаться здесь! Наш суд свершен, и узилище для тебя определено. Пойдем же!

Голос звучал спокойно, но в нем слышалась такая сила, что даже листья перестали шелестеть. Он уже не прятался от взгляда Узурпатора, а в его немой молитве, направленной в пустоту, не осталось и следа надежды. Он отлично понимал это.

— Но… — никчемные слова, но горечь переполняла его и требовала спросить, вопреки рассудку и фактам: — Но почему? Аз есмь Бог!

На мгновение что-то похожее на печаль и любовь промелькнуло во взгляде Узурпатора, но тут же исчезло.

Прогремел ответ:

— Знаю. Но Аз есмь Человек! Пошли, Боже!

Он покорно склонился и молча двинулся за Человеком-Узурпатором, а желтое солнце уже тонуло за самыми высокими деревьями сада.

И был вечер, и было утро: день восьмой…

Роберт Силверберг

Мухи

Вот он, Кэссиди — растерзанный на столе.

От него осталось немного. Черепная коробка, несколько нервов-волокон, одна из конечностей. Остальных прибрал внезапный взрыв. Однако того, что осталось, было достаточно для «золотистых». Они обнаружили его в разрушенном корабле, когда он проходил через их зону позади Япетуса.

Кэссиди был жив. Его можно было починить. Остальные были безнадежны.

Починить? Несомненно. Обязательно ли быть человеком, чтобы быть гуманным? Конечно же, починить. Непременно. И изменить. «Золотистые» были очень изобретательны.

Все, что осталось от Кэссиди лежало на каком-то столе в сфере золотистой энергии: здесь не было смены сезонов, только сияющие стены и неизменное тепло. Ничего не менялось ни днем, ни ночью, ни вчера, ни завтра. Формы приходили и окружали его. Шаг за шагом, они осуществляли регенерацию Кэссиди, он лежал в спокойном забытьи. Мозг был не тронут, но не работал. А все остальное прорастало: сухожилия и связки, кости и кровь, сердце и локти. Удлиненные холмики ткани прорастали в крошечные бутоны, которые становились клеточками плоти. Прилепить клеточку к клеточке, построить человека из его остатков — все это было несложным делом для «золотистых». У них было уменье. Но приходилось и многому учиться, и этот Кэссиди мог тоже их кое-чему научить.

День за днем Кэссиди начинал принимать свою истинную форму. Они его не будили. Он лежал, как в колыбели, в тепле, недвижимый, без мыслей, дрейфующих по волнам. Его новая плоть была розовой и гладкой, как у ребенка. Огрубление эпителия пришло позднее. Кэссиди служил копией себя, созданной из кусочков собственного тела. Они «построили» Кэссиди из его собственных полинуклеотидных цепей, раскодировали протеины и собрали его по собственной модели: для них это — пустяковое дело. А почему нет? Каждый кусочек протоплазмы может сделать это для себя. А «золотистые», которые не были протоплазмой, могли делать это для других.

Но они внесли некоторые изменения в модель Кэссиди. Ну конечно.

«Золотистые» ведь были умельцы. И кроме того, они очень многое хотели узнать.

Заглянем в досье Кэссиди:

Родился 1 августа 2316 года

Место рождения: Нияк, Нью-Йорк

Родители: разные

Экономический уровень: низкий

Уровень образования: средний

Профессия: техник по горючему Семейное положение: три отрицательных брака, продолжительностью восемь месяцев, шестнадцать и два

Рост: два метра

Вес: 96 кг

Цвет волос: белокурый

Глаза: голубые

Тип крови: А+

Уровень интеллекта: высокий

Сексуальные наклонности: нормальные.

Следите теперь за его качествами, после того, как его изменили.

Вновь сотворенный человек лежал перед ними, готовый ко второму рождению. Требовались последние поправки. «Золотистые» нашли серое вещество в его розовой оболочке, вошли в него, прошли по всем извилинам мозга, задержались в одном потаенном спокойном уголке и остановились у основания узкого холма. Они начали операцию, но очень мягко. Не было инъекций подслизистой оболочки, не было сверкающих лезвий, проламывающих хрящи и кости, никаких лазеров, никто не долбил молотком черепную коробку.

Холодная сталь не разрезала синапсис. «Золотистые» работали тоньше. Они произвели настройку того энергетического поля, которое и было Кэссиди, отрегулировали, убрали шумы и все это сделали очень деликатно.

Когда все закончилось, Кэссиди стал намного более чувствительным. Он обладал несколькими новыми потребностями. «Золотистые» одарили его несколькими новыми способностями.

А затем они его разбудили.

— Вы живой, Кэссиди, — произнес пушистый голос. — Ваш корабль был уничтожен. Ваши товарищи погибли. Только вы остались живы.

— А что это за больница?

— Это не на Земле. Скоро вы вернетесь домой. Встаньте, Кэссиди.

Двигайте правой рукой. Теперь левой. Согните ноги в коленях. Вдохните.

Откройте и закройте глаза несколько раз. Как вас зовут, Кэссиди?

— Ричард Генри Кэссиди.

— Сколько вам лет?

— Сорок один.

— Взгляните на это отражение. Кого вы видите?

— Себя.

— Вопросы есть?

— Что вы со мной делали?

— Мы починили вас, Кэссиди. От вас почти ничего не осталось.

— Вы внесли в меня какие-либо изменения?

— Мы сделали вас более восприимчивым к чувствам ваших соотечественников.

— Ого, — сказал Кэссиди.

Проследим за Кэссиди, он возвращается на Землю.

Кэссиди прибыл в тот же день, когда был запланирован снегопад. Это был легкий, быстро тающий снежок. Это не было плохой погодой, снежок просто доставлял эстетическое удовольствие. Как хорошо было вновь ступить на родную землю. «Золотистые» очень хитро организовали его возвращение.

Они посадили Кэссиди в его полуразрушенный корабль и направили таким образом, чтобы он достиг зоны, где его могли бы спасти. Мониторы засекли его и астронавта подобрали. Как же это вы спаслись, Кэссиди? Очень просто, сэр. Я был снаружи, когда произошел взрыв. Все погибли, только я спасся.

Его направили на Марс для проверки, затем подержали в деконтаминационной камере на Луне и в конце концов вернули на Землю. Он попал в снегопад, крупный мужчина с качающейся походкой: во всех местах ранений у него были необходимые затвердения. У Кэссиди было мало друзей, абсолютно никаких родственников, достаточно наличных денег, чтобы продержаться некоторое время, и несколько бывших жен, которых он мог посетить. По закону ему был положен годовой оплачиваемый отпуск в качестве компенсации. Он ушел в отпуск. До сих пор он еще не использовал вновь обретенную чувствительность. «Золотистые» предусмотрели, чтобы его новые способности начали проявляться только по прибытии домой: теперь, когда он вернулся, пора было начинать их использовать. А бесконечно любопытные создания, что жили за Япетусом, терпеливо ждали, когда Кэссиди начнет разыскивать тех, которые его когда-то любили.

Он начал свои поиски в городском районе Чикаго, потому что там, возле Рокфорды, находился аэропорт. Ленточный тротуар быстро подвез его прямо к башне из белого итальянского известняка, украшенной сверкающей мозаикой из слоновой кости и полосами металла сиреневого цвета. Там, в местной телевенторной центральной станции, Кэссиди начал искать местонахождение своих жен. Он был очень терпелив, эта громадина с бесстрастным лицом и добрыми глазами. Он нажимал нужные кнопки и преспокойно ждал, когда выйдет на контакт где-то в глубинке Земли. Кэссиди никогда не был неистовым человеком. Он всегда был спокойным. Он знал, как нужно ждать.

Машина сообщила ему, что Бэрил Фрейзер Кэссиди Мелон живет в городском районе Бостона. Машина сообщила ему, что Льюрин Холстейн Кэссиди живет в городском районе Нью-Йорка. Машина сообщила ему, что Мирабел Ганрик Кэссиди Милмэн Рид живет в городском районе Сан-Франциско.

Эти имена пробудили воспоминания: тепло тела, аромат волос, прикосновение рук, звуки голоса. Страстный шепот. Клубки презрения.

Удушающие вздохи страсти.

И вот Кэссиди, возвращенный к жизни, отправился повидать своих бывших жен.

Одну из них мы обнаруживаем в целости и невредимости.

У Бэрил зрачки были молочного цвета, а глаза там, где они должны быть белыми, были зеленоватыми. За последние десять лет она похудела.

Изъеденное морщинами лицо, кожа как пергамент, скулы выступают так, будто готовы порвать туго натянутую кожу. Кэссиди был женат на ней восемь месяцев, когда ему было двадцать четыре. Они разошлись после того, как она приняла программу стерилизации. Не то, чтобы он хотел детей, но ее поступок обидел его. И вот теперь она спокойно лежала в колыбели из пены и пыталась улыбнуться ему, не искривляя губ.

— Мне сказали, что ты погиб, — сказала она.

— Выкрутился. А как ты жила, Бэрил?

— Ты сам видишь, меня лечат.

— Лечат?

— Я принимала трилин. Разве не видно? Взгляни на мои глаза, на мое лицо. Я просто угасала от него. Но это приносило покой. Как будто ты отделяешься от своей души. Но через год-два трилин убил бы меня. А сейчас я на излечении. В прошлом месяце они вылущили меня. Теперь они конструируют мою систему из простетиков. Во мне полно пластмассы. Но я буду жить.

— Ты еще выходила замуж? — спросил Кэссиди.

— Он ушел давным-давно. Вот уже пять лет я одна. Только я и трилин.

Но теперь я бросила эту гадость. — Бэрил тяжело моргнула. — А ты выглядишь таким успокоенным, Дик. Но ты всегда был таким. Таким спокойным, таким уверенным в себе. Ты бы никогда не пристрастился к трилину. Возьми, пожалуйста, меня за руку.

Кэссиди коснулся ее высохшей клешни. Он почувствовал, как от нее идет тепло, потребность в любви. Огромные пульсирующие волны вошли в него, низкочастотные ритмы страстного желания. Они просочились сквозь него и ушли туда, где далеко-далеко за ними наблюдали.

— Ты когда-то любил меня, — сказала Бэрил. — Мы оба были глупыми.

Полюби меня снова. Помоги мне выкарабкаться. Мне нужна твоя сила.

— Конечно же, я помогу тебе, — сказал Кэссиди.

Он покинул ее квартиру и купил три кубика трилина. Возвратившись, он развел один из них и всунул в руку Бэрил. Зеленовато-молочные глаза в ужасе расширились.

— Нет, — захныкала она.

Боль, изливающаяся из ее потрясенной души была исключительна по своей силе. Кэссиди полностью воспринял эту боль. Затем она сжала кулак, наркотик вошел в нее и вновь она сделалась спокойной.

Обратите внимание на следующую сцену: с другой.

Оповещатель «сказал»: пришел господин Кэссиди.

— Пусть войдет, — ответила Мирабел Ганрик Кэссиди Милмэн Рид.

Половинки двери разошлись и Кэссиди вступил в великолепие оникса и мрамора. Полированное деревянное сооружение, на котором лежала Мирабел, состояло из каштанового палисандра и видно было, что ее пухлая плоть наслаждалась ощущением этого твердого дерева. Волосы цвета кристалла ниспадали на ее плечи. Она была женой Кэссиди в течение шестнадцати месяцев в 2346 году. Тогда это была стройная, застенчивая девушка и теперь Кэссиди с трудом обнаруживал в этой изнеженной туше ее прежние черты.

— Ты удачно вышла замуж, — отметил Кэссиди.

— Да, в третий раз удачно, — сказала Мирабел. — Присядешь? Выпьешь?

Заказать?

— Отлично, — Кэссиди продолжал стоять. — Ты всегда мечтала об особняке, Мирабел. Ты была самая интеллектуальная из моих жен, но ты любила комфорт. Тебе хорошо теперь?

— Очень.

— Ты счастлива?

— Да, мне хорошо, — ответила Мирабел. — Я читаю теперь мало, но мне хорошо.

Кэссиди заметил нечто, похожее на одеяло на ее коленях, что-то пурпурное с золотыми нитями, мягкое, ленивое, крепко прижавшееся к Мирабел. У существа было несколько глаз. Мирабел держала его руками.

— Оно с Ганимеда? — спросил Кэссиди. — Твой любимец?

— Да. Муж купил его мне в прошлом году. Я ужасно люблю его.

— Все любят их. Они ведь дорогие, не так ли?

— Но они очень привязчивы, — сказала Мирабел. — Почти как люди. Очень преданы. Ты посчитаешь меня глупой, но это теперь самое главное в моей жизни. Важнее, чем муж. Я люблю его, понимаешь. Я привыкла, что другие любят меня, но очень немногих люблю я.

— Можно я взгляну на него, — сказал Кэссиди робко.

— Только осторожно.

— Ну конечно. — Он взял существо с Ганимеда. Его строение было необычно. Кэссиди никогда не держал в руках такого мягкого тела. Кэссиди ощутил озабоченность, исходящую от Мирабел, когда он держал ее любимца.

Кэссиди погладил это создание. От удовольствия оно слегка подрагивало. Его кожа радужно переливалась в руках Кэссиди.

Мирабел сказала:

— А чем ты сейчас занимаешься, Дик? Все еще в космосе?

Кэссиди проигнорировал вопрос.

— Напомни мне те строчки из Шекспира, Мирабел. О мухах и мальчишках-шалунишках.

Мирабел наморщила свой бледный лоб.

— Это из «Короля Лира», — сказала она. — Погоди. Да. «Как мухи для мальчишек-шалунишек, являемся мы для богов. Они убивают нас для своей потехи».

— Да-да, именно так, — сказал Кэссиди. Его большие руки быстро сжали похожее на одеяло создание с Ганимеда. Из раздавленного тела вылезли тонкие волокна. Кэссиди бросил тельце на пол. От волны ужаса, боли и потери, которую выплеснула Мирабел он почти потерял сознание. Но он все это принял и передал своим наблюдателям.

— Мухи, — объяснил Кэссиди. — Мальчишки-шалунишки. В этом мое удовольствие, Мирабел. Я ведь теперь бог, ты разве не знала? — Его голос был спокойным и жизнерадостным.

— Прощай! Спасибо тебе.

Еще одна ожидает посещения: она живет новой, полной жизнью.

Льюрин Холстейн Кэссиди, ей был тридцать один год, у нее были темные волосы, большие глаза, она была на седьмом месяце беременности. Это была единственная из жен Кэссиди, которая после него ни разу не вышла замуж. В Нью-Йорке у нее была небольшая, просто обставленная комнатка. Пять лет назад, когда она в течение двух месяцев была женой Кэссиди, это была пухлая девушка, теперь она еще больше пополнела. Но сколько нового веса было в ней от беременности, Кэссиди не знал.

— Пойдешь за меня замуж? — спросил он.

Улыбаясь, она отрицательно покачала головой.

— У меня есть деньги и я ценю свою независимость. Я бы не хотела вновь влезать в отношения, подобные тем, что у нас были. Ни с кем.

— А ребенок? Будешь рожать?

Она яростно кивнула головой.

— Это мне тяжело досталось. Ты думаешь, это легко? Два года осеменения. Я заплатила целое состояние. Вокруг меня машины, заглядывающие внутрь, все эти ускорители беременности. Нет, ты плохо себе это представляешь. Это будет желанный ребенок. Ребенок, ради которого я столько попотела.

— Это интересно, — сказал Кэссиди. — Я посетил Мирабел и Бэрил, и у них тоже есть свои дети. Что-то вроде них. У Мирабел какая-то маленькая тварь с Ганимеда. Бэрил сидит на трилине. А у тебя внутри ребенок, зачатый без помощи мужчины. Все вы трое чего-то ищете. Интересно.

— У тебя все в порядке, Дик?

— Все отлично.

— У тебя такой ровный голос. Ты просто перечисляешь слова. Это пугает.

— Гм… Да. Ты знаешь, что я сделал для Бэрил? Я купил ей несколько кубиков трилина. А у Мирабел я взял ее любимца и свернул ему, нет, не шею.

Я просто раздавил его. И сделал это очень спокойно.

— Мне кажется, ты сошел с ума, Дик.

— Я ощущаю твой страх. Ты думаешь, что я хочу что-то сделать с твоим ребенком. Страх не интересен, Льюрин. А печаль — да. Это стоит проанализировать. Безысходное отчаяние. Я хочу изучить его. Я хочу помочь им изучить его. Мне кажется, это именно то, что они хотят узнать. Не убегай от меня, Льюрин. Я не хочу причинить тебе боль, нет-нет.

Она была маленькая, слабая и неуклюжая от беременности. Кэссиди мягко взял ее за кисти и притянул к себе. Он уже ощущал те новые чувства, которые исходили от нее: жалость к себе, спрятанную за ужасом. А ведь он ей еще ничего не сделал.

Как сделать аборт на седьмом месяце?

Можно резко ударить в живот. Слишком грубо, слишком грубо. Но у Кэссиди не было абортивных средств, ни таблеток спорыньи, ни каких-либо быстродействующих средств. И, сожалея о своей жестокости, Кэссиди резко ударил Льюрин коленом в живот. Она тяжело опустилась на него. Он ударил ее во второй раз. Кэссиди оставался все это время абсолютно спокойным нехорошо ведь испытывать радость от насилия. Кажется, нужен был еще и третий удар. Затем он отпустил Льюрин.

Она была еще в сознании, но вся корчилась от боли. Кэссиди настроился на эти излучения. Как он понял, ребенок внутри нее был еще жив. Возможно, он не умрет, но будет в какой-то степени инвалидом. Он четко ощутил, что Льюрин может позвать полицию. Так что плод нужно уничтожить. Ей придется начать все сначала. Все было очень грустно.

— Зачем? — пробормотала она… — Зачем?

Среди наблюдающих: эквивалент ужаса.

Почему-то не получилось все так, как планировали «золотистые». Но даже если они способны были ошибаться, это само по себе было положительным эффектом. Однако необходимо было что-то делать с Кэссиди.

Они дали ему большие способности. Он мог вылавливать и передавать им простые эмоции других людей: это было полезно для «золотистых», ибо, исходя из этой информации, они могли бы понять, что такое человеческие существа. Но оснастив Кэссиди центром для постижения эмоций других людей, «золотистые» вынуждены были лишить Кэссиди его собственного центра. Все это искажало информацию.

Теперь он нес, без всякого наслаждения, слишком много разрушений. Это следовало откорректировать. Ибо теперь в Кэссиди было слишком много от природы «золотистых». Они могли бы с ним потешиться (как это делал он) ведь Кэссиди был обязан им жизнью. Но ему не следовало потешаться над другими. «Золотистые» установили с ним контакт и передали ему необходимые инструкции.

— Нет, — ответил Кэссиди. — Вы со мной уже покончили. Мне не нужно возвращаться.

— Необходимы еще некоторые поправки.

— Я не согласен.

— Вам не придется долго быть несогласным.

Все еще будучи несогласным, Кэссиди сел на корабль, летящий на Марс.

Он не мог сопротивляться приказу «золотистых». На Марсе он нанял корабль, регулярно совершающий рейсы на Сатурн и уговорил его лететь вдоль Япетуса.

«Золотистые» захватили его, как только он попал в их зону.

— Что вы со мной сделаете? — спросил Кэссиди.

— Мы поменяем полярность излучений. Вы больше не будете чувствительным к эмоциям других людей. Вы будете сообщать нам свои эмоции.

Мы восстановим вашу совесть, Кэссиди.

Он возражал. Но это было бесполезно.

В сияющей сфере золотистого света они внесли в него необходимые поправки. «Золотистые» проникли в него, изменили его, повернули его таким образом, чтобы он терзался своим горем, как стервятник терзает свои собственные внутренности. Это должно было дать информацию. Кэссиди протестовал до тех пор, пока был в состоянии. Когда он все осознал, протестовать было поздно.

— Нет, — пробормотал он. В желтом мерцании он увидел лица Мирабел и Льюрин. — Не нужно было этого делать. Вы пытаете меня… Как будто я муха…

Ответа не было. «Золотистые» отослали его обратно на Землю. Они вернули его к башням из белого итальянского известняка, к грохочущим пешеходным дорожкам, к приятному дому на 485-й улице, к островам света, который блистал в небе, к одиннадцати миллиардам людей.

«Золотистые» отпустили Кэссиди, бродить среди людей, страдать и сообщать о своих страданиях. Придет время, и «золотистые» отпустят его, но оно еще не пришло.

Вот он — Кэссиди: приговоренный к своему кресту.

Фредерик Пол

День марсиан

Все комнаты мотеля были переполнены. Управляющий — мистер Мандала — к тому же превратил в мужское общежитие заднюю часть вестибюля. Этого, однако, было мало, и он заставлял цветных коридорных освободить чулан.

— Но, мистер Мандала, пожалуйста, — взмолился старший коридорный, перекрывая стоявший шум, — вы же знаете: мы сделаем все, что скажете. Но так нельзя, потому что, во-первых, у нас нет другого места для старых телевизоров, и, во-вторых, все равно больше нет коек.

— Ты споришь со мной, Эрнст. Я велел тебе не спорить со мной, — сказал мистер Мандала.

Он забарабанил пальцами по столу и обвел сердитым взглядом фойе. Там разговаривали, играли в карты и дремали по меньшей мере сорок человек. Телевизор бубнил сводки НАСА, на экране застыло изображение одного из марсиан, плакавшего в камеру крупными студенистыми слезами.

— Прекрати! — повысил голос мистер Мандала, повернувшись как раз вовремя, чтобы перехватить взгляд коридорного. — Я плачу тебе не за то, чтобы ты смотрел телевизор. Поди узнай, не нужно ли помочь на кухне.

— Мы были на кухне, мистер Мандала. Нас там не хотят.

— Иди, когда я тебе велю! И ты тоже, Берзи.

Он проводил взглядом удаляющиеся спины. Если бы и от этой толпы можно было так легко отделаться!.. Сидели на каждом стуле, сидели даже на подлокотниках кресел; те, кому не хватило места, подпирали стены и переполняли бар, в соответствии с законом закрытый уже два часа. Судя по записям в регистрационной книге, здесь были представители почти всех газет, информационных агентств, радио- и телевизионных компаний — ждали утренней пресс-конференции на мысе Кеннеди. Мистер Мандала мечтал о скорейшем наступлении утра. Ему претил сумасшедший муравейник в фойе, тем более — он не сомневался — что многие не были даже зарегистрированы.

Телеэкран теперь показывал возвращение Девятой станции с Марса. Никто не обращал внимания — запись повторяли уже третий раз после полуночи, и все ее видели. Но когда на экране появилась очередная фотография марсианина, один из игроков в покер оживился и рассказал «марсианский» анекдот.

Никто не рассмеялся, даже мистер Мандала, хотя некоторые шутки были отменны. Все уже порядком от них устали. Или просто устали.

Первые сообщения о марсианах мистер Мандала пропустил — он спал. Разбуженный звонком дневного управляющего мистер Мандала подумал сперва, что это розыгрыш, а потом решил, что сменщик спятил — в конце концов, кому есть дело до того, что Станция-9 вернулась с Марса с какими-то тварями? Даже если это не совсем твари… Но когда выяснилось, сколько поступило заявок на места, он понял, что кому-то, оказывается, дело есть. Сам мистер Мандала такими вещами не интересовался. Прилетели марсиане? Что ж, чудесно! Теперь мотель полон, как, впрочем, все гостиницы вокруг мыса Кеннеди. Никак иначе мистера Мандала марсиане не волновали.

Экран потемнел, и тут же пошла заставка выпуска новостей. Игра в покер немедленно прекратилась.

Незримый диктор стал читать информационное сообщение:

— Доктор Хьюго Бейч, известный техасский ветеринар из Форт-Уэрта, прибывший поздно вечером для обследования марсиан на военно-воздушную базу Патрик, подготовил предварительный отчет, который только что передал нам представитель НАСА полковник Эрик Т. Уингертер…

— Добавьте звук!

К телевизору потянулись руки. Голос диктора на миг совсем пропал, потом оглушительно загремел:

— Марсиан, вероятно, можно отнести к позвоночным теплокровным млекопитающим. Осмотр выявил низкий уровень метаболизма, хотя доктор Бейч полагает это в некоторой степени следствием длительного пребывания в камере для забора проб. Никаких признаков инфекционных заболеваний нет, тем не менее обязательные меры предосторожности…

— Черта с два! — крикнул кто-то, скорее всего непоседа из Си-би-эс. — Уолтер Кронкайт побывал в клинике…

— Заткнись! — взревела дюжина голосов, и телевизор вновь стал слышен.

— …завершает полный текст отчета доктора Хьюго Бейча, переданного полковником Уингертером.

Наступило молчание; затем диктор стал повторять предыдущие сообщения. Игра в покер возобновилась, когда он дошел до интервью с Сэмом Салливаном, лингвистом из университета штата Индиана, и его выводов, что издаваемые марсианами звуки являются своего рода речью.

Что за чепуха, подумал одурманенный и полусонный мистер Мандала. Он выдвинул табурет, сел и задремал.

Его разбудил взрыв смеха. Мистер Мандала воинственно расправил плечи и, призывая к порядку, затряс колокольчиком.

— Дамы! Господа! Пожалуйста! Четыре утра! Мы мешаем отдыхать другим гостям!

— Да, конечно, — сказал представитель Си-би-эс, нетерпеливо подняв руку. — Еще только одну минутку. Вот послушайте мой. Что такое марсианский небоскреб? Ну, сдаетесь?

— Что же? — спросила рыжая девица из «Лайф».

— Двадцать семь этажей подвальных квартир!

— У меня тоже есть загадка, — сказала девица. — Почему вера предписывает марсианке закрывать глаза во время полового акта? — Она выдержала паузу. — Упаси Господь увидеть, что мужу хорошо!

— Так мы играем в покер или нет?! — простонал один из картежников, но его жалоба осталась без внимания.

— Кто победил на марсианском конкурсе красоты?.. Никто! Как заставить марсианку забыть про секс?.. Жениться на ней!

Тут мистер Мандала громко рассмеялся и, когда подошедший репортер попросил спички, с легким сердцем протянул коробок.

— Долгая ночка, а? — заметил репортер, раскуривая трубку.

— Да уж! — с чувством согласился мистер Мандала. Все эти радиокорреспонденты, журналисты и операторы, ждущие утренней пресс-конференции, с удовольствием подумал он, еще должны будут проделать сорокамильную поездочку по болотам. И зря. Потому что там увидят не больше того, что показывают сейчас.

Один из картежников рассказывал длинный нудный анекдот о марсианах, носящих шубы в Майами. Мистер Мандала смотрел на гостей неприязненно. Если бы хоть некоторые ушли к себе спать, он мог бы попробовать выяснить, все ли присутствовавшие зарегистрированы. Хотя на самом деле никого уже все равно не разместить. Мистер Мандала зевнул и безучастно вперил взгляд в экран, пытаясь представить себе, как во всем мире люди смотрят телевизор, читают о марсианах в газетах, думают о них… На вид они не заслуживали никакого внимания — неуклюжие вялые твари с тусклыми глазками, еле ползающие на слабых плавниках, задыхающиеся от непривычных усилий в земном тяготении.

— Тупорылые увальни, — сказал один из репортеров курильщику трубки. — Знаете, что я слышал? Я слышал, будто космонавты держали их в заднем отсеке взаперти из-за вони.

— На Марсе она, должно быть, почти не ощущается, — рассудительно заметил курильщик. — Разреженная атмосфера.

— Не ощущается? Да они в восторге от нее! — Репортер кинул на стойку доллар. — Не дадите мелочь для автомата?

Мистер Мандала молча отсчитал десятицентовики. Самому ему не приходило в голову, что марсиане воняют, но лишь потому, что он об этом не задумывался. Если бы он поразмыслил хорошенько, то сразу бы это понял.

Взяв монетку для себя, мистер Мандала подошел с журналистами к автомату с кока-колой. На экране показывали сделанную космонавтами расплывчатую фотографию низких угловатых зданий — по утверждению НАСА, «самый крупный марсианский город».

— Не знаю, — проговорил репортер, потягивая из бутылки. — Думаете, они разумны?

— Трудно сказать… Жилища строят, — указал курильщик трубки.

— Гориллы тоже.

— Безусловно. Безусловно. — Курильщик просиял. — О, кстати, это мне напоминает… У нас дома его рассказывают об ирландцах… Летит следующий корабль на Марс, и вдруг выясняется, что какая-то кошмарная земная болезнь уничтожила марсиан. До единого. Эти тоже сдохли. Осталась только одна марсианка. Ну, все жутко расстроены, в ООН идут дебаты, заключают пакт против геноцида, а Америка выделяет двести миллионов долларов компенсации. В общем, чтобы раса совсем не вымерла, решают свести эту марсианку с человеком.

— Боже!

— Вот именно. Искали-искали, наконец нашли бедолагу Падди О’Шонесси и говорят ему: «Ступай в клетку к той марсианке. Тебе и дел-то, чтоб она забеременела». О’Шонесси отвечает: «А что я с этого буду иметь?», и ему обещают… ну, золотые горы. Конечно, он соглашается. Но потом открывает дверь клетки, видит эту дамочку и давай скорей оттуда пятиться. — Курильщик поставил бутылку в ящик и состроил гримасу, показывая охватившее Падди отвращение. — «Святые угодники! — причитает он. — Мне такое и привидеться не могло!» — «Тысячи фунтов, Падди!» — уговаривают его. «Ну ладно, — вздыхает тот. — Но при одном условии». — «Каком же?» — «Вы должны пообещать, что дети будут воспитаны во Христе».

— Да, я слышал, — вяло сказал репортер. Ногой он случайно задел штабель и повалил четыре ящика пустых бутылок.

Этого мистер Мандала уже вынести не мог. Его терпение лопнуло. Он судорожно вздохнул и затряс колокольчиком.

— Эрнст! Берзи! Бегом сюда! — А когда из двери показался оливковокожий Эрнст с перекошенным от ужаса лицом, мистер Мандала яростно закричал: — Сто раз вам твердил, бестолочи, не оставлять полные ящики!

Коридорные убирали битое стекло, украдкой поднимая черные лица и боязливо поглядывая на мистера Мандала, а тот стоял над ними и трясся от злости, чувствуя, что журналисты смотрят на него с неодобрением.

Утром, когда гости с шумом и гамом грузились в автобусы, мистер Мандала, сдав дела дневной смене, с двумя бутылками охлажденной кока-колы подошел к Эрнсту.

— Тяжелая ночь, — сказал он, и Эрнст кивнул. Они сели, прислонились к стене, отгораживающей бассейн от дороги, и принялись смотреть на отъезжающих репортеров. Большинство из них так и не сомкнули глаз. Мистер Мандала критически покачал головой — столько суматохи из-за какой-то ерунды!

Эрнст щелкнул пальцами и улыбнулся.

— Мне рассказали марсианскую шутку, мистер Мандала. Как вы назовете гигантского марсианина, который мчится на вас с копьем?

— О черт, Эрнст! — вздохнул мистер Мандала. — Я назову его «сэр». Этому анекдоту сто лет. — Он зевнул, потянулся и задумчиво произнес: — Казалось бы, должны появиться новые… А все, что я слышал, были с бородой. Только вместо католиков или евреев — марсиане.

— И я заметил, мистер Мандала, — поддакнул Эрнст.

Мистер Мандала встал.

— Пожалуй, лучше идти спать, — посоветовал он. — Вечером эта орава может вернуться. Не понимаю зачем… Знаешь, что я думаю, Эрнст? Что через полгода о марсианах никто и не вспомнит. Их появление ни для кого ничего не меняет.

— Вы меня простите, мистер Мандала, — кротко сказал Эрнст, — но я не могу с вами согласиться. Для некоторых людей это меняет очень многое. Это чертовски многое меняет для меня.

Филип Жозе Фармер

Пассажиры с пурпурной карточкой

Если б Жюль Верн получил реальную возможность заглянуть в будущее, скажем, в тысяча девятьсот шестьдесят шестой год от Рождества Христова, он наложил бы в штаны. А в две тысячи сто шестьдесят шестой — о Боже!

Из неопубликованной рукописи Старика Виннегана «Как я надул дядю Сэма и Другие частные высказывания».

Часть первая

Петух, который кукарекал в обратную сторону

Ун и Суб, два гиганта, перемалывают его на муку.

Раздробленные крошки всплывают сквозь винную толщу сна. Гигантские ступни давят гроздья в бездне чана для сатанинского причастия.

Он, словно Питер Простак, плещется в омуте души, пытаясь выудить ведром левиафана.

Он стонет, полупросыпается, перекатывается на другой бок — весь в темных разливах пота, снова стонет. Ун и Суб, выказывая усердие к работе, вращают каменные жернова обветшалой мельницы, пыхтя: фай! фуй! фой! фум! Глаза вспыхивают оранжево-красно, как у кошки в подвальной щели, зубы — потускневшие белые палочки в ряду угрюмых единиц.

Ун и Суб, сами тоже простаки, смешивают деловито метафоры, не вникая в смысл.

Навозная куча и петушиное яйцо: из него является, расправив члены, василиск, он издает первый крик, их будет еще два, пока приливает стремительно эта кровь этого рассвета над этим Аз-есмь-воздвижение-и-раздор.

Он разбухает и разбухает, пока вес и длина не гнут его к земле, иву еще неплакучую, камышинку с изломом. Красная одноглазая голова зависает над кроватью. Голова кладет на простынь свою скошенную челюсть, затем, по мере разрастания тела, переползает на другую сторону и на пол. Глядя монокулярно туда и сюда, она находит дорогу примитивно, нюхом, к двери, которая стоит незапертой из-за оплошности расхлябанных часовых.

Громкое ржание в центре комнаты заставляет голову повернуться. Трехногая ослица, ваалов мольберт, хрипит и надсаживается. На мольберте закреплен «холст» — неглубокое овальное корыто из особо обработанного пластика, который излучает свет. Холст семи футов в высоту и восемнадцати дюймов в глубину. Внутри формы — картина, ее нужно обязательно закончить к завтрашнему дню.

Эта скульптура и одновременно живопись, фигуры альторельефны, округлены, они ближе ко дну корыта, чем другие. Они лучатся от внешнего света и также от мерцания самого пластика, основы «холста». Кажется, что фигуры вбирают свет, пропитываются им, затем исторгают его. Свет — бледно-красный, это краска утренней зари, крови, смоченной слезами, это краска ярости, краска чернил в расходной графе гроссбуха.

Это будет продолжение его «Серии с собакой»: «Догмы устами дога», «Мертвая хватка в мертвой петле», «Собачья жизнь», «Созвездие Гончих Псов», «К чертям собачьим», «Господин боксер», «Перчатки из лайки», «Собачка на муфте», «Ловцы туш» и «Импровизация на собачью тему».

Сократ, Бен Джонсон, Челлини, Сведенборг, Ли Бо и Гайавата бражничают в таверне «Русалка». Через окно виден Дедал: стоя на крепостной башне Кносса, он вставляет ракету в задний проход своему сыну Икару, чтобы обеспечить реактивный старт его всемирно известному полету. В углу скорчился Ог, Сын Огня. Он обгладывает саблезубову кость, рисуя бизонов и мамонтов на штукатурке, изъеденной плесенью. Трактирщица, Афина, наклонилась над столом, подавая нектар и соленые сушки своим прославленным клиентам. Аристотель, украшенный козлиными рогами, стоит позади нее. Он поднял ей юбку и покрывает ее сзади. Пепел от сигареты, которую он мусолит небрежно в ухмыляющихся губах, упал на юбку, и та начинает дымиться. На пороге мужского туалета пьяный Человек-молния, поддавшись давно сдерживаемой похоти, пытается овладеть Мальчиком-вундеркиндом. Второе окно выходит на озеро, по поверхности которого идет человек, над его головой парит потускневший нимб, подернутый зеленой окисью. Позади него из воды торчит перископ.

Демонстрируя свою гибкость, пенисообразный гад обвивается вокруг кисти и начинает рисовать. Кисть представляет собой цилиндрик, присоединенный с одного конца к шлангу, который тянется к бочковидной машине. С другого конца у цилиндра имеется носик. Подача краски, которая разбрызгивается через носик тонкой пылью или густой струей, любого желаемого цвета или оттенка, регулируется несколькими дисками.

Яростно, хоботически василиск наносит один фигурный слой за другим. Затем он учуивает мускусный аромат мускатели, бросает кисть и скользит через дверь вниз по изгибу стены, голо, по овалу холла, выписывая каракули ползучих тварей, письмена на песке, их всякий может читать, но мало кто понимает. Ун и Суб качают кровь своей мельницей, она пульсирует ритмично, питая и опьяняя теплокровного червя. Но стены, обнаружив вторгшуюся массу и исторгающееся из нее вожделение, наливаются жаром.

Он стонет, а набухшая кобра вздымается и раскачивается, направляемая его жаждой погрузиться во влагу в щель пола. Да не будет света! Пусть тлетворные ночи станут его средой. Быстрее мимо материной комнаты, сразу за ней выход. А! Тихий вздох облегчения, но воздух вырывается со свистом сквозь плотно сжатый, вверх обращенный рот, объявляя экспрессное отправление в страну Желание.

Дверь устаревшей конструкции: в ней есть замочная скважина. Быстро! Бегом по спуску и вон из дома сквозь скважину, прочь на улицу. Где бродит одна лишь уличная личность, молодая женщина с серебристыми светящимися волосами и статью всему остальному под стать.

Наружу, и вдоль по улице, и обвиться вокруг ее лодыжки. Она смотрит вниз с удивлением и затем пугается. Ему нравится это: тех, что отдавались слишком охотно, было слишком много. Он нашел жемчужину в пене кружевных оборок.

Вверх извиваясь по ее ноге, нежной, как ухо котенка, кольцо за кольцом, и скользя под сводом паха. Тычась кончиком носа в нежные, закрученные барашком волоски, и затем, Тантал по своей воле, ты взбираешься по плавному изгибу живота, приветствуешь пуговку-пупок, нажимаешь на нее, подавая звонок на верхние этажи, обвивая и обвиваясь вокруг узкой талии, застенчиво, быстренько срывая поцелуй с левого и правого соска. Затем вниз, обратно, чтобы организовать экспедицию, взойти на холм Венеры и водрузить на нем свой стяг.

О, запрет на услады и священносвятосветлость! Там внутри ребенок, от духа зародившийся, он начинает формироваться в страстном предопредвкушении материального мира. Капля, яйцо, и прорастай по раструбам тела, торопясь проглотить Счастливчика Микро-Моби Дика, опережая в корчах миллионы и миллионы его братьев; идет борьба на выбивание.

Зал заполняется до краев кваканьем и карканьем. Жаркое дыхание леденит кожу. Он исходит потом. Сосульками обрастает отечный фюзеляж, его продавливает гнет льда, туман клубится вокруг, рассекаемый со свистом, распорки и растяжки сковало льдом, и с ним происходит стремительное высокопадение. Вставай, вставай! Где-то впереди спутан туманами Венерберг, опутана ими гора Венеры; Таннхаузер, подхвати ревом твоих труб падшие звуки, я в крутом пикировании.

Дверь в комнату матери открылась. Грузная жаба заполняет все пространство яйцевидного дверного проема. Ее подгрудок набухает и опадает наподобие мехов; ее беззубый рот широко разинут. Крикукекеп! Раздвоенный язык выстреливает и обвивается вокруг питона, зажатого щелью пола. Он вскрикивает сразу обоими ртами, мечется вправо и влево. Спазм неприятия прокатывается по коже. Две перепончатые лапы гнут и завязывают его бьющееся тело в узел, теперь будешь голенчатовальным ошейником.

Женщина продолжает прогулку. Подожди меня! Наводняется с шумом улица, волна бьет в узел-ошейник, откатывается, отлив схлестывается с приливом. Слишком много, а открыт всего один путь. Он резко рванулся; хляби небесные разверзлись, но нет Ноева ковчега или чего другого; он обновляется, заново: миллионное крошево мерцающих извивающихся метеоров, вспышек в корыте всего сущего.

Да приидет царствие твое. Чресла и живот облеглись подпрелой аморатурой, и тебе холодно, сыро, и ты дрожишь. Не плота нам — спастись от потопа, а плоти!

Права Бога на рассвет истекают

…Прозвучало в исполнении Альфреда Мелофона Вокспоппера на канале шестьдесят девять-Б в программе «Час Авроры — заряд бодрости и чашечка кофе». Строки записаны на пленку во время пятидесятого ежегодного смотра-конкурса в Доме народного творчества по адресу Беверли Хиллз, Четырнадцатый горизонт. А сейчас в исполнении Омара Вакхалидиса Руника — строки, родившиеся у него на лету, если не считать небольших предварительных набросков предыдущим вечером в таверне для узкого круга «Моя Вселенная»; и такой подход будет оправдан, потому что Руник не помнил абсолютно ничего из того вечера. Несмотря ни на что, он завоевал Большой лавровый венок в первой подгруппе, при этом все награждались только Большими венками во всех тридцати подгруппах; Боже, благослови нашу демократию!

Розово-серая форель борется с ночной стремниной,

Пробиваясь к икрометному омуту завтрашнего дня.

Рассвет — красный рев быков Гелиоса,

Пересекших черту горизонта.

Фотонная кровь умирающей ночи,

Заколотой Солнцем — убийцей…

И так далее на пятьдесят строк, перемежаемых эффектными паузами, прерываемых восторженными криками публики, аплодисментами, свистом, неодобрительным гулом и взвизгами.

Чиб наполовину проснулся. Он смотрит, щурясь, вниз: тьма сужается до тонкой полоски по мере того, как сон исчезает с грохотом в подземный туннель. Он глядит сквозь щелки едва разлепившихся век на другую реальность — сознание.

— Пусть идут мои соглядатаи для высматривания! — стонет он, вторя Моисею, и далее, вспоминая длинные бороды и рога (благодаря Микеланджело), он вспоминает своего прапрадеда.

Воля, этот домкрат, раздвигает настежь его веки. Он видит экран своего фидео, который занимает всю стену напротив и загибается на половину потолка. Рассвет — рыцарь солнца — швыряет на землю свою серую перчатку.

Канал шестьдесят девять-Б — «Ваш любимый» — собственный канал Лос-Анджелеса, дарует вам рассвет. (Надувательство в натуре. Поддельная заря, которую создают электроны, которые испускаются аппаратами, которые создал человек.)

Просыпайся с солнцем в сердце и песней на губах! Пусть трепещет твое сердце под волнительные строки Омара Руника! Увидь рассвет, как птиц на дереве, как Бога, увидь его!

Вокспоппер декламирует напевно свои стихи, и в это же время разливается напевно григовская «Анитра». Старый норвежец никогда не помышлял о такой аудитории, но это не страшно. Молодой человек — Чибиабос Эльгреко Виннеган проснулся с поникшим фитилем из-за того, что извергся липкий фонтан из нефтеносных слоев его подсознания.

— Оторви свой зад от ослицы и марш на жеребца, — говорит Чиб. — Пегас вот-вот отбывает.

Он говорит, думает напряженно живет данным моментом.

Чиб вылезает из кровати и задвигает ее в стену. Если оставить кровать, она торчит, вывалившись измятым языком алкоголика, и это нарушает эстетику его комнаты, разрывает ту кривую, которая является отражением основ мироздания, это мешает ему заниматься своей работой.

Комната представляет собой внутренность огромного яйца, в остром конце которого — яйцо поменьше, там туалет с душем. Он выходит оттуда, подобный одному из гомеровских богоподобных ахейцев: с массивными бедрами, могучими руками, золотисто-загорелой кожей, голубыми глазами, рыжеватыми волосами, хотя и без бороды. Телефон звонит, имитируя басистые раскаты, какие производит одна южно-американская древесная лягушка, как он слышал однажды по сто двадцать второму каналу.

— О сезам, откройся!

Inter caecos regnat luscus

Рекс Лускус на фидео, его лицо растягивается по экрану, кожа выглядит как исклеванное снарядами поле боя времен первой мировой войны. Он носит черный монокль, прикрывая левый глаз, выбитый в яростной потасовке между искусствоведами во время трансляции одной из лекций в серии «Я люблю Рембрандта» по сто девятому каналу. Хотя у него достаточно влиятельных связей, чтобы вставить новый глаз без очереди, Лускус не торопится.

— Inter caecos regnat luscus, — любит повторять он, когда его спрашивают об этом, и довольно часто, если даже и не спрашивают. — Перевод: среди слепых одноглазый — король. Вот почему я дал себе новое имя — Рекс Лускус, то есть Одноглазый Король.

Ходит слух, распускаемый Лускусом, что он разрешит парням из биослужбы вставить ему искусственный протеиновый глаз, когда ему попадутся произведения художника настолько великого, что появится смысл восстановить свое зрение в полном объеме. Также поговаривают, что он сделает это довольно скоро, потому что им был открыт Чибиабос Эльгреко Виннеган.

Лускус осматривает жадным взглядом (он любит слова про зрение!) опушенный участок на голом теле Чиба. Чиб наливается — не соком желания, а злостью.

Лускус говорит мягко:

— Милый, я всего лишь хотел убедиться, что ты встал и приступаешь к той ответственно-важной работе, что намечена у тебя на сегодня. Ты должен подготовиться к выставке, должен! Но теперь, увидев тебя, я вспомнил, что еще не ел. Как насчет позавтракать вместе?

— Чем будем питаться? — спрашивает Чиб. Он не ждет ответа. — Нет. Мне надо очень много сделать сегодня. О сезам, закройся!

Исчезает Рекс Лускус, лицом похожий на козла или, как он предпочитает говорить, это лицо Пана, фавна изящных искусств. Ему даже подрезали уши, он сделал их себе заостренными. Настоящая бестия.

— Бе-е! — блеет Чиб вслед исчезнувшему видению. — Иа-иа! — уже по-ослиному. — Чушь и сплошное притворство! Не дождешься, что стану лизать твой зад, Лускус, и тебе не добраться до моей задницы. Даже если потеряю премию!

Снова басит телефон. Появляется смуглолицый Руссо Рыжий Ястреб. Нос у него, как у орла, глаза — осколки черного стекла. Широкий лоб перехвачен красной тесьмой, она придерживает ободком прямые черные волосы, ниспадающие на плечи. У него рубашка из оленьей кожи; на шее висит нитка бус. Он выглядит индейцем прерий, хотя Степные Бизоны, Бешеные Мустанги и все остальные, имеющие благороднейший римский профиль, вышвырнули бы его из своего племени. Не то чтобы они настроены антисемитски, просто у них нет уважения к молодцу, который променял конную скачку на ползанье в муравейнике города.

Записанный при рождении как Юлиус Аппельбаум, он стал официально Руссо Рыжим Ястребом в свой Именинный день. Недавно вернувшись из диких лесов, набравшись первозданной чистоты, он теперь предается разгулу в греховных рассадниках загнивающей цивилизации.

— Как дела, Чиб? Ребята интересуются, когда ты к нам подскочишь.

— К вам? Я еще не завтракал, и мне еще надо кучу вещей переделать, я к выставке не готов. Увидимся в полдень!

— Жаль, тебя не было вчера вечером, было на что посмотреть. Пара этих чертовых египтян захотели пощупать наших девочек, но мы устроили им неплохой селям-алейкем, раскидав по углам.

Руссо исчез с экрана, как последний из могикан.

Чиб мечтает о завтраке, но тут свистит внутриквартирный переговорник.

О сезам, откройся! Вызывают из гостиной. Клубами ходит дым, настолько густой, что вентилятором его не разогнать. У дальней стены яйцевидной комнаты спят на топчанке сводные брат и сестра Чиба. Они заснули, играя в маму и ее дружка, их рты раскрыты невинно, только у спящих детей бывает такой ангельский вид. В их закрытые глаза смотрит со стены немигающе око — как у циклопа, по-азиатски раскосое.

— Ну разве не милашки? — спрашивает Мама. — Так устали дорогуши, что было не добраться до кровати.

Стол круглый. Престарелые рыцари и дамы собрались вокруг него, их крестовый поход — за тузом, королем, дамой и валетом. Они облачены лишь в броню жировых складок. У Мамы нижняя челюсть отвисла, как хоругвь в безветренный день. Ее груди подрагивают, покрываются гусиной кожей, разбухают и волнуются на кромке стола.

— Вертеп вертопрахов, — говорит Чиб громко, глядя на ожиревшие лица, гигантские соски, округлые огузки. Они поднимают брови. Что за чертовщину несет там наш полоумный гений?

— А ваш детка все-таки приотстал в умственном развитии, — говорит один из маминых друзей, все смеются и отхлебывают пива. Анжела Нинон, не желая пропускать кон и полагая, что Мама все равно скоро включит разбрызгиватели для устранения дурных запахов, писает под себя. Гости смеются над ней, а Вильгельм Завоеватель выкладывает на стол свои карты.

— Я открываюсь.

— А я всегда открыта, — говорит Мама, и все трясутся от хохота.

Хочется заплакать, но Чиб не плачет, несмотря на то, что его с детства приучали: плачь, когда возникнет такое желание.

(«…тебе полегчает; и возьмем викингов: какие это были мужчины, а плакали, как малые дети, когда им хотелось». — Из популярной фидеопрограммы «Материнские хлопоты»; с разрешения двести второго канала.)

Он не плачет, сейчас он чувствует себя человеком, вспоминающим свою мать, ту, которую любил и которая умерла, но смерть случилась давно. Мать давным-давно покоится под оползнем жировых складок. Когда ему было шестнадцать, у него еще была прелестная мать.

Затем она как отрезала его от себя.

Семья, что транжирит — это семья, которая число свое ширит

Из лирики Эдгара А.Гриста; транслировалось по восемьдесят восьмому каналу.

— Сынок, я мало что получаю от этого, но я делаю все, потому что люблю тебя.

Затем: толще, толще, толще! Куда делась твоя мать? В глубину жировых толщ. Она тонула в них по мере того, как жирела.

— Сыночек, ты бы хоть иногда заходил поболтать со мной.

— Мама, ты же отрезала меня от себя. И ничего страшного. Я уже взрослый парень. И у тебя нет оснований думать, что мне захочется начать все сначала.

— Ты больше не любишь меня!

* * *

— Что на завтрак? — спрашивает Чиб.

— Чибби, мне пошла хорошая карта, — отвечает Мама. — Ты ведь говорил мне тысячи раз, что ты взрослый мальчик. Один разок приготовь себе что-нибудь сам.

— Зачем ты звонила мне?

— Я забыла, когда открывается твоя выставка. Хотелось бы вздремнуть немного перед тем, как пойдем.

— В четырнадцать тридцать, Мама, но тебе не обязательно идти туда.

Губы, накрашенные зеленой помадой, расползаются, как гангренозная рана. Она почесывает один из напомаженных сосков.

— А я хочу поприсутствовать. Не хочу пропускать триумф моего сына. Как ты думаешь, тебе присудят премию?

— Если не присудят, нам грозит Египет, — говорит он.

— Эти вонючие арабы! — говорит Вильгельм Завоеватель.

— Это все Управление делает, а не арабы, — отвечает Чиб. — Арабы приехали сюда по той же причине, по которой нам, может быть, придется уехать отсюда.

(Из неопубликованной рукописи Старика: «Кто бы мог подумать, что в Беверли Хиллз появятся антисемиты?»)

— Я не хочу в Египет, — хнычет Мама. — Ты должен получить эту премию, Чибби. Я не хочу покидать свой насест. Я здесь родилась и выросла; точнее, на Десятом горизонте, но все равно, и когда я переезжала, все мои друзья переехали вместе со мной! Я не поеду!

— Не плачь, Мама, — говорит Чиб, страдая вопреки своему желанию. — Не плачь. Ты же знаешь, правительство не имеет права заставлять тебя насильно. Они не имеют права тебя трогать.

— Придется ехать, если хочешь, чтобы тебе продолжали выдавать на сладенькое, — говорит Завоеватель. — Конечно, если Чиб не получит премию. А я не стал бы его упрекать, если б он вообще не устраивал этой выставки. Не его вина, что ты не можешь сказать «нет» дяде Сэму. Ты получаешь по своей пурпурной карточке — плюс те деньжата, которые платят Чибу с продажи его картин. И все равно не хватает. Ты тратишь быстрее, чем что-то получаешь.

Мама вопит в ярости на Вильгельма, они исчезают. Чиб их отключает. К черту завтрак, можно поесть и позже. Последнюю картину для Праздника нужно закончить к полудню. Он нажимает на пластинку, и голые стены яйцевидной комнаты открываются в нескольких местах, все необходимое для работы выдвигается на середину, словно дар электронных богов. Зьюксис остолбенел бы, а Ван Гога хватил бы удар, если б им показали холст, палитру и кисть, которыми пользуется Чиб.

Процесс создания картины заключается в том, что художник по очереди сгибает и придает определенную форму каждому из нескольких тысяч проводков на разной глубине. Проволока очень тонкая, видна только под увеличительными стеклами, и при работе с ней требуется чрезвычайно деликатное обращение. Чем объясняются и очки с толстыми линзами, которые надевает Чиб, и длинные, почти как паутинка тонкие инструменты в его руке на первых этапах создания картины. Проходят сотни часов медленного, кропотливого труда (как в любви), прежде чем проводки приобретают нужные очертания.

Чиб снимает очки-линзы, чтобы оценить произведение в целом. Затем он берется за распылитель краски — покрыть проволочки нужным цветом или оттенком. Краска высыхает и затвердевает в течение нескольких минут. Чиб подсоединяет электрические контакты к «корыту» и нажимает на кнопку, подавая небольшое напряжение на проводки. Те, электропроводки Лилипутии, раскаляются докрасна под слоем краски и испаряются в облачке голубого дыма.

Результат: трехмерное произведение, состоящее из краски, застывшей как скорлупа, на нескольких уровнях под внешней оболочкой. Скорлупки имеют разную толщину, но все они настолько тонкие, что свет проникает сквозь верхнюю оболочку на нижнюю, если картину поворачивать под разными углами. Часть оболочек-скорлупок служит лишь как отражатели, чтобы усилить световой поток и таким образом улучшить обзор внутренних деталей.

В выставочном зале картина крепится на автоматической подставке, которая поворачивает «холст» на двенадцать градусов влево от осевой линии и затем вправо от оси.

Звучно квакает фидео. Чиб, чертыхаясь, сомневается: не отключить ли его. Хорошо хоть это не внутренний переговорник с очередной Маминой истерикой. Нет, для Мамы еще рано; она позвонит, и довольно скоро, если начнет по-крупному проигрывать в покер.

О сезам, откройся!

Пойте, о спицы, о дяде Сэме

Старший Виннеган пишет в своих «Частных высказываниях»:

«Через двадцать пять лет после того, как я скрылся с двадцатью миллиардами долларов и случилась моя мнимая смерть от сердечного приступа, Фалько Аксипитер снова напал на мой след. Тот самый детектив из Финансового управления, взявший себе имя Фалькон Ястреб при вступлении в эту должность. Какое самолюбование! Да, он такой же остроглазый и безжалостный, как хищная птица, я боялся бы его, если б не мой возраст: мне слишком много лет, чтобы пугаться обыкновенных человеческих существ. Кто распустил путы на ногах ловчего сокола, кто снял колпак с его головы? Каким образом вышел он на старый, давно остывший след?»

Взгляд у Аксипитера точно как у чрезмерно подозрительного сапсана, который старается осмотреть каждую щель, паря над землей, который заглядывает в собственную задницу проверить, не спряталась ли там какая утка. Светло-голубые глаза мечут взгляды, подобные кинжалу, что выхватывают из рукава и кидают быстрым движением кисти. Они прощупывают все вокруг, вбирая с шерлок-холмовской проницательностью мельчайшие существенные детали. Его голова поворачивается то вперед, то назад, уши подрагивают, ноздри раздуваются, это сплошной радар, сонар, обонар.

— Господин Виннеган, прошу прощения за ранний звонок. Я поднял вас с постели?

— Разве не видно, что нет? — говорит Чиб. — Нет нужды представляться, я вас знаю. Уже третий день вы ходите за мной по пятам.

Аксипитер не краснеет. Он — гений самообладания, стыдливость проявляется у него где-то в глубинах кишечника, где никто ее не видит.

— Если вы знаете меня, тогда, наверно, сможете объяснить, зачем я звоню?

— Я еще не полный идиот, чтобы объясняться с вами.

— Господин Виннеган, я хотел бы поговорить о вашем прапрадеде.

— Он умер двадцать пять лет назад! — выкрикивает Чиб. — Забудьте о нем. И не лезьте ко мне. И не пытайтесь заполучить ордер на обыск. Ни один судья не выдаст вам ордера. Для человека его дом — его убожище… убежище, я хотел сказать.

Он думает о Маме и во что превратится этот день, если вовремя не убраться из дома. Но ему нужно закончить картину.

— Исчезни с глаз моих, Аксипитер, — говорит Чиб. — Пора пожаловаться на тебя в Полицейское управление. Уверен, что там у тебя спрятана фидеокамера — в дурацкой шляпе, что у тебя на голове.

Лицо Аксипитера остается спокойным и бесстрастным, как алебастровая маска Хора, бога с орлиной головой. Возможно, его внутренности чуть раздувает от газов. Если так, он выпускает их незаметно для окружающих.

— Если вам так угодно, господин Виннеган. Однако вам будет очень непросто избавиться от меня. В конце концов…

— Исчезни!

Переговорник свистит три раза. Если что-то повторяется трижды — это Старик.

— Я подслушивал, — говорит стодвадцатилетний голос, гулкий и глубокий, как эхо в гробнице фараона. — Хотелось бы повидаться до того, как ты уйдешь. Другими словами, не мог бы ты уделить пару минут старожилу в его сумеречный час?

— Иду прямо сейчас, дед, — говорит Чиб, сознавая, как сильно он любит своего Старика. — Тебе принести чего-нибудь?

— Да, и для желудка пищи, и для ума.

Der Tag. Dies Irae. Gotterdammerung. Армагеддон. Сдвигаются тучи. Время сотворить или разрушить. День сомнений: идти — не идти? Все эти звонки и предчувствие, что будут еще и другие. Что принесет с собой конец это дня?

Таблетка Солнца проскользнула в воспаленное горло ночи

Из Омара Руника

Чиб шагает к выгнутой двери, та откатывается в щель в толще стены. Сердце дома — овальный семейный зал. В первом секторе, если идти по часовой стрелке, расположена кухня, отделенная от семейного зала складными ширмами шестиметровой высоты. Чиб изобразил на них сцены из египетских гробниц, это его очень тонкий намек на пищу, которую мы едим сегодня. Семь тонких колонн по кругу зала отмечают границу жилых помещений и коридора. Между колоннами также растянуты гармошки высоких ширм, разрисованных Чибом в тот период, когда он увлекался мифологией америндов.

Двери всех комнат в доме выходят в коридор, он тоже овальной формы. Комнат всего семь, шесть из них — это комбинация спальни, кабинета, мастерской, туалета и душа. Седьмая комната — кладовка.

Маленькие яйца внутри больших яиц внутри огромных яиц внутри мегамонояйца на грушевидной орбите внутри яйцевидной Вселенной; самая последняя теория космогонии утверждает, что бесконечность имеет форму куриного плода. Господь Бог нахохлился на космическом насесте, издавая плодотворное кудахтанье раз в миллиард лет или около того.

Чиб пересекает прихожую, проходит между двух колонн, они вырезаны его собственной рукой в виде нимфеток-кариатид; он входит в семейный зал. Мать смотрит краем глаза на сына, который, как она считает, быстро скатывается к умопомешательству, если уже не спятил. Частично она виновата в этом, ей бы подавить в себе отвращение, а она психанула в какой-то момент, и все из-за этого оборвалось.

А теперь она толстая и некрасивая, о Боже, какая толстая и некрасивая! Если рассуждать трезво или даже нетрезво, у нее все равно нет надежды начать все сначала.

«Вполне естественная вещь, — повторяет она сама себе, вздыхая, негодуя, заливаясь слезами, — что он променял любовь матери на неизведанные, упругие, округлые прелести молодых женщин. Но оставить и их тоже? Он не голубой. С этим у него покончено в тринадцать лет. В чем же причина его воздержания? И он не занимается любовью с помощью форниксатора, что можно было бы понять, хотя и не одобрить.

Боже, где, в чем я ошиблась? Если посмотреть, у меня все в порядке. А он сходит с ума, точно как его отец, Рейли Ренессанс — так, кажется, его звали, — и как его тетка, и как его прапрадед. Все из-за этой живописи и этих радикалов, Юных Редисов, с которыми он водится. Он уж очень утонченный, очень чувствительный. Не дай Бог, если что случится с моим мальчиком, мне придется ехать в Египет».

Чиб знал ее мысли, поскольку она высказывала их много раз и ничего нового не может появиться в ее голове. Он огибает молча круглый стол. Рыцари и дамы этого баночного Камелота следят за ним сквозь пивную поволоку во взгляде.

На кухне он открывает овальную дверь в стене. Берет поднос, на котором еда и питье в плотно закрытых мисках и чашках, обернутых прозрачной пленкой.

— Почему ты не хочешь поесть вместе с нами?

— Не скули, Мама, — говорит он и возвращается в свою комнату, чтобы захватить несколько сигар для Старика. Дверь, улавливая, усиливая зыбкий, но узнаваемый призрачный контур электрических полей над кожным покровом посетителя, подает сигнал приводному механизму, но тот не реагирует. Чиб в сильном расстройстве. Магнитные бури бушуют над его кожей, искажая спектральный рисунок. Дверь отъезжает наполовину, задумывается, снова передумывает, и задвигается, и отодвигается.

Чиб пинает дверь, и ее совсем заклинивает. Он принимает решение: установить здесь сезам, реагирующий на твой вид и голос. Загвоздка в том, что у него нет нужных деталей, нет талонов, на которые приобрести оборудование. Он пожимает плечами и идет вдоль единственной стены круглого зала, он останавливается перед дверью, которая ведет к Старику и которая скрыта от любопытных взглядов из гостиной.

Ибо пел он о свободе, Красоте, любви и мире, Пел о смерти, о загробной Бесконечной, вечной жизни, Воспевал Страну Понима И Селения Блаженных. Дорог сердцу Гайаваты Кроткий, милый Чибиабос!!!!.

Чиб выговаривает нараспев слова пароля; дверь открывается.

Свет вспыхивает, желтоватый с примесью красного, собственная выдумка Старика. Заглядывая в овальную вогнутую дверь, ты словно заглядываешь сквозь зрачок в глазное яблоко душевнобольной личности. Старик в центре комнаты, его белая борода почти достигает колен, а белые волосы ниспадают чуть ниже подколенных впадин. Борода и длинная шевелюра скрывают его наготу; сейчас он не на людях, но все равно Старик надел шорты. Он немного старомоден, что простительно для человека, видевшего кончину двенадцати десятилетий.

У него один глаз, как у Рекса Лускуса. Улыбаясь, он показывает ряд натуральных зубов, вживленных ему тридцать лет назад. В уголке полных губ он пожевывает толстую зеленую сигару. Нос у Старика широкий и примятый, как будто Время наступило на него тяжелым сапогом. Лоб и щеки широкие, что объясняется, наверно, тем, что в его венах есть примесь крови индейцев оджибву, хотя родился Старик Виннеганом; он даже потеет по-кельтски, источая характерный запах виски. Он держит голову высоко, и голубовато-серый глаз похож на озерцо — остаток растаявшего ледника на дне первозданно-дикой котловины.

В общем, лицо Старика — это лик Одина, когда тот возвращается из колодца Мимир, раздумывая, не слишком ли большую цену он заплатил. Или же это исхлестанное ветрами, иссеченное песками лицо Сфинкса в Гизе.

— Сорок веков истории смотрят на вас, если перефразировать Наполеона, — говорит Старик. — Головоломка всех времен: что есть Человек? — вопрошает Новый Сфинкс, когда Эдип разгадал загадку Старого Сфинкса, ничего этим не решив, поскольку к тому моменту Он — вернее, это Она! — уже породила себе подобного отпрыска, дерзкую штучку, и на Ее вопрос пока что никто не смог ответить. Возможно, на него и вообще нет ответа.

— Ты забавно говоришь, — замечает Чиб. — Но мне нравится.

Он широко улыбается Старику, так высказывая свою любовь.

— Ты прокрадываешься сюда каждый день не столько из-за любви ко мне, сколько для того, чтобы приобрести знание и понять суть вещей. Я все видел, я все слышал, я вынес для себя кое-какие мысли. Я много странствовал, прежде чем эта комната стала моим убежищем четверть века назад. Но все же самой большой одиссеей стало это мое заключение.

Седобородый маринатор

— Так я называю себя. Плод мудрости, замаринованный в рассоле перечеркнутого цинизма и слишком долгой жизни.

— У тебя такая улыбка, словно ты только что поимел женщину, — подшучивает Чиб.

— Какие там женщины. Мой шомпол потерял свою упругость тридцать лет назад. И я благодарю Бога за это, поскольку теперь я не страдаю от искушения совершить прелюбодеяние, не говоря уже о мастурбации. Однако во мне остались другие силы и, соответственно, благодатная среда для других грехов, и они куда посерьезнее. Помимо сексуальных прегрешений, которым, как ни странно, сопутствует грех семенных извержений, у меня были другие причины не обращаться к этим целителям от Древней Черной Магии, чтобы они взбодрили мои жизненные соки до прежнего уровня парой уколов. Я был слишком стар; если бы что-то и привлекло ко мне юных девиц, так только деньги. И во мне было слишком много от поэта, ценителя красоты, чтобы обрастать морщинами и плешинами своего поколения или нескольких поколений до меня. Теперь ты понимаешь, сынок: я словно колокол, внутри которого язык болтается бесполо. Дин-дон, дин-дон. Все больше дон, чем дин.

Старик смеется раскатистым смехом, это львиный рык с ноткой голубиного воркования.

— Я всего лишь оракул, через который доносится голос вымерших народов, я — адвокатишка, отстаивающий интересы давно умерших клиентов. Явитесь, но не класть во гроб, а вознести хвалу и, вразумившись моему голосу разума, тоже признать ошибки прошлого. Я — странный, согбенный старик, запертый, словно Мерлин, в дупле дерева, мне не упорхнуть. Я — Самолксис, фракийское божество в обличье медведя, пережидающее зиму в своей берлоге. Последний из семьи, из спящего сонма Заколдованного царства.

Старик подходит к тонкой гибкой трубке, свисающей с потолка, и притягивает к себе складные ручки перископа.

— Аксипитер ходит кругами вокруг нашего дома. Он чует какую-то падаль на Четырнадцатом горизонте Беверли Хиллз. Неужели он не умер, тот Виннеган, неужели опять ускользнул победителем? Дядя Сэм — словно диплодок, которому дали пинка под зад. Проходит двадцать пять лет, прежде чем сигнал доходит до его мозгов.

Слезы выступают на глазах Чиба. Он говорит:

— Не дай Бог, если с тобой что-нибудь случится, Старик, я не хочу этого.

— Что может случиться с человеком, которому сто двадцать лет, разве что отключится мозг или откажут почки.

— Нужно отдать должное, твоя телега скрипит и не ломается, — говорит Чиб.

— Называй меня мельницей Ида, — просит Старик. — Ид — зародыш, передающий наследственные качества; из муки, которую мелет мельница, выпекается хлеб в причудливой печи моей души — или наполовину выпекается, если тебе угодно.

Чиб улыбается сквозь слезы и говорит:

— В школе меня учили, что все время каламбурить — дешевая поза и вульгарность.

— Что вполне годилось Гомеру, Аристотелю, Рабле и Шекспиру, вполне подходит и мне. Между прочим, если уж заговорили о дешевом и вульгарном, я встретил в прихожей твою мать, вчера ночью, до того, как они сели играть в покер. Я выходил из кухни, прихватив бутылку. Она чуть не упала в обморок. Но быстро пришла в себя и притворилась, что меня не видит. Возможно, она и действительно подумала, что столкнулась с привидением. Только я сомневаюсь. Она бы разболтала об этом по всему городу.

— Возможно, она сказала что-то своему врачу, — говорит Чиб. — Она видела тебя пару месяцев назад, помнишь? Скорее всего, она упомянула о той встрече, распространясь о всех своих мнимых головокружениях и видениях.

— И старый костоправ, зная историю нашей семьи, настучал в Финансовое управление? Допускаю.

Чиб смотрит в окуляр перископа. Он поворачивает прибор и подкручивает настройку на рукоятках, поднимая и опуская циклопье око на вершине трубы снаружи. Аксипитер вышагивает вокруг массива из семи яиц, каждое из которых — на конце широкого тонкого ветвеподобного пролета, выступающего из центральной опоры. Аксипитер поднимается по ступенькам одного из пролетов к дверям госпожи Аппельбаум. Двери открываются.

— Похоже, он оторвал ее от форниксатора, — говорит Чиб. — И, похоже, ей одиноко: она разговаривает с ним не через фидео. Мой Бог, она толще Мамы!

— А что тут странного? — спрашивает Старик. — Господин и госпожа Я-как-все отсиживают задницу с утра до вечера, пьют, едят, смотрят фидео, их мозг разжижается, их тела расползаются. Цезарю было б легко окружить себя ожиревшими друзьями в наши дни. Ты тоже поел, Брут?

Однако комментарии Старика не следует относить на счет госпожи Аппельбаум. У нее отверстие в голове, и люди, предающиеся форниксации, редко толстеют. Они сидят или лежат весь день и часть ночи, игла вставлена в зону сладострастия их головного мозга, она посылает серию слабых электрических толчков. Неописуемое блаженство затопляет тело при каждом импульсе — экстаз, несравнимо превосходящий все радости еды, питья и секса. Форниксация преследуется законом, но власти никогда не трогали пользователей иглы, разве только возникала необходимость привлечь человека за что-нибудь другое; объяснение в том, что форники редко заводят детей. У двадцати процентов жителей Лос-Анджелеса просверлены дыры в голове, туда вставлены крошечные стержни для введения иглы. Пять процентов втянулось в это по уши: они сгорают, почти не дотрагиваясь до еды, их раздутый мочевой пузырь источает яды в кровеносную систему.

Чиб говорит:

— Мои брат и сестра, похоже, видели тебя, когда ты прокрадывался тайком в церковь. И не они ли…

— Они тоже думают, что я привидение. В наш век, в наши дни! С другой стороны, может, это и добрый знак, что они способны верить, пусть хоть в загробные тени.

— Ты бы лучше прекратил эти тайные походы в церковь.

— Церковь и ты — вот, пожалуй, и все, что придает смысл моей жизни. Честно говоря, я опечалился в тот день, когда ты сказал мне, что не способен верить в Бога. Из тебя получился бы хороший священник, пусть и не идеальный, и тогда прямо в этой комнате я бы выслушивал мессу и каялся в грехах.

Чиб ничего не отвечает. Он бывал на церковной службе, выслушивал наставления пастора — только чтобы сделать приятное Старику. Церковь была яйцевидной морской раковиной: когда подносишь к уху, голос Бога слышен слабыми громовыми раскатами, удаляющимися, как отлив.

В Космосе есть миры, которые молят о Боге,

а Он слоняется вокруг нашей планеты, выискивая себе работу.

Из рукописи Старика

Теперь Старик приник к перископу. Он смеется.

— Финансовое управление! Я думал, их разогнали! Ведь больше не сыщешь никого с таким большим доходом, что надо устанавливать за ним слежку. Как ты считаешь, их, может, не распускают только из-за одного меня?

Он подзывает Чиба обратно к перископу, наведенному на центральную часть Беверли Хиллз. Центр просматривается сквозь жилые насесты, в каждом по семь яиц, каждое на разветвленной опоре. Чибу виден краешек центральной площади, гигантские овальные формы Городского Совета, государственные конторы, Народный Дом, отрезок массивной спирали, на которой гнездятся молитвенные дома, видна Дора (производное от Пандоры), где получают товары все те, кто живет по пурпурным карточкам; а тем, у кого есть дополнительные заработки, там же выдается «сладенькое» сверх рациона. В поле зрения попадает край большого искусственного озера; ялики и байдарки плавают по воде, люди рыбачат.

Пластиковый купол, которым накрыты насесты Беверли Хиллз, подсвечен небесно-голубым сиянием. Электронное солнце взбирается к зениту. На купол спроецировано несколько белых облаков, их можно принять за настоящие, есть даже гуси, улетающие клином в сторону юга, слабо доносятся их крики. Очень приятное зрелище для тех, кто никогда не бывал за стенами Лос-Анджелеса. Но Чиб провел два года в Корпусе Восстановления и Сохранения Дикой Природы — КВСДП, — и он улавливает разницу. Был момент, когда он чуть не бросил все, чуть не сбежал к америндам вместе с Руссо Рыжим Ястребом. Затем он собирался пойти в лесники. Но в таком случае все могло кончиться тем, что пришлось бы арестовывать и стрелять в Рыжего Ястреба. Кроме того, Чиб не хотел становиться маленьким Сэмом, клеткой в организме большого дяди Сэма. И больше всего на свете ему хотелось рисовать.

— Вижу Рекса Лускуса, — говорит Чиб. — Дает интервью у входа в Народный Дом. Приличная толпа сбежалась.

Пеллусидарный прорыв

Лускусу надо бы добавить второе имя — Всегда-на-коне. Человек большой эрудиции с правом доступа к компьютеру Библиотеки Большого Лос-Анджелеса, обладающий хитроумностью Одиссея, он всегда дает фору своим коллегам.

Именно он основал школу критической философии «Иди-Иди».

Прималукс Рускинсон, его великий оппонент, провел обширные научные изыскания после того, как Лускус объявил название своей новой философии. Рускинсон утверждал, торжествуя, что Лускус позаимствовал фразу из устаревшего жаргона, имевшего распространение в середине двадцатого века.

На следующий день в интервью по фидео Лускус сказал, что Рускинсон проявил себя довольно посредственным ученым, что, в общем-то, и неудивительно.

«Иди-Иди» было взято из языка готтентотов. По готтентотски «иди-иди» означает «изучать», то есть созерцать до тех пор, пока не заметишь что-нибудь в предмете — в данном случае в художнике и его произведениях.

Искусствоведы выстроились в очередь, чтобы записаться в новую школу. Рускинсон подумывал о самоубийстве, но вместо этого обвинил Лускуса, что тот через постельные дела вскарабкался к славе.

Лускус ответил через фидео, что его личная жизнь никого не касается, а Рускинсон подвергает себя опасности попасть на скамью подсудимых, если будет нарушать частные интересы личности. Однако, чтобы поставить Рускинсона на место, потребуется не больше усилий, чем когда прихлопываешь москита.

— Москит — это что за хреновина? — спрашивают миллионы зрителей. — Неужели эти ученые шишки не могут говорить на общепринятом языке?

Голос Лускуса приглушается на минуту, переводчики растолковывают смысл непонятного слова, буквально на лету подхватив записку, выданную компьютером с нужным объяснением, после того как машина перебрала весь загруженный в нее энциклопедический запас.

В течение двух лет Лускус набирал очки, играя на новизне школы «Иди-Иди».

Затем он вторично утвердил свой престиж, несколько пошатнувшийся, выступив с философией Всепотентного человека.

Философия приобрела такую популярность, что Управление культурного развития и досуга закрепило за собой ежедневный одночасовой эфир на полтора года вперед для ознакомления зрителей с программой всепотентизации.

Что же думать о Всепотентном человеке? Это апофеоз индивидуализма и абсолютного психосоматического развития, это Сверхчеловек-демократ, образец для подражания по рецепту Рекса Лускуса, это однополая сексуальность? Бедняга дядя Сэм! Он пытается придать многоликому сонмищу своих граждан единую устойчивую форму, чтобы управлять ею. И в то же время старается подвигнуть всех и каждого, чтобы граждане реализовывали присущие им таланты — если таковые имеются! Бедный старикан, длинноногий, с бакенбардами до подбородка, мягкосердечный, твердолобый шизофреник! Воистину левая рука не ведает, что творит правая. Следует заметить, что и правая рука сама не ведает, чем занимается.

Письменные заметки Старика Виннегана из его «Частных высказываний».

— Так что же такое Всепотентный человек? — обращается Лускус к председательствующему во время четвертой встречи в программе «Серия лусканских лекций». — Как он соотносится с современным Zeitgeist — духом времени? Никак. Всепотентный человек — это насущная необходимость нашей эпохи. Он должен материализоваться до того момента, как станет возможным золотой век. Как можно создавать Утопию, не имея утопийцев? Золотой век, имея людей из бронзы?

Именно в тот памятный день Лускус выступил с речью о Пеллусидарном Прорыве, тем самым сделав Чибиабоса Виннегана знаменитостью. И тем самым более чем не случайно опередив сразу на сто очков всех оппонентов.

— Пеллусидарный? Пеллусидарный? — бормочет Рускинсон. — Боже, представляю, что творится сейчас с господином Рядовым Зрителем!

— Мне потребуется некоторое время, чтобы объяснить, почему я прибегаю именно к таким словам при определении гениальности Виннегана, — продолжает Лускус. — Позвольте, сначала я сделаю как будто бы незначащее отступление.

От Арктики до Иллинойса

— Начнем с того, что Конфуций однажды сказал: если на Северном полюсе испортил воздух некий белый медведь, следствием будет сильный ураган в Чикаго. Под этим он имел в виду, что все события и, следовательно, все люди связаны между собой нерасторжимой паутиной. Если один человек совершает нечто на первый взгляд незначительное, от его движений все нити начинают вибрировать и оказывать воздействие на остальных людей.

Хо Чунг Ко, сидя перед своим фидеовизором на Тридцатом горизонте Лхасы, в Тибете, говорит своей жене:

— Этот беложопый все переврал. Конфуций не говорил такого. Ленин, спаси и сохрани! Сейчас позвоню этому типу и скажу ему пару ласковых.

Его жена говорит:

— Переключи на другой канал. Сейчас будет концерт из Пай Тинга и…

Нгомбе, Десятый горизонт, Найроби:

— Местные критики — банда черномазых выродков. Вот послушай, что говорит Лускус, он бы в одну секунду определил, что я гений. Завтра же утром подам заявление, что эмигрирую отсюда.

Жена:

— Мог бы сначала спросить, согласна ли я куда-то ехать! А дети? Мать? Друзья? Наша собака? — уплывает, замирая, голос — в темноту, подсвеченную на африканский манер, в ночь, где не бродят львы.

Лускус продолжает:

— Бывший президент Радинофф однажды сказал, что мы живем в эпоху Зацикленного человека. Делались довольно грубые выпады против этого проницательного, как мне кажется, определения. Но Радинофф не имел в виду, что человеческое общество — веночек из маргариток. Он имел в виду, что электрический ток современной жизни циркулирует по той цепи, частью которой мы с вами являемся. Мы живем в век Абсолютной взаимосвязи. Ни один из проводников не может дать слабину, иначе всех нас закроют. С другой стороны, не требует доказательств та истина, что потеря индивидуальности делает нашу жизнь бессмысленной. Каждый человек должен быть hapax legomenon…

Рускинсон подскакивает на стуле и вопит:

— Мне знакома эта фраза! На этот раз ты попался, Лускус!

Он так разволновался, что падает в обморок, это симптом широко распространенного дефекта в генах. Когда он приходит в себя, лекция уже кончилась. Рускинсон бросается к диктофону, чтобы прослушать то, что пропустил. Но Лускус уклонился ловко от главного момента и не дал четкого определения Пеллусидарного Прорыва. Он пообещал, что объяснит это в следующей лекции.

Старик, снова приникнув к окулярам, присвистывает:

— Я чувствую себя астрономом. Планеты вращаются на своих орбитах вокруг нашего дома, как вокруг Солнца. Вон Аксипитер, самый ближайший к нам, Меркурий, хотя он не покровитель ворам, он — их возмездие. Далее Бенедиктина — твоя опечаленно-покинутая Венера. Крепость, крепость, крепость! Сперматозоиды расплющивают себе головы об это каменное яйцо. Ты уверен, что она беременна? Твоя мать тоже там, начистила перышки; точно напрашивается под выстрел охотника; вот бы кто и стрельнул действительно. Мать Земля на подходе к перигею, который — госоргановская лавка, где она проматывает твое состояние.

Старик расставляет ноги, как будто борется с морской качкой, иссиня-черные вены на его ногах напрягаются виноградной лозой, которая душит ствол древнего дуба.

— Играю роль великого астронома, я — Доктор Звездочертзнаетчто, герр Штерншайссдрекшнуппе, затем быстрое перевоплощение, и я — Капитан дер подлетка фон харпцунен ди шпротен ин дер банка. Ах! Я видель снофа дас трамп шлепать, твой маман, рыскать, зарываться носом, давать крен в пьяном море. Компас потерян; каютам каюк. Гребные колеса молотят по воздуху. Шкоты шкодят. Чумазые кочегары шуруют лопатами так, что яйца у них вспотели, распаляя огонь своего бессилия. Винты запутались в неводах неврастении. И Большой Белый Кит — блестка в черных глубинах, но быстро всплывает, поставив целью прошить насквозь днище корабля, такое широкое, что невозможно промахнуться. Посудина обречена, я оплакиваю ее. Меня также тошнит от отвращения. Первая, пли! Вторая, пли! Ба-бах! Мама опрокидывается с рваной дырой в корпусе, но совсем не та дыра, о которой ты думаешь. На дно пошла, носом вперед, как подобает ревностному последователю какой-нибудь идеи, ее огромная корма взмывает к небу. Хлюп! Хлюп! С головою на дно! А теперь из подводного мира снова в космос. Твой Рыжий Ястреб, этот лесной Марс, появился только что из дверей таверны. И Лускус, одноглазый Юпитер, верховный покровитель искусства — прошу прощения, что мешаю в кучу скандинавские и древнеримские мифы, — выступает в окружении целой свиты своих приверженцев.

Экскреция как горькая сторона героизма

Лускус говорит фидеорепортерам:

— Смысл моего высказывания в том, что Виннеган, как и всякий художник, будь он гений или посредственность, создает искусство, которое складывается, во-первых, из секреции, процесса очень секретного, и, во-вторых, из экскреции. Экскреция понимается в первоначальном значении слова: отсеивание через испражнение. Творческая экскреция, или совокупное испражнение. Я предвижу, что мои уважаемые коллеги будут иронизировать по поводу данных аналогий, поэтому я пользуюсь этим моментом, чтобы вызвать их на дискуссию по фидео в тот день и час, которые их устраивают. Героизм состоит в смелости художника, который выставляет свои внутренние процессы на широкую публику. То, что у героизма присутствует горькая сторона, исходит из следующего факта: художника могут отвергнуть или не понять его современники. И не забывайте о той ужасной борьбе, которая ведется в сердце художника против разрозненных или хаотически разбросанных элементов, зачастую противоречивых, которые он должен совокупить и затем создать из них нечто уникально-целостное. Отсюда мое определение «совокупное испражнение».

Репортер фидео:

— Должны ли мы понимать так: все вокруг — большая куча дерьма, но искусство подобно морской стихии, которая перемалывает его на нечто блестящее, искрящееся?

— Не совсем так. Но близко к истине. Я обещаю развить предложенную тему и остановиться на деталях в другой раз. В настоящую минуту я хотел бы продолжить о Виннегане. Факт, что малые таланты показывают нам только поверхность вещей; они — фотографы. А великий мастер отражает внутренний мир предметов и живых существ. Однако Виннеган — первый художник, сумевший отразить более одного внутреннего уровня в единичном произведении искусства. Изобретенная им техника многослойного альторельефа позволяет эпифанизировать — то есть выявлять сокровенное слой за слоем.

Громкий возглас Прималукса Рускинсона:

— Великий Специалист по снятию капустных листьев с кочана!

Лускус — невозмутимо, после того как утихли насмешки:

— В каком-то смысле неплохо подмечено. Великое искусство, как некоторые овощи, лук например, заставляют нас плакать. Однако свечение, исходящее от полотен Виннегана, — это не просто отражение; свет всасывается, переваривается и затем излучается раздробленными частицами. Каждый прямолинейный луч делает видимыми не разные грани одной и той же фигуры в глубине полотна, но выявляет целостные фигуры. Целые миры, я бы сказал. Я называю это Пеллусидарным Прорывом. Пеллусидар — пустая внутренность нашей планеты, как ее изобразил в двадцатом веке ныне забытый автор романтических фантазий Эдгар Райс Барроуз, создатель бессмертного Тарзана.

Рускинсон издает стон, к нему снова подкатывается обморок.

— Пеллусидар! Прозрачный, от латинского «сверкать»! Лускус, вы — негодяй, разрываете древние могильники для своих дурацких каламбуров!

— Герой Барроуза проник в глубь Земли и обнаружил под ее корой иной мир. Который оказался в некотором смысле противоположностью внешнего мира: где на поверхности океаны, там материки, и наоборот. Подобным же образом Виннеган открыл внутренний мир, подлинное лицо того общепринятого образа, который рисуется при упоминании Рядового Гражданина. И точно как герой Барроуза, он вернулся к нам с ошеломляющим рассказом о своем рискованном исследовании душевных глубин. Выдуманный герой увидел, что Пеллусидар населен людьми каменного века и динозаврами, и точно так же мир Виннегана, хотя он, с одной стороны, абсолютно современен, с другой стороны, архаичен. Ужасно первобытен. Однако при высвечивании этого подземья обнаруживается непроницаемое, источающее зло пятнышко черноты, ему соответствует в Пеллусидаре крошечная неподвижная луна, отбрасывающая застывшую мрачную тень. Итак, я имею в виду именно то, что «пеллусидность», понимаемая как прозрачность, является частью «Пеллусидара». Однако слово «пеллусидный» определяется как «отражающий свет равномерно всеми гранями» или «пропускающий свет с минимальным рассеиванием или искажением». Полотна Виннегана обладают прямо противоположным свойством. Но сквозь изломанный, перекрученный свет проницательному глазу видно первозданное прозрачное сияние, ровное и устойчивое. Это тот свет, который я имел в виду в моей предыдущей лекции о полярном медведе и «Эпохе Зацикленного человека». Внимательно, пристально вглядевшись, наблюдатель может обнаружить его, даже почувствовать — фотонный пульс, биение жизни виннегановского мира.

Рускинсон на грани обморока. Видя улыбку Лускуса, его черный монокль, так и рисуешь мысленно образ пирата, который только что захватил испанский галеон, груженный золотом.

Старик, глядя все так же в перископ, говорит:

— А вон Мариам ибн-Юсуф, египетская дикарка, о которой ты мне рассказывал. Плывет, как Сатурн, с отчужденным царским, холодным видом, несет на голове одну из этих шляпок, от которых обезумели модницы: здесь подвешено, здесь закручивается, тут все цвета радуги. Кольца Сатурна? Или нимб?

— Она прекрасна, она была бы чудесной матерью моих детей, — говорит Чиб.

— Аравийская цыпа. У твоего Сатурна две луны — мать и тетка. Дуэньи! Ты говоришь, стала бы доброй матерью? Превосходной женой? Она умна?

— Не уступает умом Бенедиктине.

— Тогда дерьмо. Как и где ты их находишь? Ты уверен, что влюблен в нее? За последние полгода ты влюблялся в двадцать женщин.

— Я люблю ее. Это настоящее.

— До тех пор, пока не встретил следующую. Разве ты можешь любить что-то, кроме своих картин? Бенедиктина собирается сделать аборт, верно?

— Да, если я не сумею отговорить ее, — отвечает Чиб. — Если честно, я больше не испытываю к ней ничего, даже малейшей симпатии. Но она вынашивает моего ребенка.

— Дай-ка я взгляну на твой лобок. Нет, ты все-таки самец. А то я усомнился на секунду, уж так ты раскудахтался по поводу ребенка.

— Ребенок — это чудо, способное поколебать секстильоны неверных.

— Даже и не знаю, что можно возразить. Но разве ты не в курсе, что дядя Сэм прожужжал нам все уши, ведя пропаганду за снижение рождаемости. Ты как с неба только что свалился.

— Дед, мне пора идти.

Чиб целует Старика и возвращается в свою комнату, чтобы закончить последнюю картину. Дверь по-прежнему отказывается узнавать его, и Чиб звонит в госоргановскую мастерскую, где ему отвечают, что все специалисты на Фестивале народного творчества. Он покидает дом в полном бешенстве. Флаги пузырятся, воздушные шарики трепыхаются под напором искусственного ветра, усиленного по случаю праздника, а около озера играет оркестр.

Старик наблюдает в перископ за удаляющимся Чибом.

— Бедный малый! Его боль становится моей болью. Он хочет ребенка, и у него внутри сердце разрывается, потому что бедняжка Бенедиктина собирается сделать аборт. Отчасти его страдание вызвано тем, что он, сам того не сознавая, ставит себя на место обреченного младенца. Его собственная мать делала бесконечные — ну, скажем, многочисленные аборты. Только благодаря Божьему провидению он не стал одним из тех выкидышей, частицей небытия. Он хочет, чтобы этому ребенку тоже повезло. Но что он может сделать? Ничего. Есть еще одно чувство, его разделяют вместе с ним очень многие в этом мире. Он сознает, что запутался в жизни или что-то ее искорежило. Каждый думающий человек сознает это. Даже самоуверенные мещане и пустоголовые болваны понимают это подсознательно. Но ребенок, это прелестное создание, эта чистая незапятнанная душа, неоперившийся ангел, несет в себе новую надежду. Возможно, он не запутается. Возможно, он вырастет и станет физически здоровым, уверенным, разумным, добродушным, щедрым, любящим мужчиной или женщиной. Он не будет похож на меня или соседа за стеной — обещает себе гордый, но испытывающий тревогу родитель. Чиб думает именно так и клянется себе, что его ребенок будет другим. Но как и все остальные, он обманывается. У ребенка одна мать и один отец, но миллиарды тетушек и дядюшек. Не только те, кто приходятся ему современниками, но и мертвые тоже. Даже если бы Чиб скрылся в пустыню и воспитал ребенка сам, он передал бы ему свои неосознанные предрассудки. Ребенок вырастет с убеждениями и взглядами, о которых отец даже не подозревал. Более того, выросший в изоляции ребенок превратится в поистине диковинное человеческое существо. А если Чиб станет воспитывать ребенка в нашем обществе, тот неизбежно воспримет по меньшей мере какую-то часть убеждений и взглядов своих ровесников, учителей и… устанешь всех перечислять. Так что забудь об этом, Чиб, тебе не сотворить нового Адама из своего удивительного ребенка со всеми его скрытыми талантами и задатками. Если он вырастет, сохранив хотя бы наполовину здравый ум, это произойдет потому, что ты вложил в него любовь и воспитание, ему повезло с людьми и средой, в которой он рос, а также ему выпало счастье получить в наследство правильное сочетание генов. Это означает, что сейчас участь твоего сына или дочери — бороться за себя и любить.

Что для одного кошмарный сон, то для другого — блаженные грёзы

Говорит Старик:

— Я беседовал с Данте Алигьери буквально на днях, и он рассказал мне, что шестнадцатый век был сущим адом с его глупостью, жестокостью, извращенностью, безбожием и откровенным насилием. Посетив девятнадцатый век, он забормотал что-то невнятное, тщетно подыскивая подходящие обличительные определения. Что до нашей эпохи, то в результате визита у него так подскочило давление, что мне пришлось сунуть ему таблетку успокоительного и отправить обратно с помощью машины времени в сопровождении медсестры. Она была очень похожа на Беатриче, так что, наверное, послужила для него самым лучшим лекарством — кто знает.

Старик хихикает, вспомнив, как Чиб, когда был мальчиком, воспринимал все за чистую правду, когда дед описывал ему своих гостей из прошлого, таких выдающихся людей, как Навуходоносор — царь пожирателей травы; Самсон — обрушиватель храмов бронзового века и бич филистимлян; Моисей, который украл бога у своего тестя в Кените и всю жизнь боролся против обрезания; Будда — самый первый битник; Сизиф-не-липнет-мох, взявший отпуск от катания своего камня; Андрокл и его приятель Трусливый Лев из страны Оз; барон фон Рихтхофен, Красный рыцарь Германии; Беовульф; Аль Капоне; Гайавата; Иван Грозный и сотни других.

Наступил момент, когда Старик встревожился, решив, что Чиб путает вымысел с реальностью. Ему очень не хотелось признаваться мальчику, что он сочинил все эти удивительные рассказы главным образом для того, чтобы познакомить его с историей. Это было все равно что сказать мальчику: на свете нет никакого Деда Мороза.

Но потом, разоблачая себя неохотно перед внуком, он вдруг заметил едва скрываемую насмешливую улыбку на его лице и понял, что наступила очередь Чиба поморочить голову своему деду. Чиб с самого начала воспринимал все как сказку, или же с течением времени докопался до сути и не был потрясен своим открытием. Итак, оба посмеялись вволю, и Старик еще не раз рассказывал внуку о своих гостях.

— Машины времени не существует, — говорит Старик. — Нравится тебе или не нравится, Чиви — охотник за горностаевой белизной, а придется жить в этом, твоем времени.

Машины делают свою работу на коммунальных установках в тишине, нарушаемой лишь пощелкиванием электронных надсмотрщиков. Огромные трубы на дне океана всасывают воду и донный ил, другие трубы перекачивают их автоматически на десять производственных горизонтов Лос-Анджелеса. Там неорганические вещества становятся энергией, которая затем становится основой пищевых продуктов, напитков, лекарств, предметов материальной культуры. Сельское хозяйство и скотоводство почти отсутствуют за пределами городских стен, но это ни в коей мере не приводит к недостатку продуктов. Искусственное, но абсолютно точное копирование органического состава, так что какая нам разница?

Больше нет ни голода, ни нужды, разве только среди добровольных изгнанников, что бродят в лесах. Продукты и товары доставляются в Пандоры и выдаются всем обладателям пурпурной карточки. Пурпурная карточка. Эвфемизм, изобретенный газетчиками и фидеорепортерами, в нем улавливается отблеск царской мантии и божественного права. Права, дарованного уже только за сам факт твоего рождения.

С точки зрения других эпох наше время показалось бы бредовым кошмаром; тем не менее у нас есть преимущества, им неведомые. Чтобы население не превратилось в текучую, ни к чему не привязанную массу, огромное жилое образование разбито на небольшие общины. Человек может всю свою жизнь прожить в одном месте, не чувствуя необходимости куда-то идти для того, чтобы доставать себе что-то необходимое. Это сопровождается неким провинциализмом, присущим малым городам, узкими патриотическими настроениями, враждебностью ко всему чужому. Отсюда кровавые стычки между бандами подростков из разных городов. Отсюда бесконечные ядовитые сплетни. И настойчивое навязывание всем окружающим местных нравов.

В то же самое время житель маленького города имеет фидеовизор, который дает ему возможность наблюдать события в любой части земного шара. Вперемешку с ерундой и пропагандой, которая, по мнению правительства, служит на пользу людям, в его распоряжении бесконечное количество первоклассных программ. Человек может повысить свое образование до уровня доктора философии, не высовывая носа из дома.

Наступило второе Возрождение, расцвет искусств сравним с Афинами при правлении Перикла, с городами-государствами Италии во времена Микеланджело, с шекспировской Англией. Парадокс. Безграмотных больше, чем в любой другой отрезок мировой истории. Но также больше и образованных. Число говорящих на классической латыни превышает всех, кто говорил на ней при Цезаре. Древо эстетики приносит сказочные плоды. И сказочные результаты.

Чтобы разбавить как-то провинциализм и снизить до минимума угрозу международных войн, мы разработали политику хомогенизации. Добровольный обмен некоторой части населения одной нации с другой нацией. Заложники мира и братской любви. Есть граждане, которым не удается протянуть на одну пурпурную карточку, или же они думают, что им станет лучше жить где-то в другом месте, таких склоняют к эмиграции, прибегая к денежному подкупу.

Золотой век в одном отношении, кошмарный сон — в другом. Так что ничего нового не усматривается в современном мире. Он всегда был таким, в любую эпоху. На наш век выпали перенаселенность и автоматизация. Как иначе можно было решить все проблемы? Снова и снова, как и в предыдущих случаях, мы возвращаемся к Буриданову ослу (в действительности осел был собакой). Он умирает с голоду, потому что не может решить, какую гору еды — из двух одинаковых — ему съесть!

История — pons asinorum, ослиный мозг из евклидовой геометрии, где люди в качестве ослов на мосту времени.

Нет, эти два сравнения несправедливы и неверны. Нам предлагается лошадь — любая, на выбор, но единственное, что есть в наличии, — это мерин в ближайшем стойле. Дух времени отбывает сегодня вечером, и к черту опоздавших!

Составители программы Тройной Революции в середине двадцатого века оказались в чем-то точны со своими прогнозами. Но они не сумели предвидеть, в какой степени увеличение досуга скажется на Рядовом Гражданине. Они утверждали, что в каждом человеке заложены равные возможности развивать творческие наклонности, что каждый способен заняться искусством, ремеслами, любимыми делами или же образованием ради образования. Они отказывались признать факт «неравенства»: что только около десяти процентов населения — если не меньше — по природе свой способны производить что-то стоящее или хотя бы отдаленно напоминающее искусство. Коллекционирование марок, вышивание гладью и растянутый на всю жизнь учебный процесс быстро приедаются, так что давай опять пить, пялиться в фидеоящик и прелюбодействовать.

Теряя уважение к самому себе, отец семейства сбивается на свободный полет, становится кочевником в прериях секса. Мать, с заглавной «М», превращается в главенствующую фигуру в семье. Бывает, что и она резвится на стороне; но она заботится о ребятишках, она почти всегда на глазах. Таким образом, видя, что «отец» пишется со строчной буквы, что он — фигура слабая, его нет или он ко всему безразличен, дети зачастую становятся гомосексуалистами полностью или частично. Страна чудес — это также рай голубых вожделений.

Некоторые особенности нашего времени можно было предсказать. Одна из них — сексуальная распущенность, хотя никто не мог предвидеть, насколько далеко она распространится. Никто не мог знать заранее о появлении секты панаморитов, хотя Америка и порождала то и дело культы на грани безумия, как лягушка плодит головастиков. Вчерашний маньяк завтра уже мессия; подобным образом Шелти со своими апостолами пережил многолетние гонения и сегодня его заповеди укоренились в нашей культуре.

Старик снова ловит Чиба в сетку визирных нитей перископа.

— Вот он шагает, мой прекрасный внук, неся дары данайцам. Пока что моему Геркулесу не удалось расчистить авгиевы конюшни своей души. Тем не менее он, возможно, доберется, спотыкаясь, до успеха, наш кутежный Аполлон, наш Поверженный Эдип. Ему повезло больше, чем основной массе его современников. У него был конкретный отец, пусть и удалившийся в тень, есть также выживший из ума дед, скрывающийся от так называемого правосудия. Он получил любовь, воспитание и превосходное образование в этой вот звездной палате. К счастью, у него хорошая профессия.

Но Мама тратит уж очень много, она также пристрастилась к азартным играм, из-за этого порочного увлечения она теряет часть своего гарантированного дохода. Я считаюсь мертвым, так что ничего не получаю по пурпурной карточке. Чиб вынужден выкручиваться за нас обоих, продавая или обменивая свои картины. Лускус помог ему, создав рекламу, но в любой момент Лускус может повернуть против него. Денег от продажи картин все равно не хватает. В конце концов, деньги не составляют основы нашей экономики; они — скудное вспоможение. Чибу необходима эта премия, но он получит ее, только если отдастся Лускусу.

Нельзя сказать, что Чиб отвергает сексуальную связь между двумя мужчинами. Как и большинство его сверстников, он допускает любовь как с женщиной, так и с мужчиной. Мне кажется, что они с Омаром Руником время от времени навещают друг друга в постели. Почему бы и нет? Они любят друг друга. Но Чиб отвергает Лускуса, делает это из принципа. Он не станет ложиться под кого-то ради своей карьеры. Более того, для Чиба имеет большое значение та точка зрения, которая глубоко укоренилась в нашем обществе. Он считает, что гомосексуальная связь без принуждения — явление естественное, но гомосексуализм по принуждению — это уже педерастия, если воспользоваться устаревшей терминологией. Есть ли, нет ли оснований для подобного разграничения, но Чиб его делает.

Итак, Чиб, возможно, отправится в Египет. Но что тогда будет со мной?

Не думай о своей матери и обо мне, Чиб. Что бы ни случилось. Не поддавайся Лускусу. Помни последние слова Синглтона, директора Управления по переселению и приспособлению к новым условиям, он пустил себе пулю в лоб, потому что не смог приспособиться к изменениям вокруг, он сказал перед смертью: «Как с этим быть: ты завоюешь весь мир, но для этого подставишь кому-то свой зад?»

В этот момент Старик замечает, что его внук, который до этого шел, как будто чем-то придавленный, внезапно расправил плечи. Он видит, как Чиб переходит на танцующую походку, делая несколько импровизированных шаркающих па, после чего кружится несколько раз подряд. Ясно, что при этом он улюлюкает. Пешеходы вокруг него улыбаются.

Старик издает стон, затем смеется:

— О Боже, эта жеребячья энергия юности, непредсказуемый сдвиг спектра от черной тоски до ярко-красной радости! Танцуй, Чиб, танцуй до потери сознания! Будь счастлив, пусть это всего лишь на минуту! Ты еще молод, у тебя в груди бьет неистощимым ключом надежда! Танцуй, Чиб, танцуй!

Он смеется и смахивает слезу.

«Сексуальные последствия быстрой атаки лёгкой кавалерии» -

это настолько занимательная книга, что доктор Йесперсен Джойс Батименс, психолингвист федерального Управления перегруппировки и взаимных сношений не хотел бы прерывать чтение. Но дела зовут.

— Пук редисок не обязательно ассоциировать с кружком красных террористов, — наговаривает он в диктофон. — Юные Редисы назвали так свою группу потому, что редиска имеет корень — радикал, следовательно, она радикальна. Затем, обыгрываются слова «корень» и «кореш», жаргонное определение близкого закадычного друга и, возможно, «ремиз» и «релиз». И, вне сомнений, «рудикал» — диалектное, распространенное только в Беверли Хиллз название для отталкивающих, неуправляемых, неприятных в общении личностей. Все же Юные Редисы не принадлежат к тем силам, которые я назвал бы Левым Крылом; они представляют собой нынешнее недовольство Жизнью-в-целом, но не выдвигают никаких коренных предложений по перестройке. Они поднимают крик против современного состояния вещей, подобно обезьянам на дереве, но их критика никогда не несет в себе конструктивных идей. Они хотят все разрушить, совсем не задумываясь о том, что надо делать после разрушения.

В двух словах, они отражают ворчание и брюзжание среднего мещанина, с той лишь разницей, что высказываются более членораздельно. В Лос-Анджелесе тысячи группировок, похожих на них, а во всем мире их, возможно, миллионы. В детстве они вели нормальную жизнь. Фактически все они родились и выросли в том же самом насесте, это одна из причин, почему их отобрали для данного исследования. Чем и кем стали десять таких творческих людей, взращенных в семи домах района 69–14, примерно одинакового возраста, живших практически бок о бок друг с другом, так как их отдавали в игровой загон на вершине опоры и каждая мать по очереди присматривала за ними, пока остальные занимались тем, что им было нужно, и… О чем я?

Ах да, они жили нормальной жизнью, ходили вместе в одну школу, развлекались, предавались обычным сексуальным играм в своей среде, вступали в молодежные банды и вели довольно кровопролитные войны с бандой соседнего гнездовья и ребятами с Западной окраины. Однако в каждом проявлялась острая интеллектуальная пытливость и каждый стал заниматься художественным творчеством.

Высказывалось предположение, которое может оказаться правдой, что известная нам загадочная личность Рейли Ренессанс был отцом всех десяти. Факт допустимый, но требующий доказательств. Рейли Ренессанс одно время проживал в доме госпожи Виннеган и, похоже, развил невероятно кипучую деятельность в этом насесте, да в целом в Беверли Хиллз. Откуда появился этот человек, кем он был и куда исчез, остается загадкой, несмотря на усиленные поиски различных органов. У него не было удостоверения личности или какого другого документа, тем не менее его никто не трогал долгое время. Похоже, у него был какой-то материал на начальника местной полиции и, возможно, на некоторых служащих в представительстве Федерального правительства в Беверли Хиллз.

Он жил два года у госпожи Виннеган, затем исчез из вида. Прошел слух, что он покинул Лос-Анджелес, чтобы вступить в племя белых новоамериндов, которых тогда называли индейцами-семянолами.

Однако вернемся к Юным (перегласовка с Юнгом?) Редисам. Они восстают против Верховного Идола — против дяди Сэма, которого они ненавидят, но и любят. Словосочетание «дядя Сэм», конечно же, связывается в их подсознании с шотландским словом примерно такого же звучания, обозначающим незнакомую, странную, жуткую личность; это указывает на то, что их собственные отцы были людьми со стороны. Все исследуемые живут в семьях, где отца нет или же он — слабое существо; явление, к сожалению, распространенное в нашей цивилизации.

Я никогда не видел своего отца… Туни, сотри последнюю фразу, она к делу не относится. То же самое шотландское слово, похожее на «дядю», имеет второе значение: «новость», «известие», это указывает на то, что несчастные молодые люди страстно надеются получить известие о возвращении своего отца и, возможно, верят втайне в примирение с дядей Сэмом, то есть со своими отцами.

Дядя Сэм. Сэм — сокращенно от имени Самуэль, от древнееврейского Шему'эль, что означает «Имя Божье». Все Редисы — атеисты, хотя некоторые, прежде всего Омар Руник и Чибиабос Виннеган, получили в детстве религиозное воспитание (первый — панаморитское, второй — римско-католическое).

Бунт молодого Виннегана против Бога и против католической церкви, несомненно, усугубился в связи со следующим фактом: когда у него был хронический запор, мать принуждала его пить слабительное, чтобы вызвать катарсис — очищение желудка. Вероятно, его также злило, что приходится заучивать катехизис в то время, как ему хотелось играть. Также имел место знаменательный эпизод, оставивший глубокий шрам в его памяти, — это когда ребенка заставили глотать катетер. (Нежелание испражняться, характерное для детского возраста, будет подвергнуто анализу в следующем докладе.)

Дядя Сэм, Фигура Отца. Фигура звучит настолько очевидной игрой слов, что я не стану утруждать себя демонстрацией очевидного. Сюда, наверно, можно отнести и «фигу» в ее фигуральном значении: фига вам! — посмотрите «Ад» Данте, то место, где какой-то итальянец или кто иной, находясь в преисподней, говорит: «Фиг тебе, Боже!» — кусая при этом большой палец, что являлось в старину вызывающим, неуважительным жестом. Хм? Кусать большой палец — характерная черта младенческого возраста?

Сэм также представляет собой многослойный каламбур из фонетически, орфографически и полусемантически связанных слов. Важно отметить, что молодой Виннеган не терпит, когда его называют «дорогой», он утверждает: мать так часто называла его дорогим, что его тошнит от этого слова. Однако Чиб улавливает здесь гораздо более глубокий смысл. Например, есть такой олень в Азии — самбар, у него на рогах по три разветвления. (Обратите внимание на созвучие: сэм — сам.) Очевидно, три ветви символизируют для Чиба программу Тройной революции, историческую точку отсчета — начало нашей эпохи, которую Чиб так ненавидит, по его утверждению. Три точки также связываются исконно со Святой Троицей, по поводу которой Юные Редисы часто богохульствуют.

Мне следовало бы отметить, что этим данная группировка отличается от других, которые я изучал. Все остальные высказывали богохульные мысли довольно редко и в умеренной форме, что согласуется с умеренным, поистине бесцветным религиозным духом, преобладающим в наши дни. Ярые богохульники процветают, только когда процветают ярые церковники.

«Сэм» также перекликается с «семьей», что указывает на подсознательное стремление Редисов следовать общепринятой морали.

Существует догадка, которая, однако, сможет оказаться сильной натяжкой, будто «Сэм» соответствует «самеху» — пятнадцатой букве древнееврейского алфавита. (Сэм! Эх!?) В старом варианте английского алфавита, который Юные Редисы учили в детстве, пятнадцатой буквой стояло «О». В сравнительной таблице моего словаря (это новое, сто двадцать восьмое издание Вебстера для университетов) латинское «О» помещается на той же строке, что и буква Пап арабского алфавита. Рядом стоит древнееврейская Мам. Итак, мы прослеживаем двойную связь с отсутствующим, но желанным отцом (Пап) и сверхдовлеющей матерью (Мам).

Я не нахожу применения древнегреческому Омикрону из того же горизонтального ряда. Но дайте срок; требуется провести тщательный анализ.

Омикрон. Маленькое «о»! Строчной Омикрон имеет форму яйца. Маленькое яйцо есть оплодотворенная сперма их отца? Матка? Основная форма современной архитектуры?

Сэм Хенна — устаревший эвфемизм для «геенны». Дядя Сэм — это Сэм Хенна в качестве отца? Давай лучше сотрем это место, Туни. Возможно, наши высокообразованные юноши сталкивались с этой вышедшей из употребления фразой, но это невозможно проверить. Я бы не хотел выступать с догадками, которые могли бы выставить меня в смешном свете.

Идем дальше. Сэмисен. Японский музыкальный инструмент с тремя струнами. Снова программа Тройной революции и Святая Троица. Троица? Отец, Сын и Святой Дух. Мать — абсолютно презренная фигура, она, так сказать, Смятый Пух? Может, и так. Убери это, Туни.

Сэмисен. Сын Сэма? Что приводит нас, естественно, к Самсону, обрушившему храм филистимлян на себя и их головы. Наши парни высказываются за то, чтобы совершить нечто подобное. Хм? Вспоминаю самого себя в их возрасте, до того, как я возмужал. Вычеркни последнюю фразу, Туни.

Самовар. Данное русское изобретение предназначено для кипячения воды. Вне всяких сомнений, Юные Редисы кипят от революционного задора. Однако в глубине своих обеспокоенных душ они сознают, что дядя Сэм для них — вечнолюбящий Отец-Мать, в его сердце главная забота — о своих детях. Но они заставляют себя ненавидеть его, следовательно, они само-варятся.

Самоцвет или полудрагоценный камень. Среди многих оттенков преобладают самоцветы желтовато-розового, бледно-красного цвета, близкого к редису; по крайней мере, у них в подсознании возникает такая аналогия. Самоцвет соответствует Юному Редису; им кажется, что их подвергают шлифовке на наждачном круге современного общества.

Туни, как тебе нравится эта зонко такрученная… тонко закрученная фраза, я хотел сказать. Прогони всю запись, отредактируй, как полагается, подчисти, где надо, и передай боссу, сам знаешь. Мне пора идти. Опаздываю к маме на обед; она сильно огорчается, если я опаздываю хоть на секунду.

Ах, постскриптум! Я советую агентам организовать более тщательное наблюдение за Виннеганом. Его друзья выпускают пар душевных терзаний через разговоры и пьянку, а он вдруг изменил стиль поведения. У него случаются долгие периоды молчания, он бросил курение, выпивку и секс.

Часть вторая

И в торгашестве присутствует оттенок благородства

И в торгашестве присутствует оттенок благородства даже в наши дни. Те, наверху, не высказываются официально против частных питейных заведений, если граждане, ими владеющие, приобрели разрешение на продажу спиртного, сдали все необходимые экзамены, оплатили все пошлины и дали взятку местным властям и начальнику полиции. Поскольку подобные заведения законом не предусмотрены и нет возможности снять в аренду большие помещения, таверны такого типа открываются прямо на дому у владельца.

Чиб предпочитает «Мою Вселенную», отчасти потому, что ее владелец действует подпольно. Дионисий Гобринус, не в силах прорубиться сквозь препоны, поборы, колючую проволоку и мини-ловушки бюрократического делопроизводства, оставил попытки получить официальное разрешение.

Не таясь, он пишет краской название своего заведения поверх математических формул, которые некогда украшали фасад дома. (Бывший профессор математики местного университета Аль-Хваризми Декарт-Лобачевский, он оставил кафедру и еще раз поменял имя.) Атрий и несколько спален были переоборудованы под питейные и увеселительные помещения. Таверну не посещают египтяне, вероятно по причине своей обостренной чувствительности к цветастым выражениям, оставленным внутри на стенах завсегдатаями.

ВАЛИ, АЛИ!

МАГОМЕТ БЫЛ СЫНОМ ДЕВСТВЕННОЙ СУКИ

СФИНКС — СКУНС

ПОМНИ КРАСНОЕ МОРЕ!

ВЕРБЛЮД — ФЕТИШ ПРОРОКА

Некоторые из тех, кто писал насмешки, — дети отцов, дедов и прадедов, которые сами были в прошлом мишенью для подобных оскорблений. Но их потомки основательно прижились в Беверли Хиллз, стали местными до мозга костей. Таково царство людей.

Гобринус, приземистый, квадратный, стоит за стойкой, которая тоже квадратная, как протест против овала. Над его головой надпись большими буквами:

ЧТО ОДНОМУ СЛАЩЕ МЕДА, ДРУГОМУ ГОРШЕ ОТРАВЫ

Гобринус много раз объяснял сей каламбур, но ему не всегда удавалось донести смысл до очередного слушателя. Достаточно будет сказать, что О'Трав был математиком и частотная дистрибуция О'Трава очень близка аппроксимации к биномной дистрибуции, когда количество проб увеличивается и вероятность успеха в одной пробе мала.

Если посетитель напивается до такой степени, что ему больше непозволительно наливать ни капли, Гобринус вышвыривает его из таверны с треском, яростными проклятиями и самыми плачевными последствиями для клиента, при этом хозяин выкрикивает:

— О'Трав! О'Трав!

Друзья Чиба — Юные Редисы, — сидя за шестиугольным столом, приветствуют художника, и их восклицания невольно повторяют выводы федерального психолингвиста о его поведении в последнее время:

— Чиб, затворник! Чивикает, как всегда. Выискивает себе чувику, ясное дело. Подыскивай скорей!

Мадам Трисмегиста, сидя у маленького столика, с прической в виде печати Соломона, приветствует его. Уже два года, как она жена Гобринуса, это рекордный срок: Гобринус знает, что она прирежет его, если он ее бросит. Он также верит, что она способна каким-то образом играть его судьбой с помощью карт, которыми она хорошо владеет. В эпоху всеобщего образования процветают гадалки и астрологи. По мере того, как наука прокладывает себе дорогу, невежество и предрассудки шмыгают вокруг, трусят по бокам, хватая науку за пятки большими черными зубами.

Сам Гобринус, имеющий докторскую степень, несущий светоч знаний (по крайней мере, до недавнего времени), не верит в Бога. Но он уверен, что звезды, смещаясь, выстраиваются в гибельный для него рисунок. Следуя странной логике, он думает, что карты его жены управляют звездами; ему невдомек, что гадание по картам и астрология не имеют между собой ничего общего.

Что можно ожидать от человека, который заявляет, что Вселенная несимметрична?

Чиб приветствует мадам Трисмегисту взмахом руки и направляется к другому столику. Там сидит

Типичная среднелетка

Бенедиктина Серинус Мельба. Высокая, изящная, у нее лемуровидные бедра, стройные ноги, но большие груди. Ее волосы, черные, как и зрачки, разделены посередине, приклеены к черепу с помощью аэрозольного лака и заплетены в две длинные косы. Они перекинуты вперед по обнаженным плечам и скреплены золотой брошью чуть ниже горла. От броши, имеющей форму музыкальной ноты, косы снова разделяются, каждая охватывает петлей левую и правую грудь. Вторая брошь скрепляет их, после чего они расходятся, обнимая все ее тело, встречаются снова на спине, где третья брошь, и возвращаются, чтобы переплестись на ее животе. Еще одна брошь поддерживает волосы, и дальше они ниспадают черным раздвоенным водопадом на перед колоколообразной юбки.

На ее лице — толстый слой зеленой, аквамариновой, бирюзовой косметики, приклеена также мушка изумрудного цвета. На теле желтый бюстгальтер с нарисованными розовыми сосками; кружевные банты, отделанные оборками, свисают с бюстгальтера. Ярко-зеленый полукорсет с красными розочками облегает талию. Поверх корсета, наполовину скрывая его, надета проволочная конструкция, обтянутая розовой стеганой материей с блестками. Конструкция имеет сзади удлинение, образующее усеченный фюзеляж в виде длинного птичьего хвоста, к которому прикреплены длинные желтые и ярко-красные искусственные перья.

Вздувается колоколом достигающая колен прозрачно-шелковая юбка. Она не скрывает пояс с резинками и полосатые желто-темно-зеленые трусики, белые бедра, одноцветно-черные чулки с зелеными стрелками в виде музыкальных нот. На ногах ярко-синие туфли на высоких каблуках бирюзового цвета.

Бенедиктина одета так для выступления на Фестивале народного творчества; недостает только шляпки, в которой она будет петь. Несмотря на все, она много раз высказывала, среди прочих претензий, обвинение в адрес Чиба, что тот вынудил ее оставить сцену, из-за чего она упустила свой шанс добиться громкой славы.

С нею пять девушек, им всем от шестнадцати до двадцати одного, они пьют по (сокращенное название попводяры).

— Бенни, надо бы поговорить наедине, — говорит Чиб.

— Зачем? — У нее прелестное контральто с гадкими интонациями — следствие дурного настроения.

— Ты пригласила меня сюда, чтобы разыграть сцену на публике? — спрашивает Чиб.

— Боже праведный, все сцены для публики и созданы! — кричит она пронзительно. — Послушайте его! Он хочет поговорить со мной наедине!

Он вдруг понимает, что она боится оказаться наедине с ним. Более того, она вообще не выносит одиночества. Теперь он знает, почему она всегда настаивала, чтобы дверь спальни оставалась открытой и пусть подруга Бела будет поблизости. В пределах слышимости. И видимости.

— Ты говорил, что только поласкаешь меня пальцем! — кричит она. И показывает на свой слегка округлившийся живот. — У меня будет ребенок! Грязная сладкоречивая скотина!

— Зачем ты врешь? — говорит Чиб. — В тот момент ты говорила, что тебе нравится, ты любила меня.

— Любила! Он говорит о любви! Откуда, к черту, я могу помнить, что я там говорила, ты так меня завел! И ведь я не говорила, чтобы ты засовывал его в меня! Я не могла такого сказать, не могла! И вообще, что ты со мной сделал! Так сделал, что я целую неделю едва ноги переставляла, скотина! Боже мой!

Чиб вспотел. За исключением бетховенской «Пасторали», льющейся из фидео, в комнате царит тишина. Его друзья ухмыляются. Гобринус, отвернувшись, пьет виски. Мадам Трисмегиста тасует карты и портит воздух, испуская из себя адскую смесь пива и лука. Подруги Бенедиктины разглядывают свои длинные, как у китайского мандарина, ярко наманикюренные ногти или едят глазами Чиба. Они разделяют ее негодование и обиды, и она отвечает им тем же.

— Я не могу глотать эти таблетки! Меня выворачивает после них, и дергается глаз, и месячные начинаются не вовремя. И ты знаешь об этом! Я не выношу, что в матке у меня что-то постороннее! И вообще, ты наврал мне! Ты говорил, что принял таблетку!

Чиб видит, что она противоречит сама себе, но нет смысла отыскивать какую-то логику. Она в неистовстве, потому что беременна; ей не хочется всех тех неудобств, связанных с абортом, и она жаждет отомстить ему.

Но каким образом, — ломает голову Чиб, — как же она смогла забеременеть в ту ночь? Ни одна женщина, даже самая плодовитая, не смогла бы зачать тогда. Должно быть, ее трахнули до или после того. Однако она божится, что все произошло в ту ночь, в ту самую ночь, когда он был

Рыцарь пылающего пестика, или пена, пена на просторе

— Нет, нет! — кричит Бенедиктина.

— Почему? — спрашивает Чиб. — Я люблю тебя. Я хочу жениться на тебе.

Бенедиктина визжит пронзительно, и ее подруга Бела, там, за дверью, вскрикивает:

— В чем дело? Что случилось?

Бенедиктина не отвечает. Негодуя, сотрясаясь всем телом, словно в приступе лихорадки, она выпрыгивает из кровати, отпихнув Чиба. Она бежит к маленькой яйцевидной ванной, он бросается следом.

— Надеюсь, ты не собираешься сделать то, что, мне кажется…. — говорит он.

Бенедиктина стонет:

— Ты — мерзкий недоносок, сукин сын!

В ванной она тянет на себя панель в стене, и та превращается в полку. На ней, примагнитившись к полке донышками, стоит ряд баллончиков. Она хватает высокую, тонкую банку сперматоцида, садится на корточки и вставляет ее себе между ног. Она нажимает кнопку на донышке, и баллончик исторгает пену с шипением, которое не заглушается даже плотью, облегающей разбрызгиватель.

Чиб замирает остолбенело. Но через секунду он исторгает яростный рев.

Бенедиктина кричит:

— Не подходи ко мне, рудикал!

Со стороны спальни доносится робкий голос Белы:

— С тобой все в порядке, Бенни?

— Сейчас я приведу ее в порядок! — вопит Чиб.

Он делает прыжок и хватает с полки баночку с темпоксидным клеем. Бенедиктина пользуется им для закрепления парика на голове, он соединяет намертво любые материалы, и отклеить их можно только с помощью специального размягчающего препарата.

Бенедиктина и Бела вскрикивают одновременно, когда Чиб поднимает Бенедиктину и затем укладывает на пол. Она отбивается, но ему удается разбрызгать клей поверх баллончика со сперматоцидом, на кожу и волосы вокруг него.

— Что ты делаешь? — вопит она.

Он нажимает кнопку на дне баллончика до отказа и затем распыляет клей поверх донышка. Она продолжает бороться, и он прижимает ее руки крепко к телу, не дает ей перевернуться и таким образом сдвинуть баллончик внутрь или наружу. Чиб считает до тридцати про себя, даже для тридцати с чем-то для верности: пусть клей как следует схватится. Он отпускает Бенедиктину.

Шапка пены вздувается у нее в паху, пена стекает по ногам и разливается по полу. Жидкость в баллончике под огромным давлением, заключена в неразбирающуюся герметичную железную оболочку, и пена быстро растет, попав на открытый воздух.

Чиб забирает с полки баночку размягчителя, зажимает ее в руке, решив твердо, что она не сможет завладеть препаратом. Бенедиктина вскакивает на ноги и замахивается на него.

Чиб перехватывает ее руку, отталкивает Бенедиктину от себя, при этом он смеется, словно гиена, попавшая в камеру с веселящим газом. Поскользнувшись на полу, который залит пеной уже по щиколотку, Бенедиктина падает и выкатывается на ягодицах из спальни спиной вперед, царапая баллончиком пол.

Она поднимается на ноги и только теперь полностью осознает то, что сделал Чиб. Ее вопль взлетает под потолок, и туда же вверх подпрыгивает она, изгибаясь, как в танце, хватаясь за баллончик, ее вопли усиливаются с каждым рывком, который причиняет ей боль. Затем она поворачивается и бежит из комнаты, по крайней мере пытается бежать. Она едет, как на лыжах; у нее на пути Бела; они хватаются друг за друга и вместе выезжают из комнаты, делая пируэт в дверях. Пена завихряется, так что они обе кажутся Афродитами, которые рождаются из увенчанных пенистыми барашками волн Кипрейского моря.

Бенедиктина отпихивает от себя Белу, при этом лишившись нескольких клочков кожи, оставшихся на длинных, острых ногтях подруги. Бела летит стремительно обратно сквозь дверь к Чибу. Она похожа на конькобежца-новичка, который старается удержать равновесие. С равновесием не получается, она пролетает мимо Чиба на спине с поднятыми ногами, вопя.

Чиб скользит осторожно по полу голыми ногами, останавливается у кровати, чтобы забрать свою одежду, но ему приходит в голову, что будет разумнее сначала выйти наружу и уже там одеваться. Он добирается до круглого зала как раз в тот момент, когда Бенедиктина проползает на коленях мимо одной из колонн, что отделяют коридор от атрия. Ее родители, два бегемота средних лет, как сели, так и сидят на топчанке с пивными баночками в руках, у них широко раскрытые глаза, разинутые рты, их бьет дрожь.

Чиб даже не прощается с ними, уходя через зал. Но затем он видит экран фидео и догадывается, что ее родители переключили внешний прием на внутренний и подключились к комнате Бенедиктины. Отец с матерью наблюдали за дочерью и Чибом, и отец с его еще не совсем усохшим организмом был явно взбудоражен увиденной сценой, куда более пикантной, чем все то, что можно увидеть на внешних каналах.

— Вы подглядывали, негодяи! — взрывается Чиб.

Бенедиктина добралась до них и встала на ноги, она что-то лепечет, она всхлипывает, показывая на баллончик и затем тыкая пальцем в сторону Чиба. Услышав рев Чиба, родители отрывают свои зады от топчанки, словно два левиафана всплывают из глубины. Бенедиктина поворачивается и бросается бегом к нему, ее руки вытянуты вперед, пальцы с длинными ногтями скрючены, лицо — как у Медузы Горгоны. За спиной тянется пенный шлейф, она как разъяренная ведьма, а отец с матерью плывут следом по пенным волнам.

Чиб отталкивается руками от колонны, отскакивает, скользит в сторону; вопреки желанию, его разворачивает спиной вперед во время этого маневра. Но он сохраняет равновесие. Мама и папа уже свалились с таким грохотом, что даже дрогнули толстые стены дома. Они встают, вращая глазами, издавая мычание, словно гиппопотамы, вынырнувшие на поверхность. Они атакуют его, теперь каждый поотдельности, мама пронзительно кричит, ее лицо, хоть и заплывшее жиром, — точная копия дочкиного. Папа заходит с одной стороны, мама с другой стороны колонны. Бенедиктина огибает соседнюю колонну, придерживаясь за нее рукой, чтобы не поскользнуться и не упасть. Она между Чибом и наружной дверью.

Чиб врезается в стену коридора — на том отрезке, где нет пены. Бенедиктина бежит в его сторону. Он бросается с разгона на пол, перекатывается между двух колонн и вываливается в атрий.

Мама с папой сближаются по кривой, грозящей столкновением. Титаник встречается с айсбергом, и оба тут же тонут. Они скользят лицом и животом по полу навстречу Бенедиктине. Она подпрыгивает в воздух, забрызгивая их пеной, когда они проносятся под ней.

К этому времени все убеждаются, что правительство отвечает за свои слова, утверждая, что содержимое баллончика рассчитано на сорок тысяч доз, убийственных для спермы, или, другими словами, на сорок тысяч совокуплений. Пеной залит весь дом, она поднялась до щиколотки, в некоторых местах ты стоишь в ней по колено, она продолжает изливаться.

Бела теперь на спине, она въехала головой в мягкие складки топчанки на полу в атрии.

Чиб поднимается медленно, стоит пару секунд, озираясь, его колени согнуты, он готов прыжком уйти от опасности, но надеется, что ему не придется делать этого, потому что ноги тогда обязательно разъедутся под ним.

— Погоди-ка, сукин сын! — рычит папа. — Сейчас я убью тебя! Не позволю так обращаться с моей дочерью!

Чиб наблюдает, как тот переворачивается, словно кит в бурном море, стараясь стать на ноги. И снова валится с кряхтеньем, как будто пронзенный гарпуном. Мамины попытки встать столь же безуспешны.

Видя, что никто ему не препятствует — Бенедиктина куда-то исчезла, — Чиб катится, словно лыжник, через атрий, пока не достигает чистого пола около выхода. Перекинув одежду через руку и продолжая сжимать баночку с размягчителем, он вышагивает гордо к двери.

В этот момент Бенедиктина окликает его по имени. Он оборачивается и видит, как она катится к нему из кухни. У нее в руке высокий стакан. Он недоумевает: что она намерена делать со стаканом? Конечно же, это не радушное приглашение выпить.

Затем она вылетает на сухой участок пола и, вскрикнув, валится вперед. Все же она успевает выплеснуть содержимое стакана, и очень точно.

Чиб вскрикивает, почувствовав на коже крутой кипяток, — боль такая, будто ему сделали обрезание без наркоза.

Бенедиктина, лежа на полу, смеется. Чиб скачет по комнате и вопит, выронив одежду и банку, он хватается рукой за обожженные места. Ему удается совладать с собой; он прекращает прыжки и гримасы, хватает Бенедиктину за правую руку и выволакивает ее из дома. В этот вечер на улицах Беверли Хиллз довольно много людей, они увязываются за странной парой. Чиб останавливается, только когда добирается до озера, там он входит в воду, чтобы остудить ожоги, Бенедиктина с ним.

У толпы есть потом о чем посплетничать — после того, как Бенедиктина и Чиб выбираются из озера и бегут домой. В толпе переговариваются и смеются довольно долгое время, тогда как работники очистной службы собирают пену с улиц и поверхности озера.

— У меня так все болело, я не могла ходить целый месяц! — визжит Бенедиктина.

— Ты сама напросилась на это, — говорит Чиб. — Теперь не надо жаловаться. Ты сказала, что хочешь ребенка от меня, и говорила таким тоном, что можно было поверить.

— Наверно, у меня в голове в тот момент помутилось! — говорит Бенедиктина. — Нет, неправда, я никогда не говорила ничего подобного! Ты врал мне! Ты силой взял меня!

— Я никогда и никого не брал силой, — говорит Чиб. — И ты знаешь это. Хватит скулить. Ты свободная личность, и ты согласилась добровольно. У тебя была свобода выбора.

Поэт Омар Руник встает со стула. Это высокий, худой парень с бронзовой кожей, орлиным носом и очень толстыми красными губами. Его курчавым, сильно отросшим волосам придана форма «Пекуода», того легендарного корабля, который нес на себе сумасшедшего капитана Ахаба, и его сумасшедший экипаж, и Ишмаэля, единственного, кто спасся вслед белому киту. В прическе переданы и бушприт, и корпус, и три мачты, и реи, и даже лодка на шлюпбалках.

Омар Руник хлопает в ладоши и кричит:

— Браво! Настоящий философ! Итак, свобода выбора; свобода познавать Вечные Истины, если таковые имеются, или же выбрать Смерть и Вечное Проклятие! Я пью за свободу выбора! Встать, Юные Редисы! Выпьем тост за нашего предводителя!

И вот начинается.

.

.

.

.

.

.

.

. . .

Сумасшедшая вечеринка

Мадам Трисмегиста зовет:

— Давай погадаю тебе, Чиб! Посмотрим, что предсказывают звезды через мои карты!

Он присаживается за ее столик, а его друзья подходят и становятся рядом.

— Итак, мадам, как мне выбраться из этих неурядиц?

Она тасует колоду и переворачивает верхнюю карту.

— Боже! Туз пик!

— Тебе предстоит долгая дорога!

— В Египет! — восклицает Руссо Рыжий Ястреб. — Нет, Чиб, не надо ездить туда! Лучше поехали со мной в прерии, где бродят бизоны и где…

Переворачивается еще одна карта.

— Вскоре тебе встретится прекрасная брюнетка.

— Чертова арабка! Только не это, Чиб, скажи, что это неправда!

— Вскоре тебя ожидают великие почести.

— Чиб получит премию!

— Если получу премию, мне не надо будет ехать в Египет, — говорит Чиб. — Мадам Трисмегиста, при всем уважении к вам, вы все врете.

— Прошу не издеваться, молодой человек. Я не вычислительная машина. Я настраиваюсь на частоту твоих душевных колебаний.

Щелк: еще одна карта.

— Большая опасность грозит тебе — и твоему телу, и твоей душе.

Чиб говорит:

— Я подвергаюсь ей по крайней мере раз в день.

Щелк.

— Близкий тебе человек умрет дважды.

Чиб бледнеет, потом овладевает собой и говорит:

— Трус умирает тысячу раз.

— Тебе предстоит путешествие во времени, ты вернешься в прошлое.

— Ну и ну! — говорит Рыжий Ястреб. — Этак вы превзойдете саму себя, мадам. Осторожней, а то наживете психическую грыжу и придется носить бандаж, чтобы она не вывалилась.

— Смейтесь, если нравится, негодяи! — говорит мадам. — Есть иные миры помимо нашего. Карты не могут обманывать, особенно если они в моих руках.

— Гобринус! — зовет Чиб. — Еще кувшинчик пива для мадам!

Юные Редисы возвращаются к столу — это диск без ножек, его удерживает в воздухе гравитационное поле. Бенедиктина бросает гневный взгляд в их сторону и начинает перешептываться о чем-то с другими среднелетками. За столиком по соседству сидит Пинкертон Легран, агент госорганов, лицом к ним, чтобы фидеокамера захватывала их сквозь пиджак с секретом: материя просвечивает только в одну сторону. Все знают, что он следит и подслушивает. Он знает, что они знают, и уже докладывал об этом своему начальству. Он хмурится, увидев, что входит Фалько Аксипитер. Леграну не нравится, что агент из другого управления суется в дело, которым занимается он. Аксипитер даже не смотрит на Леграна. Он заказывает чайничек чая и притворяется, что кидает в него таблетку, которая, реагируя с дубильной кислотой, производит попводяру — по.

Руссо Рыжий Ястреб подмигивает Чибу и говорит:

— Так ты считаешь, что действительно можно парализовать жизнь всего Лос-Анджелеса одной бомбой?

— Тремя бомбами! — говорит Чиб так громко, чтобы фидеокамера Леграна записала его слова. — Одна под пульт управления на опреснительном заводе, вторая — под дублирующий пульт, третья — на распределитель большой трубы, которая подает воду в резервуар на Двадцатом горизонте.

Пинкертон Легран бледнеет. Он допивает залпом свое виски и заказывает еще порцию, хотя выпил он уже изрядно. Он нажимает кнопку на фидеокамере для срочной передачи сверхсекретной информации. Лампочки мигают малиновым светом в Главном управлении; трезвонит звонок; начальник просыпается так резко, что падает со стула.

Аксипитер тоже все слышит, но остается неподвижным, с мрачным лицом, нахохлившись, похожий на диоритовое изображение ястреба из гробницы фараона. Одна мысль владеет им, его не отвлечь разговорами о затоплении Лос-Анджелеса, даже если начнется их осуществление. Выслеживая Старика, он пришел сюда в надежде использовать Чиба в качестве отмычки к дому. Одна «мышь», как он называет преступников, за которыми гоняется, — одна «мышь» приведет в нору другой «мыши».

— Как думаешь, когда мы сможем приступить к действиям? — спрашивает Хьюга Уэллс-Эрб Хайнстербери, писательница-фантаст.

— Примерно через три недели, — отвечает Чиб.

В Главном управлении начальник полиции проклинает Леграна: зачем тот побеспокоил его? Тысячи молодых парней и девиц выпускают пар, сочиняя заговоры, диверсии, убийства, мятежи. Он не понимает, зачем эти юные негодяи ведут подобные разговоры, ведь им выдают все, что надо, и бесплатно. Будь его воля, он побросал бы их в каталажку, чтобы их там попинали для острастки.

— А после всего придется рвануть куда-нибудь в глушь, — говорит Рыжий Ястреб. Его глаза блестят. — Скажу вам, ребята, лучшее в мире — быть свободным человеком, жить в лесу. Там ты по-настоящему личность, а не овца в безликом стаде.

Рыжий Ястреб верит в этот заговор по уничтожению Лос-Анджелеса. Он счастлив, потому что, пребывая в объятиях Матери-Природы, истосковался, хоть и не признается в этом, по интеллектуальному общению. Другие дикари слышат приближение оленя за сто шагов, вовремя замечают гремучую змею в кустах, но они глухи к поступи философской мысли, к шелестению Ницше, распевам Рассела, гоготанию Гегеля.

— Необразованные свиньи! — говорит он вслух.

Остальные спрашивают:

— Что?

— Ничего, ребята, послушайте, вам-то хорошо известно, как хорошо жить в лесах. Вы были в Корпусе охраны дикой природы…

— Я был в отряде Д-4, — говорит Омар Руник. — Я подхватил сенную лихорадку.

— Я работал над своей второй диссертацией, — говорит Гиббон Тацитус.

— Я был в оркестре Корпуса, — говорит Сибелиус Амадей Йегуди. — Мы выезжали на природу только давать концерты в лагерях, но это случалось редко.

— Чиб, ты тоже был в Корпусе, тебе нравилось там, правда?

Чиб кивает, но говорит:

— Когда ты в новоамериндах, приходится тратить все свое время на то, чтобы выжить. Мне некогда было рисовать. И кто увидит в лесу мои картины, даже если б у меня и выпала свободная минута. В любом случае такая жизнь не годится для женщины или ребенка.

Рыжий Ястреб явно обижен, он заказывает себе виски, смешанное с по.

Пинкертон Легран не хотел бы прерывать прослушивание, но давление в мочевом пузыре становится невыносимым. Он направляется в комнатку, которая используется в качестве нужника для клиентов. Рыжий Ястреб, у которого отвратительное настроение, вызванное тем, что друзья его не понимают, выставляет ногу. Легран спотыкается, валится вперед, стараясь удержать равновесие. Бенедиктина тоже подставляет ногу. Легран падает лицом на пол. У него больше нет необходимости посещать сортир, разве чтобы помыться теперь.

Все, кроме Леграна и Аксипитера, хохочут. Легран вскакивает, сжав кулаки. Бенедиктина не обращает на него внимания, она направляется к Чибу, подруги следуют за ней. Чиб напрягается. Она говорит:

— Извращенец, скотина! Ты говорил, что засунешь в меня только палец.

— Ты повторяешься, — отвечает Чиб. — Сейчас самое важное: что будет с ребенком?

— Твое какое дело? — спрашивает Бенедиктина. — Насколько тебе известно, ребенок, может быть, и не твой!

— Я бы вздохнул с облегчением, если б он не был моим, — говорит Чиб. — В любом случае нужно учитывать мнение и самого ребенка. Возможно, ему хочется жить, пусть даже с такой матерью, как ты.

— Жить этой жалкой жизнью! — выкрикивает она. — Лучше я сделаю ему одолжение: сейчас иду в больницу и избавляюсь от него. Народный фестиваль — это мой шанс, и из-за тебя я могу упустить его. Теперь мне не добиться большого успеха. Туда соберутся представители фирм со всего мира, а мне не удастся спеть перед ними!

— Ты врешь, — говорит Чиб. — Ты же разодета для выступления.

У Бенедиктины красное лицо; ее глаза широко раскрыты, ноздри раздуваются.

— Ты испортил мне настроение! — кричит Бенедиктина. — Эй, послушайте все этого нытика! Этот великий художник, этот образец достоинства, наш божественный Чиб, у него не встает, пока над ним ртом не поработаешь!

Друзья Чиба переглядываются. О чем вопит эта сучка? Как будто секрет какой раскрывает.

«Некоторые особенности религии панаморитов, столь презираемой и поносимой в двадцать первом веке, стали обыденным явлением в наше время. Любовь, любовь, любовь физическая и духовная! Недостаточно просто поцеловать или обнять своего ребенка. Возбуждение половых органов младенца разговорами со стороны родителей или родственников привело к возникновению некоторых весьма любопытных условных рефлексов. Я мог бы написать целую книгу об этом явлении середины двадцать второго века, и, возможно, так и сделаю.»

Из «Частных высказываний» Старика.

Легран появляется из туалета. Бенедиктина дает пощечину Чибу. Чиб дает пощечину в ответ. Гобринус поднимает крышку стойки и выбегает через образовавшийся проход с криками:

— О'Трав! О'Трав!

Он сталкивается с Леграном, который налетает на Белу, которая визжит, взвивается и бьет по щеке Леграна, который отвечает ей тем же. Бенедиктина выплескивает стакан по в лицо Чибу. Вопя, он подпрыгивает и замахивается кулаком. Бенедиктина приседает, кулак проносится над ее плечом и бьет в грудь ее подруги.

Рыжий Ястреб запрыгивает на столик и кричит:

— Смотрите, я превращаюсь в дикого кота, в аллигатора, я наполовину…

Стол, поддерживаемый гравитационным полем, не выдерживает избыточный вес. Он кренится и швыряет Ястреба в толпу девочек, они все падают. Девочки царапают и кусают Рыжего Ястреба, а Бенедиктина сдавливает ему яички. Он вопит, корчится и отбрасывает Бенедиктину ногой на крышку стола. Стол восстановил свое обычное положение, но теперь снова опрокидывается, сбрасывая девушку на другую сторону. Легран, лавирующий на цыпочках к выходу, снова сбит на пол. Он теряет несколько передних зубов от соприкосновения с чьим-то коленом. Отплевывая кровь и зубы, он вскакивает на ноги и отвешивает удар случайному посетителю.

Гобринус спускает курок пистолета, который выстреливает крошечную сигнальную ракету. Она ослепит дерущихся, и пока у них будет восстанавливаться зрение, они должны прийти в чувство. Ракета висит в воздухе и сияет, словно…

.

.

.

.

.

. .

Звезда над бедламом

Начальник полиции разговаривает по фидео с человеком, который позвонил из автомата на улице. Человек отключил фидеоэкран и изменяет голос.

— Тут все передрались в «Моей Вселенной».

Начальник издает стон. Фестиваль только начался, а эти ребята уже принялись за свое!

— Спасибо. Мои парни сейчас подъедут. Как вас зовут? Я хотел бы представить вас к медали «За гражданское мужество».

— Что? И потом меня тоже отмутузят! Я не стукач, просто выполняю свой долг. Кроме этого, не люблю Гобринуса и его клиентов. Все они выскочки.

Начальник отдает приказ взводу по борьбе с беспорядками; он откидывается в кресле и пьет пиво, наблюдая за проведением операции по фидео. Все-таки непонятно, что нужно этим людям. Всегда они чем-то недовольны.

Воют сирены. Хотя болганы ездят на бесшумных трехколесных машинах с электроприводом, они продолжают цепляться за многовековую привычку предупреждать преступников о своем прибытии. Пять трехколесов останавливаются у раскрытых дверей «Моей Вселенной». Полицейские выскакивают и совещаются. У них на головах черные двухъярусные цилиндрические шлемы с красными бляшками. Они носят для чего-то защитные очки, хотя их машины развивают скорость не более пятнадцати миль в час. Их мундиры из черной материи с ворсом, как шкура плюшевого медведя; огромные золотые эполеты украшают плечи. Короткие брюки цвета электрик, тоже с ворсом; черные шнурованные ботинки начищены до блеска. Они вооружены электрошоковыми дубинками и ружьями, которые стреляют ампулами с удушающим газом.

Гобринус загораживает вход. Сержант О'Хара говорит:

— Слушай, приятель, дай нам войти. Нет, у меня нет ордера. Но он у меня будет.

— Если вломитесь, я подам в суд, — говорит Гобринус. Он улыбается. Если правда то, что государственная бюрократическая система безумно запутана и он оставил попытки приобрести таверну законным путем, тогда правда и то, что государство встает на его защиту в данном случае. За нарушение неприкосновенности твоего дома полиция может очень даже схлопотать по рукам.

О'Хара смотрит в глубь помещения на два тела на полу, на людей, которые держатся кто за голову, кто за бок, и вытирают кровь, на Аксипитера, который сидит, как стервятник, замечтавшийся о куске падали. Одно из тел поднимается на четвереньки и выползает на улицу у Гобринуса между ног.

— Сержант, арестуйте этого человека! — говорит Гобринус. — Он вел незаконную съемку на фидео. Я обвиняю его в посягательстве на мою частную жизнь.

У сержанта светлеет лицо. По крайней мере, будет хоть один арестованный на его счету. Леграна засовывают в фургон с решетками, прибывший сразу вслед за «скорой помощью». Друзья выносят Рыжего Ястреба и кладут в дверях. Когда его переносят на носилках в «скорую помощь», он открывает глаза и что-то бормочет.

О'Хара склоняется над ним.

— Что?

— Однажды я дрался с медведем, у меня был только нож; тогда я меньше пострадал, чем от этих сучек. Я обвиняю их в нападении, избиении, нанесении увечий и попытке убийства.

О'Хара пытается подсунуть Рыжему Ястребу официальный бланк, чтобы тот подписал; ничего не получается, так как Рыжий Ястреб снова теряет сознание. Сержант чертыхается. Когда Рыжему Ястребу станет получше, он откажется подписывать бумагу. Если у него есть хоть сколько соображения, он не захочет, чтобы девицы и их ухажеры подстроили ему что-нибудь в отместку.

Сквозь зарешеченное окно фургона Легран кричит:

— Я служу агентом в госорганах! Не имеете права меня арестовывать!

Полиция получает срочный приказ проследовать на площадь перед Народным Домом, где драка между местными юнцами и пришлыми с Западной окраины грозит перерасти в необузданные бесчинства. Бенедиктина покидает таверну. Несмотря на несколько тычков в спину и живот, пинки по ягодицам и сильный удар по голове, ничто не указывает на то, что она потеряла плод.

Чиб, наполовину опечаленный, наполовину радостный, смотрит ей вслед. Он чувствует глухую горечь от того, что ребенку могут отказать в праве на жизнь. К этому моменту он уже сознает, что его возражения против аборта продиктованы отчасти отождествлением себя с плодом; Старик думает, что Чиб это не ощущает, а он теперь понял все. Он осознает, что его рождение было случайностью — счастливой или несчастливой. Повернись все по-иному, он бы не родился. Мысль о своем небытие — ни картин, ни друзей, ни смеха, ни надежды, ни любви — ужасает его. Мать, пренебрегая по пьянке противозачаточными средствами, делала аборты один за другим, и он мог оказаться среди выкидышей.

Наблюдая, как Бенедиктина шествует гордо (несмотря на порванную одежду), он недоумевает, что такого мог он найти в ней? Жизнь с ней, пусть и при ребенке, потребовала бы изрядного мужества.

Рот — гнездо, выстланное надеждами,

Любовь снова прилетает сюда, садится, воркуя.

Напевает, расправляет пышные перья, обвораживает.

А затем улетает, испражняясь,

Как и принято у птиц: помогать себе

При взлете реактивной струей.

Омар Руник

Чиб возвращается домой, но ему по-прежнему не удается попасть в свою комнату. Он идет в кладовку. Картина закончена на семь восьмых, он оставил ее, потому что ему не нравилось что-то в ней. Теперь он забирает холст и уносит в дом к Рунику, который живет в этом же насесте. Руник сейчас в Народном Доме. Уходя, он всегда оставляет дверь открытой. У него есть оборудование, которым сейчас пользуется Чиб, чтобы закончить картину, — работая напряженно и с уверенностью, которой ему недоставало, когда он начал создавать ее. Затем он покидает дом Руника, неся огромное овальное полотно над головой.

Он шагает мимо опор, под изгибами их ответвлений с яйцевидными домами на конце. Он минует несколько маленьких зеленых скверов с деревьями, проходит под другими домами и через десять минут приближается к сердцу Беверли Хиллз. Здесь, Гермесу подобный, подвижный, как ртуть, он видит…

.

.

.

.

.

. .

в золотом полуденном свете трёх дам в свинцовом облачении,

тихо плывущих в лодке по озеру Иссус. Мариам ибн-Юзуф, ее мать и тетя без всякого интереса держат в руках удочки, глядя в ту сторону, где яркие цвета, музыка и шум толпы перед Народным Домом. Полиция уже прекратила драку юнцов и расставила повсюду пикеты, чтобы не допустить новых беспорядков.

Все три женщины одеты в одежду желтого цвета, она полностью скрывает тело, как предписано одеваться членам магометантской секты фундаменталистов Вахнаби. У них на лице нет паранджи; теперь даже Вахнаби не настаивают на этом. Их братья египтяне на берегу облачены в современные одеяния, позорные и греховные. Несмотря на это, дамы пристально разглядывают их.

Мужчины их общины стоят по краю толпы. Они бородаты, на них такое же платье, как на шейхах в фидеофильмах об Иностранном легионе; они бормочут гортанные проклятия и шипят по поводу непристойной демонстрации обнаженной женской плоти. Но смотрят во все глаза.

Эта маленькая группа прибыла из зоологического заповедника в Абиссинии, где их поймали на браконьерстве. Местные госорганы предоставили им на выбор три возможности. Заключение в доме перевоспитания, где их будут лечить, пока они не станут добропорядочными гражданами, пусть даже на это уйдет остаток их жизни. Высылка в Израиль, в мегаполис Хайфа. Или переселение в Беверли Хиллз, пригород Лос-Анджелеса.

Что, жить среди презренных израильских евреев? Они ответили плевками и предпочли Беверли Хиллз. Ах, Аллах посмеялся над ними! Теперь их окружают Финкельштейны, Аппельбаумы, Сигекли, Вайнтраубы и многие другие неверные из колен Исаака. Что еще хуже, в Беверли Хиллз не было мечети. Они ездили каждый день за сорок километров на Шестнадцатый горизонт, где была возможность помолиться в мечети, или же собирались на молитву у кого-нибудь дома.

Чиб спешит к кромке окаймленного пластиком озера, опускает на землю свою картину и низко кланяется, сорвав с головы несколько помятую шляпу. Мариам улыбается ему, но улыбка исчезает, когда строгие матроны делают ей замечание.

— Йа кельб! Йа ибн кельб! — кричат матроны ему.

Чиб широко улыбается им, машет шляпой и говорит:

— Очарован, поверьте, сударыни! Прекрасные дамы, вы напоминаете мне Трех Граций!

Затем он кричит:

— Я люблю вас, Мариам! Я люблю вас! Ты для меня словно роза Шарона! Красивая, с глазами газели, девственная! Цитадель невинности и силы, ты полнишься буйным материнским соком, ты хранишь верность своей единственной подлинной любви! Я люблю тебя, ты — единственный свет среди мертвых звезд во мраке неба! Я взываю к тебе через пустоту!

Мариам понимает общенародный английский, но ветер относит в сторону его речи. Она улыбается жеманно, и Чиб не в силах подавить секундное отвращение, вспышку гнева, как будто она предала его каким-то образом. Все же он овладевает собой и кричит:

— Я приглашаю вас на свою выставку! Вы, и ваша мать, и ваша тетя будете моими гостями. Моя душа, вы посмотрите мои картины и поймете, что за человек собирается умчать вас на крыльях своего Пегаса, моя голубка!

Нет ничего более нелепого, чем словесные излияния молодого влюбленного поэта. Он крайне высокопарен. Мне смешно. Но я также тронут. Хоть я и старый, я помню своих первых возлюбленных, помню тот огонь, те водопады слов, молниеподобных, окрыленных страданием. Дорогие подруги, большинство из вас в могиле; остальные увяли. Я посылаю вам воздушный поцелуй.

Старик

Мать девушки встает в лодке. На какую-то секунду она поворачивается профилем к Чибу, и ему видится, какие ястребиные черты будут у Мариам, когда она достигнет возраста матери. Сейчас у нее плавный орлиный профиль — «изгиб дамасского клинка», как выразился однажды Чиб о таком типе лица. Нос выступающий, но красивый. А вот уже мать выглядит старым неопрятным стервятником. И тетка — совсем не орел, а что-то вроде верблюда с теми же чертами.

Чиб отталкивает от себя эти неодобрительные, даже оскорбительные сравнения. Но ему не оттолкнуть трех бородатых, немытых, облаченных в балахоны мужчин, которые окружили его.

Чиб говорит, улыбаясь:

— Не припомню, чтобы приглашал вас.

На их лицах ничего не отражается, поскольку местный английский — разговорный, быстрый — звучит для них непереводимой тарабарщиной. Абу — общее имя для всех египтян в Беверли Хиллз — изрыгает проклятия столь древние, что на них отреагировал бы житель Мекки домагометовской эпохи. Он складывает пальцы в кулак. Второй араб делает шаг к картине и заносит ногу, собираясь пнуть ее.

В этот момент мать Мариам обнаруживает, что в лодке стоять так же опасно, как на верблюде. Даже опаснее, потому что никто из трех женщин не умеет плавать.

Как не умет и тот араб средних лет, который кидается на Чиба, но происходит следующее: его жертва отступает в сторону и затем помогает ему завершить падение в озеро пинком сзади. Один из молодых мужчин атакует Чиба, другой принимается пинать картину. Оба замирают, услышав вопли женщин и увидев, как те барахтаются в воде.

Затем эти двое подбегают к кромке озера и тоже летят в воду: Чиб толкает обоих сразу. Болган из полицейского пикета слышит вопли и плеск, производимые шестью людьми, он бежит в сторону Чиба. Чиб начинает беспокоиться, потому что Мариам с трудом удерживается на поверхности. На ее лице неподдельный ужас.

Что не может понять Чиб, так это почему они ведут себя подобным образом? Их ноги должны касаться дна, вода здесь едва доходит до подбородка. Несмотря на это, у Мариам такой вид, словно она вот-вот утонет. Точно такое впечатление производят и остальные, но они его не интересуют. Он собирается войти в озеро и помочь Мариам. Правда, если сделать это, придется потом искать сухую одежду, чтобы переодеться перед выставкой.

Так подумав, он смеется громко, а потом еще громче, видя, как болган прыгает в воду спасать женщин. Чиб поднимает свою картину и уходит, смеясь. Подходя к Дому, он успокаивается.

«Удивительно, но Старик оказался прав. Он словно видит меня насквозь, как ему это удается? У меня нет воли или я слишком легкомысленный? Нет, я слишком сильно и слишком часто влюблялся. Что поделать, если я люблю Красоту, а красавицам, которых я люблю, Красоты недостает. У меня слишком требовательный глаз: он гасит пожар моего сердца».

Избиение младогласых

Вестибюль (один из двенадцати), в который входит Чиб, был спроектирован его дедом. Посетитель попадает в длинную изогнутую трубу с зеркалами, установленными под разным углом. Он видит треугольную дверь в конце коридора. Дверь кажется настолько маленькой, что в нее не пройти человеку старше девяти лет. Из-за этого обманчивого впечатления посетителю кажется, что, продвигаясь к двери, он шагает вверх по стене. В конце трубы посетитель начинает думать, что находится на потолке.

Но дверь увеличивается по мере того, как он приближается, пока не приобретает гигантские размеры. Специалисты высказывают предположение, что данный вестибюль задуман архитектором как символический образ — ворота в мир искусства. Вам необходимо стать вверх ногами перед тем, как войти в волшебную страну эстетики.

Войдя внутрь, посетитель думает сначала, что огромная комната вывернута наизнанку и поставлена задом наперед. У него еще сильнее кружится голова. Дальняя стена воспринимается как ближняя, посетитель далеко не сразу может сориентироваться. Некоторые люди вообще не могут привыкнуть к такой обстановке, им приходится выйти, иначе их стошнит или они потеряют сознание.

По правую руку стоят вешалки с табличкой: «Вешать головы здесь». Каламбур с двойным дном, выдумка Старика, который всегда оттачивает шутку до такой тонкости, что большинству ее не понять. Если Старику присуще переступать границы хорошего вкуса в лингвистике, то его праправнук улетел за все мыслимые пределы Галактики со своими картинами. Тридцать из его последних работ представлены на выставку, включая три недавних полотна из «Серии с собакой»: «Созвездие Гончих псов», «Доги жаждут» и «Собака в разрезе». Есть опасность, что Рускинсон и его ученики сейчас не выдержат и начнут блевать. Лускус со свитой воздает хвалу, но держатся они сдержанно. Лускус сказал своим, что сначала он сам поговорит с молодым Виннеганом, потом уж пусть вступает весь хор. Репортеры с фидеостудии ведут деловито съемку, берут интервью у тех и других, стараясь спровоцировать ссору.

Главное помещение в Народном Доме — огромная полусфера с блестящим потолком, который переливается всеми цветами радуги с интервалом в девять минут. Пол в виде громадной шахматной доски, в центре каждого квадрата нарисовано лицо — портрет знаменитости в том или ином виде искусства. Здесь можно увидеть Микеланджело, Моцарта, Бальзака, Зевкиса, Бетховена, Ли Бо, Твена, Достоевского, Фармисто, Мбузи, Купеля, Кришнагурти и других. Десять квадратов оставлены без лиц, чтобы будущие поколения смогли выдвинуть своих претендентов на бессмертие.

Нижняя часть стены разрисована фресками, изображающими важнейшие моменты жизни художников. Вдоль изогнутой стены расположены помосты, их девять, по числу Муз. На выступе над каждым помостом установлена гигантская статуя богини-покровительницы; у богинь обнаженные тела, сверхокруглые формы: огромные груди, широкие бедра, мощные икры, как будто они рисовались скульптору богинями плодородия, а не утонченными артистическими натурами.

Лица изваяны в основном в подражание гладким бесстрастным лицам древнегреческих статуй, но есть что-то тревожное у них в уголках глаз и губ. Рот улыбается, но как будто готов исказиться в злобной гримасе. «Не предавай меня! — говорят губы. — Если продашь…»

Над каждым помостом — прозрачная пластиковая полусфера, ее акустические свойства таковы, что люди, которые не находятся под куполом, не слышат звуков, производимых на помосте, и посторонний шум не проникает под купол.

Чиб пробирается сквозь шумную толпу к помосту Полигимнии — той Музы, под чьей опекой находится живопись. Он проходит мимо помоста, на котором в данный момент стоит Бенедиктина, переливая свое свинцовое сердце в алхимию золотых звуков. Она видит Чиба и ухитряется бросить в него испепеляющий взгляд, продолжая в это же время улыбаться своим слушателям. Чиб игнорирует ее, но замечает, что она сменила платье, порванное в таверне. Он также видит многочисленные полицейские патрули, расставленные вокруг здания. Не похоже, что толпа находится во взрывном состоянии. Наоборот, все кажутся счастливыми, разве только сильно шумят. Но полиция знает, каким обманчивым бывает подобное спокойствие. Одна искра и…

Чиб минует помост Каллиопы, где импровизирует Омар Руник. Он приходит под купол Полигимнии, кивает Рексу Лускусу, который машет ему рукой, и устанавливает свою картину на помосте. Она называется «Избиение младенцев» (подзаголовок: «Собака на сене»).

На картине изображен хлев.

Хлев представляет собой пещеру с высоким потолком и сталактитами причудливой формы. Свет, пробивающийся в пещеру — или преломляющийся в ней, — имеет красный, любимый Чибом оттенок. Он проникает в каждую вещь, удваивает свою силу и изливается наружу изломанными лучами. Зритель, перемещаясь, чтобы обозреть все детали, видит практически множество световых уровней во время своего движения и таким образом улавливает очертания фигур под внешним слоем.

В дальнем углу пещеры стоят в стойлах коровы, овцы и лошади. Некоторые из них взирают с ужасом на Марию с младенцем. У других разинуты рты, они явно пытаются предостеречь Марию. Чиб обратился к легенде о том, что животные в хлеву обрели дар речи в ту ночь, когда родился Христос.

Иосиф, усталый старик, настолько поникший, что выглядит беспозвоночным, сидит в углу. Его голова украшена двумя рогами, но под каждым — нимб; так что все в порядке.

Мария сидит спиной к постели из соломы, на которой полагается лежать младенцу. Из люка в полу пещеры тянет руку мужчина, собираясь положить на соломенную постель огромное яйцо. Он во второй пещере под главной пещерой, одет в современный костюм, на его лице пьяное выражение, и, как у Иосифа, его тело бесформенно-обмякшее, будто без единого позвонка. Позади него неимоверно толстая женщина, удивительно похожая на мать Чиба, держит в руках ребенка, которого передал ей мужчина перед тем, как положить подкидыша в яйце на соломенную кровать.

У ребенка утонченно-красивое лицо, он озарен белым сиянием своего нимба. Женщина сняла нимб с его головы и кромсает его острой кромкой тело ребенка.

У Чиба глубокое знание анатомии, поскольку он расчленил немало трупов в ту пору, когда писал свою докторскую диссертацию по искусству в университете Беверли Хиллз. Тело младенца не имеет неестественной вытянутости, как у большинства фигур, созданных Чибом. Ребенок более чем фотографичен, он кажется настоящим. Его внутренности вываливаются через большой кровавый разрез.

Зрители поражены до самого нутра, как если б это была не картина, а живой младенец, разрезанный и выпотрошенный, найденный на пороге их собственного дома.

У яйца полупрозрачная скорлупа. В затуманенном желтке плавает маленький отвратительный дьяволенок с рогами, копытами и хвостом. В его размытых чертах улавливается сочетание двух лиц: Генри Форда и дяди Сэма. Когда зритель сдвигается вправо или влево, проглядывают другие лица: это выдающиеся личности в истории развития современного общества.

В оконном проеме сгрудились дикие звери, пришедшие поклониться младенцу, они замерли и кричат от ужаса беззвучным криком. Те животные, что на переднем плане, относятся к видам, истребленным человеком или сохранившимся только в зоопарках. Дронт, голубой кит, странствующий голубь, квагга, горилла, орангутанг, белый медведь, кугуар, лев, тигр, медведь-гризли, калифорнийский кондор, кенгуру, вомбат, носорог, орел.

Позади них другие звери, а на холме видны очертания двух фигур: это тасманийский абориген и гаитянский индеец.

— Не могли бы вы поделиться компетентным мнением об этом полотне, поистине необычном, доктор Лускус? — просит фидеорепортер.

Лускус улыбается и говорит:

— Компетентное мнение будет оглашено через пару минут. Полагаю, вам лучше поговорить сначала с доктором Рускинсоном. Похоже, у него с первого взгляда сложилось определенное мнение. Дураки и святые, как вы знаете…

Красное лицо и гневные крики Рускинсона фиксируются камерой и идут в эфир.

— Дерьмо разлетается по всему миру! — говорит громко Чиб.

— Оскорбление! Насмешка! Пластиковый навоз! Плевок в лицо искусства, пинок в зад всему человечеству! Оскорбление!

— Что же такого оскорбительного в картине, доктор Рускинсон? — спрашивает репортер. — Вы считаете, что она осмеивает христианскую веру, а также учение панаморитов? Мне так не показалось. Мне показалось, что Виннеган пытается сказать, что люди извратили христианство и, может быть, все религии, все идеалы ради своих алчных самоубийственных целей, что человек по сути своей извращенец и убийца. По крайней мере, так понял картину я, хотя, конечно, я всего лишь простой смертный и…

— Предоставьте искусствоведам заниматься критикой, молодой человек! — набрасывается на него Рускинсон. — Полагаю, у вас нет двух докторских степеней, одной по психиатрии, второй по искусству? У вас есть официальное удостоверение, что вы искусствовед? Виннеган, не имеющий никакого таланта, не говоря уже о гениальности, которой награждают его в самообольщении разные пустозвоны, это исчадие из Беверли Хиллз выставляет на обозрение свой хлам, фактически мешанину, привлекающую внимание единственно из-за необычной техники, а ее мог разработать любой инженер по электронике; меня бесит, что любая хитроумная штучка, новый пустячок способен одурачить не только определенные слои общества, но и наших высокообразованных и официально зарегистрированных искусствоведов, как присутствующий здесь доктор Лускус, хотя всегда найдутся ученые ослы, которые ржут столь громко, напыщенно и туманно, что…

— Разве не правда, — спрашивает репортер, — что многих художников, которых мы теперь называем великими, к примеру Ван Гога, осуждали или не замечали современные им критики? И…

Репортер, искусный в провоцировании вспышек гнева у интервьюируемого ради зрительского интереса, делает паузу. Рускинсон едва сдерживает себя, его мозг — кровеносный сосуд за секунду до разрыва.

— Я не из числа непрофессиональных невежд! — вопит он. — Я не виноват, что в прошлом существовали Лускусы! Я знаю, о чем говорю! Виннеган — всего лишь микрометеорит в высших сферах Искусства, он не достоин чистить туфли великим светилам живописи. Его репутация в прошлом была раздута определенной кликой, поэтому она сияет сейчас отголоском былой известности, а эти гиены, кусающие ту руку, что кормит их, подобные бешеным псам…

— Вам не кажется, что вы запутались слегка в эпитетах? — спрашивает фидеорепортер.

Лускус берет нежно руку Чиба и тянет его в сторону, где они не будут попадать в кадр фидеокамеры.

— Дорогой Чиб, — воркует он, — наступил момент показать себя. Ты знаешь, насколько сильно я люблю тебя, не только как художника, но просто как человека. Мне кажется, ты больше не можешь противиться духу того глубокого взаимопонимания, нити которого протянулись незримо между нашими душами. Боже, если б ты только знал, мой славный богоподобный Чиб, как я мечтал о тебе, с каким…

— Если ты думаешь, что я скажу «да» только потому, что ты способен создать или испортить мне репутацию, не дать мне премию, то ты ошибаешься, — говорит Чиб. Он вырывает руку.

Единственный глаз Лускуса гневно вспыхивает. Он говорит:

— Ты находишь меня отталкивающим? Конечно, тобой руководят не моральные соображения…

— Дело в принципе, — говорит Чиб. — Даже если б я любил тебя, чего нет и в помине, я бы не отдался тебе. Я хочу, чтобы меня ценили только по моим заслугам, только так. Прими к сведению, мне наплевать на чье-либо суждение. Я не желаю слышать хвалу или хулу от тебя или кого угодно. Смотрите мои картины и спорьте между собой, шакалы. Но не старайтесь, у вас не получится вогнать меня в те рамки, которые вы для меня придумали.

Хороший критик — мёртвый критик

Омар Руник покинул свою сцену и теперь стоит перед картиной Чиба. Он прижимает руку к голой груди — слева, где вытатуировано лицо Германа Мелвилла; второе почетное место на правой половине груди отдано Гомеру. Руник издает громкий возглас, его черные глаза — словно две огнедышащие топки, дверцы которых разворотило взрывом. Как не раз уже случалось с ним, Руник охвачен вдохновением при виде картин Чиба.

Зовите меня Ахабом, а не Ишмаэлем.

Ибо я поймал в океане Левиафана.

Я — детеныш дикой ослицы в семье человека.

И вот, моим глазом я увидел все!

Моя грудь словно вино, которое просит выхода.

Я — море с дверьми, но двери заело.

Осторожно! Кожа лопнет, двери рухнут.

«Ты — Нимрод», — говорю я своему другу Чибу.

И настал час, когда Бог говорит своим ангелам:

Если то, что он сделал, — только начало, тогда

Для него нет ничего невозможного.

Он затрубит в свой рог

Перед стенами Небесного Царства, требуя

Луну в заложницы, Деву в жены,

Предъявляя права на процент от доходов

Великой Вавилонской блудницы.

— Заткните рот этому сукину сыну! — кричит директор Фестиваля. — Он заведет толпу, и кончится погромом, как в прошлом году!

Болганы подтягиваются к помосту. Чиб наблюдает за Лускусом, который разговаривает с фидеорепортером. Расслышать слова Чиб не может, но он уверен, что Лускус дает далеко не хвалебный отзыв о нем.

Мелвилл описал меня задолго до моего рождения.

Я — тот человек, что хочет постигнуть

Вселенную, но постигнуть на своих условиях.

Я — Ахаб, чья ненависть должна пронзить,

Разнести на куски все препятствия времени,

Пространства или Недолговечности Вещества

И швырнуть мою пылающую ярость в Чрево Мироздания,

Потревожив в его логове ту незнаемую Силу

Или Вещь-в-себе, что скорчилась там

Отстраненно, удаленно, потаенно.

Директор подает знак полицейским убрать Руника со сцены. Рускинсон все еще кричит что-то, хотя камеры повернуты на Руника и Лускуса. Одна из Юных Редисов, Хьюга Уэллс-Эрб Хайнстербери, писательница-фантаст, истерически вскидывается под воздействием голоса Руника и от жажды мщения. Она подкрадывается к репортеру из «Тайм». «Тайм» давно уже перестало быть журналом, поскольку вообще больше не существует журналов, а превратилось в информационное бюро на правительственном финансировании. «Тайм» — образчик той политики, что проводит дядя Сэм: левая рука, правая рука, руки прочь! Информационные бюро обеспечиваются всем необходимым, и в то же время сотрудникам разрешается проводить собственную политику. Таким образом, устанавливается союз правительственных интересов и свободы слова. Все прекрасно; по крайней мере, в теории.

«Тайм» сохранило отчасти свой первоначальный курс, а именно: правда и объективность приносятся в жертву ради оригинальности фразы, а писателям-фантастам нужно затыкать рот. «Тайм» осмеяло все произведения Хайнстербери, и теперь она жаждет отомстить лично, своими руками, за обиды, нанесенные ей несправедливыми рецензиями.

Quid nunc? Cui bono?

Время? Пространство? Материя? Случай?

Когда ты умрешь — Ад? Нирвана?

Что думать о том, чего нет?

Грохочут пушки философии.

Их ядра — пустые болванки.

Динамитные кучи богословия взлетают на воздух,

Их подрывает саботажник Разум.

Назовите меня Ефраимом, ибо меня остановили

У Брода Господня, я не мог произнести

Нужный свистящий звук, чтобы пересечь реку.

Пусть я не могу выговорить «шиболет».

Но я могу сказать «дерьмовая вшивота»!

Хьюга Уэллс-Эрб Хайнстербери бьет репортера из «Тайма» по яйцам. Он вскидывает руки, и съемочная камера, формой и размерами с футбольный мяч, вылетает из его рук и падает на голову молодому человеку. Молодой человек — Людвиг Ютерп Мальцарт, Юный Редис. В нем зреет ярость из-за того, что была освистана его симфоническая поэма «Извержение Грядущего Ада», и удар камеры — та недостающая искра, от которой все в нем взрывается неудержимо. Он бьет кулаком в толстый живот главного музыкального критика.

Хьюга, а не репортер «Тайма» вопит от боли. Пальцы ее голой ступни ударились о твердую пластиковую броню, которой журналист «Тайма», получивший немало подобных пинков, прикрывает свои детородные органы. Хьюга скачет по залу на одной ноге, схватившись руками за ушибленную ступню. Она сбивает с ног девушку, и происходит цепная реакция. Мужчина валится на репортера «Тайма», когда тот наклоняется, чтобы подобрать свою камеру.

— А-а-ха! — вопит Хьюга и срывает шлем с журналиста «Тайма», она вскакивает ему на спину и колотит его по голове той стороной камеры, где объектив. Поскольку противоударная камера продолжает съемку, она передает миллиардам зрителей очень занимательные, хотя и вызывающие головокружение кадры. Кровь затемняет с одной стороны изображение, но не настолько, чтобы зрители были полностью сбиты с толку. А потом они наблюдают новые удивительные ракурсы, когда камера снова взлетает в воздух, переворачиваясь несколько раз.

Болган сунул ей в спину электрошоковой дубинкой, от чего Хьюгу сильно тряхнуло, и камера полетела с размаху ей за спину по высокой дуге. Нынешний любовник Хьюги схватывается с болганом; они катаются по полу; юнец с Западной окраины подбирает электрошоковую дубинку и начинает развлекаться, тыкая ею во взрослых вокруг себя; потом парень из местной банды выводит его из строя.

— Мятежи — опиум для народа, — ворчит начальник полиции. Он поднимает по тревоге все подразделения и связывается с начальником полиции Западной окраины, у которого, однако, хватает своих неприятностей.

Руник бьет себя в грудь и завывает:

Господи, я существую! И не говори мне,

Как ты сказал Крейну, что это не налагает

На тебя никаких обязательств по отношению ко мне.

Я — человек, я один в своем роде.

Я выбросил Хлеб из окна,

Я написал в Вино, я вытащил затычку

В трюме Ковчега, срубил Дерево

На дрова, и если бы был Святой

Дух, я бы освистал его.

Но я знаю, что все это не стоит

Выеденного яйца,

И ничто — это только ничто.

И «есть» — это есть «есть», а «не есть» не есть «есть не».

И роза есть роза, есть роза одна,

И мы есть здесь, и здесь нас не будет,

И это все, что мы можем знать!

Рускинсон видит, что Чиб направляется к нему, кудахчет курицей и пытается скрыться. Чиб хватает одно из полотен «Догм Дога» и молотит им Рускинсона по голове. Лускус машет протестующе руками, он в ужасе, но не из-за страданий Рускинсона, а потому, что может пострадать картина. Чиб поворачивается и таранит Лускуса в живот кромкой овальной рамы.

Земля кренится, как корабль, идущий ко дну,

Ее спина сейчас переломится под напором

Испражнений с небес и глубин,

Которые Бог в своей ужасной щедрости

Ниспослал, заслышав крик Ахаба:

«Дерьмо собачье! Собачье Дерьмо!»

Мне горько от мысли, что вот Человек

И вот его конец. Но постой!

На гребне потопа — трехмачтовик

Очертаний старинных. Летучий Голландец!

И снова Ахаб оседлал корабельную палубу.

Смейтесь, богини Судьбы, издевайтесь, вы, Норны!

Ибо я есть Ахаб, я есмь человек,

И хотя я не могу пробить дыру

В стене Того, Что Кажется,

Чтобы набрать пригоршню Того, Что Есть,

Все же я буду настойчиво бить.

И я, и мой экипаж, мы не сдадимся, хотя

Шпангоуты разлетаются в щепки

Под нашими ногами, и мы тонем,

Становясь частицей общей

Кучи испражнений.

И на мгновенье, которое обожжет навсегда

Око Господа, Ахаб застынет

Очертанием четким на фоне пылающего Ориона,

Со сжатым кулаком, с окровавленным фаллосом,

Как Зевс, демонстрирующий доказательство того,

Что он лишил мужского достоинства своего отца Крона.

И затем он, и его экипаж, и корабль

Ныряют и несутся, очертя голову,

За кромку мира.

И, судя по тому, что я слышу, они все еще

П

а

д

а

ю

т

Чиба встряхивает, он дергается в судороге от разряда электрошоковой дубинки болгана. Приходя постепенно в себя, он слышит голос Старика, тот доносится из приемопередатчика в его шляпе.

— Чиб, быстро возвращайся! Аксипитер вломился в дом и пытается пролезть в дверь моей комнаты!

Чиб встает и с помощью кулаков пробивается к выходу. Когда он добирается, запыхавшись, до своего дома, он обнаруживает, что дверь в комнату Старика взломана. В коридоре стоят люди из Финансового управления и техники-электронщики. Чиб влетает в комнату Старика. На ее середине стоит Аксипитер, дрожащий и бледный. Камень в нервном ознобе. Он видит Чиба и отступает, говоря:

— Я не виноват. Я был вынужден сломать дверь. Только так я мог убедиться наверняка. Я не виноват, я не дотрагивался до него.

У Чиба сжимается, сдавливается горло. Он не может говорить. Он опускается на колени и берет руку Старика. Старик слегка улыбается посиневшими губами. Он скрылся от Аксипитера — раз и навсегда. В руке зажата последняя страничка рукописи.

СКВОЗЬ БАЛАКЛАВЫ НЕНАВИСТИ

ОНИ ПРОКЛАДЫВАЮТ ДОРОГУ К БОГУ

«Большую часть жизни я сталкивался с очень немногими людьми, кто воистину верит; преобладающее число остальных — те, кто поистине безразличен. Но в воздухе витает новый дух. Очень многие юноши и девушки возродили в себе не любовь к Богу, а яростную неприязнь к Нему. Это волнует и укрепляет меня. Молодые люди, вроде моего внука и Руника, выкрикивают богохульные слова и тем самым поклоняются Ему. Если б они не верили, они бы никогда не думали о Нем. Теперь у меня есть хоть какая-то уверенность в будущем».

К лету через лету

Одетые в черное Чиб и его мать спускаются к станции подземки на горизонт Тринадцать-Б. Здесь просторно, стены светятся; и за проезд в подземке не надо платить. Чиб сообщает фидеобилитеру, куда им нужно ехать. За панелью — протеиновый компьютер размером не больше человеческого мозга, он делает расчеты. Закодированный билет выскальзывает из щели. Чиб берет билет, и они идут в депо — огромную полусферу, где Чиб вставляет билет в автомат, который выдает другой билет и механическим голосом дублирует информацию на билете на всемирном и местном английском — на тот случай, если они не умеют читать.

Гондолы влетают стремительно в депо, снижают скорость и останавливаются. Не имеющие колес, они плывут в гравитационном поле, которое саморегулируется по мере продвижения аппарата. Панели депо мягко откатываются, пропуская гондолу к платформе. Выдвигается переходная клеть, ее дверь открывается автоматически. Пассажиры переходят в гондолу. Они усаживаются и ждут, пока сетчатая оболочка, обеспечивающая безопасность, не сомкнется над ними. Из пазов в днище поднимаются и соединяются прозрачные пластиковые дуги, образуя купол.

Гондолы автоматически синхронизируются, ими управляют протеиновые компьютеры, спаренные для большей безопасности; машины ждут, когда путь будет свободен. Получив сигнал на отправление, гондолы выезжают медленно из депо в туннель. Они замирают, еще раз получая подтверждение, троекратно проверенное до тысячных секунды. Затем они быстро въезжают в туннель.

Свист! Мелькают окна! Другие гондолы проносятся мимо. Туннель светится желто, как будто наполненный наэлектризованным газом. Гондола стремительно набирает скорость. Несколько других гондол еще идут параллельно, но потом вагончик Чиба разгоняется так, что никто не может догнать его. Круглая корма гондолы, идущей впереди, поблескивает убегающей мишенью, которую удастся поразить, только когда она сбавит ход перед «швартовкой» в конечном пункте. В туннеле не так уж много гондол. Несмотря на стомиллионное население, на северо-южной линии мало движения. Большинство лосанджельцев, обеспеченные всем необходимым, не покидают границ своего насеста. На восточно-западных линиях движение интенсивнее, поскольку определенный процент горожан предпочитает общественные пляжи на океанском побережье городским плавательным бассейнам.

Аппарат несется на гравитационной подушке в южном направлении. Через несколько минут туннель начинает уходить вниз, и внезапно его наклон достигает сорока пяти градусов. Один за другим мелькают горизонты.

Сквозь прозрачные стены Чиб видит, как проносятся мимо дома и жители других городов. Восьмой горизонт, Длинный пляж — интересное местечко. Дома здесь похожи на две салатницы из граненого кварца, одна внизу, другая, перевернутая, сверху, и дом установлен на колонну с резными фигурами, а скат для входа и выхода служит арочным конфорсом.

На горизонте Три-А туннель выпрямляется. Теперь гондола несется мимо учреждений, при виде которых Мама закрывает глаза. Чиб сжимает руку матери, он думает о братьях, двоюродном и сводном, которые где-то там за желтоватой пластмассой. На этом горизонте содержится пятнадцать процентов населения — умственно отсталые, неизлечимые душевнобольные, уродцы, физически дефективные, старики-маразматики. Они сбиваются кучей, они прижимаются к стенке туннеля пустыми или искаженными лицами, разглядывая красивые вагончики, которые пролетают мимо.

«„Гуманная“ медицина сохраняет жизнь младенцам, которые — по велению Природы — должны были умереть. Уже с двадцатого столетия человеческих особей с дефективными генами спасали от смерти. Этим объясняется устойчивое распространение данных генов. Трагедия в том, что сейчас ученые могут находить и исправлять дефективные гены в женской и мужской яйцеклетках. Теоретически можно было бы осчастливить каждое человеческое существо абсолютно здоровым телом и физически совершенным мозгом. Но трудность в том, что у нас никогда не хватило бы врачей и больниц на всех новорожденных. И это несмотря на все прогрессирующее падение рождаемости.

Медицинская наука продлевает людям жизнь настолько, что они впадают в маразм. Отсюда все большее число слюнявых, выживших из ума стариков-развалин вокруг. И так же убыстряется пополнение рядов в армии умственно отсталых. Существуют методы лечения и лекарства, чтобы привести всех в норму, но опять — нехватка врачей и оборудования. Когда-нибудь их, быть может, хватит, но это никак не спасает положения с сегодняшними несчастливцами.

Что нам делать? Древние греки оставляли дефективных младенцев умирать в открытом поле. Эскимосы сажали своих стариков на льдину и отправляли в море. Не следует ли нам усыплять младенцев с отклонениями и выживших из ума стариков? Иногда мне кажется, что это будет гуманное решение. Но я не имею права просить кого-то другого пустить газ, потому что я не стану делать этого сам.

Я бы поставил к стенке того, кто первый потянется к газовому вентилю.»

Из «Частных высказываний» Старика.

Перекрестки в туннелях встречаются редко; и сейчас гондола приближается к одному из них. Ее пассажиры видят, как широко разевается пасть туннеля справа. Скорый поезд мчит им навстречу, он растет на глазах. Не избежать столкновения. Они знают, что этого не произойдет, но невольно впиваются пальцами в сетку окна, стискивают зубы, подтягивают под себя ноги. Мама вскрикивает негромко. Экспресс проносится над ними и исчезает, воздух полощется воплем, как душа на пути в преисподнюю.

Туннель снова ныряет и в конце спуска выносит их на Первый горизонт. Им видна земля внизу и массивные колонны с автоматической регулировкой, на них опирается мегаполис. Они проносятся со свистом над маленьким городком; это любопытное зрелище: Лос-Анджелес двадцать первого века, его сохраняют как музей, таких много под основанием куба.

Через пятнадцать минут после посадки Виннеганы добираются до конца черный «Лимузин». Его предоставило частное похоронное бюро, поскольку дядя Сэм, в лице администрации Лос-Анджелесского кладбища, оплачивает кремацию, но не захоронение на кладбище. Церковь больше не настаивает на погребении тела, предоставляя религиозным фанатикам на выбор: стать прахом, который будет развеян по ветру, или трупом в земле.

Солнце на полпути к зениту. У мамы нарушается дыхание, руки и шея краснеют и опухают. Все три раза, когда она выходила за стены города, у нее начиналась подобная аллергия, несмотря на то, что в «Лимузине» установлен кондиционер. Чиб гладит ее руку, пока они едут по грубо залатанной дороге. Старинная восьмидесятилетняя машина с бензиново-картерным мотором и электроприводом кажется, однако, лишенной комфорта лишь в сравнении с гондолой. Они быстро покрывают расстояние в десять километров до кладбища, остановившись только один раз, чтобы пропустить через дорогу оленей.

Их встречает отец Феллини. Он в расстроенных чувствах, потому что вынужден сообщить им, что, с точки зрения Церкви, Старик умер нераскаявшимся преступником. По крайней мере, Церкви не известно, покаялся ли он перед смертью.

Чиб готов у такому отказу. Церковь святой Марии на горизонте Четырнадцать-БХ тоже отказалась отслужить молебен по Старику в своих стенах. Но Старик часто говорил Чибу, что он хочет быть похороненным рядом со своими предками, и Чиб настроен решительно: воля Старика будет исполнена.

Чиб говорит:

— Я похороню его сам! На дальнем конце кладбища!

— Этого нельзя делать! — говорят в один голос священник, служащие похоронного бюро и представители федеральных властей.

— К черту с вашим «нельзя»! Где лопата?

В этот самый момент ему на глаза попадается худое смуглое лицо и крючковатый нос Аксипитера. Агент осуществляет надзор за выкапыванием гроба Старика (первого). Вокруг скопилось по меньшей мере пятьдесят фидеорепортеров, снимающих все на мини-камеры, их приемопередатчики плавают в нескольких десятках метров над головами. Весь эфир отдан Старику, как и приличествует Последнему из миллиардеров и Величайшему преступнику века.

Фидеорепортер:

— Господин Аксипитер, не могли бы вы сказать нам несколько слов? Не будет преувеличением, если я сообщу, что по меньшей мере десять миллиардов зрителей наблюдают за этим историческим событием. Ведь даже в начальной школе все дети знают о Виннегане — Вечном Победителе, как явствует его имя. Какие чувства вы испытываете? Вы занимались этим делом двадцать шесть лет. Его успешное завершение, должно быть, доставило вам большое удовлетворение.

Аксипитер, неулыбчивый, как диоритовая глыба:

— По правде говоря, я не посвящал все свое время данному делу. Примерно три года ему отдано, если быть предельно точным. Но поскольку я работал над ним по меньшей мере несколько дней каждый месяц, можно говорить о том, что я иду по следу Виннегана двадцать шесть лет.

Репортер:

— Говорят, что закрытие этого дела также означает и закрытие Финансового управления. Если нас правильно информировали, Финансовое управление продолжало функционировать только из-за Виннегана. Конечно, у вас были другие дела за этот период, но выслеживание фальшивомонетчиков и картежников, не заявляющих своих доходов, было передано другим службам. Это правда? И если так, что вы собираетесь теперь делать?

Аксипитер, в голосе которого вспыхнула искорка человеческого чувства:

— Да, Финансовое управление ликвидируется. Но лишь после того, как закончится следствие по делу внучки Виннегана и ее сына. Они прятали его и, следовательно, обвиняются в укрывательстве и недоносительстве. Фактически все население Беверли Хиллз, проживающее на Четырнадцатом горизонте, должно быть привлечено к суду. Я уверен, хотя не могу пока этого доказать, что все жители района, включая начальника местной полиции, прекрасно сознавали, что Виннеган прятался в том доме. Даже духовный наставник Виннегана знал это, поскольку Виннеган часто посещал мессу и исповедовался. Священник утверждает, что он настоятельно уговаривал Виннегана сдаться властям и даже отказывался дать ему отпущение грехов, пока он не сделает этого. Но Виннеган, закоренелая «мышь»… преступник, я хотел сказать, — а я уж разбираюсь в этих типах, — отказывался слушать увещевания священника. Он утверждал, что не совершил никакого преступления и что, хотите верьте, хотите нет, преступником был дядя Сэм. Представьте себе наглость и безнравственность этого человека!

Репортер:

— Конечно, вы не собираетесь арестовывать поголовно всех на Четырнадцатом горизонте Беверли Хиллз?

Аксипитер:

— Мне порекомендовали не делать этого.

Репортер:

— Вы не собираетесь уйти в отставку после того, как с делом будет покончено?

Аксипитер:

— Нет. Я намереваюсь перейти в бюро расследования убийств Большого Лос-Анджелеса. Убийство ради наживы почти не встречается в наши дни, но, слава Богу, есть еще преступления на почве ревности!

Репортер:

— Если молодой Виннеган сможет выиграть дело против вас — он выдвигает обвинение в незаконном вторжении в частный дом и посягательство на личную жизнь, что явилось прямой причиной смерти его прапрадеда, — в таком случае вы не сможете работать в бюро убийств и других подразделениях полиции.

В голосе Аксипитера прибавляется эмоциональных ноток:

— Неудивительно, что мы, стражи закона, наталкиваемся на всевозможные препоны, как только начинаем действовать более решительно! Иногда кажется, что не только большинство граждан принимает сторону нарушителя законов, но даже те, на чьей службе я состою…

Репортер:

— Вы бы не могли закончить последнюю фразу? Я уверен, что ваше начальство смотрит наш канал. Нет? Как я понимаю, процессы по обвинению Виннегана и по вашему делу почему-то назначены на одно и то же время. Как вы собираетесь участвовать одновременно на обоих судебных разбирательствах? Хе-хе! Некоторые фидеокомментаторы называют вас господин Тут-и-там!

Аксипитер с пожелтевшим лицом:

— Все из-за какого-то безмозглого канцеляриста! Он загрузил неверные данные в судейский компьютер. Путаницу с датами сейчас улаживают. Хотел бы отметить, что канцеляриста подозревают в намеренной ошибке. Уж слишком много было случаев, похожих на этот..

Репортер:

— Не могли бы вы подытожить результаты данного расследования для наших зрителей? Выделите главные моменты, пожалуйста.

Аксипитер:

— Э-э… Как вам известно, пятьдесят лет назад все крупные частные предприятия стали правительственными конторами. Все, за исключением строительной компании «Виннеган. 53 штата», президентом которой был Финн Виннеган. Он является отцом человека, которого сегодня должны похоронить… где-то здесь. Кроме этого, все профсоюзы, за исключением крупнейшего — профсоюза строительных рабочих, — были распущены или стали государственными. Фактически компания Виннегана и профсоюз были единым целым, потому что девяносто пять процентов денег находились в руках работников компании и каждый из них получал примерено одинаковую прибыль. Старший Виннеган был одновременно президентом фирмы и генеральным секретарем профсоюза. Всеми правдами и, как мне кажется, главным образом неправдами, фирма-профсоюз сопротивлялась неизбежному поглощению государственным сектором. Проводилось расследование тех методов, к которым прибегал Виннеган: давление, угрозы и шантаж в отношении сенаторов США и даже судей Верховного суда США. Однако доказательств не обнаружили.

Репортер:

— Даем разъяснение нашим дорогим зрителям, которые, возможно, помнят не очень отчетливо нашу историю: уже пятьдесят лет назад деньги использовались только для покупки вещей сверх гарантированной нормы. Кроме того, деньги, как и сегодня, были показателем престижа и общественного положения. В какой-то момент правительство подумывало о полной отмене денежных знаков, но исследования показали, что деньги обладают огромным психологическим значением. Сохранили и подоходный налог, хотя правительство совсем не нуждалось в деньгах, — потому что размер налога, который выплачивал человек, определял его престиж и также потому, что это давало правительству возможность изымать из обращения большие количества денежных знаков.

Аксипитер:

— Так или иначе, когда старший Виннеган умер, федеральное правительство возобновило свои усилия по включению строительных рабочих и администрации компании в число государственных служащих. Но молодой Виннеган оказался таким же хитрым и порочным, как его папаша. Конечно, я никак не связываю успех молодого Виннегана с тем фактом, что в то время его дядя был президентом Соединенных Штатов.

Репортер:

— Молодому Виннегану было семьдесят лет, когда умер его отец.

Аксипитер:

— Во время этой борьбы, которая растянулась на долгие годы, Виннеган решил переименовать себя в Виннегана. Получается игра слов: на всемирном английском это означает «побеждаю снова». Похоже, у него было ребяческое, даже какое-то идиотское пристрастие к каламбурам, чего, честно говоря, не понимаю. Каламбуры не понимаю, я хочу сказать.

Репортер:

— Справка для наших дорогих зрителей за пределами Америки, для тех, кто, может быть, не знаком с нашей национальной традицией — отмечать Именинный день… Начало этому положили панамориты. Когда гражданин достигает совершеннолетия, он может в любой момент выбрать себе новое имя, то, которое, по его мнению, отвечает его темпераменту или соответствует жизненным устремлениям. Следует отметить, что дядя Сэм, которого несправедливо обвиняли в желании навязать нашим гражданам единый образ жизни, поощряет этот индивидуалистический подход — несмотря на то, что правительству требуются дополнительные усилия по регистрации и учету. Я мог бы привести еще кое-какие любопытные факты. Правительство объявило, что папаша Виннеган умственно несостоятелен. Надеюсь, мои слушатели простят меня, если я займу буквально пару минут их времени, чтобы объяснить, на чем основывается утверждение дяди Сэма. Еще одна справка для тех, кто не знаком с классическим произведением начала двадцатого века «Поминки по Виннегану», несмотря на стремление правительства обеспечить вас пожизненным бесплатным образованием; автор романа Джеймс Джойс позаимствовал название из старинной водевильной песенки.

(Частичное затемнение экрана, пока монитор объясняет коротко смысл слова «водевиль».)

— В песенке говорилось об ирландце Тиме Виннегане, подручном на стройке, который упал с лестницы в пьяном виде и, как всем казалось, умер. Во время поминок, устроенных по ирландскому обычаю, кто-то из гостей пролил случайно немного виски на труп Виннегана. Виннеган, почувствовав на теле виски, эту «воду жизни», садится в гробу и затем вылезает из него, чтобы выпить и потанцевать с участниками его собственных похорон. Папаша Виннеган всегда утверждал, что песенка из водевиля имела в основе реальный случай, нельзя сломить дух хорошего парня, и настоящий Тим Виннеган был его предком. Это абсурдное заявление было использовано правительством в судебном деле против Виннегана. Однако Виннеган представил документы, подтверждающие его слова. Позже — с большим опозданием — было доказано, что документы поддельные.

Аксипитер:

— Иск правительства к Виннегану получил поддержку самых широких масс в стране. Рядовые граждане стали также подавать в суд на Виннегана за то, что его компания-профсоюз посягала на демократию и ограничивала граждан в правах. Служащие и рабочие компании получали сравнительно высокую зарплату, в то время как многим гражданам приходилось довольствоваться своим средним прожиточным минимумом. Итак, Виннегана привлекли к суду и нашли виновным, что вполне справедливо, в различных преступлениях, среди которых фигурировала подрывная деятельность против демократии. Видя свой неизбежный крах, Виннеган увенчал еще одним преступлением свою карьеру. Каким-то образом ему удалось украсть двадцать миллиардов долларов из сейфов Федерального банка. Эта сумма, между прочим, равнялась половине денежной массы, имевшейся в то время в Лос-Анджелесе. Виннеган исчез с деньгами, которые он не только украл, но за которые он не заплатил подоходного налога. Непростительно. Не понимаю, почему очень многие придают поступку этого негодяя романтическую окраску. Я даже видел несколько фидеопрограмм, где он представлен героем, лишь только его имя было слегка изменено.

Репортер:

— Итак, друзья, Виннеган совершил Преступление Века. И хотя он в конце концов найден и будет похоронен сегодня — где-то здесь, — его дело нельзя считать окончательно закрытым. Федеральное правительство заявляет, что оно закрыто. Но где деньги, где двадцать миллиардов долларов?

Аксипитер:

— Фактически те деньги представляют сейчас ценность только для нумизматов. Вскоре после кражи правительство востребовало все денежные знаки и затем выпустило новые банкноты, которые выглядят по-другому, их не спутать со старыми. Кстати, правительство давно планировало сделать нечто подобное, считая, что в обращении находилось слишком много денег, и оно выпустило вновь только половину того, что изъяло. Мне очень хочется узнать, где находятся деньги. Я не успокоюсь, пока не узнаю. Я буду искать их, даже если придется делать это в свободное от работы время.

Репортер:

— Возможно, у вас появится масса времени на поиски, если молодой Виннеган выиграет судебное дело. Итак, друзья, вы знаете, наверно, что старый Виннеган был найден мертвым в одном из нижних горизонтов Сан-Франциско примерно через год после своего исчезновения. Его внучка опознала тело; и отпечатки пальцев, образцы ткани ушей, сетчатки глаза, зубов, тип крови, тип волос и десяток других индивидуальных показателей совпадали.

Чиб, слушая, думает, что Старик, должно быть, потратил несколько миллионов из похищенных денег на организацию спектакля. Он точно не знает, но подозревает, что где-то в мире какая-то исследовательская лаборатория вырастила двойника в биобаке.

Это произошло через два года после рождения Чиба. Когда ему было пять лет, дедушка вдруг объявился. Он поселился в их доме, не сообщая Маме, что вернулся. Он доверился только Чибу. Конечно, Старику не удалось бы оставаться совсем незамеченным мамой, однако сейчас она настаивает, что не видела его ни разу. Чиб считает, что таким образом она хочет избежать преследования за соучастие в преступлении. Но он не уверен. Возможно, она стерла из памяти «явления» Старика. Для нее это не представит труда, она всегда путала, какой сегодня день, понедельник или пятница, и не могла назвать, какой сейчас год.

Чиб не обращает внимания на могильщиков, которые хотели бы знать, что им делать с телом. Он подходит к могиле. Уже видна крышка яйцевидного гроба; длинное хоботообразное рыло землеройной машины звучно крошит земляные комья и всасывает их в себя. Аксипитер, теряя свою извечную выдержку, улыбается фидеорепортерам и потирает руки.

— Порадуйся немного, сукин сын, — говорит Чиб; только ярость в нем не дает выхода слезам и стонам, которые подкатываются к горлу.

Площадка вокруг могилы освобождена от людей, чтобы дать развернуться стреле с захватом. Захват опускается, его лапы сходятся под днищем гроба, поднимает наверх ящик из блестящего черного пластика, украшенного арабесками из фальшивого серебра, выносят его из ямы и ставят на траву. Чиб, видя, что люди из Финансового управления начинают открывать гроб, хочет что-то сказать, но тут же замолкает. Он наблюдает напряженно, его колени полусогнуты, как будто он приготовился к прыжку. Фидеорепортеры сомкнули круг, их камеры — по форме как глазные яблоки — направлены на группу вокруг гроба.

Крышка поднимается, издавая скрип. Раздается ужасный взрыв. Густой черный дым валит клубами. Аксипитер и его люди с почерневшими лицами, с выпученными глазами, сверкая белками и кашляя, появляются, пошатываясь, из дыма. Фидеорепортеры разбегаются в разные стороны, кто куда; некоторые наклоняются, чтобы поднять свою камеру. Те, кто стоял не так близко, успели разглядеть, что взрыв произошел на дне могилы. Только Чиб знает, что вскрытие крышки гроба привело в действие устройство в могиле.

И он первый поднимает голову к небу, глядя на снаряд, взлетевший из могилы, потому что только он ждал этого. Ракета взбирается на пятьсот футов, фидеорепортеры наводят поспешно на нее свои камеры. Ракета разлетается от взрыва, и какая-то лента раскручивается между двумя круглыми предметами. Предметы раздуваются, превращаясь в воздушные шары, тогда как лента становится огромным транспарантом.

На нем большими черными буквами написано:

.

.

.

. .

. .

Проделки по Виннегану!

Двадцать миллиардов долларов, похороненные на дне мнимой могилы, сгорают в яростном пламени. Часть банкнот, выброшенная вверх гейзером фейерверка, разносится ветром, а чиновники Финансового управления, фидеорепортеры, служащие похоронного бюро и служащие Городского Совета бегают и ловят их.

Мама ошеломлена.

У Аксипитера такой вид, словно его хватил удар.

Чиб плачет, затем смеется, катаясь по земле.

Старик снова надул дядю Сэма и к тому же выставил свой самый удивительный каламбур на обозрение всему свету.

— Эх, дед! — всхлипывает Чиб в перерыве между приступами смеха. — Эх, Старик! Как я люблю тебя!

Он снова валится на землю с таким хохотом, что у него начинают болеть ребра, и в этот момент вдруг обнаруживает клочок бумаги в руке. Он перестает смеяться, поднимается с колен и окликает человека, который дал ему бумагу. Человек говорит:

— Ваш дед заплатил мне, чтобы я вручил записку вам, когда его будут хоронить.

Чиб читает.

Я надеюсь, никто не пострадал, даже люди из Финансового управления.

Последний совет Старого Мудреца из Пещеры. Вырвись на свободу. Уезжай из Лос-Анджелеса. Уезжай из этой страны. Отправляйся в Египет. Пусть твоя мать едет дальше сама по своей пурпурной карточке. Ей это удастся, если она научится бережливости и в чем-то откажет себе. Если у нее не получится, это не твоя вина.

Тебе воистину повезло, что ты родился талантливым, хотя и не гениальным ребенком, и что в тебе есть силы и желание разорвать закрепощающую тебя пуповину. Разорви ее. Уезжай в Египет. Окунись в древнюю культуру. Постой перед Сфинксом. Задай Сфинксу (считается, что это она — женщина с львиным телом, но фактически это он) Главный Вопрос.

Затем посети один из зоологических заповедников к югу от Нила. Поживи немного там, где еще сохранилось что-то похожее на Настоящую Природу, какой она была до того, как человек обесчестил и обезобразил ее. Там, где Человек Разумный (?) развился из плотоядной обезьяны, вдохни дух той древней земли и давнего времени.

До сих пор ты рисовал своим половым членом, который, боюсь, делался упругим больше из-за притока желчи, чем из-за страсти к жизни. Научись рисовать своим сердцем. Только тогда ты станешь великим и правдивым.

Рисуй.

Затем отправляйся куда глаза глядят. Я буду с тобой до тех пор, пока ты жив и помнишь меня. Цитируя Руника, «я буду Полярной звездой твоей души».

Не сомневайся, будь уверен, что будут другие, которые полюбят тебя так же сильно, как я, или даже сильнее. Что еще важнее, ты должен любить их так же сильно, как они любят тебя.

Способен ты на это?

Мириам Аллен ДеФорд

Система Мэлли

Шеп:

— Далеко еще? — спросила она. — Мне нужно домой, я участвую в школьной телепередаче и просто выскользнула на минутку, чтобы купить вита-леденец. Я уже в кибернетике, а ведь мне только семь, — добавила она хвастливо.

Пришлось приложить усилие, чтобы голос прозвучал ровно.

— Да нет, осталось всего ничего, да и займет это у тебя пару минут. Моя малютка попросила сходить за тобой. А чтобы я не перепутал, она мне тебя описала.

Дитя смотрело с сомнением.

— Какой-то ты слишком молодой, чтобы иметь малютку. К тому же, я не знаю, кто она.

— Спускайся вниз, — я крепко держал ее за тощее плечо.

— По этим ступенькам? Мне не нравится…

Я быстро оглянулся вокруг; никого не видно. Толкнув ее через темный дверной проем, я закрыл дверь на засов.

— Ах, ты скваттер-нищеброд! — Закричала она в ужасе. — Ты не мог…

— Заткнись! — Я зажал ей ладонью рот и толкнул на груду тряпья, что служила мне постелью. Ее слабое сопротивление только возбудило меня еще больше. Я сорвал шорты с ее дрожащих бедер.

О, боже! Сейчас, сейчас, сейчас! Кровь капала на меня, щекоча.

Я как раз погружался в блаженную дрему, когда дитя все же сумело высвободить голову и закричать. Охваченный яростью, я схватил ее за тонкую шею и бил головой о цементный пол до тех пор, пока кровь и мозг не потекли из разбитого черепа.

Более не шевелясь, я позволил себе заснуть. Я так и не услышал ударов в дверь.

Карло:

— Вон один! — сказал Рики, указывая вниз.

Я проследил глазами за его пальцем. Под каркасом движущегося тротуара свернулся калачиком темнокожий, неповоротливый торчок.

— Мы можем туда спуститься?

— Ну, он же смог, а он угашен каким-то адовым зельем, иначе он бы там не лежал.

Вокруг никого не было; время приближалось к полуночи, и люди были либо дома, либо все еще зависали в каких-нибудь шалманах. Мы часами бродили по улицам в поисках чего-нибудь, что помогло бы нам развеять скуку.

У нас получилось, и довольно легко. Эти штуки обычно под напряжением, но с опытом учишься избегать опасных мест.

Рики вытащил свой атомный фонарик. Это был старик — судя по виду, ему шла вторая сотня — и для мира его не существовало. Рики должен был бы рассмотреть его, когда мы сорвали с него одежду — мерзкие седые волосы на груди, все ребра видны, но пузо огромное, и иссохшая плоть там, где мы начали резать. Это было отвратительно: мы разметили его окончательно. Он мог нас видеть, поэтому я выдавил ему глаза. Затем я врезал ему ботинком по горлу, чтоб не болтал; мы обшарили его карманы — у него не так уж много оставалось после покупки всей той дряни, но мы прихватили его кредитные коды на случай, если сможем как-нибудь использовать их без риска быть пойманными — потом мы оставили его там и начали взбираться обратно.

Мы были уже на полпути, когда услышали где-то над нами гудение проклятого полицейского коптера.

Рейчел:

— Да ты сдурела, — огрызнулся он в мою сторону. — Ты что себе думаешь — поженились мы по древнему обряду, и теперь у тебя надо мной власть появилась?

Я едва могла говорить из-за слез.

— Разве не заслуживаю я от тебя хоть какого-то уважения? — удалось мне сказать. — В конце-концов, я бросила других мужчин ради тебя.

— Не будь такой собственницей. Ты говоришь так, будто из Средневековья какого-нибудь выпала. Когда ты хочешь меня, и я хочу тебя — отлично. Все остальное время мы оба свободны. И потом, разве это не другие мужчины бросили тебя, а?

Это стало последней каплей. Я протянула руку за видеостену, где хранила старомодный лазерный пистолет, подаренный дедушкой мне когда-то в детстве, — он был по прежнему исправен, и я умела им пользоваться — тут-то он и получил свое. Пфт-пфт, прямо в его лживый рот.

Я не могла остановиться, пока заряд не кончился. Похоже, у меня сорвало крышу. Следующее, что я помню, это как мой первенец Джон открывает дверь отпечатком пальца, и вот они мы, оба лежим на полу, но жива из нас только я. Ох, будь проклят Джон со своей степенью по гуманистике и чувством гражданского долга!

Ричи Б:

Совершенно несправедливо! Это был всего лишь какой-то вонючий пришлец, а я просто немного повеселился. Сейчас же 2083 год, разве нет, и новые правила были введены два года назад, и пришлецы должны знать свое место и не лезть туда, где их не хотят видеть. У входа в парк был знак — «Только для людей», и все равно, проник и стоял себе рядом с кабинкой, где у меня было назначено свидание с Мартой. В лапе он сжимал ленту, так что, думаю, он был туристом, но им неплохо было бы узнавать, что тут к чему, прежде чем покупать билеты. Вообще их на Землю пускать нельзя, так я думаю.

Вместо того, чтобы убежать, он набрался наглости и заговорил со мной.

— Не могли бы вы мне сказать, — начал он этим своим идиотским хрипящим голоском с мерзким акцентом.

Я все равно пришел рано, и решил посмотреть, что будет дальше.

— Ага, могу тебе сказать, — передразнил я его. — Как минимум я могу тебе сказать, что как по мне, на твоих передних лапах многовато пальцев.

Он выглядел сбитым с толку, а я едва сдерживал смех. Я огляделся кругом — эти кабинки приватные, и вокруг никого не было, и мне видна была вся дорога до вертплощадки, и Марта пока не появилась. Я сунул руку под свой запахивающийся плащ и достал ножик, который ношу с собой для самозащиты.

— А еще я терпеть не могу хватательные хвосты, — добавил я. — Прям ненавижу их, но коллекционирую. Давай-ка свой сюда.

Я наклонился, схватил его за хвост и начал пилить у основания.

Тут он все же закричал и попытался сбежать, но я его быстро приструнил. Я хотел его просто немного напугать, но он меня разозлил. И от фиолетовой крови меня замутило, отчего я разозлился еще сильнее. Я был настороже, опасаясь, что он меня ударит, но черт меня возьми, если он попросту не хлопнулся в обморок. Блин, и не скажешь ведь никогда по этим пришлецам — насколько мне известно, это могла быть и самка.

Я допилил хвост и потряс им, высушивая кровь, и как раз собирался пырнуть его в ухо, да сбросить где-нибудь за кустами, когда услышал, как кто-то подходит. Я решил, что это Марта, а она всегда рада немного потешиться, и позвал ее:

— Эй, сладкая моя, смотри что за сувенир я для тебя припас!

Но это была не Марта. Это был один из тех слизких шпиков из Планетарно-Федерального.

Брэтмор:

Я вновь голоден. Я сильный, полный жизни человек; мне нужна настоящая еда. Неужто эти дураки думают, что я вечно буду жить на нейросинтетиках и разжовке? Когда я голоден, я должен есть.

И в этот раз мне повезло. Мое маленькое объявление всегда приводит их, но не всегда тех, кто мне нужен; в этом случае мне приходится отпускать их и ждать следующего. Как раз тот самый возраст — сочная и нежная, но не слишком молодая. У слишком молодых на костях совсем нет мяса.

Я методичен; я веду записи. Эта была Номером 78. И все это за четыре года, с тех пор как меня посетило вдохновение, и я вывесил объявление на публичной ленте. «Требуется: танцевальный партнер, мужчина или женщина, от 16 до 23 лет» Потому что потом, если они действительно танцоры, их мышцы становятся жесткими.

С двадцати четырех часовой рабочей неделей, каждый второй стажер по обслуживанию вычислительной техники увлекается каким-нибудь Культом Праздности, и есть у меня подозрение, что многие из них хотят стать профессиональными танцовщиками. Я не говорил, что был на трехмерках или сенсалайве, или в увеселительном заведении, но где еще мог я быть?

«Сколько тебе лет? Где училась? Как долго? Что умеешь? Я включу музыку, а ты мне покажешь»

Показывают они недолго — ровно столько, чтобы я успел их полностью рассмотреть. У меня самый настоящий офис, на 270-м этаже Скай-Хай-Райз, не больше, не меньше. Все очень респектабельно. Мое имя — или имя, которое я использую — на двери. «Шоу-Бизнес»

Тем, которые меня устраивают, я говорю: «Лады. Теперь мы отправимся в мой тренировочный зал, и посмотрим, как мы сработаемся»

Мы поднимается наверх и летим туда на коптере — но только в мое убежище. Иногда они начинают нервничать, но я их успокаиваю. Если не получается, я приземляюсь на ближайшей площадке и просто говорю: «Все вон, братишка, сестричка, смотря кто там в этот раз. Я не могу работать с тем, кто не испытывает ко мне доверия».

Дважды ко мне в офис приходили легавые по жалобе какого-то дурачка, но я все утряс. Я бы и думать о танцах не стал, если бы у меня не было соответствующих документов. Вы могли знать меня когда-то — я сам был профессионалом двадцать лет.

Те, кто исчезает, никогда никого не волнуют. Как правило, они никому не говорят, куда идут. А если сказали, то когда меня спрашивают, я просто говорю, что они не явились, и никто не может доказать обратного.

И вот Номер 78. Женского пола, девятнадцать лет, славная и пухленькая, но не успевшая еще нарастить избыточную мускулатуру.

После того, как оказываемся дома, дальше все просто.

— Надевая свою пачку, сестрица, и пойдем в тренировочный зал. Раздевалка вон там.

Раздевалка заполняется газом, стоит мне нажать кнопку. Все занимает около шести минут. Затем на мою особым образом оборудованную кухню. Одежду — в мусоросжигательную печь. Дробилка и растворитель для металла и стекла. Контактные линзы, драгоценности, деньги — все туда: я же не вор. И в печку, хорошенько промасленная и приправленная.

Примерно полчаса, так мне нравится. После обеда, во время уборки, дробилка позаботится также о зубах и костях (а однажды и о желчных камнях позаботилась, хотите верьте, хотите нет). Я выпиваю пару стаканчиков для обострения аппетита, и достаю свою вилку с ножом — натуральный антиквариат, дорого мне обошлись, из тех времен, когда люди ели настоящее мясо.

Жирное и дымящееся, поджаристое снаружи, истекающее соком. Мой желудок урчит в предвкушении удовольствия. Я делаю первый восхитительный укус.

А-а! Что, во имя всех… Что было с ней не так? Она, должно быть, состояла в одной из этих противоестественных молодежных банд любителей отравы! Жуткая боль пронзила меня изнутри. Я весь скорчился. Не помню, чтоб я кричал, но потом мне сказали, что меня было слышно аж на автостраде, и кто-то в конце-концов вломился и нашел меня.

Меня отвезли в больницу, где мне пришлось пересадить половину желудка.

И, конечно, ее они тоже нашли.

— Необычайно интересно, — сказал гость — криминалист из Африканского Союза. Они со смотрителем тюрьмы, сидя в кабинете смотрителя, смотрели на большом экране, как техники извлекают мозговые электроды и уводят, под защитой робоохраны, четверых мужчин и одну женщину — или в том последнем случае тоже была женщина? сложно сказать — оглушенных и едва переставляющих ноги, в кабинки для отдыха. — Вы хотите сказать, это делают ежедневно?

— Каждый божий день в течение их срока. Большинство из них здесь пожизненно.

— И это применяется ко всем заключенным? Или только к опасным уголовникам?

Смотритель рассмеялся.

— Даже к уголовниками — не ко всем, — ответил он. — Только к тем, которых мы называем Категория 1: человекоубийство, изнасилование, нанесение тяжких увечий. Вряд ли было бы целесообразно позволять профессиональному взломщику каждый день проживать его последнюю кражу — он просто отметил бы свои промахи и в следующий раз после освобождения сделал бы все лучше!

— Получается, это такое средство устрашения?

— Именно так, иначе мы бы этого не делали. У нас тут, в Меж-Американском Союзе, имеется норма, запрещающая «жестокие и нестандартные наказания». Данное больше не является нестандартным, и наш Верховный Суд, а также Апелляционный Суд Земных Регионов оба решили, что это не жестокость. Это терапия.

— Я имел в виду — средство устрашения для потенциальных преступников на свободе.

— Все, что я могу сказать — это то, что в учебной программе всех средних школ Союза имеется курс введения в пенологию, куда входит дюжина сеансов подобных демонстраций данной процедуры. У нас все очень открыто. У меня не раз брали интервью. К тому же, из двух тысяч заключенных в нашем учреждении, которое, кстати, среднего размера, эти пятеро — единственные в настоящее время, к кому эта процедура применяется. Уровень убийств у нас в Союзе снизился с самого высокого на Земле до самого низкого за те десять лет, что мы ее практикуем.

— Ах, да, конечно же мне это известно. Именно поэтому меня и направили разузнать побольше. Чтобы посмотреть, не будет ли это желательно и для нас тоже. Я так понимаю, что я всего лишь последний из ряда подобных посетителей.

— Это так. Восточно-Азиатский Союз рассматривает в данный момент такую возможность, да и некоторые другие Союзы надеются включить это вопрос в повестку дня.

— Но если говорить о средстве устрашения в другом смысле — как это влияет на самих людей? Что из этого получается? Конечно, я понимаю, что они не могут продолжать свои уголовные карьеры в настоящем, но как это влияет на их психику здесь и сейчас?

— Принцип, — сказал смотритель, — был описан Лахимом Мэлли, нашим выдающимся пенологом…

— Да-да, разумеется, одним из величайших.

— Мы так считаем, да. Изначальная идея возникла у него из довольно-таки мелкой и банальной частицы народной истории. В старые времена, когда еще существовали частные магазины, и людям платили зарплату за то, чтобы они там работали, в тех из них, которые торговали выпечкой и кондитерскими изделиями, и прочими подобными лакомствами, которые молодежь очень сильно жаждет, — а также, как мне кажется, в пивоварнях и винодельнях — существовал обычай позволять новым работникам есть и пить сколько влезет. Было установлено, что довольно быстро они пресыщались, а потом и вовсе вырабатывали отвращение к тому, чего еще недавно так сильно желали — что, конечно, сберегало немало денег в долгосрочной перспективе.

— Мэлли пришло на ум, что если жестокий преступник будет обязан постоянно переживать заново эпизод, приведший к его заключению — если, так сказать, фаршировать его им ежедневно — беспрестанные повторения будут иметь аналогичный эффект. С тех пор, как мы научились безболезненно активировать произвольную часть мозга с помощью подсоединения к определенным местам измерительных электродов, эксперимент стал вполне реален. Мы, здесь, в этой тюрьме, стали первыми, кто применил этот метод на практике.

— И он действительно действует на них подобным образом?

— Поначалу некоторые из наиболее порочных — этот серийный каннибал, которого вы видели, или совратитель малолетних, к примеру, — они даже наслаждались постоянным повторение своих преступлений. Менее испорченные испытывали страх и инстинктивно отшатывались от этих сцен с самого начала. Но даже самым худшим — те двое пока что только начинают отбывать свои сроки — постепенно становится скучно, потом они пресыщаются, и в конце-концов, со временем им становятся совершенно отвратительны их прежние порывы. Страшно мучаются угрызениями совести, некоторые из них; бывало, закоренелые преступники падали на колени и умоляли меня позволить им забыть. Но, конечно, я могу этого сделать.

— А после того, как они отбыли свои сроки? Я так полагаю, как и в нашем Союзе, у вас пожизненное заключение означает на самом деле не более пятнадцати лет.

— У нас около двенадцати, в среднем. Но некоторые из них — последний, к примеру, — всегда будут представлять опасность для общества. В общем и целом, они примиряются. Ведь, не считая этого ежедневного испытания, их жизни здесь вовсе не так плохи. Они живут в комфорте, у них есть все возможности для образования и отдыха; там, где это возможно, мы организовываем супружеские визиты, и многие из них приобретают полезные профессии точно так же, как если бы были на свободе.

— Но что же с теми, которых освобождают? Кто-нибудь из них возвращался к преступной деятельности? Бывают среди них рецидивисты?

Смотритель выглядел смущенным.

— Нет, никогда еще ни один человек, прошедший через систему Мэлли, сюда не возвращался, — неохотно сказал он. — По правде говоря, я думаю, что обязан рассказать вам об одном небольшом затруднении, которое существует в Системе.

— До сих пор у нас не было ни единого субъекта, которого можно было бы вернуть в общество по окончании его срока. Всех до одиного вместо этого приходится переводить в психиатрическую лечебницу.

Африканский криминалист молчал. Затем его взгляд стал блуждать по кабинету, в котором они находились. Впервые он обратил внимание на бронированные стены, безосколочное стекло и нацеленное на дверь электронное оружие, которое можно было активировать одним нажатием кнопки на столе у смотрителя.

Смотритель проследил за его взглядом и вспыхнул.

— Боюсь, я просто трус, — произнес он защищающимся тоном. — На самом деле субъекты содержатся под постоянным надзором, а у робоохраны приказ стрелять на поражение. Но я все вспоминаю опыт своего предшественника, когда они с Лахимом Мэлли…

— Естественно, мне известно, — сказал африканец, — что Мэлли внезапно умер во время посещения тюрьмы. Сердечный приступ, как я понимаю.

— Мой предшественник был несколько беспечен, — заметил смотритель с мрачной улыбкой. — Он полностью доверял Системе Мэлли, и даже не выставлял робоохрану для защиты техников, и не обыскивал субъектов на предмет заточек перед ежедневной рекапитуляцией. Тогда и субъектов было больше — в тот день как минимум четырнадцать. Так что, когда они все вместе, с уже подключенными электродами, одолели техников и рванули к этому кабинету…

— О, да, Мэлли умер от сердечного приступа. Также, как и мой предшественник. Прямо в сердце, в обоих случаях.

Роберт Блох

Игрушка для Джульетты

Джульетта вошла в свою спальню, улыбнулась, и тысяча Джульетт улыбнулись ей в ответ. Потому что все стены были зеркальными; даже потолок отражал ее образ.

Со всех сторон на нее глядело очаровательное лицо, обрамленное золотыми кудрями. Лицо ребенка, лицо ангела. Разительный контраст зрелому телу в легкой накидке.

Но Джульетта улыбалась не беспричинно. Она улыбалась, потому что знала: вернулся Дедушка и привез ей новую игрушку. Надо приготовиться.

Джульетта повернула кольцо на пальце, и зеркала померкли. Еще один поворот полностью затемнил бы комнату. Поворот в обратную сторону — и зеркала засияют слепящим светом. Каприз — но в том-то и секрет жизни. Выбирай удовольствие.

А что ей доставит удовольствие сегодня ночью?

Джульетта подошла к стене, взмахнула рукой, и одна из зеркальных панелей отъехала в сторону, открывая нишу, похожую на гроб, с приспособлениями для выкручивания пальцев и специальными «сандалиями».

Мгновение она колебалась; в эту игру она не играла давно. Ладно, как-нибудь в другой раз… Джульетта повела рукой, и стена вернулась на место.

Джульетта проходила мимо ряда панелей и воскрешала в памяти, что скрывается за каждым зеркалом. Вот обычная камера пыток, вот кнуты из колючей проволоки, вот набор костедробилок. Вот анатомический стол с причудливыми инструментами. За другой панелью — электрические провода, которые вызывают у человека ужасные гримасы и судороги, не говоря уже о криках. Хотя крики не проникали за пределы звукоизолированной комнаты.

Джульетта подошла к боковой стене и снова взмахнула рукой. Покорное зеркало скользнуло в сторону, открывая взгляду почти забытую игру, один из самых первых подарков Дедушки. Как он ее называл? Железная Нюрнбергская Дева, вот как — с заостренными стальными пиками под колпаком. Человек заковывается внутри, вращается штурвальчик, смыкающий половинки фигуры (только очень медленно), и иглы впиваются в запястья и локти, в ступни и колени, в живот и глаза. Надо лишь держать себя в руках и не поворачивать штурвальчик чересчур быстро, иначе можно испортить всю забаву.

Впервые Дедушка показал, как работает Дева, когда привез настоящую живую игрушку. А потом показал Джульетте все. Дедушка научил ее всему, что она знала, потому что был очень мудр. Даже ее имя — Джульетта — он вычитал в какой-то старинной книге философа де Сада.

Книги, как и игрушки, Дедушка привозил из Прошлого. Только он мог проникать в Прошлое, потому что у него одного была Машина. Когда Дедушка садился за пульт управления, она мутнела и исчезала. Сама Машина, вернее, ее матрица, оставалась в фиксированной точке пространства-времени, объяснял Дедушка, но каждый, кто оказывался внутри ее границ — а она была размером с небольшую комнату, — перемещался в Прошлое. Конечно, путешественники во времени невидимы, но это только преимущество.

Дедушка привозил множество интересных вещей из самых легендарных мест: из великой Александрийской библиотеки, из Кремля, Ватикана, Форт-Нокса… из древнейших хранилищ знаний и богатств. Ему нравилось ездить в то Прошлое, в период, предшествующий эре роботов и термоядерных войн, и коллекционировать сувениры. Книги, драгоценности… Никчемный хлам, разумеется, но Дедушка был романтиком и обожал старые времена.

Конечно, Машину изобрел не он. На самом деле ее создал отец Джульетты, а Дедушке она досталась после его смерти. Джульетта подозревала, что Дедушка-то и убил ее родителей. Впрочем, это не имело значения. Дедушка всегда был очень добр к ней; кроме того, скоро он умрет, и тогда она сама будет владеть Машиной.

Они часто шутили по этому поводу.

— Я воспитал чудовище, — говорил он. — Когда-нибудь ты уничтожишь меня. После этого тебе останется уничтожить целый мир — или его руины.

— Ты боишься? — дразнила Джульетта.

— Нет. Это моя мечта: полное и всеобщее уничтожение, конец стерильному упадку. Можешь ли ты представить себе, что некогда на этой планете жили три миллиарда людей! А теперь едва ли три тысячи! Три тысячи — запертых в Куполах, не смеющих выйти наружу, вечных узников, расплачивающихся за грехи отцов. Человечество вымирает; ты просто приблизишь финал.

— Разве мы не можем остаться в другом времени?

— В каком? Никто из нас не мог бы выжить в иных, примитивных условиях… Нет, надо радоваться тому, что есть, наслаждаться моментом. Мое удовольствие — быть единственным обладателем Машины. А твое, Джульетта?

Он знал, в чем ее удовольствие.

Свою первую игрушку, маленького мальчика, Джульетта убила в одиннадцать лет. Игрушка была особым подарком от Дедушки, для элементарной секс-игры. Но она не захотела действовать, и Джульетта, разозлясь, забила ее железным прутом. Тогда Дедушка привез ей игрушку постарше, темнокожую. Та действовала просто здорово, однако в конце концов Джульетта устала и взяла нож.

Так она открыла для себя новые источники наслаждений. Конечно, Дедушка об этом знал. Он в высшей степени одобрил ее забавы и с тех пор постоянно привозил ей из Прошлого игры, которые она держала за зеркалами в спальне, и объекты для экспериментов.

Самым волнующим был момент предвкушения. Какой окажется новая игрушка? Дедушка старался, чтобы все они понимали по-английски. Словесное общение часто имело большое значение, особенно если Джульетте хотелось следовать наставлениям философа де Сада и насладиться интимной близостью перед тем, как перейти к более утонченным удовольствиям.

Будет ли игрушка молодой или старой? Необузданной или кроткой? Мужчиной или женщиной? Джульетта перепробовала все возможные варианты и комбинации. Иногда игрушки жили у нее несколько дней, а иногда она кончала с ними сразу. Сегодня, например, она чувствовала, что ее удовлетворит только самое простое решение.

Поняв это, Джульетта оставила в покое зеркальные панели и подошла к большому широкому ложу. Он был там, под подушкой, — тяжелый нож с длинным острым лезвием. Итак, она возьмет игрушку с собой в постель и в определенный момент совместит удовольствия.

Джульетта задрожала от нетерпения. Что это будет за игрушка?

Она вспомнила холодного, учтивого Бенджамина Басурста, английского дипломата периода, который Дедушка называл наполеоновскими войнами. О да, холодный и учтивый — пока она не завлекла его в постель. Потом был американский летчик… А однажды даже целая команда судна «Мария Целеста»!

Забавно: порой в книгах ей встречались упоминания о некоторых ее игрушках. Они навсегда исчезали из своего времени, и, если были известными и занимали положение в обществе, это не оставалось незамеченным.

Джульетта заботливо взбила подушку и положила ее на место.

Внезапно раздался голос Дедушки:

— Я привез тебе подарок, дорогая.

Он всегда так ее приветствовал; это было частью игры.

— Не тяни! — взмолилась Джульетта. — Рассказывай скорее!

— Англичанин. Поздняя викторианская эпоха.

— Молодой? Красивый?

— Сойдет, — тихо засмеялся Дедушка. — Ты слишком нетерпелива.

— Кто он?

— Я не знаю его имени. Но судя по одежде и манерам, а также по маленькому черному саквояжу, который он нес ранним утром, я предположил бы, что это врач, возвращающийся с ночного вызова.

Джульетта знала из книг, что такое «врач» и что такое «викторианец». Эти два образа в ее сознании очень подходили друг другу. Она захихикала от возбуждения.

— Я могу смотреть? — спросил Дедушка.

— Пожалуйста, не в этот раз.

— Ну, хорошо…

— Не обижайся, милый. Я люблю тебя.

Джульетта отключила связь. Как раз вовремя, потому что дверь отворилась и вошла игрушка.

Дедушка сказал правду. Игрушка была мужского пола, лет тридцати, привлекательная. От нее так и разило чопорностью и рафинированными манерами.

И, конечно, при виде Джульетты в прозрачной накидке и необъятного ложа, окруженного зеркалами, она начала краснеть.

Эта реакция полностью покорила Джульетту. Застенчивый викторианец — не подозревающий, что он в бойне!

— Кто… кто вы? Где я?

Привычные вопросы, заданные привычным тоном… Джульетта порывисто обняла игрушку и подтолкнула ее к постели.

— Скажите мне, я не понимаю… Я жив? Или это рай?

Накидка Джульетты полетела в сторону.

— Ты жив, дорогой… Восхитительно жив! — Джульетта рассмеялась, начав доказывать утверждение. — Но ближе к раю, чем думаешь.

И, чтобы доказать это утверждение, ее свободная рука скользнула под подушку.

Однако ножа там не было. Каким-то непостижимым образом он оказался в руке игрушки. И сама игрушка утратила всякую привлекательность. Ее лицо исказила страшная гримаса. Лезвие сверкнуло и опустилось, поднялось и опустилось, и снова, и снова…

Стены комнаты, разумеется, были звуконепроницаемыми. То, что осталось от тела Джульетты, обнаружили через несколько дней.

А в далеком Лондоне, в ранние утренние часы после очередного чудовищного убийства, искали и не могли найти Джека Потрошителя…

Филип К. Дик

Вера наших отцов

Выйдя на улицу, он обнаружил прямо перед собой безногого нищего толкача на деревянной тележке-платформе. Толкач оглашал улицу оглушительными воплями. Чьен замедлил шаг, прислушался, но не остановился.

Ему не давало покоя последнее дело, которым он занимался в Министерстве произведений искусств в Ханое. Чьен был настолько поглощен своими мыслями, что совершенно не замечал окружавший его водоворот велосипедов, мотороллеров и мотоциклов с небольшими реактивными моторчиками.

Соответственно, и безногий толкач сразу перестал существовать для него.

— Товарищ! — позвал толкач, устремившись в погоню за Чьеном.

Его тележка приводилась в движение гелиевой батареей, и калека управлялся с рычагами весьма ловко.

— У меня широкий выбор проверенных временем народных травяных средств. Имеется также заверенный юридически список лиц, испытавших благотворное воздействие лекарств. Если ты чем-то страдаешь, только назови свою болезнь, и я помогу.

— Прекрасно, но я здоров, — бросил Чьен, приостановившись.

Разве что, — подумал он, — не мешало бы избавиться от хронического недомогания всех служащих Центрального Комитета — карьеризма, заставляющего их атаковать врата всякой выгодной должности на государственной службе, включая и мою.

— Могу вылечить лучевую болезнь, — монотонно бубнил толкач. — Или усилить сексуальную потенцию. Могу обратить вспять течение раковых заболеваний, включая ужасную меланому, которая зовется черным раком…

Калека подсунул ему подносик с набором разнообразных бутылочек, алюминиевых баночек и пластиковых коробочек…

— …Если соперник настойчиво стремится занять твою выгодную должность, я снабжу тебя особым веществом, внешне очень похожим на бальзам для улучшения кожи, но на самом деле это изумительно эффективный токсин. И цены, товарищ, низкие, низкие цены — у меня. А в знак особого уважения к столь достойному товарищу, я готов принять послевоенные бумажные доллары.

Предполагается их свободная международная конвертируемость, но реально они стоят едва ли дороже хорошей туалетной бумаги…

— Пошел ты к черту, — оборвал его Чьен и подал знак проплывавшему аэротакси.

Он уже и так опоздал на три с половиной минуты. Предстояла важнейшая встреча, и все его толстозадые начальники с наслаждением отметят в уме его опоздание. Подчиненные сделают то же самое с еще большим наслаждением.

Но калека-толкач сказал тихо:

— Товарищ, ты ОБЯЗАН купить что-нибудь.

— Почему же? — негодующе поинтересовался Чьен.

— Потому что, товарищ, я ветеран войны. Я сражался в последней титанической войне Народного Демократического Объединенного фронта против презренных сил империалистов. Я потерял нижние конечности в битве за национальное освобождение при Сан-Франциско. — Теперь, в тоне калеки появились торжественные нотки. Если ты откажешься купить предлагаемый ветераном товар, рискуешь уплатить штраф или даже оказаться в тюремной камере. ТАК ГЛАСИТ ЗАКОН. А вдобавок — подумай о своей репутации.

Чьен устало кивнул, отпуская аэротакси.

— Согласен, — сдался он. — Я должен купить что-нибудь.

Он окинул взглядом жалкий набор знахарских лекарств и выбрал наугад бумажный пакетик.

— Вот это.

Калека рассмеялся.

— Товарищ, это сперматоцид. Его покупают женщины, которые не имеют политического права приобрести таблетки. Тебе он едва ли пригодится, поскольку ты мужчина.

— Закон, — торжественно изрек Чьен, — не требует покупать только полезное. Я должен купить просто что-нибудь. Я беру этот пакет. — Он полез за бумажником, разбухшим от пачки послевоенных инфляционных долларов.

Будучи слугой государства, Чьен получал эти доллары четыре раза в неделю.

— Поведай мне о своих проблемах, — настаивал калека-толкач.

Чьен уставился на него. Он был шокирован — такое наглое вторжение в личную жизнь, да еще со стороны негосударственного служащего!

— Ладно, товарищ, — сказал калека, видя реакцию Чьена. — Не буду настаивать. Как врач — народный целитель — ограничусь тем, что мне известно.

Он задумался, изможденное лицо его стало серьезным.

— Ты часто смотришь телевизор? — неожиданно спросил он.

Захваченный врасплох, Чьен признался:

— Каждый вечер, кроме пятницы. По пятницам я хожу в клуб упражняться в завезенном с побежденного Запада эзотерическом искусстве рулевого.

Это было единственное хобби Чьена. Всю остальную энергию он посвящал исключительно партийной деятельности.

Калека выбрал серый пакетик.

— Шестьдесят торговых долларов, — объявил он. — Гарантия полная. В случае, если не подействует согласно назначению, прошу обратиться ко мне для полного и щедрого возмещения затрат.

— А как оно должно подействовать? — ехидно поинтересовался Чьен.

— Снимет усталость после долгих и утомительных своею бессмысленностью официальных монологов. Это успокаивающий порошок. Прими его, как только опять окажешься перед фактом длинной вечерней официальной телепроповеди, которая…

Чьен заплатил и взял пакетик. Фигу я тебя приму, — решил он в уме. — Все-таки это грабеж среди белого дня. Сделали ветеранов привилегированным классом. Теперь они кормятся за счет нас — молодого поколения, — как стервятники.

Забытый серый пакетик так и остался в кармане его пиджака. Чьен вошел в величественное здание Министерства произведений искусства, чтобы начать рабочий день в собственном солидном кабинете.

* * *

В приемной его ожидал плотного телосложения смуглолицый мужчина в коричневом шелковом двубортном костюме с жилеткой, производства Гонконга.

Рядом с незнакомцем стоял непосредственный начальник Чьена, Ссу-Ма Тзо-Пин. Он представил их друг другу на кантонском диалекте, которым Тзо-Пин владел довольно слабо.

— Товарищ Тунг Чьен, познакомьтесь с товарищем Дариусом Петелем. Он представляет новое учреждение дидактико-идеологического характера, скоро открывающееся в Сан-Фернандо в Калифорнии. — Тзо-Пин сделал паузу и добавил:

— Товарищ Петель отдал свою жизненную энергию борьбе со странами империалистического блока через педагогические каналы. Поэтому он назначен на столь высокий пост.

Рукопожатие.

— Чаю? — предложил гостям Чьен.

Он нажал кнопку инфракрасного хибачи, и мгновение спустя забулькала вода в керамическом сосуде — японского производства, с орнаментом.

Усевшись за стол, он обнаружил, что преданная товарищ Хси уже тайком положила на стол тоненькую папиросную бумажку с секретным досье на товарища Петеля. Чьен просмотрел листок, делая вид, будто это малозначительная бумажка.

— Абсолютный Благодетель Народа, — заговорил Тзо-Пин, — лично принял товарища Петеля. Абсолютный Благодетель доверяет товарищу Петелю. Это большая честь. Его школа в Сан-Фернандо будет заниматься обычной философией дао, являясь по сути нашим каналом связи с либерально-интеллектуальным крылом молодежи на западе США. Их довольно много уцелело в зоне между Сан-Диего и Сакраменто. По нашим предварительным данным — около десяти тысяч. Школа примет две тысячи.

Запись будет обязательной для всех отобранных нами. Гм, кажется, вода уже кипит.

— Благодарю, — пробормотал Чьен, опуская в керамический чайник мешочек одноразового чая «Липтон».

Тзо-Пин продолжил:

— Все экзаменационные работы студентов школы будут направляться в ваш кабинет, дабы вы могли тщательно изучить их идеологическую суть. Другими словами, вы, товарищ Чьен, будете определять, кто из двух тысяч студентов действительно искренне воспринимает идеи, заложенные в учении, которое будут преподавать инструкторы во главе с Петелем, а кто — нет.

— Я налью чай, — предложил Чьен, хорошо владевший тонкостями церемонии.

— Мы должны понять одну вещь, — отрубил Петель, чей кантонский диалект был еще хуже, чем у Тзо-Пина. — Проиграв мировую войну, американцы и их молодежь научились маскировать свои истинные чувства и убеждения. — Слово «маскировать» он произнес по-английски. Не поняв, Чьен вопросительно взглянул на начальника.

— Лгать, — перевел Тзо-Пин.

— Они послушно повторяют правильные лозунги, но внутренне убеждены в их ошибочности. Экзаменационные работы этой группы будут очень похожи на работы искренне убежденных студентов…

— Простите, но если я правильно понял, две тысячи работ должны пройти через мои руки? — Чьен был в ужасе. Он не верил своим ушам. — Этой работы хватит для специально организованного отдела. У меня нет ни минуты времени на что-либо подобное. — Он покачал головой. — Дать официальное заключение по поводу идейного уровня работ коварных противников, стоящих на ложных мировоззренческих позициях… Ну, ни хрена себе! — добавил он в довершение по-английски.

Тзо-Пин сморгнул, услышав крепкое западное ругательство и сказал:

— У вас есть люди. Дополнительно можете потребовать несколько работников — бюджет министерства, дополненный в этом году, позволяет. И помните: Абсолютный Благодетель Народа лично выбрал товарища Петеля для этой работы.

Его тон приобрел угрожающий оттенок. Правда, лишь слегка — только для того, чтобы упредить истерику Чьена и вернуть последнего в русло субординации. Хотя бы временно. Для усиления эффекта Тзо-Пин перешел в другой конец кабинета, к трехмерному портрету Абсолютного Благодетеля в полный рост. Несколько секунд спустя его присутствие заставило сработать специальный датчик автоматического магнитофончика. Знакомый голос начал более чем привычную проповедь.

— Сражайтесь ради мира, сыны мои, — зазвучал твердый, но проникновенный голос.

— Хм… — хмыкнул Чьен, немного успокоившись. — Возможно, удастся разработать программу для какого-нибудь из министерских компьютеров. Если использовать структуру ответов типа «да» — «нет» на базе предварительного семантического анализа идеологической верности… и неверности.

Возможно…

— У меня с собой один интересный материал, — сообщил Дариус Петель. — Не могли бы вы, товарищ Чьен, его изучить подробно? — Он затрещал «молнией» невзрачного старомодного пластикового портфеля. — Два сочинения, — пояснил он, — передавая бумаги Чьену. — Ваш ответ покажет, насколько вы квалифицированны. — Его взгляд встретился со взглядом Тзо-Пина. — Как я понимаю, если вам сопутствует удача, вы будете назначены вице-советником министерства, а Абсолютный Благодетель Народа лично пожалует вам медаль Кистеригана.

Оба — Петель и Тзо-Пин — неискренне улыбнулись в унисон.

— Медаль Кистеригана, — эхом повторил Чьен.

Он взял сочинения, придав лицу беззаботное и уверенное выражение. Но сердце его вибрировало в тревоге.

— Почему именно эти работы? Я хочу сказать, что именно я должен выяснить?

— Одна из этих работ принадлежит преданному прогрессивному деятелю партии, чьи верность и убежденность тщательно и неоднократно были проверены. Вторая написана неким юнцом, который стремится скрыть свои презренные мелкобуржуазные идейки. Вы должны определить, кому какая работа принадлежит.

Спасибо вам огромное, — подумал Чьен. Кивнув, прочел название первой работы: «Предвосхищение доктрин Абсолютного Благодетеля в поэзии Баха ад-Дин Зуара (Арабия, XIII век).»

На первой странице Чьен прочел четверостишие, хорошо ему знакомое.

Оно называлось «Смерть», он знал его едва ли не с детства.

«Пока еще не время, свежи следы весны,

Но у Него ошибок не бывает;

Нет для Него ни высоты, ни глубины,

А только сад,

Где нас он, как цветы, срывает».

— Да, сильное стихотворение, — сказал Петель, глядя на шевелящиеся губы Чьена, который перечитывал стихи, — для указания на древнюю мудрость, заключенную в идее Абсолютного Благодетеля о том, что каждый индивид смертен, смертен внезапно, а выживает лишь историческое дело. Как тому и надлежит быть. Вы с ним согласны? С этим студентом? — Петель сделал паузу.

— Или это скрытая сатира на пропаганду великих идей Абсолютного Благодетеля?

— Я хотел бы взглянуть на вторую работу, — попросил Чьен, чтобы выиграть время.

— Решайте прямо сейчас. Дополнительная информация вам не нужна.

Запинаясь, Чьен пробормотал:

— Признаться, я никогда не рассматривал это стихотворение с точки зрения… — Он почувствовал раздражение. — К тому же, это не Баха ад-Дин Зуара. Это четверостишие из «Тысячи и одной ночи». Тринадцатый век, тем не менее, я согласен.

Он быстро пробежал взглядом текст сочинения. Монотонный и скучный пересказ стертых партийных лозунгов-клише. Штампы, знакомые Чьену с рождения. Безгласый империалистический монстр, вынюхивающий следы истинного вдохновения, антипартийные группировки в восточных районах США, все еще плетущие сети заговоров… Необходимы настойчивость и бдительность, подчеркивал автор. Стереть с лица планеты недобитков Пентагона, подавить упрямый штат Теннеси, а особенно важно разделаться с болезнетворным очагом реакции на холмах Оклахомы. Сочинение вызывало зевоту. Очень серо. Чьен вздохнул.

— Наверно, — заметил Тзо-Пин, — мы должны дать товарищу Чьену возможность подумать над этой сложной проблемой на досуге. Вам разрешается взять сочинения домой на сегодняшний вечер и выработать собственное мнение, о котором вы доложите нам завтра.

Он кивнул, наполовину насмешливо, наполовину ободряюще. По крайней мере, он выручил Чьена из трудного положения, и уже за это тот был ему благодарен.

— Вы крайне любезны, — пробормотал Чьен, — позволив мне выполнить столь важное задание в счет моего собственного свободного времени.

Подонок, — подумал Чьен, имея в виду и Дзо-Пина, и смуглолицего Петеля. — Повесил на меня такую собаку, да и еще за счет моего же отдыха.

Да, компартия США явно в трудном положении. Академии перевоспитания не справляются с обработкой упрямой и своенравной молодежи-янки. И ты вешал эту собаку с одного функционера на другого, пока не добрался до меня.

Спасибо вам огромное, только не за что, — подумал он кисло.

Вечером в своей небольшой, уютно обставленной квартирке, он прочел второе сочинение, принадлежавшее перу некой Майон Калпер, и обнаружил еще одно стихотворение. Да, явно в этом классе занимались поэзией. Честно говоря, Чьен не любил, когда поэзию или любой другой вид искусства использовали как социальный инструмент. Но что поделаешь? Он устроился поудобнее в любимом спецкресле с суперполезной конфигурацией спинки, исправляющей дефекты осанки, закурил громадную сигару «Корона номер один» и начал читать.

Автор сочинения, мисс Калпер, выбрала для своего текста фрагмент из поэмы Джона Драйдена, английского поэта семнадцатого века. Это были финальные строки «Песни на день святой Цецилии»:

«Когда последний час отпущенный

Проглотит жалкий хоровод,

Зов трубный упадет с небес,

Воскреснут мертвые окрест

И сфер небесных встанет ход».

Черт бы вас всех побрал, — мысленно выругался Чьен. — Драйден, следует полагать, предвосхищает здесь падение капитализма? «Жалкий хоровод» — это значит — капитализм? Боже! Он потянулся к сигаре и обнаружил, что она погасла. Сунув руку в карман за любимой японской зажигалкой, он приподнялся с кресла…

— Твиииии! — послышалось в это время из телевизора в противоположном конце комнаты.

Так. Сейчас мы услышим обращение нашего любимого вождя. Абсолютного Благодетеля Народа. Он заговорит с нами прямо из Пекина, где живет уже девяносто лет. Или сто? Сейчас с нами заговорит, как мы его иногда называем, Великая Задница…

— Да расцветут в вашем духовном саду десять тысяч цветков самоосознанной скромности и бедности, — начал передачу телеведущий.

Чьен, внутренне застонав, поднялся и поклонился экрану, как тому и надлежало быть: каждый телевизор имел скрытую камеру, передававшую в побез — полицию безопасности — информацию о реакции зрителей.

На экране появился четкий цветущий лик стодвадцатилетнего лидера Восточной компартии, правителя многих народов (слишком многих, — подумал Чьен). Хрен тебе, — мысленно нагрубил он ему, усаживаясь обратно в суперкомфортабельное кресло, но уже лицом к экрану.

— Мысли мои, — начал вечно юный Благодетель привычно глубоким и проникновенным голосом, — полны заботами о вас, дети мои. И моя особая забота сейчас — о товарище Тунг Чьене из Ханоя. Перед ним стоит нелегкая задача, решив которую он сможет обогатить духовную сокровищницу народов Востока, а в придачу — и Западного побережья Америки. Пожелаем же удачи этому благородному и преданному человеку. Я решил выделить несколько минут времени, чтобы воздать ему должное и ободрить его. Вы слушаете, товарищ Чьен?

— Да, товарищ Абсолютный Благодетель, — вновь поклонился Чьен.

Какова вероятность того, что партийный лидер действительно выделил его из миллионов и именно в этот вечер? Ответ заставил Чьена цинично усмехнуться, конечно, про себя. Скорее всего, передача идет только на его многоквартирный корпус или в крайнем случае, на город. А может, текст наложен методом синхронного дубляжа на телестудии Ханоя? В любом случае, от Чьена требовалось смотреть и внимать. Что он и делал, имея за спиной годы тренировок. Внешне он являл собой образец напряженного внимания.

Внутренне же он продолжал размышлять о тех двух сочинениях. Где был кто?

Как отличить всепоглощающий партийный энтузиазм от сатирической пародии?

Трудно сказать, потому они и швырнули ему эту горячую картофелину.

Он опять полез в карман за зажигалкой и наткнулся на серый конвертик, купленный у ветерана-калеки. О боже! Он вспомнил уплаченную цену. Деньги выброшены на ветер и ради чего? Он перевернул пакетик, увидел на обороте буквы. Интересно, — подумал он и начал разворачивать. Текст его зацепил — на что он и был рассчитан: «Вы не справляетесь с задачами как член партии и просто человек? Боитесь отстать от времени и оказаться на свалке истории?…»

Он быстро пробежал надпись, пытаясь уловить суть — что же именно он купил?

Абсолютный Благодетель продолжал монотонную проповедь.

Порошок. Крошечные темные крупинки, издававшие дразнящий аромат.

Очень приятно. Когда-то он нюхал табак — курить было запрещено — еще во времена студенчества, в Пекине. Любительские смеси, их готовили в Чанкинге бог знает из чего. К смеси добавляется любой ароматизатор — из апельсиновой цедры до детского кала, используемого в смеси под названием «Сухой тост». Именно после него Чьен бросил нюхать табак.

Пока Абсолютный Благодетель продолжал монотонно жужжать, Чьен осторожно понюхал порошок и перечитал показания — как утверждалось, порошок вылечивал все, от привычки опаздывать на работу и до влюбленности в женщину с сомнительным политическим прошлым. Смешно, но типично…

В дверь позвонили.

Чьен подошел и распахнул ее, заранее зная, что его ждет. За дверью был, конечно, Муа Куи, домовой надзиратель, в металлической каске и с обязательной нарукавной повязкой. Вид у него был решительно-деловой.

— Господин Чьен, мой партийный товарищ! Мне позвонили из телестудии.

Вы не уделяете внимание передаче. Вместо этого вы возитесь с пакетом сомнительного содержания.

Муа извлек на свет божий блокнот и шариковую ручку.

— Две красные отметки. С сего момента вам предписывается занять удобное положение перед экраном и обратить полное внимание на речь великого вождя. Его слова сегодня обращены непосредственно к вам.

— Сомневаюсь, — услышал Чьен собственный голос.

Моргнув Муа сказал:

— Как это понимать?

— Вождь правит восемью миллиардами товарищей. Он не станет выделять именно меня, — Чьен с трудом сдерживал себя.

— Но я явственно слышал собственными ушами. Он упомянул ваше имя, — с доводящим до безумия рвением настаивал надзиратель.

Подойдя к телевизору, Чьен прибавил звук.

— Слышите, он говорит о неудачах товарищей в Народной Индии. Меня это не касается.

— Все, что считает нужным сообщить вождь, касается каждого. — Муа поставил закорючку в блокноте, сдержанно поклонился и собрался уходить. — Мне звонили из Центральной Студии. Очевидно, ваше внимание к передаче рассматривается как важный фактор. Я должен приказать вам привести в действие автоматический записывающий контур телевизора и заново просмотреть предыдущий фрагмент выступления вождя.

Чьен громко икнул. И захлопнул дверь.

К телевизору! — приказал он себе. К алтарю нашего свободного времени.

А тут еще эти два сочинения — как два камня на шее. И все это вместо нормального отдыха после напряженного дня. Свирепо, ничего не скажешь. Эх, всех вас в… Он подошел к телевизору, собираясь его выключить. Но тут же загорелся красный предупредительный сигнал — Чьен еще не имел права выключить приемник. Нас погубят прослушивания речей вождя, — подумал он. — Хотя бы на миг освободиться от треска штампованных проповедей, от лая партийных гончих, выслеживающих все человеческое…

По крайней мере, он имел право понюхать порошок. Не было закона, запрещающего нюхать табак — или его аналоги, во время речей вождя.

Поэтому, высыпав из конвертика горку черных мелких гранул на тыльную сторону левой ладони, Чьен ловким жестом поднес ладонь к носу и глубоко вдохнул порошок. Старые предрассудки. Когда-то считалось, что носовые полости напрямую соединяются с головным мозгом, и нюхательная смесь непосредственно воздействует на кору, подкорку и прочее. Он снисходительно улыбнулся, уселся в кресло и сфокусировал взгляд на бесконечно знакомой физиономии Абсолютного Благодетеля.

* * *

Изображение мигнуло и исчезло. Пропал звук. Чьен смотрел в пустоту, в вакуум. Экран мерцал белым прямоугольником, из динамика выползал ровный шипящий свист.

Сильная штука, — подумал он и жадно вдохнул остаток порошка, стараясь вогнать гранулы поглубже в носовые полости. — Может, они и в самом деле соединяются с мозгом?

Экран несколько секунд оставался пустым, потом, постепенно, опять появилось изображение. Но это был не вождь. Не Абсолютный Благодетель. По сути, это был даже не человек.

Перед Чьеном материализовалась механическая мертвая конструкция, склепанная из печатных плит, линз, каких-то шлангов-щупалец, коробок с раструбами. Из раструбов исходил угрожающий монотонный звон.

Что это? Чьен не мог оторвать взгляда от механического монстра.

Реальность? Галлюцинация, — решил он. Толкач наткнулся на забытый секретный склад с психоделиками времен Войны за Освобождение. И я купил громадную порцию!

На трясущихся ногах Чьен добрался до видфона и вызвал ближайший участок побеза.

— Я случайно обнаружил торговца психоделическими наркотиками, — пробормотал он в трубку.

— Ваше имя и адрес? — прозвучал в ответ деловой, энергичный голос полицейского бюрократа.

Он сообщил полицейскому нужные сведения, потом с трудом вернулся в кресло. И снова оказался лицом к лицу с чудовищным видением на телеэкране.

Это смертельно, — решил он. — Наверное, какой-то супернаркотик, синтезированный в тайных лабораториях Вашингтона, округ Колумбия, или Лондона. Во много раз сильнее ЛСД-26, который сбрасывали в наши резервуары. И я собирался отдохнуть от речей вождя… Какая наивность! Это гораздо хуже — это электронный пластиковый звонящий и машущий щупальцами монстр. У меня душа уходит в пятки — как можно жить с этим до самой смерти?..

Через десять минут в дверь забарабанили полицейские. К этому времени, постепенно, стадиями, знакомый образ вождя вернулся на экран, заменив сюрреалистического робота с его щупальцами и визгливым раструбом.

— Психоделический токсин, — заявил Чьен, подводя двух побезовцев к столу с конвертиком. — Краткодействующий. Адсорбируется в кровь через носовые полости. Я сообщу подробности относительно обстоятельств его приобретения — где, у кого, все приметы.

Чьен с трудом вздохнул. Голос у него от потрясения стал хриплым.

Офицеры-побезовцы ждали, изготовив шариковые ручки. И где-то на заднем плане дребезжал неутомимый Абсолютный Благодетель. Как тысячу вечеров до этого. Хотя теперь, — подумал Чьен, — все уже будет не так, как прежде. Я его уже не смогу воспринимать, как воспринимал всегда.

Может, они этого и добивались? — подумал он.

Странно, что он подумал так — «они». Но почему-то именно так он и подумал, и это показалось ему правильным. На миг он засомневался: выдать ли побезовцам точные приметы калеки-толкача? Уличный толкач, — сказал он.

— Не помню где. — Хотя он помнил улицу — Перекресток.

— Спасибо, товарищ Чьен. — Начальник патруля собрал остатки порошка (его оставалось достаточно много) и положил пакетик в карман формы — красивой аккуратной формы. — Мы сделаем анализ как можно скорее и сообщим, если вам потребуется медицинская помощь. Некоторые военные психоделики были смертельно опасны, как вы, несомненно, читали.

— Я читал, — подтвердил Чьен.

Именно этого он и боялся.

— Всего хорошего и спасибо за звонок.

Оба полицейских удалились. Похоже, они не очень были удивлены — очевидно, подобные инциденты случались нередко.

Лабораторный анализ был произведен на удивление быстро — учитывая обычную неповоротливость бюрократического аппарата. Зазвонил видфон — телевизионный лидер еще даже не успел окончить свою речь.

— Это не галлюциноген, — проинформировал Чьена работник побезовской лаборатории.

— Разве?

Странно, но он не испытывал облегчения. Ни в малейшей степени.

— Даже наоборот. Это фенотиазин. Как вам наверняка известно, он является антигаллюциногенным препаратом. Доза на грамм смеси довольно сильная, но безвредная. Возможно, понизится давление, вы будете испытывать сонливость. Наверное, препарат был украден с тайного военного склада, брошенного отступающими варварами. На вашем месте я бы не волновался…

Чьен медленно опустил трубку. И подошел к окну — из него открывался отличный вид на другой ханойский многоквартирный комплекс, — чтобы подумать.

В дверь позвонили. Словно в трансе он пошел открывать.

Девушка была в плаще, платок, повязанный на голову, частично скрывал длинные темные волосы. Она осведомилась тихим кротким голосом:

— Товарищ Чьен? Тунг Чьен? Из министерства…

Чисто машинально он ввел ее в прихожую и закрыл дверь.

— Вы подключились к моему видфону? — спросил он.

Это был выстрел наугад, но что-то внутри подсказывало Чьену, что он угадал.

— Они… забрали препарат? — Девушка посмотрела вокруг. — Хорошо, если нет. Сейчас так трудно его доставать.

— Трудно доставать фенотиазин, — сказал он, — а не нюхательный табак.

Так вас нужно понимать?

Она внимательно посмотрела на него большими лунно-туманными глазами.

— Да. — Она помолчала. — Что вы видели на экране? Скажите мне. Это очень важно. Мы должны точно знать.

— У меня был выбор?

— Да. Это нас и сбивает с толку. Мы этого даже не предполагали. И мы не можем понять… ни в какую схему, теорию не укладывается. — Ее глаза стали еще темней и глубже. — Это был подводный дракон? С чешуей, клыками, плавниками — инопланетное чудовище? Все в слизи, да? Пожалуйста, расскажите, мы должны знать.

Она взволнованно, часто дышала. Плащ поднимался и опускался в такт дыхания. Чьен вдруг обнаружил, что он наблюдает за ритмом.

— Я видел машину.

— Ага! — Она кивнула. — Понятно. Механический организм, абсолютно не гуманоидный. Не андроид, а нечто, вообще на человека не похожее.

— Совершенно не похожее. И разговаривать по-человечески оно тоже не в состоянии.

— Вы ведь понимаете: это была не галлюцинация.

— Мне официально сообщили — препарат оказался фенотиазином. Больше мне ничего не известно.

— Итак, товарищ Чьен… — Она глубоко вздохнула. — Если это была не галлюцинация, что же это было? Что остается? Может, то, что называется «сверхсознанием»?

Он не ответил. Он взял со стола сочинение, повертел его в руках, небрежно положил на место. Он ждал следующей попытки.

Она стояла рядом, словно возникнув из весеннего дождя, она пахла дождем. Он чувствовал ее волнение, и она была прекрасна в этой взволнованности, в том, как она пахла, и выглядела, и говорила. Совсем не то, что телевизор, — подумал он, — к которому привыкаешь с пеленок.

— Люди, принимающие стелазин, — с легкой хрипотцой в голосе произнесла она, — вы приняли стелазин, господин Чьен, видят разные вещи.

Но варианты ограниченно разнообразны, их можно собрать в характерные группы. Некоторые видят то, что увидели вы, — мы называем это феномен «Железо». Другие видят что-то вроде подводного чудовища — «Пасть». Еще существуют «Заоблачная труба» и… — Она замолчала. — Остальные реакции говорят нам еще меньше. Теперь, товарищ Чьен, вы тоже видели ЭТО.

Желательно, чтобы и вы участвовали в наших собраниях. В группе наблюдателей, которая видела то же, что и вы. Это Красная группа. Мы стремимся выяснить, ЧТО же это НА САМОМ ДЕЛЕ… — Она пошевелила гладкими, словно вылепленными из матового воска, пальцами. — Не может же ОНО быть и тем, и другим одновременно. В тоне ее слышалось недоумение, какое-то наивно-детское удивление; ее настороженность явно несколько ослабела.

— А что вы видите? Именно вы?

— Я в Желтой группе. Я вижу… бурю. Воющий разрушительный смерч. С корнем вырывающий деревья, дробящий в пыль здания… — Она грустно улыбнулась. — Это «Разрушитель». Всего двенадцать групп, товарищ Чьен.

Двенадцать совершенно разных восприятий. Одного и того же образа вождя.

Под воздействием одного и того же препарата. Она снова улыбнулась, она смотрела теперь на него из-под длинных — наверное, искусственно удлиненных ресниц — с доверием и ожиданием. Как будто он мог помочь.

— Я должен был бы вас арестовать, — сказал Чьен. — Гражданский арест.

— Нет статьи в законе. Мы тщательно изучили кодекс, прежде чем организовать распространение стелазина. Запас у нас небольшой, и мы не раздаем кому попало. Вы нам показались подходящей кандидатурой — известный, пользующийся доверием молодой бюрократ послевоенного типа, уверенно поднимающийся по ступенькам карьеры. — Она взяла со стола сочинения. — А, вас прочитывают, да?

— Как? — Он не понял термина.

— Дают вам изучить какой-нибудь документ и проверяют, как ваша реакция соответствует текущему взгляду партии на мир. — Она улыбнулась. — Когда вы подниметесь на ступеньку выше, вы узнаете это выражение.

Подниметесь с помощью товарища Петеля, — добавила она уже серьезно. — Товарищ Петель стоит очень высоко. Никакой школы в Сан-Фернандо нет, эти сочинения специально сфабрикованы, чтобы проверить вашу идейную надежность. Кстати, вы уже определили, где здесь ересь? — Она произнесла эти слова тоненьким, как у гнома, голосом, с ноткой насмешливой угрозы. — Один неверный шаг, неверный выбор — и ваша расцветающая карьера будет задушена в зародыше. Но если вы угадаете…

— А вы знаете, где какое сочинение? — раздраженно спросил он.

— Да. У нас есть подслушивающее устройство в кабинете Тзо-Пина. Мы подслушали его беседу с Петелем. На самом деле его зовут Джуд Крейн, старший инспектор высшего отдела секпола — секретной полиции. Наверное, вы слышали это имя — он был главным ассистентом судьи Ворлавского во время послевоенного процесса 1998 года в Цюрихе.

— Я… понимаю, — с трудом выдавил Чьен.

Теперь многое становилось ясным.

— Меня зовут Таня Ли, — представилась, наконец, девушка.

Он только молча кивнул. Шок был еще силен, и оглушенный Чьен был не в состоянии думать.

— Фактически, я мелкий служащий, — рассказывала между тем Ли. — В нашем министерстве. Насколько я помню, мы никогда даже случайно не сталкивались. Мы стараемся пробраться на разные посты в нашем учреждении.

Мой начальник…

— Может, не стоит все рассказывать — он показал на включенный телевизор. — Они могут подслушать.

— Мы заблокировали прием и передачу по каналу вашей квартиры.

Повысили уровень шума. Им потребуется не менее часа, чтобы отыскать экран.

У нас осталось… — Она внимательно посмотрела на крошечные часики на тонком запястье, — еще пятнадцать минут. Пока мы в безопасности.

— Скажите мне… какое из сочинений ортодоксально? — попросил он.

— Вас только это волнует?

— А что еще должно меня волновать?

— Разве вы еще не поняли? Вы узнали такое… Вождь на самом деле не вождь. Он нечто другое, хотя мы пока не можем выяснить, что именно.

Товарищ Чьен, вам никогда не приходило в голову сделать анализ вашей питьевой воды? Я знаю, это похоже на манию преследования, но все же?

— Нет, конечно, — ответил он.

Он уже знал, что она скажет дальше.

— Наши анализы показывают, что питьевая вода постоянно насыщена галлюциногенами. Но это не те галлюциногены, которыми пользовались во время войны. Это новое квазиэрготическое соединение, называется «датрокс-3». Вы его принимаете с водой, — в ресторанах, у друзей, на работе — вся вода в городе насыщается из единого центрального источника, — гневно сказала она. — Мы раскусили эту загадку. И поняли, что любой хороший фенотиазин нейтрализует действие наркотика. Но вот чего мы не предполагали — так это целого букета результатов неискаженного восприятия.

Галлюцинации могут отличаться у разных индивидов, но ведь реальность должна восприниматься универсально! Все получилось наоборот. Все перевернулось с ног на голову. Мы не смогли даже прийти к какой-нибудь теории, рабочей теории, объясняющей феномен. Двенадцать разных галлюцинаций — это объяснить несложно. Но двенадцать вариантов одной и той же реальности! — Она замолчала, посмотрела на сочинения, наморщив лоб. — Вот эта, с арабским стихотворением, правильная работа. Если вы укажете на нее, то получите повышение. Подниметесь еще на ступеньку в партийной иерархии. — Улыбнувшись — у нее были красивые белые зубы — она добавила:

— Сегодня утром вы совершили выгодное вложение капитала. Ваша карьера обеспечена теперь на некоторое время — благодаря нам.

— Я вам не верю.

Инстинктивная осторожность управляла им — осторожность, выработанная годами жизни среди головорезов Ханойского отделения Восточной компартии.

Они владели мириадами способов «вырубить» соперника — некоторыми из них Чьен сам пользовался. Возможно, сейчас он имеет дело с новым изобретением, со способом, еще ему неизвестным. Это всегда возможно.

— В сегодняшней речи вождь отдельно упомянул вас, — напомнила Таня. — Вам это не показалось странным? Вас, мелкого кабинетовладельца довольно заштатного министерства…

— Согласен, — признался он. — Меня это поразило.

— Это логично. Абсолютный Благодетель сейчас формирует новую элиту — молодых энергичных функционеров послевоенного поколения. Он выделил вас по той же причине, что и мы, — ваши данные, если их правильно использовать, способны вынести вас на самую верхушку. Вот такие дела.

Интересно, — подумал он, — все в меня верят. Кроме меня самого.

Особенно теперь, после опыта с антигаллюциногеном. Его убеждения, формировавшиеся годами, дали трещину. Однако постепенно, он приходил в себя, и былая уверенность преуспевающего бюрократа давала себя знать все больше.

Подойдя к видфону, он снял трубку и начал набирать номер ханойского побеза — второй раз за вечер.

— Это бы стало вашей второй фатальной ошибкой. Я скажу, что вы заманили меня в квартиру и пытались дать взятку, предполагая, что я знаю, какое сочинение выбрать, — благодаря моей службе в министерстве.

— А что было моей первой фатальной ошибкой?

— То, что вы не приняли дополнительную дозу фенотиазина, — спокойно сказала Таня Ли.

Положив трубку, Тунг Чьен подумал: «Я не понимаю, что со мной творится. Две силы. С одной стороны — партия и Абсолютный Благодетель Народа. С другой — эта девушка и некая тайная организация за ее спиной.

Одна сила хочет, чтобы я поднимался выше и выше в партийной иерархии, вторая… Чего собственно хочет Таня Ли? Какие намерения скрываются за ее самоуверенными утверждениями и довольно тривиальным пренебрежением к партии, вождю и моральным стандартам Объединенного Демократического Народного Фронта».

— Вы антипартиец? — спросил он с любопытством.

— Нет.

— Но… — Он развел руками. — Больше ведь ничего не существует.

Партия и антипартия. Тогда вы должны быть партийцем.

Он недоуменно смотрел на нее. Таня, совершенно хладнокровно встретила его взгляд. Помолчав, он продолжил:

— У вас есть организация, вы тайно собираетесь. Против чего вы боретесь? Против государства? Вы вроде тех студентов в Америке, которые во время войны во Вьетнаме останавливали военные эшелоны, выходили на демонстрации?..

— Все было не так, — устало сказала Таня. — Но не важно. Оставим это.

Наша цель такова: мы хотим знать, кто или что нами управляет. Нам нужен такой член организации, который имеет шанс лично встретиться с лидером, лицом к лицу. Вы понимаете? Очень немногим удается увидеть вождя — я имею в виду на самом деле увидеть.

Она взглянула на часы, явно опасаясь, что не успеет скрыться.

— Мы надеемся, — продолжила Таня Ли, — что пройдя испытание, а с моей помощью вы практически его уже прошли, вас пригласят на вечеринку — только для мужчин. Их время от времени устраивает вождь, и газеты о них, естественно, не сообщают. Теперь понимаете? — Она перешла на горячий, быстрый шепот. — И тогда мы узнаем… Вы пойдете туда под воздействием нашего препарата, и, если сможете — встретитесь с ним лицом к лицу…

— Это станет концом моей карьеры, если не жизни, — сказал он, размышляя вслух.

— Вы нам кое-что должны, — отрезала Таня Ли. Она побледнела. — Если бы я не подсказала, вы наверняка выбрали бы не правильное сочинение. И вашей карьере преданного слуги общества настал бы конец. Вы провалили бы испытание, даже не подозревая, что вас испытывали.

— Я имел один шанс из двух, — примирительно заметил он.

— Нет, — возразила она. — Фальшивка набита ловко подобранным партийным жаргоном. Они намеренно устроили вам ловушку. Они ХОТЕЛИ, чтобы вы провалились.

Чьен опять взглянул на сочинения. Он был сбит с толку. Правду ли она говорит? Возможно. Вероятно. Можно сказать, что это очень похоже на правду, если знать партийных функционеров так хорошо, как он. Особенно его непосредственного начальника, Тзо-Пина. Он вдруг почувствовал усталость и безразличие ко всему.

— Значит, услуга за услугу. Вы этого требуете. Вы услугу мне оказали — добыли, если это правда — ответ на этот парттест. Но вы уже свой ход сделали. Что может помешать мне вышвырнуть вас отсюда взашей? Что захочу, то и сделаю — я себя ничем не связывал.

Он слышал свой голос, как будто со стороны — монотонный, бездушный — типичный голос партийного функционера.

— По мере вашего продвижения вы столкнетесь с новыми проверками. И мы будем стараться, чтобы вы эти проверки прошли, — сказала Таня Ли.

Она была совершенно спокойна. Очевидно, она предвидела его реакцию.

— Сколько у меня времени, чтобы подумать?

— Сейчас я ухожу. Спешить некуда — вы получите приглашение на личную виллу вождя у Желтой реки не раньше следующей недели. Или даже в следующем месяце. — Она остановилась у двери. — Если вам будут грозить новые проверки, мы предупредим. Так что вы еще увидитесь со мной или с кем-нибудь из наших. Может быть, с тем калекой-ветераном. На этот раз он продаст вам листок с правильным ответом. — Она улыбнулась, но улыбка тут же погасла, как задутая свеча. — И однажды — это наверняка — вы получите официальное приглашение на виллу вождя — очень красивый бланк. Вы пойдете туда, предварительно приняв высокую дозу стелазина… может быть, весь остаток нашего быстро идущего на убыль запаса. Спокойной ночи.

Дверь захлопнулась. Она ушла.

Бог мой! — подумал Чьен. — Они же могут теперь шантажировать меня. А она даже не упомянула об этом. Не стоило тратить время — имея в виду их намерения.

С другой стороны… Он ведь сообщил в побез. Значит, они следят. В сущности, я не нарушил закона, но они будут тщательно за мной наблюдать.

Как и всегда. Он уже привык к этому за все прошедшие годы. Привык, как и все остальные. Я увижу Абсолютного Благодетеля Народа — сказал он себе. — Быть может, я буду первым. И что это будет? К какому подклассу негаллюцинаций будет он принадлежать? Какой-нибудь новый неизвестный тип? Нечто, грозящее перевернуть мой мир? Но как я выдержу это, сохраняя внешнее спокойствие, после того, что я видел по телевизору, например, «Железо», «Пасть», «Разрушитель», «Труба»? Или что-нибудь похуже? Гадать было бесполезно. И чересчур страшно.

* * *

На следующее утро товарищ Тзо-Пин и товарищ Петель ждали его в кабинете, вернее поджидали, как охотники поджидают дичь. Чьен без лишних слов вручил им «экзаменационное сочинение» с арабским стихотворением.

— Вот это, — сказал он звенящим голосом, — работа преданного члена партии или, может быть, кандидата в члены. Эта же… — Он хлопнул по второй пачке листов, — реакционный мусор, несмотря на ортодоксальность…

— Прекрасно, товарищ Чьен, — кивнул Петель. — Не будем углубляться, ваш анализ дал верный результат. Вы слышали, вождь вчера упомянул ваше имя в вечернем телевыступлении?

— Конечно, я слышал.

— Не сомневаюсь, вы сделали соответствующий вывод, что мы все вовлечены в дело особой государственной важности. Вождь выделяет вас, это ясно. Собственно, он связался со мной лично и… — Петель принялся рыться в своем разбухшем портфеле. Черт, кажется, потерял. Ну ладно… — Он посмотрел на Тзо-Пина, тот чуть уловимо кивнул. — Абсолютный Благодетель хотел бы увидеть вас во время обеда на его ранчо у реки Янцзы, вечером в следующий четверг. Миссис Флетчер особо ценит…

— Кто такая миссис Флетчер?

Слегка запнувшись, Тзо-Пин сухо объяснил:

— Жена Абсолютного Благодетеля. Его зовут… Вы, не сомневаюсь, никогда о нем не слышали… Его зовут Томас Флетчер.

— Он кавказец, — объяснил Петель. — Работал в Новозеландской компартии, принимал участие в захвате власти — это было нелегко, как вы помните. Эта информация не является секретной — в строгом понимании слова.

Но с другой стороны, не стоит слишком распространяться на эту тему. — Он помолчал, играя цепочкой часов. — Наверное, будет лучше, если вы забудете об этом. Конечно, как только вы его встретите, то поймете по его лицу, что он кавказец. Как и я. Как и многие из нас.

— Национальность, — отметил Тзо-Пин, — не имеет отношения к понятию верности вождю и партии. Чему свидетель господин Петель, стоящий перед вами.

Но Абсолютный Благодетель? — изумился про себя Чьен. — На экране он не казался кавказцем…

— Но на экране… — начал было он.

— Изображение подвергается ряду особых видеокоррекций, — пояснил Тзо-Пин. — Из идейных соображений. Большая часть товарищей на высоких постах знают об этом.

Он значительно посмотрел на Чьена.

Значит, они знают. И молча соглашаются. Все, что мы видим каждый вечер, — это иллюзия. Вопрос — до какой степени иллюзия? Частично? Или полностью?

— Буду готов, — сухо сказал он.

И подумал: где-то вышла промашка. Они — те, кто стоит за спиной Тани Ли, — не предполагали, что я так быстро получу доступ. Где препарат? Они успеют связаться со мной или нет? Скорее всего, нет.

Он испытал облегчение. Он будет допущен к вождю и увидит его таким же, как видел на экране. Это будет очень приятный и поощряющий партийную энергию обед в компании наиболее влиятельных партийцев Азии. Уверен, что обойдемся мы и без фенотиазинов, — подумал Чьен. Чувство облегчения становилось все сильнее.

— А, вот она, наконец, — вдруг сказал Петель и выудил на свет божий белый конверт. — Ваша пригласительная карточка. Утром в четверг ракета компании «Синорокет» доставит вас на виллу вождя. Офицер, отвечающий за соблюдение протокола, проведет с вами беседу. Форма одежды — парадная: фрак и белый галстук, но атмосфера будет в высшей степени непринужденная и сердечная. И, как всегда, много тостов. Я побывал на двух таких мальчишниках. Товарищ Тзо-Пин, — Петель изобразил кривую улыбку, — пока не удостоился чести. Но, как говорится, все приходит к тому, кто ждет. Это сказал Бен Франклин.

— К товарищу Чьену, должен отметить, эта честь пришла несколько преждевременно. — Тзо-Пин пожал плечами с видом философа. — Но моего мнения не спрашивают.

— И еще одно, — сказал Петель. — Возможно, лично встретившись с вождем, вы будете в некоторой степени разочарованы. Даже если это так, будьте внимательны и ни в коем случае не показывайте истинных своих чувств. Мы привыкли, — нас даже приучили, — видеть в Абсолютном Благодетеле не просто человека, а нечто большее. Но за столом он… — Петель пошевелил пальцами, — во многих отношениях не отличается от нас грешных. Он может рассказать анекдот с бородой или выпить лишнего…

Откровенно говоря, заранее никогда не известно, как пройдет вечер, хотя, как правило, такие обеды кончаются не раньше следующего утра. И потому будьте предусмотрительны и примите дозу амфетамина. Офицер, отвечающий за протокол, снабдит вас таблетками.

— Вот как?

Довольно неожиданная и интересная новость!

— Для внутренней крепости. И чтобы, как говорится, пузырь хорошо держался. Вождь отличается большой выносливостью. Очень часто он все еще свеж и полон сил, в то время как остальные участники застолья давно уже свалились под стол.

— Выдающаяся личность, наш вождь, — сладко пропел Тзо-Пин. — Я считаю, что его некоторая… неумеренность только доказывает, какой он славный парень. Плоть от плоти народной. Настоящий человек Возрождения, гармоничный во всех отношениях, как, например, Лоренцо Медичи.

— Очень верное и удачное замечание, — согласился Петель.

Он так пристально наблюдал за Чьеном, что последнему опять стало неуютно, вернулось зыбкое ощущение страха, как вчера вечером. Не попаду ли я из одной ловушки в другую? — подумал он. — Вчерашняя девица — вдруг она стала агентом секпола?

Он решил, что всеми способами постарается уклониться от встречи с безногим. Будет ходить домой совсем другой дорогой.

* * *

Ему повезло. В тот день он сумел скрыться от калеки, и на следующий тоже и так далее, до самого четверга.

Утром в четверг калека-толкач неожиданно выкатил из-за какого-то грузовика и блокировал Чьену дорогу.

— Как мое лекарство? — требовательно поинтересовался он. — Помогло? Я уверен, что помогло — состав очень древний, времен династии Сунг. Я вижу, он вам помог. Правильно?

— Дайте пройти, — сказал Чьен сквозь зубы.

— Будьте так добры, ответьте мне!

Тон его не имел ничего общего с нытьем уличных мелких торговцев, особенно калек. Именно тон подействовал на Чьена. «Командирский голос», как говаривали офицеры марионеточных империалистических войск много-много лет тому назад.

— Я знаю, что было в вашем пакете, — заметил Чьен. — И с меня довольно. Если я передумаю, то достану это вещество в нормальной аптеке.

Большое спасибо.

Он попытался уйти. Но тележка с ее безногим пассажиром устремилась в погоню.

— Со мной говорила госпожа Ли, — громко заявил калека.

— Правда? — поинтересовался Чьен и прибавил шагу.

Он заметил свободное аэротакси и отчаянно замахал рукой.

— Сегодня вечером вы будете на вилле у реки Янцзы. Возьмите препарат.

Немедленно.

Калека, пыхтя от усилий, которых требовал темп Чьена, протянул конверт.

— Прошу вас, партиец Чьен. Ради вас и всех нас. Мы должны выяснить, что это. Великий бог! Возможно, это даже не человек, а инопланетное существо. Это было бы самое страшное. Вы не понимаете? Ваша ничтожная карьера — пустое место, если только представить… Если вы не сможете выяснить…

Такси остановилось у обочины, дверца плавно отъехала, Чьен полез в кабину.

— Пожалуйста, — попросил калека. — И бесплатно. Это ничего вам не будет стоить. Возьмите и примите перед началом обеда. И не принимайте амфетаминов — они из группы таламостимуляторов, а фенотиазин — адреналосупрессант, они взаимопротивопоказаны…

Дверь плавно скользнула на место, Чьен откинулся на спинку.

— Куда едем, товарищ? — спросил робоводитель такси.

Чьен назвал идент-номер своего жилого корпуса.

— Калека-торговец ухитрился протиснуть образец своего сомнительного товара в мою стерильную кабину, — сообщил робот. — Обратите внимание, у вашей ноги, товарищ.

Чьен увидел конверт — обычный на вид конверт. Откуда ни возьмись, лежит рядом с тобой пакетик… Несколько секунд спустя он поднял конверт.

На конверте опять была надпись, но теперь от руки. Женский почерк.

Наверное, Таня Ли.

«События застали нас врасплох. Но, слава богу, мы успели. Где вы были во вторник и среду? Неважно. Вот препарат. Удачи вам! Я найду вас потом сама. Не пытайтесь со мной связаться».

Он сжег конверт в автоматической пепельнице такси. И оставил у себя темные гранулы.

Галлюциногены — все это время, все эти годы. В нашей воде, в нашей еде. Десятилетиями. Не во время войны — в мирное время. И не в лагере врагов — у нас дома. Бессовестные сволочи, — подумал он. Наверное, нужно принять гранулы. Наверное, стоит выяснить, наконец, что он собой представляет.

Я так и сделаю, — решил Чьен. Он почувствовал, что ему стало интересно. Это было плохо, он понимал. Любопытство партийным функционерам противопоказано. Тем не менее, он был уже охвачен нетерпением. Надолго ли его хватит? Достанет ли ему смелости принять порошок, когда наступит момент? Время покажет. Мы цветы, — подумал он. — В саду, где ОН срывает нас. Как в том арабском стихотворении. Он хотел вспомнить, что в нем говорилось, но не смог.

* * *

Офицер протокола, японец по имени Кимо Окубара, высокий и мускулистый, явно в прошлом боец, осмотрел Чьена со скрытой враждебностью, хотя тот представил тисненую карточку-приглашение и документ, удостоверяющий личность.

— И стоило вам сюда тащиться, — ворчал японец. — Смотрели бы лучше телевизор дома. Мы тут и без вас спокойно обходились.

— Телевизор я уже смотрел, — сухо ответил Чьен.

К тому же обеды на вилле не транслировались, подумал он, — очевидно, из соображений пристойности.

Ребята Окубары тщательно обыскали, прощупали Чьена, включая анальное отверстие — на предмет тайного оружия. Потом ему вернули одежду.

Фенотиазин они не нашли, потому что он его уже принял. Подобные препараты действуют часа четыре. Этого должно быть более чем достаточно. Таня убеждала, что доза сверхбольшая. Он испытывал слабость, головокружение, спазмы, дрожь в конечностях — непредвиденные побочные эффекты.

Мимо прошла девушка, до пояса обнаженная, с длинными медно-рыжими волосами, как хвост кометы. Интересно.

С другой стороны показалась еще одна девушка. Эта была обнажена тоже до пояса, но в нижней части. Еще интересней. У девиц был отсутствующий и скучающий вид.

— Вы тоже будете потом в таком виде, — сообщил ему Окубара.

Чьен изумился.

— Как я понял, фрак и белый галстук…

— Это шутка, — объяснил японец. — Вы попались. Можете наслаждаться девушками, если вы не гомосексуалист.

Ну ладно, — подумал Чьен, — будем наслаждаться. Вместе с другими приглашенными — мужчины были во фраках, женщины в платьях до пола — он принялся прохаживаться. Он чувствовал себя не в своей тарелке, несмотря на транквилизирующий эффект стелазина. Зачем он явился сюда Двусмысленность ситуации вызывала тревогу. С одной стороны, он здесь ради продвижения в партийной иерархии, одобрительного кивка вождя… С другой — чтобы уличить вождя в обмане. Какого рода обмане — он еще не зал, но обмане. Обмане партии, обмане всех миролюбивых демократических сил планеты.

Он начал описывать новый круг по залу. К нему подошла девушка с маленькими ярко светившимися грудями и попросила спичку. Чьен машинально достал зажигалку.

— А почему у вас груди светятся? — спросил он. — Радиоактивное воздействие?

Девушка ничего не ответила, пожала плечами и отошла. Очевидно, он что-то не то сказал. Наверное, послевоенная мутация, — решил Чьен.

— Прошу вас, сэр, — лакей изящным жестом протянул поднос.

Чьен выбрал мартини — в настоящее время это был самый модный напиток среди высшего партийного класса Народного Китая, — и отпил глоток ледяной смеси. Отличный английский джин, — отметил он про себя. — Может, даже с добавлением настоящего голландского можжевельника или чего-то другого.

Неплохо.

Он почувствовал себя лучше. В принципе, здесь совсем неплохо, — решил он. — Даже весьма приятная обстановка. Все люди такие респектабельные, уверенные в себе. Они достигли успеха, теперь им можно немного отдохнуть.

Очевидно, это миф, будто бы рядом с вождем люди испытывают тревогу и нервное возбуждение. Ничего подобного он пока не замечал и сам не испытывал.

Какой-то широкоплечий пожилой господин весьма оригинально остановил Чьена, уперев ему в грудь свой бокал.

— Вон тот лилипут, — сказал он, ухмыльнувшись, — который просил у вас спичку, ну, с грудями, как рождественские огни, — это был на самом деле мальчик. — Он захихикал. — Здесь надо держать ухо востро.

— А где можно найти нормальных женщин? — спросил Чьен.

— Рядом, — ответил господин и удалился, оставив Чьена наедине с мартини.

Высокая приятная женщина в дорогом платье, стоявшая рядом с Чьеном, вдруг схватила его за руку. Он почувствовал напряжение ее пальцев. Она сказала:

— Вот он. Абсолютный Благодетель Народа. Я здесь впервые, так волнуюсь. У меня прическа в порядке?

— В полном, — кивнул Чьен и посмотрел в ту же сторону, что и женщина.

На Абсолютного Благодетеля.

Он шел через зал к столу. И это был не человек.

Но и не металлический монстр, — понял Чьен. Совсем не то, что он видел по телевизору. Очевидно, тот техномонстр предназначался только для речей. Наподобие искусственной руки, которой однажды воспользовался Муссолини, чтобы приветствовать салютом длинную и многочасовую процессию.

Чьену стало плохо. Может, это подводный дракон, «Пасть», Таня Ли что-то такое упоминала? Но ЭТО не имело пасти. Ни щупальцев, ни даже плоти вообще. Собственно ЕГО там вообще как будто не было. Стоило Чьену сфокусировать на ЭТОМ взгляд, и изображение исчезло. Он видел сквозь него, видел людей по ту сторону зала, но не видел ЕГО САМОГО. Но отворачиваясь, он боковым зрением сразу замечал ЕГО, его границы.

Оно было ужасно. Источаемый им ужас охватил Чьена, как волна испепеляющего жара. Продвигаясь к столу, оно высасывало жизнь из людей, попадавшихся на пути, пожирая и энергию с ненасытным аппетитом. Оно ненавидело окружающих — он чувствовал его ненависть. Оно на дух не переносило людей — всех и каждого — и он неожиданно понял, что испытывает долю этого отвращения вместе с ним. На мгновение все, присутствующие на вилле показались ему мерзкими слизняками, и это существо шествовало по скрученным панцирям упавших раздавленных слизняков, глотало, пожирало, насыщалось и все это время надвигалось именно на Чьена. Или это была лишь иллюзия? Если это галлюцинация, то самая жуткая в моей жизни, — подумал Чьен. — Если это реальность, то чересчур жестокая. Порожденное абсолютным злом существо, убивающее и заглатывающее поверженные жертвы. Он смотрел на след существа — цепочку раздавленных, искалеченных мужчин и женщин. Он видел, как они пытались заново собрать свои изуродованные тела, что-то сказать.

Я знаю, кто ты, — подумал Тунг Чьен. — Ты, верховный водитель Всемирной партии, истребитель жизни. Я видел стихотворение арабского поэта. Ты ищешь цветы жизни, чтобы их пожирать. Ты оседлал Землю, и нет для тебя ни высоты, ни глубины. Где угодно, когда угодно ты появляешься и пожираешь всех вокруг. Ты сконструировал жизнь, чтобы затем ее поглотить.

И находишь в этом наслаждение.

Ты бог, — подумал он.

— Товарищ Чьен! — прозвучал его голос. Но исходил он изнутри головы Чьена, а не со стороны безротого и безъязыкого видения, обратившегося к нему. — Приятно встретить вас. Но что вы понимаете? Что вы знаете? Какое мне дело до всех вас? Слизь. Какое мне дело до слизи? Да, я в ней увяз. Я мог бы и вас раздавить. Я создаю ловушки и тайники, глубокие тайные убежища, моря для меня, как кастрюля с варевом. Чешуйки моей кожи связаны со всеми, кто есть на Земле. Ты — я, я — ты. Неважно, кто есть кто. Так же неважно, как является ли существо с огненными грудями мальчиком или девочкой. Можно получать удовольствие и от тех и от других. — Оно засмеялось.

Чьен не в состоянии был поверить, что оно разговаривало с ним. Что оно выбрало его. Это было слишком ужасно.

— Я выбрал всех и каждого, — сказало оно. — Нет малых, нет великих, каждый упадет и умрет, и я буду рядом, наблюдая. Автоматически. Так устроен мир. Мне делать ничего не нужно, только смотреть.

И вдруг связь прервалась. Но Чьен видел его. Как громадную сферу, повисшую в комнате. С миллионом, с миллиардом глаз — для каждого живого организма. И когда живой организм падал, оно наступало на него и давило.

Для этого оно и сотворило живых существ, — понял он. В арабском стихотворении говорилось не о смерти, а о боге. Или, вернее, бог и был смерть. Монстр-каннибал иногда промахивался, но, имея в запасе вечность, ему некуда было спешить. Второе стихотворение тоже понял он вдруг. То, что написал поэт Драйден. Жалкий хоровод — это мы, наш мир. И оно поглощает его. Деформирует по своему плану.

Но, по крайней мере, — подумал он, — у меня осталось мое собственное достоинство. Он поставил бокал, повернулся и пошел к дверям. Прошел по ковровой дорожке длинного коридора. Лакей в фиолетовой ливрее услужливо распахнул перед ним дверь. Он оказался в темноте на пустой веранде, один.

Нет, не один.

Оно последовало за ним. Или было на веранде заранее. Да, оно поджидало его. Оно еще с ним не покончило.

— Раз и два! — сказал Чьен и головой вперед бросился через перила.

Шестью этажами ниже блестела река — смерть, настоящая смерть, совсем не такая, как в арабском стихотворении.

Когда Чьен завис над перилами, оно выпустило щупальца-удлинители и придержало его за плечо.

— Зачем? — спросил он, тем не менее, не стал вырываться.

Он ничего не понимал. И ему было даже немного интересно.

— Не делай этого из-за меня, — сказало оно.

Чьен видеть его не мог — оно передвинулось за его спину. Но часть его, на плече Чьена, теперь выглядела как человеческая рука.

Потом оно рассмеялось.

— Что тут смешного? — спросил Чьен, балансируя над перилами, придерживаемый псевдорукой.

— Ты делаешь мою работу за меня. Нетерпелив. Разве у тебя нет времени подождать? Я еще выберу тебя, не стоит упреждать события.

— А если я сам? — спросил он. — Из-за отвращения?

Оно засмеялось. И ничего не ответило.

— Даже не отвечаешь, — отметил он.

И опять не было ответа. Он соскользнул опять на веранду. И «рука» сразу же отпустила его плечо.

— Ты основатель партии? — спросил он.

— Я основатель всего. Я основал партию, и антипартию, и тех, кто за нее, и тех, кто против, тех, кого вы зовете империалистами-янки, тех, что окопались в лагере реакции, и так до бесконечности. Я основал все это.

Словно поле травы.

— И теперь ты наслаждаешься своим творением?

— Я хочу, чтобы ты увидел меня таким, каким увидел, и чтобы ты после этого мне поверил.

— Что? — Чьен вздрогнул. — Поверил в чем?

— Ты в меня веришь? — спросило оно.

— Да. Я тебя вижу.

— Тогда возвращайся к своей работе в министерстве. Тане Ли скажи, что видел старика, толстого, усталого, который любит выпить и ущипнуть смазливую девицу за зад.

— Боже, — прошептал Чьен.

— И пока ты будешь жить, не в силах остановиться, я буду тебя мучить.

Я отберу у тебя одно за другим, все, что у тебя есть и чем ты дорожишь. А потом, когда ты будешь окончательно раздавлен и придет твой смертный час, я открою тебе тайну.

— Какую тайну?

— Воскреснут мертвые окрест. Я убиваю живое, я спасаю мертвое. Пока я скажу тебе только вот что: ЕСТЬ ВЕЩИ ГОРАЗДО ХУДШИЕ, ЧЕМ Я. Но ты их не увидишь, потому что я тебя уничтожу. А теперь иди и приготовься к обеду. И не задавай дурацких вопросов. Я делал так задолго до появления Тунг Чьена, и буду так делать еще очень долго после него.

Тогда Чьен ударил его, ударил в это, как мог сильно.

И ощутил страшную боль в голове. Он почувствовал, что падает. И наступила темнота.

В последний момент он подумал: я доберусь до тебя. Ты умрешь. Ты умрешь в мучениях. Будешь мучиться, как мы мучаемся, именно так, как мы. Я тебя распну. Клянусь, я тебя распну на чем-нибудь таком высоком. И тебе будет очень больно. Как мне сейчас.

Он зажмурился.

Кто-то дернул его за плечо — грубо, резко. Он услышал голос Кимо Окубары:

— Напился, как свинья. А ну, поднимайся! Шевелись!

Не открывая глаз, Чьен попросил:

— Вызовите такси.

— Такси уже ждет. Отправляйся домой! Какой позор! Устроить сцену на обеде у вождя!

Встав на подгибавшиеся ноги, он открыл глаза, осмотрел себя. Наш вождь — единственный истинный бог. И враг, с которым мы сражаемся, — тоже бог. Он действительно все, что есть сущего. А я не понимал, что это значит. Глядя на офицера протокола, он подумал: в тебе тоже есть частица бога. Так что выхода нет, даже прыгать бесполезно. Это инстинкт сработал, — подумал он, весь дрожа.

— Смешивать алкоголь и наркотики, — уничтожающе процедил Окубара, — значит навсегда испортить карьеру. Мне это не раз приходилось видеть. А теперь — пошел вон.

Пошатываясь, Чьен побрел к громадным центральным дверям виллы у Янцзы. Два лакея в костюмах средневековых рыцарей торжественно распахнули створки, качнув плюмажами на шлемах. Один из них сказал:

— Всего доброго, сэр.

— Иди ты на… — огрызнулся Чьен и вышел в ночь.

* * *

Было без четверти три ночи. Чьен, не в силах сомкнуть глаз, сидел у себя в гостиной, куря сигары одну за другой. В дверь постучали.

Открыв дверь, он увидел Таню Ли — в плаще с поясом и с синим от холода лицом. Она с немым вопросом смотрела на него.

— Не смотри на меня так, — грубо сказал он. Сигара погасла, и он раскурил ее заново. — На меня и так смотрели больше, чем надо.

— Вы видели, — поняла она.

Он кивнул.

Она села на подлокотник кресла и, помолчав, попросила:

— Расскажите, как это было.

— Уезжай отсюда как можно дальше. Очень, очень далеко, — посоветовал он. Но тут же вспомнил: нет такого «далеко», чтобы спрятаться, скрыться.

Кажется, что-то об этом было в стихотворении. — Забудьте, что я сказал.

Он с трудом дошел до кухни, начал готовить кофе.

— Так… так плохо? — спросила Таня, тоже зайдя на кухню.

— Мы все обречены. Я в это дело не ввязываюсь. Просто хочу работать в министерстве и забыть все, что произошло. Забыть всю эту чертовщину.

— Это инопланетное существо?

— Да, — кивнул он.

— Оно настроено враждебно к нам?

— Да. И нет. И то, и другое одновременно. Преимущественно — враждебно.

— Тогда мы должны…

— Иди домой, — посоветовал Чьен, — и ложись спать. — Он внимательно посмотрел на нее. — Ты замужем?

— Нет. Сейчас — нет. Раньше была.

— Останься со мной, — попросил он. — До утра, сколько там ночи осталось. Пока не взойдет солнце. Мне страшно, когда темно.

— Я останусь, — согласилась Таня, расстегивая пряжку плаща, — но я должна получить ответы.

— Что имел в виду Драйден? — спросил Чьен, ведя ее в спальню. — В отношении небесных сфер. Что это значит?

— Нарушится весь небесный порядок Вселенной, — пояснила она, повесив плащ в шкаф.

На ней был оранжевый полосатый свитер и облегающие брюки.

— Это плохо, — затосковал Чьен.

— Не знаю. Наверное, — подумав, ответила она. — По-моему, это как-то связано с идеей старика Пифагора насчет музыки-сфер.

Она уселась на кровать и стала снимать туфли, похожие на тапочки.

— Ты веришь в это? Или ты веришь в бога?

— Бога! — засмеялась она. — Время веры в бога кончилось вместе с эпохой паровозов. О чем ты?

— Не смотри на меня так, — он резко отодвинулся. — Я теперь не люблю, когда на меня смотрят.

— Наверное, — предположила Таня, — если бог существует, наши дела его мало волнуют. Такая у меня теория. Победит ли зло, добро, погибнет человек или животное — судя по всему, ему это безразлично. Честно говоря, я не вижу никаких его проявлений. И партия всегда отрицала всякую форму…

— Но ты его видела? Когда была маленькой?

— Только тогда. И я верила…

— А тебе не приходило в голову, что «добро» и «зло» — разные названия одного явления? И бог может быть добр и наоборот одновременно?

— «Разрушитель» — припомнил Чьен. — «Железо», «Пасть» и «Птица», и «Заоблачная Труба»… Плюс другие названия, формы, не знаю. У меня была галлюцинация на обеде у вождя. Очень сильная и очень страшная.

— Но стелазин…

— От него стало только хуже, — заметил Чьен.

— Можем ли мы противостоять этому?.. — задумалась Таня. — Этому существу, созданию, призраку, видению — что ты видел? Ты называешь это галлюцинацией, но, очевидно, это была не галлюцинация.

— Да, думаю, что он существует. Верь в него.

— И что это даст?

— Ничего, — вяло сказал он. — Абсолютно ничего. Я устал. Давай ляжем в постель.

— Хорошо.

Она начала стягивать с себя свой полосатый свитер.

— Мы потом поговорим подробнее.

— Галлюцинация, — медленно произнес Чьен, — это милосердная вещь.

Лучше бы я не утратил ее. Отдайте мне назад мою галлюцинацию! Пусть все опять будет, как было раньше, до той первой встречи с калекой-продавцом.

— Ложись в постель. Будет хорошо — тепло и приятно.

Он снял галстук, рубашку — и увидел на правом плече знак, стигмат — след руки, остановившей его в прыжке с веранды. Красные полосы. Похоже, они никогда не исчезнут. Он надел пижамную куртку, чтобы спрятать следы.

— Твоя карьера теперь полетит вперед, — попыталась успокоить его Таня. — Разве ты не рад?

— Конечно, — кивнул он, ничего не видя в темноте. — Очень рад.

— Иди ко мне, — сказала Таня, обнимая его. — Забудь обо всем. По крайней мере, пока.

Он потянул ее к себе. И стал делать то, о чем она его просила, и чего он сам хотел. Она была ловкая и хорошо справилась со своей частью. Они хранили молчание, пока она не выдохнула: «О-о!» и обмякла.

— Если бы можно было продолжать вот так бесконечно, — вздохнул Чьен.

— Это и была вечность, — сказала Таня. — Мы были вне времени. Это безграничность, как океан. Наверное, так было в кембрийскую эпоху, пока они не выползли на сушу. И есть только один путь назад — когда мы занимаемся любовью. Вот почему это так много значит для нас. В те времена мы были как одно, как одна большая медуза. Теперь их много выбрасывают на берег волны.

— Выбрасывают на берег, и они умирают, — поежился он.

— Можешь принести мне полотенце? — попросила Таня.

Голый, он пошлепал в ванную за полотенцем. Там он снова увидел свое плечо — то место, где Оно его ухватило, втащив назад. Наверное, чтобы поиграть с ним еще.

След почему-то кровоточил.

Чьен промокнул кровь, но она тут же выступила опять. Сколько же у меня осталось времени? — подумал он. Наверное, немного.

Вернувшись в спальню, он спросил:

— Ты не устала?

— Нисколько. И если у тебя еще есть силы…

Она смотрела на него лежа, едва видимая в смутном ночном свете.

— Есть, — сказал он.

И прижал Таню к себе.

Ларри Нивен

Человек в разрезе

В 1900 году Карл Ландштейнер классифицировал человеческую кровь, определив четыре группы по признаку несовместимости: А, В, АВ и O.

С тех пор появилась возможность сделать больному срочное переливание в случае шока или травмы и надеяться на то, что переливание не окажется смертельным.

Движение за отмену смертной казни в те годы только зарождалось, но уже было обречено.

Vh83uOAGn7 был его телефонный номер. Заодно, это был номер его водительского удостоверения, номер карточки социального обеспечения, номер военного билета и медицинской карточки тоже.

Два документа были уже признаны недействительными, остальные, за исключением разве что медицинской карточки, более не имели никакого значения. Его имя было Уоррен Льюис Ноуэлз, к тому же его ждала смертная казнь.

Суд окончился день назад, но приговор от этого не потерял актуальности. Лью был виновен. А если кто-нибудь в этом сомневался, казнь сама по себе служила самым священным из доказательств. Завтра к восемнадцати часам к нему применят высшую меру. Брокстон, конечно, подаст апелляцию под тем или иным предлогом, которая, конечно, будет отклонена.

Камера была очень уютной, маленькой и мягко обшитой. Впрочем, никто не пытался поставить под сомнение здравость рассудка обвиняемого, поместив его в камеру с обшивкой. Сумасшествие больше не служило поводом для того, чтобы преступать закон.

Мягкая обшивка была приятного и спокойного зеленого цвета и покрывала одну стену. Внешнюю стену. Остальные три стены камеры были просто построены из металлических прутьев. Эти прутья отделяли его от коридора, от угрюмого старика слева и от сопляка дурацкого вида справа. Прутья были толщиной в десять дюймов. Расстояние между ними было равно восьми. На прутья налепили силиконовые подушечки.

В четвертый раз за сегодняшний день Лью хватал подушечки всеми пальцами и тянул изо всех сил, стараясь оторвать. Подушечки напоминали губчатую резинку с краем толщиной в полпальца и почему-то не отлипали. Когда Лью разжимал скрюченные пальцы, подушечки тут же снова принимали форму заветного квадратика.

— Это несправедливо, — сказал он наконец.

Сопляк справа даже не шелохнулся. Все десять часов, что Лью провел в камере, парень просидел на краешке своей койки, наклонив голову книзу так, чтобы жидковатые черные волосы падали на глаза. Тень сопляка, появившаяся в пять часов пополудни, росла очень равномерно и становилась все чернее. Его длинные волосатые руки шевелились, только когда ему приносили пищу, причем остальные части тела оставались неподвижны.

Услышав голос Лью, старик из камеры слева поднял голову и спросил с горьким сарказмом:

— Что, невинная жертва?

— Нет, я…

— Ну вот, ты хотя бы честный парень. А что ты натворил?

Лью все рассказал старику. Рассказывая, он так и не смог прогнать интонации невинной жертвы. Старик улыбался с видом знающего человека. Казалось, он ожидал услышать все именно так, как рассказывал Лью.

— Тупость, — наконец заключил старик. — Тупость всегда влечет за собой высшую меру. Слушай, ну уж если тебе так нужно, чтобы тебя казнили, неужели нельзя совершить что-нибудь стоящее? Ты посмотри на того парня с другой стороны. Видишь его?

— Вижу, — буркнул Лью, не глядя.

— Он — органлеггер.

Лью почувствовал, как его собственное лицо застыло в гримасе испуга. Усилием воли он заставил себя еще раз украдкой посмотреть в соседнюю камеру. Его словно ударило током — сопляк смотрел прямо на него. Своими тусклыми черными глазами, едва различимыми под свисающими космами волос, он смотрел на Лью, как мясник, оценивающий тушу хорошо пожившей коровы.

Лью придвинулся поближе к прутьям, за которыми сидел старик. Голосом, упавшим до хриплого шепота, он спросил:

— А сколько человек он убил?

— Нисколько.

— ?

— Он просто занимался доставкой. Он находил кого-нибудь, в одиночестве разгуливающего по ночным улицам, потом накачивал лекарствами и тащил к доктору, который всем заправлял. Убивал-то всех доктор. Если бы Берни вздумал доставить дохлого донора, доктор с него самого содрал бы аккуратненько кожу, а потом бы продал.

Старик сидел так, что Лью был все время у него за спиной. Он развернулся, когда они разговаривали, но потом старик, видимо, потерял всякий интерес. Было видно, что его руки, скрытые от Лью костлявой, тощей спиной старика, находятся в постоянном нервозном подергивании.

— И скольких же он так доставил?

— Четырех. Потом попался. Он не очень умный, этот Берни.

— А что ты сделал, чтобы оказаться здесь?

Старик не отвечал. Он совершенно позабыл о существовании Лью. Его руки все дергались, он все время втягивал голову в плечи. Лью все это надоело, и он, пожав плечами, завалился на койку.

Был четверг, девятнадцать часов.

Система включала в себя трех доставщиков. Берни еще не допрашивали. Второй доставщик был мертв. Он перескакивал через оградку пешеходной зоны, когда пуля пощады вошла ему в руку. Третьего на носилках вкатывали сейчас через двери госпиталя по соседству со зданием суда.

Официально он все еще считался живым. Ему уже был вынесен приговор, его апелляция была уже отклонена, но он все еще дышал, когда его, накачанного лекарствами, вкатили в операционную.

Синтетические интерны подняли его тело с плоской каталки и впихнули в рот трубочку, чтобы он мог дышать, пока будет опускаться в замораживающую жидкость. Его опустили без единого всплеска, а когда температура тела начала снижаться, практиканты вкачали ему в вену еще что-то. Почти полпинты. Температура упала и достигла точки замерзания, сердце билось все-реже и реже и наконец остановилось. Но его можно было снова заставить биться. Отсрочка смертного приговора начиналась с этого момента. Официально органлеггер был все еще жив.

Доктор представлял собой цепь механизмов и конвейерную ромашку, двигавшуюся вокруг них. Когда температура тела органлеггера упала до нужной точки, ромашка начала двигаться. Первая машина сделала серию надрезов на груди. Очень точно и бесстрастно доктор произвел кардиотомию.

Теперь органлеггер был официально мертв. Сердце тут же отправилось в — хранилище. За ним последовала кожа, по большей части одним куском, без прорывов и надрезов, практически живая. Доктор резал на куски с предельной осторожностью, словно разбирал гибкую, хрупкую и очень сложную головоломку. Одной вспышкой был сожжен мозг органлеггера, а пепел аккуратно собран. Пепел отправится в похоронную урну. Все остальные части тела в виде связочек и маленьких железок, и тонких, как пергаментная бумага, слоев мышц, моточков вен и артерий отправились на хранение в банк органов полицейского госпиталя. Любая из этих запасных частей будет упакована, уложена в транспортную коробку и переправлена в другой конец света в течение часа. При соответствующем стечении обстоятельств, когда нужные люди заболеют в нужное время нужным заболеванием, органлеггер, разложенный сейчас по полочкам, спасет больше жизней, чем он загубил.

Вот в этом-то и была суть.

Лью лежал на спине, уставившись в телевизионный экран, смонтированный на потолке, и вдруг начал дрожать. У него не хватало сил засунуть в ухо микротелефон, а беззвучное движение фигур в мультфильме внезапно показалось ему ужасающим. Он выключил телевизор, но это явно не помогло.

Кусочек за кусочком они разделают его тело на части и сложат на полки. Он никогда в жизни не видел банк органов, но зато у его дяди была когда-то собственная мясная лавка.

— Эй! — вдруг заорал он.

Глаза сопляка посмотрели на него — единственный движущийся орган его тела. Старик смело обернулся и поглядел на Лью через плечо. Охранник в конце длинного холла оторвался на секунду от книжки, потом снова опустил глаза.

Страх гнездился у Лью в животе, пульсировал у него под кадыком.

— Как ты можешь это терпеть?

Глаза Берии опустились и уставились в пол. Старик переспросил непонимающе:

— Терпеть что?

— Ты что, не знаешь, что они собираются сделать с нами?

— Только не со мной. Меня не будут разбирать на части, как свиную тушу,

— улыбнулся старик.

В следующий момент Лью уже прижимался к толстым металлическим прутьям, оклеенным силиконовыми подушечками.

— А почему тебя не будут?

Старик объяснил очень тихим голосом:

— Потому что там, где была моя правая берцовая кость, у меня заложена взрывчатка. Я просто взорвусь. И они так и не смогут попользоваться тем, что успеют с меня содрать.

Надежда, замаячившая было при словах старика, тут же угасла, оставив горький привкус.

— Что за чушь! Как можно вставить бомбу вместо ноги?

— Спокойно вытаскивается кость, вдоль нее высверливается отверстие, в отверстие вставляется бомба, а всю органическую материю с кости убирают, чтобы она не гнила. Потом кость ставят на место. Конечно, у тебя потом развивается легкое малокровие. Кстати, я хотел тебя спросить. Ты не хочешь ко мне присоединиться?

— Присоединиться к тебе?

— Прижмись к прутьям. Эта штука поможет нам обоим.

Лью прижался с другой стороны к прутьям напротив старика.

— Это твой выбор, — продолжал старик. — Я ведь так тебе и не сказал, за что я сюда попал, правда? Так вот. Я и есть тот самый доктор, а Берни был моим доставщиком.

Лью сполз по прутьям и очутился на полу. Он чувствовал, как холодные силиконовые подушечки и металлические прутья ползут по плечам. Обернувшись, он увидел сопляка, который своими скучными глазами заглядывал прямо в его глаза с расстояния в два фута. Органлеггеры! Он был просто окружен профессиональными убийцами!!

— Я знаю, что такое разбирать человека на части, — продолжал старик. — Со мной такие штучки не пройдут. Ну что ж, если ты не хочешь умереть чистенько и спокойно, ложись за свой топчан. Он достаточно толстый.

Койка представляла собой матрац и набор пружин, вмонтированных в цементный блок, бывший составной частью цементного пола. Лью скрючился на полу в позе ложки и закрыл глаза.

Он был абсолютно уверен в том, что сейчас умирать не хочет.

Ничего не произошло.

Через некоторое время он приоткрыл глаза, убрал руки от лица и огляделся.

Сопляк смотрел прямо на него. В первый раз за все это время его кислая рожа расползлась в ухмылке. Коридорный охранник, который вечно сидел на стуле у выхода, стоял сейчас по другую сторону прутьев и разглядывал Лью. Он казался чем-то озабоченным.

Лью почувствовал, как краска стыда приливает к шее, носу, как горят его уши. Старик просто насмехался над ним. Лью начал подниматься…

Словно от удара огромного молота мир раскололся.

Изломанное тело охранника прилипло к прутьям в другом конце коридора. Сопляк с жидкими волосами стоял на коленях позади своей бетонной койки и тряс головой. Кто-то застонал, и стон превратился в вой. В воздухе было полно цементной пыли.

Лью поднялся. Как красное масло, как смазка, кровь покрывала каждую поверхность в зоне взрыва. Как он ни старался, а Лью не очень-то и старался, он не мог найти ни единого следа старика.

Кроме дыры в стене.

Видно, он стоял… прямо… там.

Дыра была достаточно широкой. Лью смог бы проползти через нее, если бы добрался. Но дыра была в камере старика. Силиконовые пластиковые подушечки, окружавшие прутья, наконец оторвались. Оголенные прутья были не толще карандаша.

Лью попытался просунуться между ними. На самом деле это были не прутья, а специальные прочные стержни. Они завибрировали, задрожали, но беззвучно. Лью заметил, что вместе с вибрацией на него находит сонливость. Изо всех сил он принялся пропихивать свое тело между прутьев. Его захватила борьба между волной поднимающейся паники и звуковыми усыпляющими волнами, которые, должно быть, включились автоматически.

Прутья не сгибались. Зато легко сминалась его мягкая кожа, к тому же прутья были скользкими от… Лью проскочил. Он сунул голову в дырку, образовавшуюся после взрыва в стене, и посмотрел вниз.

Вниз. Настолько далеко, что у него закружилась голова.

Здание суда округа Топека находилось в маленьком небоскребе, а камера Лью, должно быть, располагалась почти под крышей. Он смотрел сейчас вдоль гладкой бетонной стены. Монолит бетона нарушали лишь ряды окон, причем стекла были вставлены заподлицо с камнем. До них никак было не добраться, их невозможно было открыть, невозможно сломать.

Звуковой усыпляющий обездвиживатель подавлял его волю, высасывал ее. Если бы голова Лью находилась внутри камеры, как его тело, то он уже давно был бы без сознания. Усилием воли Лью заставил себя перевернуться и посмотрел вверх вдоль стены.

Он и был на самом верху. Край крыши находился всего в нескольких футах над головой. Но так высоко ему не дотянуться. Во всяком случае, без…

Он начал выползать из дыры. Все равно, сможет он выбраться живым или нет, они не получат его тело, не получат его органы для своего мерзкого банка.

Машины, снующие внизу, раздавят, раскрошат любую полезную часть его тела. Он сидел прямо на краю дыры, вытянув ноги вперед, в камеру, чтобы хоть как-то сохранять равновесие. Его грудная клетка вплотную прижалась к внешней стене. Почувствовав, что не падает, Лью начал медленно тянуть руки к крыше. Бесполезно.

Тогда Лью подтянул одну ногу, согнув ее в колене, а другую очень медленно и очень осторожно вытащил из отверстия. Он прыгнул вверх.

Пальцы вцепились в край крыши в тот момент, когда тело уже начало клониться вниз. От удивления он вскрикнул, но было поздно. Крыша здания двигалась. Лента, за которую он держался, сама выволокла его из отверстия, прежде чем Лью успел разжать руки. Лью висел в воздухе, болтаясь, как бесполезный груз, вперед и назад над пропастью, а лента тащила его все дальше и дальше.

Крыша здания суда просто была транспортером пешеходной зоны.

Он не мог забраться на полотно транспортера, во всяком случае, без помощи ног. У него просто не хватало для этого сил. Тем временем транспортер пешеходной зоны нес его к другому зданию одинаковой высоты со зданием суда. Лью знал, что если удержится, то транспортер дотянет его до следующей крыши.

Окна в том здании были другие. Конечно, они не должны были открываться. В те дни господства смога и воздушных кондиционеров окна не открывались. Но зато окна были сделаны с маленькими уступами, с маленькими подоконниками… Может быть, стекло разобьется?

А может быть, и не разобьется.

Вес тела оттягивал руки, и это было особенно мучительно. Как хорошо было бы разжать пальцы… Но нет! Он еще не совершил преступление, за которое стоит умереть. Лью отказывался умирать.

В течение долгих десятилетий двадцатого столетия это движение продолжало набирать силу. Плохо организованные поначалу, разбросанные по разным странам, его члены имели только одну цель: заменить смертную казнь тюремным заключением и реабилитацией. Они пытались внедрить эту идею в каждом государстве, в каждой нации, до общественного сознания которой могли достучаться. Их главным аргументом было то, что убийство человека в ответ на его преступление ничему не научает преступника. Ничему не научаются и другие, кто может совершить подобное преступление. Смерть необратима, а вот невинного человека можно выпустить из тюрьмы, если его невиновность будет установлена. Убийство человека не служит никаким благим целям, — говорили они. Смертная казнь — лишь месть общества. А месть, утверждали они, недостойна просвещенного общества.

Быть может, они были правы.

В 1940 году Карл Ландштайнер и Александр С.Винер опубликовали свое исследование о Rh-факторе человеческих кровяных телец.

К середине столетия смертный приговор большинству убийц заменили на пожизненное заключение, а иногда и на меньшие сроки. Многие из них были позднее выпущены на свободу. Некоторые «реабилитировались», другие нет. Смертная казнь сохранялась в некоторых штатах лишь за похищение детей, но убедить суд применить ее становилось все труднее. То же самое происходило и с наказанием за убийство. Преступник, разыскиваемый в Канаде за кражу со взломом, а в Калифорнии — за убийство, добивался высылки в Канаду. Многие страны отменили смертную казнь. Франция не сделала этого.

Реабилитация преступников была главной целью науки-искусства под названием психология.

Но…

Донорские банки рассеялись по всему миру.

Уже в те годы мужчин и женщин с почечными заболеваниями спасали благодаря пересадке почек, взятых у их близнецов. Впрочем, не все люди с заболеваниями почек имели однояйцовых близнецов. Один доктор в Париже трансплантировал органы, взятые у близких родственников, и в результате своих опытов классифицировал до ста пунктов совместимости, по которым можно было заранее судить об успехе возможной пересадки.

Трансплантация глаз была самым обычным делом. Причем, донор, дающий глаз, мог дожить до самой смерти, а потом спасти зрение другому человеку.

Человеческую кость можно было всегда трансплантировать, при условии, что сама кость предварительно полностью очищена от мышечной ткани.

Вот такие дела творились в середине столетия.

С 1990 года появилась возможность сохранять любой человеческий орган в течение любого разумно долгого срока. Трансплантация стала самым обычным делом. Помогал лазер. Его называли «бесконечно тонким скальпелем». Умирающие регулярно завещали свои останки банкам органов, хотя лобби из юристов, занимавшихся наследствами, пыталось противодействовать этому. Впрочем, подобные подарки, полученные от мертвецов, не всегда могли использоваться.

В 1993 году в штате Вермонт был издан первый закон по банкам органов. Дело в том, что в Вермонте всегда сохранялась смертная казнь. С момента принятия закона каждый приговоренный к смертной казни имел право знать, что его смерть послужит для сохранения жизни других. Утверждение, что смертная казнь не преследует благую цель, казалось теперь неверным. Во всяком случае, в Вермонте.

Как, позднее, и в Калифорнии. Или в Вашингтоне. В Джорджии, Пакистане, Англии, Швейцарии, Франции, Родезии…

Транспортер пешеходной зоны двигался со скоростью десять миль в час. Прямо под ним, никем не замечаемый, потому что обычные граждане уже закончили работу, а ночная публика еще только начинала привычный обход своих заведений, Льюис Ноуэлз висел и смотрел, как под его болтающимися ногами проплывает карниз. Он был шириной не больше двух футов, лететь до него было фута четыре.

Он разжал руки. В тот же момент, как ноги коснулись камня, Лью ухватился за края оконной рамы. Его сильно потянуло вниз, но он не упал. Еще через несколько мгновений его дыхание восстановилось.

Лью не мог определить, что это было за здание, но оно было не пустое. В двадцать один час все окна горели, и Лью стремился остаться в тени, заглядывая внутрь.

Чтобы разбить это стекло, ему нужно было намотать что-то на кулак. Единственной одеждой Лью была пара туфель-носков и тюремный свитер. Более подозрительную одежду, чем та, что была на нем сейчас, было трудно себе вообразить. Лью стянул с себя свитер, намотал часть материи на кулак и ударил.

Он чуть не сломал себе руку.

Так… думай, говорил он себе. Вот оно!

Они позволили ему оставить на себе все украшения, а заодно ручные часы и перстень с бриллиантом.

Изо всех сил надавливая на стекло, Лью прочертил своим бриллиантом неровную окружность по стеклу. Осталась одна надежда, что это было стекло. Если окна пластиковые, он обречен. Лью изо всех сил ударил, и круглый кусочек стекла вылетел наружу.

Ему пришлось повторить эту процедуру шесть раз, прежде чем дырка оказалась достаточно широкой. Делая шаг внутрь. Лью невольно улыбнулся. Свитер все еще был зажат в руке. Теперь ему был нужен только лифт. Полиция сразу подберет его, если заметит тюремный свитер. Но если спрятать свитер где-нибудь, можно спастись. Кто станет подозревать нудиста, имеющего лицензию?

Правда вот, у него не было лицензии. И не было липкого прозрачного мешочка на плече, в который вкладывается лицензия. К тому же, он не был выбрит.

Все складывалось очень плохо. Таких волосатых нудистов не бывает. У Лью не просто выбивалась вечерняя щетинка, у него была настоящая борода. Где же взять бритву? Лью наугад открыл несколько ящиков. Многие бизнесмены хранили в ящиках стола запасные лезвия или электробритвы. Осмотрев половину столов, он остановился. Не потому что нашел лезвие, а потому что вдруг понял, где находится. Бумажки, лежавшие на столах, откровенно свидетельствовали об этом.

Он был в госпитале.

В руках Лью все еще был зажат тюремный свитер. Он опустил его в мусорную корзину и аккуратно прикрыл бумажками, а потом более или менее комфортно уселся на жесткий стул перед столом.

Итак, госпиталь. Ну надо же было выбрать госпиталь! Причем, этот госпиталь. Тот самый, что стоял рядом с окружным судом округа Топека. Стоял здесь по вполне понятным и нормальным причинам.

Впрочем, ведь Лью не выбирал его. Можно сказать, госпиталь сам выбрал Лью. О, Господи! Он, наверное, за всю свою жизнь не принял ни единого собственного решения. Его всегда подталкивали к решению другие. Друзья занимали у него деньги, клали их в банк и получали проценты. Другие мужчины уводили у него подружек. Он не получал продвижения по службе из-за способности оставаться незаметным. Его попросту все игнорировали. Даже Ширли женила его на себе, а потом на четыре года смоталась с дружком, который не позволял себя женить.

Вот и сейчас, когда он стоит на грани смерти, все повторяется снова. Старик, ворующий органы у людей, дал ему шанс убежать. Какой-то инженер построил из прутьев такую клетку, что тщедушное тело Лью смогло проскочить между ними. Другой инженер протянул транспортер пешеходной зоны, соединив две нужные крыши. И вот он оказался здесь.

Хуже всего было то, что здесь, в госпитале, у него не оставалось шанса выдать себя за нудиста. Ему как минимум требовался больничный халат и маска. Даже нудистам приходится иногда носить одежду.

Может, вот здесь, в кладовочке?

В кладовочке не было ничего, кроме помятой зеленой шляпы и совершенно прозрачного дождевика, скроенного, как пончо.

Он мог бы вырваться отсюда. Если бы только найти бритву и выбраться на улицу. Там он в полной безопасности. Лью невольно закусил палец, лихорадочно соображая, где мог располагаться лифт. Видно, придется положиться на удачу, решил он, и начал снова копаться в ящиках.

Его рука нашарила черную кожаную сумочку электробритвы, когда дверь отворилась. Полный мужчина в больничном халате порывисто вошел в комнату. Интерн (в больницах больше не было докторов-людей) прошел половину расстояния до стола, прежде чем заметил Лью, согнувшегося над открытым ящиком. Интерн замер, от неожиданности у него отвисла челюсть.

Лью захлопнул ее ударом кулака, в котором все еще сжимал электробритву. Зубы мужчины с лязгом сомкнулись. Он начал медленно оседать, когда Лью, протиснувшись, выскользнул в дверь.

Лифт находился в конце коридора. Двери его были открыты. И никого вокруг. Лью заскочил внутрь и нажал «0». Он брился, пока лифт летел вниз. Бритва срезала быстро, лицо становилось гладким. Правда вот, машинка немного шумела. Лью уже брил себе грудь, когда двери открылись.

Тощая техничка стояла прямо напротив него. Ее глаза имели то привычное стеклянное выражение, которым природа награждает человека, ждущего лифт. Пробормотав какие-то слова, в которых смутно угадывалось извинение, женщина, не глядя на Лью, протиснулась внутрь. Лью выскочил из лифта. Двери захлопнулись у него за спиной, прежде чем он обнаружил, что не доехал до первого этажа.

Проклятая техничка! Она остановила лифт на полпути. Лью развернулся и изо всех сил ткнул пальцем кнопку «ВНИЗ». Только потом до него дошло, что именно увидел в комнате, когда выскочил. Его голова непроизвольно повернулась.

Вся эта просторная комната была уставлена высокими стеклянными банками, доходившими порой до потолка. Они представляли собой лабиринт, словно кто-то занес в комнату множество стеклянных стеллажей и бросил. В банках, стоящих на полках, содержались экспонаты пострашнее, чем что-нибудь виденное даже узниками Бельзена. Господи, да все эти штуки были когда-то мужчинами и женщинами! Нет, он не будет смотреть. Разум Лью отказывался видеть что-нибудь кроме двери лифта. Да чего ж он там застрял?!

Он услышал сирену.

Жесткий плиточный пол завибрировал под его голыми пятками. Он почувствовал, как немеют мышцы, как сонливость разливается в душу.

Лифт прибыл слишком поздно… Когда двери открылись, он заблокировал их стулом. У большинства зданий не было лестниц, только экстренные лифты. Значит, для того, чтобы добраться до него, им придется воспользоваться экстренным лифтом. Ну, так где же он? Он вряд ли успеет найти экстренный лифт. Лью чувствовал, что сон смаривает его. Должно быть, на одну эту комнату направлено несколько звуковых проекторов. Там, где проходит один луч, синтетические интерны чувствуют себя просто расслабленно, ну, может быть, немного неуклюже движутся. Но там, где пересекаются несколько лучей, там любому существу грозит полное отключение сознания. Впрочем, не сразу.

Он должен успеть что-то сделать.

К тому времени, как они ворвутся сюда, он должен сделать что-нибудь, за что стоит умереть.

Все баки были сделаны из пластика. Не из стекла. Очень специального пластика, такого пластика, который предотвращал бы впоследствии любые реакции отторжения. Тела больных должны были принимать донорские органы идеально чистыми, а значит, этот пластик должен иметь уникальные характеристики. Ни один инженер не смог бы сделать этот пластик еще и ударопрочным.

Пластик разлетался на куски за милую душу. Позже Лью удивлялся, как это ему удалось так долго оставаться на ногах. Успокаивающий сверхзвуковой шепот усыпляющих лучей все тянул и тянул его вниз на пол, а пол казался все мягче и мягче. Стул, которым он размахивал, становился все тяжелее и тяжелее. Но пока Лью хватало сил поднимать стул, он крушил. Он уже был по колено в питательной консервирующей жидкости. На него обрушивалось все больше и больше живых, но быстро умирающих органов. Он успел выполнить работу только на треть, когда беззвучная песня убаюкивающей сирены стала совершенно невыносимой.

Он упал.

— И после всего они даже не упомянули о разгромленном банке человеческих органов!

Лью сидел в зале суда и слушал монотонный ритуальный гомон, а потом потянулся к уху мистера Брокстона. Лью задал вопрос, и мистер Брокстон улыбнулся.

— А зачем им поднимать эту тему? Они считают, что у них достаточно материала против вас и без того. Если вы прорветесь через эти обвинения, тогда они смогут обвинить вас в намеренной порче ценных медицинских ресурсов. Но ведь они уверены, что вы не прорветесь.

— А вы?

— Я опасаюсь, что они правы. Но мы будем стараться. Так, Хеннесси собирается зачитать список обвинений. Вы сможете изобразить на лице оскорбленность и негодование?

— Ну, конечно.

— Это хорошо.

Обвинитель зачитывал список. Его голос звучал, как может звучать голос судьбы, раздающийся из-под тонких белобрысых усиков. Уоррен Льюис Ноуэлз выглядел достаточно оскорбленным и в меру негодующим. Впрочем, он больше не чувствовал себя таким-Он все же сделал кое-что достойное смерти.

Причиной всего этого были банки органов. При хорошо подготовленных докторах и достаточном притоке свежих материалов в банки органов любой налогоплательщик мог надеяться жить вечно. Так кто же пойдет голосовать против собственного бессмертия? Ведь чужой смертный приговор означает бессмертие для остальных. А значит, любой гражданин проголосует за то, чтобы смертной казнью каралось любое преступление.

Льюис Ноуэлз сумел дать сдачи.

— От имени государства мы заявляем, что названный Уоррен Льюис Ноуэлз на протяжении двух лет действительно намеренно пересекал перекрестки, нарушив шесть красных сигналов светофора. За тот же самый период названный Уоррен Ноуэлз нарушал пределы скорости не менее десяти раз, причем один раз более чем на пятнадцать километров в час. Его послужной список никогда не отличался блеском. Разрешите представить протокол его ареста в 2082 году за вождение в пьяном виде. Это обвинение было снято с него только благодаря…

— Защита протестует!

— Протест защиты принят. Если он был оправдан по прошлому обвинению, суд признает его невиновным.

Фриц Лейбер

Побросаю-ка я кости

Джо Слеттермен внезапно понял: если он не уберется отсюда сейчас же, то в его черепе что-то взорвется и осколки его, словно шрапнель, сметут многочисленные подпорки и заплаты, удерживающие его ветхую хижину от окончательного разрушения. Его жилище более всего походило на карточный домик из деревянных, пластмассовых и картонных карт, а очаг, печи и камин были неожиданно тяжеловесными.

И все это, сделанное из твердого камня, выглядело прочным. Очаг доходил ему до подбородка, был раза в два больше в длину и до краев полон пламени. Выше располагался ряд квадратных печных заслонок: его жена пекла хлеб, что составляло часть их доходов. Над печью прибита длинная, во всю стену, полка, слишком высокая, чтобы его мать могла дотянуться, а мистер Пузик допрыгнуть, заставленная всевозможными семейными реликвиями. Некоторые из них, сделанные из камня или фарфора, настолько высохли от постоянной жары, что казались не чем иным, как высохшими человеческими головами или мячами для гольфа. Сбоку стояли плоские бутылки из-под джина, бережно хранимые женой. Еще выше висел старый мультихром. Его водрузили настолько высоко и он так был покрыт сажей и салом, что нельзя было точно сказать, был ли этот сигарообразный предмет, окруженный воронками, китобойным орудием или же космическим кораблем, пробирающимся сквозь облако гонимой солнечным светом космической пыли.

Не успел Джо согнуть пальцы ног, как его мать поняла, куда он собрался.

— Идет бездельничать, — пробормотала она с осуждением. — Карманы полны монет — это домашние деньги, которые будут пущены на грех. — И она снова принялась жевать индюшатину: куски она отрывала правой рукой от тушки, лежащей на решетке в пламени камина, тогда как левая была готова отогнать не сводящего с нее взгляда мистера Пузика: желтоглазого, тощего, с драным, нервно подрагивающим хвостом. Мать Джо в своем грязном платье, полосатом, словно бока индейки, походила на продавленный портфель, а пальцы — на обрубленные сучки.

Жена Джо, видимо, думала то же самое, потому что она улыбнулась ему через плечо, возясь около средней печки. До того, как она захлопнула дверцу, Джо успел заметить: она посадила два длинных, похожих на флейты хлеба и один высокий пышный каравай. Жена Джо была худющей, словно смерть, болезненной и постоянно куталась в фиолетовую шаль. Она, не глядя, протянула костлявую, в ярд длиной, руку к ближайшей бутылке джина, сделала смачный глоток и улыбнулась снова. Джо без слов понял, что она хотела сказать: «Ты уйдешь и пристроишься к кому-нибудь играть, а потом напьешься и будешь где-то валяться, придешь домой, изобьешь меня и попадешь в каталажку». И в его мозгу вспыхнуло воспоминание о том, как он в последний раз сидел в грязном подвале и она пришла к нему, а лунный свет озарял зеленые и желтые синяки, которыми он украсил ее впалое лицо. И жена шепталась с ним через крохотное окошко, сунув ему через прутья полпинты.

Джо уверен, что сейчас повторится то же самое, если не хуже, но тем не менее он тяжело поднялся, и карманы его приглушенно звякнули; он направился прямиком к двери, пробормотав: «Пойду-ка я на гору, побросаю кости. И сразу вернусь». Джо помахал узловатыми, согнутыми в локтях руками наподобие пароходного колеса, как бы показывая, что он вроде бы пошутил.

Он шагнул за порог, оставив дверь на пару секунд приоткрытой. А когда захлопнул ее, то почувствовал себя глубоко несчастным. Раньше мистер Пузик непременно прыгнул бы следом, чтобы поглядеть драки кошек и собак на крышах и заборах, а теперь большой кот предпочитал сидеть дома, шипеть на огонь, таскать индюшатину, увертываясь от метлы, и воевать с женщинами. Никто не подошел к двери, только слышалось чавканье матери Джо, ее порывистое дыхание; скрипели половицы под ногами его жены, да звякнула поставленная на полу бутылка джина.

Ночь подобна бархатной бездне, усеянной морозными звездами. Некоторые из них, казалось, двигались, словно уходящие космические корабли. А Карьер выглядел так, будто его огни разом задуты, а жители улеглись спать, предоставив все улицы и площади в распоряжение бризу и невидимкам-духам. Джо стоял прямо в середине полусферы пыльного сухого аромата, исходящего от высохшего строения, находившегося за его спиной, и, ощущая и слушая прикосновение к ногам ломкой от дневного зноя травы, осознавал, что где-то глубоко внутри него долгие годы укреплялось мнение, что он, его дом, жена и мистер Пузик должны подойти к концу все вместе. То, что пламя очага до сих пор не спалило его сухую, словно солома, хибарку, было просто чудо.

Джо зашагал, привычно ссутулившись, но не вверх, в гору, а вниз, по грязной дороге, которая вела мимо Кипарисового Кладбища в Ночной Город.

Ветер мягко ласкал, но, что необычно, не стихал, а дул порывами, словно шквал в царстве гномов. Он раскачивал чахлые деревья за покосившимися, добела отмытыми дождями воротами кладбища, смутно видневшимися в свете звезд. И казалось, что эти врата трясут бородами исполинского мха. Духи, подумал Джо, так же не знают отдыха, как и ветер. Духам все равно: то ли за кем-нибудь гнаться, то ли плыть всю ночь по небу в скорбно-распутном обществе других теней. Временами среди деревьев вспыхивали красно-зеленые глаза вампиров, пульсирующие, словно бортовые огни или выхлоп космического скутера. Чувство глубокой тоски не проходило, оно становилось все глубже, звало Джо свернуть с дороги, найти себе удобное местечко возле какой-нибудь плиты или покосившегося креста и лежать долго-долго, чтобы жена подумала, будто он умер. И еще он размышлял вслух: «Побросаю кости, да пойду спать». Но пока он так раздумывал, распахнутые, висящие на одной петле ворота и похожий на мираж забор и Шантвиль остались позади.

Сначала Ночной Город показался ему вымершим, как и сам Карьер, но потом он заметил тусклые огоньки, слабые, словно глаза вампиров, но мигающие несколько чаще и сопровождающиеся отбивающей такт музыкой, чуть слышной, словно джаз для пляшущих джиттербаг муравьев. Он шел по твердому тротуару, с грустью вспоминая те дни, когда в его ногах были будто пружины и он бросался в драку, словно дикий кот или марсианский песчаный паук. Господи, сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз дрался по-настоящему или ощущал в себе силу. Чуть слышная музыка постепенно звучала все громче и вскоре уже грохотала, словно танго для гризли или полька для слонов. Свет превратился в бушующее море языков газа, факелов, мертвенно-бледных ртутных ламп и подрагивающих розовых неоновых трубок, и все это великолепие смеялось над звездами, меж которых устало брели космические корабли. Следующее, что он увидел, это фальшивый трехэтажный фасад, охваченный, словно дьявольской радугой, огнями Святого Эльма. В центре его сияли широкие, распахивающиеся в любую сторону двери, из-за которых сверху и снизу вырывался свет. Над входом невидимая рука без устали писала золотистым пламенем с росчерком и завитушками «ПОПЫТАЙ», а справа сатанинским красным огнем пылало «СЧАСТЬЯ».

Итак, новое заведение, о котором столько толковали, наконец открылось. Впервые за ночь Джо Слеттермен почувствовал в себе желание вкусить настоящую жизнь и ласковую щекотку возбуждения.

— Побросаю кости, — подумал он.

Джо встряхнул свой сине-зеленый рабочий комбинезон несколькими сильными, беззаботными взмахами и похлопал себя по карманам, чтобы еще раз услышать звяканье. Затем он, раздвинув плечи, растянул губы в пренебрежительной улыбке и толкнул дверь так, словно хотел ударить стоящего за ней врага.

Внутри заведение было вместительным, как городская площадь, а стойка была длиной в вагон. Круглые колодцы света над покерными столами контрастировали с нечеткими очертаниями сгустков возбуждающего мрака, напоминающих песочные часы. Сквозь эту тьму продирались девушки с подносами и девушки-менялы, похожие на белоногих ведьм. В отдалении, рядом с возвышением для джаза, виднелись подобные тем же песочным часам силуэты исполнительниц танца живота. Игроки толсты и сгорбленны, будто грибы. Все они облысели из-за мучительных переживаний, которые доставлял им каждый шлепок карт, каждая задержка или окончательная остановка маленького костяного шарика. А Алые женщины радовали глаз, словно поле пионов.

Выкрики крупье и шорох карт были незаметными, но уверенными стакатто, похожие на перемежающиеся удары щеток и палочек по барабанам. Каждый плотно спрессованный атом, относящийся к заведению, прыгал, подчиняясь общему ритму. Ему подчинялись также пылинки, пляшущие в конусах света.

Возбуждение Джо возросло, и он почувствовал, как мелкая дрожь прошла по его телу, словно бриз, предвещающий ураган, — слабое дыхание уверенности, которое, он знал это, могло превратиться в торнадо. Все его мысли о доме, о матери моментально выскочили из головы, а мистер Пузик преобразился в молодого проворного кота, крадущегося на упругих лапах на грани его разума. Мускулы собственных ног Джо позаимствовали эту упругость, и он ощутил, как ноги становятся все тверже.

Он изучающе оглядел заведение, его рука автоматически поднялась словно сама по себе и взяла стакан с двигающегося мимо, слегка загнутого по краям подноса. Вот и игральный столик номер один. Похоже, что там собирались все Большие Грибы, такие же лысые, как и остальные, но выше ростом. Белые Мухоморы. В просвете между ними Джо увидел на той стороне стола фигуру более высокую, в длинном темном пиджаке с поднятыми бортами и в темной, надвинутой на глаза шляпе с отвислыми полями, не затеняющими только белый треугольник лица. Надежда и ожидание соединились в душе Джо, и он направился прямо к просвету между Большими Грибами.

По мере того как он подходил ближе и белоногие девушки с блестящими волосами уступали ему дорогу, его ожидание получало подтверждение, а надежда росла и крепла. С краю за столом сидел мужчина, самый толстый из всех, кого ему приходилось видеть, с большой сигарой во рту, в серебристом жилете и золотистом галстуке шириной чуть ли не в восемь дюймов; на галстуке было написано: «МИСТЕР КОСТИ». На другом конце стола сидела совершенно обнаженная девушка — единственная, на которую он смотрел: поднос, висящий на перекинутом через плечо ремне и подхватывающий ее как раз под грудями, был заставлен сверкающими золотыми башенками и черными агатовыми фишками. Рядом с ней — ассистентка, еще более костлявая и длиннорукая, чем его жена; на ней, похоже, тоже ничего не было, кроме пары длинных белых перчаток. Она была хороша, особенно если вам нравятся обтянутые белой кожей кости и груди, похожие на китайские дверные ручки.

Рядом с каждым игроком стоял высокий круглый стол для выигранных фишек. Один из них был пуст. Ухватив за плечо ближайшую менялу, Джо обменял все свои засаленные доллары на эквивалентное число светлых фишек и дернул ее за левый сосок на счастье. Она игриво щелкнула зубами рядом с его пальцами.

Не торопясь, но и не теряя времени, Джо шагнул вперед, высыпав свои скромные запасы на пустой стол, и занял свободное места Он заметил, что Большой Гриб справа как раз держит кости. Сердце Джо, только сердце и больше ничего, совершило дикий скачок. Он неторопливо поднял глаза и посмотрел на ту сторону стола.

Пиджак напоминал переливающуюся элегантную колонну из черного атласа, на которой блестели галалитовые пуговицы; поднятый вверх воротник сделан из прекрасного матово-черного плюша, темного, словно глубокий погреб; из плюша была и шляпа с широкими опущенными полями, вместо тесьмы на которой лежал тонкий шнурок, сплетенный из конского волоса. Рукава пиджака походили также на атласные колонны, но меньшего размера, постепенно переходя в изящные колонны с длинными тонкими пальцами, которые, когда были заняты делом, двигались чрезвычайно быстро, а в промежутках замирали неподвижно, как изваяния.

Джо тщетно старался разглядеть детально его лица только гладкий лоб, на котором ни бисеринки пота, брови, похожие на обрезки шнурка на шляпе, худые аристократические щеки и узкий, но тем не менее плоский нос. Цвет лица не был белым, как показалось Джо вначале. Кожа лица отличалась слабой, чуть заметной примесью коричневого цвета, словно начинающей стареть слоновой кости или венерианского мыльного камня. Взгляд на руки подтвердил это.

Позади человека в черном стояла толпа людей вызывающего вида — мужчин и женщин, отвратительнее которых Джо никогда не видел. С одного взгляда ему стало понятно, что каждый из этих напомаженных бриллиантином ребят имеет под полой пиджака револьвер, а в кармане — складной нож, а каждая девушка со спортивной фигурой и змеиным взглядом носит за подвязками для чулок стилет, а в ложбинке между торчащими грудями — кинжал с серебряной рукояткой, украшенной жемчугом.

И в это же время Джо понял, что все они просто пижоны. А вот человек в черном — их хозяин, он опасен по-настоящему, ибо относится к людям, одного взгляда которых достаточно, чтобы понять: тронуть его — значит умереть. Если вы просто коснетесь его рукава, независимо от того, насколько легко и уважительно, рука цвета слоновой кости метнется быстрее мысли, и вы будете либо застрелены, либо зарезаны. А может, вас убьет само прикосновение, как если бы каждая частица его черной одежды была заряжена от его бледной кожи током в миллион ампер. Джо еще раз посмотрел на удлиненное лицо и решил: он, пожалуй, делать этого не будет.

Потому что существовали еще глаза, наиболее выразительная часть лица. У всех больших игроков темные, словно затененные, глубоко посаженные глаза. Но эти глаза посажены так глубоко, что нельзя с уверенностью сказать, виден ли на дне их блеск. Они являли собой воплощение непроницаемости. Они были бездонны. Они были подобны двум черным колодцам.

Но это не выбило его из колеи, хоть и изрядно напугало. Наоборот, такое открытие привело его в восторг. Ожидания Джо полностью подтвердились, а надежда не обманула его. Это, безусловно, один из тех воистину настоящих игроков, кто посещает Карьер раз в десять лет, если не реже, спускаясь из большого города на речных пароходах, которые режут водную гладь, подобно роскошным кометам, рассыпая хвосты искр из высоченных секвой с кронами из гнутого железа. Или серебряным космическим лайнерам с дюжиной дюз, сверкающих, словно драгоценности. А мерцающие ряды их иллюминаторов похожи на рой астероидов.

Кто знает, может быть, некоторые из этих больших игроков действительно явились сюда с других планет, где дыхание ночи было горячим, а жизнь состояла целиком из риска и минутного восторга.

Да, это тот человек, против которого Джо просто рвался проявить свое умение. Он уже чувствовал едва заметное покалывание в пальцах, лежащих на фишках, — явное проявление его силы.

Джо опустил взгляд на покрытый крепом стол шириной примерно в человеческий рост, раза в два больше в длину, необычно глубокий и обтянутый материей черного, а не желтого цвета, что делало его похожим на гигантский гроб. В его форме было что-то знакомое, но что именно — он никак не мог определить. Дно стола, а не боковины и не верх, поблескивало маленькими искорками, как бы усеянное крошечными алмазами. А когда Джо устремил свой взгляд вертикально вниз, у него мелькнула сумасшедшая мысль: это не стол, а колодец, который пронизывает всю землю насквозь, а искорки — это звезды, видимые вопреки сияющему здесь свету, подобно тому, как ему самому частенько доводилось видеть звезды днем из шахты, в которой он работал. Проигравшийся дотла человек, вдруг упавший туда с закружившейся головой от полного отчаяния, падал бы вечно в бездонную пропасть, может, в преисподнюю, может, в какую-нибудь черную дыру-галактику. Мысли Джо разбежались в разные стороны, и он почувствовал, как его внутренности сжала холодная цепкая рука страха. Кто-то позади него произнес мягка:

— Давай, Дик.

И кости тем временем выкатились откуда-то справа, покатились к Большому Грибу и почти в самом центре стола закрутились волчком, словно для того, чтобы Джо не смог их разглядеть. Но их необычность сразу привлекла его взгляд. Кубики из слоновой кости были непривычно велики, имели закругленные углы и темно-красные точки, которые сверкали, как настоящие рубины. Эти точки располагались таким образом, что каждая грань походила на миниатюрный череп. Например, выпавшая сейчас семерка, на которой Большой Гриб справа от Джо терял три очка, ведь она могла быть десяткой; кубик с семеркой состоял из двойки — двух скошенных в одну сторону точек-глаз вместо их привычного расположения в противоположных углах — и пятерки, тех же двух глаз, красного носа в середине и двух точек рядом, образующих зубы.

Длинная рука в белой перчатке нырнула вперед и забрала кости, положив их на краю стола перед Джо. Он вобрал в себя побольше воздуха, взял со своего стола одну фишку, совсем было положил ее рядом с костями. Но тут до него дошло, что здесь эти вещи делаются, видимо, совсем не так, и Джо положил фишку обратно. Пожалуй, не мешало бы поглядеть на эту фишку повнимательнее. Она была на удивление легка и светла, цвета сливок с капелькой кофе, а на ее поверхности запечатлен какой-то знак, который Джо не разглядел, хотя ощутил. И все же фишка была ощупана очень старательно, и сила больно кольнула его напрягшуюся руку.

Джо словно невзначай обвел быстрым взглядом всех сидящих за столом, не исключая и большого игрока напротив, и тихо сказал:

— Бросаю пенки, — подразумевая, конечно, одну светлую фишку, то есть доллар.

Это вызвало среди Больших Грибов недовольное шипение, и Мистер Кости с побагровевшим луноподобным лицом шагнул вперед, чтобы успокоить их.

Большой Игрок поднял вверх черную атласную руку с мраморной кистью. Мистер Кости моментально вновь обрел самообладание, а шипение прекратилось быстрее, чем прекращается шипение метеора в самозатягивающейся обшивке космического корабля. Пришептывающим голосом, безо всякого намека на недовольство человек в черном произнес:

— Принимается.

«Это, — подумал Джо, — было подтверждением моего предположения. Настоящие великие игроки всегда были истинными джентльменами, великодушными к бедности».

Голосом, в котором почти не чувствовалось раздражения, один из Больших Грибов сказал:

— Ваша очередь.

Джо взял рубиновые кости.

С тех пор как он впервые удержал два яйца на одной тарелке, подчинил себе все мраморные осколки в Карьере и бросил семь пластмассовых букв детской азбуки так, что они легли на ковер в ряд и образовали слово «мамочка», о Джо Слеттермен шла слава, как о человеке, обладающем необыкновенной меткостью броска. Он мог метнуть в шахте кусок угля в крысу и попасть ей в темноте в череп на расстоянии пятидесяти футов, а иногда он забавлялся тем, что метал куски руды в то место, откуда они отвалились, и эти куски, точно попав в цель, на несколько минут прилипали к стене. Временами, практикуясь в скорострельности, он бросал семь-восемь обломков в дыру, из которой они вываливались, и это было похоже на сборку головоломки. Если бы ему довелось выйти в открытый космос, он несомненно смог бы пилотировать шесть лунных скиммеров зараз и выписывать восьмерки в самой гуще колец Сатурна.

Единственным же отличием между бросанием камней и костей становится такая деталь: кости-кубики должны отскочить от боковины стола, что делало испытание искусства Джо еще более интересным.

Погромыхав зажатыми в кулаке костями, он почувствовал в пальцах и ладонях необыкновенную силу.

Он сделал быстрый бросок снизу так, чтобы кости упали прямо перед ассистенткой в белых перчатках. Его семерка, естественно, сложилась так, как он и рассчитывал, из четверки и тройки. Красные точки на цифрах располагались таким же образом, что и на пятерке, только у каждого черепа был один-единственный зуб, а у тройки отсутствовал нос. Это были детские черепа. Он выиграл пенни, то есть доллар.

— Ставлю на два цента, — сказал Джо.

На этот раз он выбросил одиннадцать очков, шестерка была похожа на пятерку, только выделялось три зуба; данный череп выглядел наилучшим образом.

— Ставлю никель без одного.

Эту ставку разделили между собой два Больших Гриба, обменявшись насмешливыми улыбками.

Теперь Джо выкинул тройку и единицу — четыре очка. Единица с ее единственной точкой, смещенной от центра к краю, выглядела тем не менее, как череп, может быть, череп циклопа-лилипута.

Джо выиграл еще немного, с отсутствующим видом выбросив три десятки весьма нетривиальным способом. Ему хотелось разглядеть, как ассистентка собирает кубики. Джо каждый раз мерещилось, что ее пальцы со стремительностью змеи проходят под костями, хотя на ощупь костяшки казались совершенно плоскими. В конце концов он решил, что его восприятие не может быть иллюзией, хотя кости не могли пройти сквозь креп; ее рука в белой перчатке вполне способна проделать манипуляции с костями, погружаясь в черную, вспыхивающую алмазами материю, как если бы ее вообще не существовало.

И опять в голову Джо пришла мысль о дыре размером в игорный стол, пронизывающей Землю насквозь. Значит, кости вертелись и ложились на абсолютно гладкую прозрачную плоскую поверхность, непроницаемую только для простых смертных. Или, пожалуй, руки ассистентки оставались единственным, что могло пройти сквозь эту поверхность, и такое простое объяснение превращало в вымышленную фантазию представшую перед мысленным взором Джо фигуру проигравшегося дотла игрока, совершающего Большой Прыжок в этот ужасный колодец, рядом с которым глубочайшая шахта становилась обычной оспинкой.

Джо решил, что он непременно должен узнать правду. Без этого ему не обойтись, ибо он не хотел иметь никаких осложнений, если в случае критической ситуации у него закружится голова.

Он сделал несколько ничего не значащих бросков, бормоча время от времени: «Ну, давай, милый, давай, Джо». Наконец, он взялся за осуществление своего плана. Когда он бросил кости, полетевшие по довольно сложной траектории и принесшие ему две двойки, он сделал так, чтобы они отскочили от дальнего угла и остановились прямо перед ним. Затем, чуть-чуть подождав, когда очки будут замечены, он протянул левую руку к кубикам, на какое-то мгновение опередив руки в белых перчатках, и схватил кости.

Ух ты! Джо ни разу в жизни не приходилось испытывать подобных мучений и сохранять при атом спокойное выражение лица, даже когда его ужалила оса в шею, как раз в тот момент, когда он впервые запускал руку под юбку своей жеманной, капризной, легко меняющей решения будущей жене. Его пальцы и обратная сторона ладони болели так сильно, так невыносимо, будто он сунул их в раскаленную печь. Ничего удивительного, что на ассистентке перчатки. Они, наверное, асбестовые. И очень хорошо, что он выполнил это манипулирование правой рукой, подумал Джо, глядя на проступившие волдыри.

Он вспомнил то, чему учили его в школе, то, что наглядно подтвердила Двадцатимильная скважина: Земля под корой ужасно горяча. Эта дыра размером с игорный стол, должно быть, втягивала страшный жар, поэтому любой игрок, совершающий Большой Прыжок, неминуемо зажарится, прежде чем успеет упасть на достаточную глубину, и вылетит в Китае в виде сажи, а то и вовсе ничем.

Большие Грибы снова зашипели без малейшего снисхождения к его обожженной руке, и Мистер Кости, опять побагровев, открыл рот, чтобы прикрикнуть на них. И снова движение руки Большого Игрока спасло Джо. Шепелявящий мягкий голос произнес:

— Скажите ему, Мистер Кости.

Последний проревел:

— Ни один игрок не может брать со стола кости, бросил ли их другой игрок или же он сам. Только моя ассистентка имеет право это сделать. Правило заведения!

Джо коротко кивнул Мистеру Кости. Тот холодно сказал: «Ставлю займ без двух». И пока покрывалась эта все еще смехотворная ставка, Джо назвал себе сумму, а затем специально стал выбрасывать пятерки и семерки все время, пока пульсирующая боль в левой руке не утихла, а нервы снова не успокоились. Сила в правой руке не слабела ни на минуту, она, пожалуй, даже увеличивалась.

Примерно в середине этой интермедии Большой Игрок чуть заметно, но с уважением наклонил голову в сторону Джо, прикрыв колодцы глаз перед тем, как повернуться и взять длинную черную сигару у самой хорошенькой и наиболее злобно выглядевшей девушки из своего окружения. Учтивость в каждой мелочи, подумал Джо, еще один признак магистра игры, где правит случай. Большой Игрок конечно же имел под своим началом блестящую команду, хотя, обведя всех внимательным взглядом во время очередного броска, Джо заметил человека, который явно в нее не вписывался, — юношу в элегантных обносках, со спутанной шевелюрой, пристальным взглядом и чахоточным румянцем на щеках.

Когда он взглянул на дым, поднимающийся из-под низко опущенной шляпы, он решил, что либо огни над столом потускнели, либо цвет лица Большого Игрока стал чуточку темнее, чем в начале. Или, что за дивная фантазия, кожа Большого Игрока слабо темнела в течение всего вечера, словно обкуриваемая пеньковая трубка. Об этом почти смешно думать: ведь здесь было предостаточно жарко, чтобы пенька успела потемнеть. Джо знал это по собственному опыту, но, насколько ему было известно, так происходило с ним, когда он оказывался под столом.

За все это время ни одна мысль Джо — ни обычная, ни восторженная — даже в малейшей степени не ослабила его уверенности в сверхъестественной опасности человека в черном, в его убеждении: тронуть того — значит умереть. Если бы у него в голове и зашевелились какие-либо сомнения, они были моментально развеяны последующим происшествием, от которого у него побежали мурашки по телу.

Большой Игрок как раз положил руку на плечо самой хорошенькой и самой злобной из своих девушек, стал ее ласково поглаживать. Тогда поэт с позеленевшими от ревности и любви глазами прыгнул вперед, словно дикий кот, и ударил длинным сверкающим кинжалом в черную атласную спину.

Джо не понял, как такой удар мог пройти мимо, но Большой Игрок, не снимая руки с плеча девушки, сделал движение левой рукой — словно распрямилась стальная пружина. Джо не успел даже подумать, воткнул ли Игрок поэту нож в горло, ударил ли ребром ладони, применил ли марсианский прием Два пальца или просто коснулся его, но так или иначе, парень замер, словно в него выстрелили из бесшумного пистолета или невидимого лучевого ружья, и рухнул на пол. Двое чернокожих утащили тело, и никто не обратил на этот эпизод ни малейшего внимания. Такие происшествия считались здесь обычным делом.

Развернувшееся событие здорово ударило Джо по нервам, и он чуть не проиграл, но тут же взял себя в руки.

Теперь волны боли перестали прокатываться по левой руке, а нервы стали живыми металлическими гитарными струнами; тремя бросками, последовавшими после описанного случая, он выкинул пятерку, набрав нужное количество очков, и начал постепенно очищать стол от фишек.

Джо выкинул девять удачных сочетаний — семь раз по семь очков и два раза по одиннадцать, увеличив свою ставку с одного до более чем четырех тысяч долларов. Ни один из Больших Грибов не покинул стола, но некоторые из них стали проявлять беспокойство, а у двоих на лысинах выступил пот. Большой Игрок все еще не принимал участия в игре, но, казалось, с интересом следил за происходящим бездонными глубинами своих глаз.

А затем в голову Джо пришла дьявольская мысль. Никто не мог побить его в этот вечер. Джо знал это наверняка, но если он будет все время удваивать ставки, пока не очистит стол, у него не будет возможности убедиться в умении Большого Игрока, а Джону это было по-настоящему интересно. Кроме того, подумал Джон, он должен ответить любезностью на любезность, заставить себя быть джентльменом.

На этот раз шипения не последовало, и луноподобное лицо Мистера Кости даже не потемнело. Но Джо увидел, как Большой Игрок взглянул на него: расстроенно, с грустью, похоже, размышляя о чем-то.

Джо немедленно проиграл ставку неловким броском, довольный тем, что выпали наиболее хорошо смотревшиеся черепа, тесно прижавшиеся друг к другу и скалящие рубиновые зубы, и кости перешли к сидящему слева Большому Грибу.

— Знал, когда кончить, — услышал он бормотание, в котором слышалось недовольство и восхищение.

Игра за столом пошла несколько оживленнее, но никто особенно не горячился, ставки были средними. «Ставлю пятерку», «Бросаю десятку», «Эндрю Джекси» (25 долларов), «Бросаю тридцать бумажек». И опять Джо проигрывал часть ставок, выигрывая, однако, более, чем теряя. У него было уже свыше семи тысяч долларов (в деньгах, а не в фишках), когда кости перешли к Большому Игроку.

Он надолго задержал кости на своей неподвижной, как у статуи, ладони, сосредоточенно глядя на них, хотя на его коричневатом лбу не появилось даже намека на морщинку, ни единой бисеринки пота. Он пробормотал: «Бросаю две десятки» — и, как только умолк, сжав пальцы, слегка погремев кубиками — звук был словно стук крупных семечек в маленьком, наполовину высохшем кругляшке тыквы, — и едва заметным движением бросил кости к краю стола.

Вот это был бросок, подобного Джо не приходилось видеть ни за одним столом. Кости пролетели плоско, ни разу не повернувшись, упали точно на пересечение днища с боковиной и неподвижно замерли, показывая семерку.

Джо был расстроен, как никогда. Его собственные броски требовали всегда быстрого расчета: типа: «Бросить тройкой вверх, пятеркой к северу, два с половиной оборота в воздухе, падение на угол шесть-пять-три, отскок и три четверти оборота вправо, пятерка вверх и два раза перевернуться, выходит двойка». И это для одной только кости и довольно обычного броска, без сверхотскоков.

По сравнению с этим техника Большого Игрока была на редкость, на удивление, до крайности проста. Джо, конечно, смог бы воспроизвести такой бросок без особого труда. Это относилось не более чем к элементарной форме его старых развлечений, когда он швырял отпавшие обломки угольного пласта на свои места. Но Джо никогда не помышлял о том, чтобы заниматься такими детскими фокусами за игорным столом. Уж слишком просто и нарушает красоту игры.

Еще одна веская причина, по которой Джо никогда не использовал такой трюк: он наверняка даже не рассчитывал, что подобный фокус сойдет ему с рук. По всем правилам, о которых он когда-либо слышал, это был самый сомнительный бросок. Всегда существовала вероятность, что та или иная кость будет неплотно прилегать к боковине стола или станет чуть-чуть наклонно, касаясь днища и боковины ребрами, а не гранями. Кроме того, напомнил он себе, разве не могут кости не долететь до боковины, пусть даже на полдюйма?

Однако, насколько могли видеть зоркие глаза Джо, обе кости лежали абсолютно горизонтально и четко прилегали к боковине. Более того, все присутствующие приняли этот бросок, и ассистентка собирала кубики. Большие Грибы, согласившиеся со ставкой человека в черном, выплатили деньги. С тех пор как существует бизнес на игре в кости, данное заведение, похоже, имело собственную интерпретацию этого правила на случай крайней нужды. Как учили Джо мать и жена задолго до его увлечения игрой в кости, это считалось последним и всегда удобным способом.

Впрочем, в деньгах, которые покрыл последний бросок Большого Игрока, его доли не было.

Голосом, похожим на вой ветра на Кипарисовом Кладбище на Марсе, Большой Игрок провозгласил: «Бросаю сотню». Это была крупнейшая из ставок сегодняшнего вечера — десять тысяч долларов. Но то, как Большой Игрок произнес эти слова, заставляло думать, что он имел в виду нечто большее. Сразу же все как-то затихли. На трубы надели сурдины, выкрики крупье стали более доверительными, карты начали падать мягче, даже шарики рулетки, казалось, старались производить меньше шума, носясь по своим орбитам. Вокруг стола номер один молчаливо скапливалась толпа. Парни и девушки в окружении Большого Игрока образовали двойное полукольцо, оберегая его от случайных толчков.

Эта ставка, подумал Джо, на тридцать долларов больше его кучи. Три или четыре Больших Гриба обменялись знаками перед тем, как разделить ее.

Большой Игрок выкинул еще одну семерку точно таким же способом.

Он поставил еще сотню и выиграл.

И еще.

И еще…

Джо был в высшей степени заинтересован и в то же время разочарован. Пожалуй, просто несправедливо, что Большой Игрок выигрывает такие огромные ставки этаким программно-машинным методом. Какие же это первоклассные броски, если кости ни на йоту не переворачиваются ни в воздухе, ни на столе. Таких бросков можно было ожидать разве что от робота, причем весьма примитивно запрограммированного робота. Джо не собирался рисковать и выступать против Большого Игрока ни единой фишкой, но если дела и дальше пойдут так, отказаться ему будет нельзя. Два Больших Гриба, покрывшихся потом, уже ретировались, признав свое поражение, и никто не занял их места. Очень скоро должно было случиться, что оставшиеся Большие Грибы не смогут полностью покрыть ставку, Джо должен будет рискнуть своими фишками или выйти из игры, чего он не мог сделать, ибо в его правой руке билась сила, подобная прикованной молнии.

Джо сидел и ждал, что кто-нибудь еще возьмется покрыть бросок Большого Игрока, но смельчаков не находилось. Вдруг Джо почувствовал, как, вопреки его усилиям казаться невозмутимым, лицо его краснеет.

Слегка приподняв левую руку, большой Игрок остановил ассистентку, намеревавшуюся поднять кубики. Глаза, подобные черным бездонным колодцам, уперлись в Джо, который изо всех сил заставлял себя смотреть в них. Он все еще никак не мог уловить в них ни малейшего блеска. По его спине вдруг побежали мурашки от страшного подозрения.

Большой Игрок с удивительным доброжелательством и дружелюбием прошептал:

— Мне кажется, что у игрока напротив возникли сомнения относительно законности моего последнего броска, хотя он настолько джентльмен, что не произнес этого вслух. Лотти, карточный тест.

Высокая, словно призрак, ассистентка с кожей цвета слоновой кости вытащила из-под крышки стола игральную карту и, язвительно сверкнув маленькими белыми зубами, бросила ее Джо. Он, поймав вращающуюся карточку, быстро оглядел ее. Джо рассматривал самую тонкую, жесткую, плоскую и сверкающую карту из всех, что ему приходилось держать в руках. Перед ним был джокер, если это хоть что-нибудь значило. Джо лениво бросил его обратно, и девушка мягко опустила карту, заставив скользнуть ее под собственным весом вдоль боковины, у которой лежали две кости. Карта застыла в углублении, образованном закругленными краями. Ассистентка осторожно, не надавливая, переместила карту, демонстрируя отсутствие зазора между кубиками и столом во всех точках.

— Удовлетворены? — спросил Большой Игрок. Джо почти непроизвольно кивнул. Большой Игрок поклонился в ответ. Ассистентка насмешливо раздвинула свои маленькие тонкие губки и выпрямилась: ее белые, похожие на китайские дверные ручки груди качнулись в сторону Джо.

Большой Игрок, насыщая сам воздух вокруг себя скукой, незамедлительно вернулся к своему шаблону, ставка в сто долларов и бросок в семь очков. Большие Грибы сникли и стали один за другим отходить от стола. Белый Мухомор с необычайно розовым лицом, задыхаясь, словно бегун у финиша, поставил довольно кругленькую сумму, но и это не могло ему помочь: он только потерял свои сотни. А башенка черных и светлых фишек рядом с Большим Игроком выросла в небоскреб.

Джо бесился все больше и больше, страстно желая схватки. Он смотрел на кости, лежащие у края стола, словно стервятник или спутник-шпион, но никак не мог найти законного повода для нового карточного теста или сил заставить себя оспорить правила заведения — он упустил момент. Его выводило из себя, просто бесило сознание того, что он знал: попади только кубик в его руки, и он сделает все что угодно и с этой черно-бархатной колонной, и с тутошней аристократией, строившей из себя невесть что. Джо клял себя на тысячу ладов за идиотский самоуверенный, убийственный импульс-сомнение, заставивший его отказаться от счастья, когда оно само шло к нему в руки.

Что еще хуже, Большой Игрок принялся смотреть на Джо в упор своими глазами, похожими на угольные шахты. Он сделал три броска, даже не глядя на кости. Для Джо такой пассаж уж слишком задевал его амбицию. Он поступил так же нехорошо, как делали иногда его жена и мать: они молча с осуждением смотрели, смотрели и смотрели на него.

Но пристальный взгляд черных глаз, которые не были глазами, посеял в Джо ужасный страх. К его уверенности в смертоносности Большого Игрока прибавился сверхъестественный ужас. С кем, не переставал спрашивать себя Джо, он ввязался в игру? В этом вопросе любопытство было так же сильно, как и желание победить, взяв кости; оставался и ужас, но и смешанное с ужасом любопытства Волосы у Джо поднялись, и он весь покрылся гусиной кожей, хотя сила пульсировала в его руке, подобно тормозящему локомотиву или отрывающейся от стартовой установки ракеты.

В то же время Большой Игрок оставался таким, как и прежде: черный атласный пиджак, элегантная широкополая шляпа, учтивость, вежливость, смертоносность. Фактически единственным темным пятном, обнаруженным Джо, можно считать одно лишь обстоятельство — при всем восхищении манерами Большого Игрока Джо был разочарован его примитивно механическими отработанными бросками и рвался теперь переиграть его, используя все свое умение.

Безжалостное истребление Больших Грибов закончилось. Их место заняла рать Белых Мухоморов. Вскоре и их осталось только трое.

Заведение стало вдруг пустынным, словно Кипарисовое Кладбище или луна. Джаз смолк, и вместе с ним смолкли смех, шарканье подошв, хихиканье девушек, звон стаканов и монет. Все, казалось, собрались вокруг стола номер один и молча стояли и смотрели.

Джо был изумлен постоянным наблюдением за костями, чувством несправедливости, презрением к самому себе, дикими надеждами, любопытством и ужасом.

Цвет лица Большого Игрока, насколько это можно было заметить, продолжал темнеть. Джо вдруг поймал себя на дикой мысли: не ввязался ли он в игру с негром, африканским колдуном, с которого теперь облезал грим?

Очень скоро два оставшихся Белых Мухомора не смогли покрыть очередную сотню долларов. Джо оставалось либо поставить десять долларов из своей маленькой кучки, либо выходить из игры. После секундного размышления он выбрал первое.

И потерял свою десятку.

Два Мухомора присоединились к молчаливой толпе.

В Джо вонзились бездонные глаза. Раздался шепот:

— Ставлю всю кучу.

Джо отчаянно и отчетливо ощутил в себе постыдное желание признать себя побежденным и отправиться домой. В конце концов, шесть тысяч долларов произведут достаточное впечатление на жену и мать.

Но он не смог вынести даже мысли о смехе толпы, мысли о том, как он будет жить, зная, что имел последний шанс, хотя и очень ничтожный, обыграть Большого Игрока и отказался от него.

Он кивнул.

Большой Игрок бросил кости. Джо перегнулся через стол, забыв про боязнь головокружения, и следил за броском, словно орел или космический телескоп.

— Удовлетворены?

Джо знал, что он должен сказать «да» и уйти с высоко поднятой головой. Так было бы действительно по-джентльменски. Но затем он напомнил себе: он ведь не джентльмен, а потный, грязный работяга-горняк, вкалывающий до изнеможения, с талантом метко бросать предметы.

Он знал, что для него весьма опасно говорить что-нибудь кроме «да», будучи окруженным врагами и незнакомцами. Но потом Джо спросил себя: «А какое право у меня, презренного смертного неудачника, беспокоиться об опасности?»

Кроме того, одна из усмехающихся рубиновым ртом костей лежала, казалось, на волосок дальше от боковины стола, чем соседняя.

Джо сделал величайшее усилие, сглотнул слюну и заставил себя произнести:

— Нет. Лотти, карточный тест.

Ассистентка вздрогнула, словно ужаленная, и отшатнулась назад, будто собираясь плюнуть ему в глаза, и у Джо появилось чувство, что ее рывок равносилен укусу змеи. Но Большой Игрок предостерегающе поднял палец, и она бросила Джо карту, но так низко и зло, что та сначала исчезла под черной материей, а потом влетела в руку Джо.

Карта была горячая на ощупь и вся потемнела, хотя остальные превращения не были заметны.

Джо с трудом заглотнул воздух и бросил карту обратно.

Вонзив в него отравленный кинжал усмешки, ассистентка заставила карту скользнуть вдоль боковой стенки, и после секундной остановки та провалилась за кость, которую и подозревал Джо.

Поклон и шепот.

— У вас зоркие глаза, сэр. Кость, несомненно, не достигла боковины. Мои искренние извинения и… ваша очередь, сэр.

Вид кубиков, лежащих перед ним на черной материи, чуть не довел Джо до удара. Все чувства его растерзанной души достигли неимоверной силы, когда он сказал: «Ставлю все, что есть». Большой Игрок ответил: «Принимается». Джо завопил и, подчиняясь какому-то импульсу, схватил кости и швырнул их прямо в лишенные блеска, полуночные глаза Большого Игрока.

Она попали в цель и загремели внутри черепа, словно крупные семечки в высушенной не до конца тыкве.

Выбросив в стороны руки ладонями вверх, чтобы никто из присутствующих не набросился на Джо, Большой Игрок, прополоскав рот, выплюнул кости на стол. Они упали в самом центре — одна горизонтально, другая, прислонившись к первой, на ребро.

— Кость на ребре, сэр, — прошептал он так вежливо, словно поступок Джо не вызвал у него ни малейшего неудовольствия. — Повторите бросок.

Джо машинально погремел костями, приходя в себя от потрясения. После секундного колебания Джо решил, что, хотя теперь он может догадываться об истинном имени Большого Игрока, бедный работяга все-таки должен драться за свои денежки.

Где-то в глубине его мозга билась мысль: «Интересно, а как соединяются кости в этом скелете? Может быть, они до сих пор сохранили хрящи? Связаны проволокой или силовыми полями? А вдруг кости — притягивающиеся друг к другу кальциевые магниты? Последнее, возможно, было связано со смертельно опасным бледным электричеством».

Кто-то кашлянул в полнейшей тишине, опустившейся на заведение. Алая женщина истерично вскрикнула. С подноса обнаженной менялы посыпались монеты, с музыкальным звоном покатившиеся по полу.

— Молчание! — приказал Большой Игрок и движением, почти незаметным для глаза, сунул руку под пиджак и извлек ее обратно. Короткоствольный серебряный револьвер мягко блеснул на черном крепе. — Тот, кто издаст хотя бы звук, пока мой уважаемый соперник будет бросать кости, получит пулю в лоб.

Джо учтиво поклонился, чувствуя, что это получилось у него весьма забавно, и решил начать с семерки, состоящей из шестерки и единицы. Он бросил кости, и Большой Игрок, движением черепа оценивший бросок, проследил за полетом кубиков внимательным взглядом глаз, которых фактически у него не было.

Кости упали, перевернулись и остановились. Невероятно! Джо убедился, что в первый раз за всю жизнь допустил ошибку в броске. Или во взгляде Большого Игрока заключалась сила большая, чем в его правой руке. Шестерка легла как надо, но единица перевернулась лишний раз, и этот кубик показал еще одну шестерку.

— Конец игры, — возвестил Мистер Кости погребальным голосом.

Большой Игрок поднял сухую коричневую руку.

— Нет необходимости, — прошептал он. Его черные глазницы уперлись в Джо подобно жерлам осадных орудий. — Джо Слеттермен, у вас есть нечто еще, что можно поставить на кон, если пожелаете. Вашу жизнь.

При этих словах толпа взорвалась насмешками, истерическим смехом, диким хохотом и визгливыми выкриками. Мистер Кости, выражая общее настроение, проревел, перекрывая гул толпы.

— Какую пользу или ценность может иметь теперь жизнь такого ничтожества, как Джо Слеттермен? Два цента в обычных деньгах!

Большой Игрок накрыл ладонью блестящий револьвер, и смех как отрезало.

— В ней вижу пользу я, — прошептал Большой Игрок. — Джо Слеттермен, я со своей стороны рискну всем своим выигрышем за этот вечер и ставлю мир и все, что в нем есть, в придачу. Вы довольны?

Джо Слеттермен был готов пойти на попятную, но тут до него дошла вся драматичность сложившейся ситуации. Он обдумал ее и осознал, что не собирается отказываться от роли центральной фигуры в этом спектакле ради того, чтобы вернуться с рухнувшими надеждами к жене, матери и ипохондричному мистеру Пузику в свой дом-развалюху. Может быть, смело подбодрил он себя, во взгляде Большого Игрока нет никакой силы, не исключено, Джо просто допустил единственную и непоправимую ошибку во время броска. Кроме того, Джо склонился к тому, что Мистер Кости оценил его жизнь точнее, чем Большой Игрок.

— Ставлю, — сказал он.

— Лотти, дайте ему кости.

Джо изо всех сил напряг свой мозг, победоносная сила наполнила его правую руку, и он сделал свой бросок.

Кости упали на стол. Они метнулись вниз, потом вверх по какой-то дикой кривой, взлетели над краем стола, а потом, подобно сверкающим красным метеорам, ударились о лицо Большого Игрока, где они неожиданно замерли в черных глазницах, каждая сверкая рубиновым блеском единицы.

Глаза змеи.

Красные глаза с усмешкой уставились на него, и он услышал:

— Джо Слеттермен, кости вылетели за пределы стола.

С помощью большого и среднего пальцев обеих рук Большой Игрок извлек кости из глазниц и бросил их в протянутую ладонь Лотти.

— Да, Джо Слеттермен, кости вылетели за пределы стола, — повторил он спокойно. — А теперь вы можете застрелиться, — он дотронулся до серебряного револьвера. — Или перерезать себе горло, — он достал из-за пазухи и положил рядом с револьвером кривой кинжал с золоченой ручкой. — Или отравиться, — к оружию добавилась черная бутылочка с белым черепом и скрещенными костями. — Или мисс Флосси зацелует вас до смерти, — он подтолкнул вперед самую красивую и злобную девушку. Она выпрямилась, одернув свою коротенькую юбочку, и бросила на Джо провокационный холодный взгляд, приподняв карминовую верхнюю губу и показывая длинные белые клыки.

— Или еще, — добавил Большой Игрок, кивнув в сторону затянутого крепом стола, — вы можете совершить Большой Прыжок.

Джо со злостью произнес:

— Я выбираю Большой Прыжок.

Он поставил правую руку на свой, теперь пустой стол для фишек, наклонился вперед… и неожиданно оттолкнувшись от края, в тигрином прыжке бросился через стол и вцепился в горло Большому Игроку, утешая себя мыслью, что мучиться придется недолго.

Когда Джо пролетал над центром стола, в мозгу его отпечаталась мгновенная фотография того, что в действительности было внизу, но он не успел всего этого осознать, потому что в следующее мгновение врезался в Большого Игрока.

Жестким ребром коричневой руки Игрок ударил Джо в висок со стремительностью молнии, но коричневые пальцы или кости рассыпались, словно были сделаны из воздушного теста. Левая рука Джо прошла сквозь грудь Большого Игрока, будто бы там не было ничего, кроме атласного пиджака, в то время как правая мертвой хваткой вцепилась в череп под шляпой, разломив его на кусочки. В следующее мгновение Джо рухнул на пол, сжимая в пальцах черные лоскутья и коричневые обломки.

Затем он, стремительно вскочив на ноги, протянул руку к башенкам на столе Большого Игрока. Времени оставалось лишь на то, чтобы схватить все, что подвернется под руку. Как назло, ему не попалось ни золотых, ни серебряных фишек, поэтому он, сунув в карман горсть светлых, помчался прочь.

И в тот же момент все окружение Большого Игрока водрузилось к нему на плечи. Его били, царапали, рвали на куски и топтали подбитыми гвоздями каблуками. В ход шли зубы, ножи, медные шары. Кто-то с черным лицом, на котором выделялись налитые кровью глаза, нахлобучил ему на голову золоченую трубу. Рядом мелькнуло голое тело ассистентки, и он потянулся к ней, но она увернулась. Невесть кто старался ткнуть ему в глаз тлеющую сигару. Лотти, шипя и извиваясь, словно белый удав, пыталась задушить его и в то же время выколоть ножницами глаза. Флосси, выскочившая словно чертенок из коробочки, плеснула ему в лицо из широкогорлой квадратной бутылки чем-то, напоминающим по запаху кислоту. Мистер Кости всаживал в Джо пулю за пулей из серебряного револьвера. Джо был зарезан, застрелен, разорван на куски, избит, искромсан, как шинкованная капуста, ему переломали все кости.

Но почему-то все эти удары не достигали цели. Такая битва была похожа на драку с привидениями. В конце концов оказалось, что все эти бандиты, вместе взятые, все же уступали в силе Джо. Он почувствовал, что его поднимают многочисленные руки, тащат сквозь двери и бросают на тротуар. Но даже и такой бросок не прибавил боли. Подобная процедура походила скорее на ободряющее похлопывание по плечу.

Джо глубоко вздохнул, перевернулся и подвигал конечностями. Похоже, ничего серьезного. Он поднялся и огляделся. Заведение темно и молчаливо, словно Плутон или весь остальной Карьер. Когда глаза Джо привыкли к свету звезд и перемещавшимся огонькам — изредка проплывающим по небу космическим кораблям, — он заметил запертую на засов железную дверь, в которой находилась другая — та, через которую его выкинули.

Вдруг Джо обнаружил: он жует нечто хрустящее, что он все это время сжимал в правой руке. Чрезвычайно вкусное, словно хлеб, который его жена пекла для постоянных покупателей. В этот момент его память воспроизвела картинку, увиденную им, когда он пролетал над центром черного стола: высокая стена пламени, заполняющая всю поверхность стола, а за ней — удивленные лица его жены, матери и Мистера Пузика. До него дошло, что он жует: череп Большого Игрока, и он вспомнил форму трех караваев, которые пекла его жена, когда он уходил. И понял волшебство, которое она совершила, разрешив ему ненадолго уйти из дому и почувствовать себя наполовину мужчиной, а потом вернуться назад с обожженными пальчиками.

Он выплюнул все содержимое изо рта, швырнув остаток гигантского черепа на дорогу.

Джо запустил руку в левый карман. Большинство светлых фишек раскрошились во время драки, но он нашел одну целую и ощупал ее. Оттиснутые на ней знак был крестом. Он поднес фишку к губам и откусил от нее небольшой кусочек. Вкус был нежным, просто восхитительным. Он съел ее всю, почувствовав, как прибывают у него силы. Джо похлопал рукой по туго набитому карману. В конце концов, у него достаточно провизии на дорогу.

Он повернулся и направился прямиком к дому, но длинным путем — вокруг света.

Пол Андерсон

Еутопия

— Гиф выт нафнк?

Данские слова, вырвавшиеся из динамика, застали Язона врасплох, хотя он предвидел, что услышит их именно сейчас, пока не успел еще стихнуть рев геликоптера, пронесшегося над самыми верхушками деревьев.

— Кто ты? — спросил голос.

Язон Филипп посмотрел сквозь прозрачный верх кузова автомобиля. Над его головой меж, двух неровных стен елового леса, растущего по обе стороны дороги, тянулась голубая полоса неба. На корпусе военного геликоптера играло солнце.

Язон почувствовал, как холодный пот проступает подмышками и стекает по ребрам. Только не впадать в панику! Господи, помоги мне! Призыв о помощи к Богу был всего лишь кодовой фразой, освященной многолетними тренировками. Обычная психосоматика: подчини себе рефлексы, дыши равномерно, прикажи пульсу замедлиться — и избавься от страха смерти. Он молод, значит, может потерять многое. Но философы Еутопии правильно воспитывали детей, порученных их опеке. Ты станешь мужчиной, то есть — приобретешь опыт, говорили они. Сущность же человеческая основывается на независимости от инстинктов и рефлексов. Наш принцип жизни: свобода через умение владеть собой.

Язон не мог выдать себя за моотмана — жителя Норландии; слишком заметен был его эллинский выговор. Но он мог попытаться обмануть пилота геликоптера и выиграть время, прикинувшись приезжим из другой страны этого мира. Он понизил голос, чтобы хоть как-то замаскировать акцент, и спросил с нарочитым высокомерием:

— А ты кто такой? И чего хочешь?

— Я — Рунольф Эйнарссон, капитан армии Оттара Торкелссона, Владетеля Норландии. Ищу человека, который накликал месть на свою голову. Назови свое имя.

Язон вспомнил Рунольфа. Смуглое лицо, темные волосы — признак туркерской крови. И голубые глаза; видимо, кто-то из его предков родился в Туле… Нет, в этом мире совсем иная история и юг Европы называется Данарик…

— Меня зовут Ксипек. Я — купец из Мейако, — не раздумывая ответил Язон. Сейчас, после бегства из замка Владетеля и бешеной гонки сквозь ночь, лишь несколько стадий отделяло его от границы. Он и надеяться не смел, что удастся так далеко уйти; обидно, если его схватят теперь…

— Надеюсь, ты говоришь правду. Но я исполняю приказ, и я должен задержать тебя, — протрещал в динамике голос Рунольфа. — Обратись к Владетелю и ты сразу же получишь компенсацию за ущемление своих личных прав. Но сейчас остановись и выйди из машины, чтобы я мог разглядеть твое лицо.

— А что, собственно, произошло?

Еще несколько секунд отсрочки.

— У нас в Эрнвике гостил человек из Старой Земли (из Европы — привычно перевел Язон). Оттар Торкелссон необычайно сердечно принял его, но этот негодяй отважился на поступок, который можно искупить только смертью. И вместо того, чтобы принять вызов Оттара, он украл автомобиль — такой же марки, как твой, — и удрал.

— По-моему, Оттар мог бы публично назвать его негодяем?.. (Однако кое-что из их варварских обычаев я запомнил!)

— Странные слова для мейаканца! Немедленно остановись и выйди из машины! Или я открываю огонь!

Ошибка, понял Язон и до боли сжал челюсти. Гадес милосердный! Неужели кто-нибудь способен запомнить и не перепутать обычаи сотен крошечных государств, на которые разделен континент? Вестфалия представляла собой куда более пеструю мозаику, чем Земля в варианте истории, где этот материк называется Америкой. Ладно, подумал он. Вот и представился случай проверить, какие у него шансы вернуться — и в Америку, и в Еутопию…

— Хорошо, — сказал Язон. — У меня нет выбора. Но можешь не сомневаться, я потребую компенсацию за оскорбление.

Он тормозил максимально плавно — граница приближалась с каждым оборотом колеса… Дорога вытягивалась вдаль твердой черной лентой, расталкивая гигантские стены деревьев. Он понятия не имел, таксировали ли их когда-нибудь. Может быть, еще в те времена, когда белые люди впервые перебрались через Пенталимни (или Пять Озер), чтобы основать город Эрнвик, расположенный в том же месте, где Далат в Америке и Лукополис в Еутопии. Некогда Норландия простиралась далеко за страну озер, но после войн с Дакотами и Мадьярами, ее территория уменьшилась. Постепенно расширение торговых связей позволило жителям освоить глубинные районы, богатые дичью (охота являлась национальной страстью Норландии). Таким образом, за триста лет древний лес полностью вернул себе утраченные права.

Перед глазами Язона возник пейзаж этих мест, существовавший в его варианте истории. Сады и огороды, усадьбы, выстроенные с любовью к гармонии, гибкие бронзовые тела в гимнасиумах, музыка при лунном свете… Даже пугающая Америка вспоминалась более человечной, чем эта мрачная чаща.

Но образ Еутопии лишь отголосок реальности, затерянной в многоликих измерениях пространства — времени. Сейчас и здесь он один, а над головой его кружит смерть. Перестань оплакивать себя, ты, идиот! Береги энергию, если хочешь выжить…

Язон остановил машину, приткнув ее к краю дороги. Потом он напряг мышцы, резко распахнул дверцу и выскочил.

Динамик за его спиной разразился длинной тирадой проклятий. Описав петлю, геликоптер ястребом ринулся вниз. Пули посыпались градом, но Язон уже спрятался под деревьями. Ветви заслонили его, словно крыша, которую то тут, то там пробивали солнечные лучи. Стволы сосен стояли во всей своей мужской красоте, и женщины могли позавидовать их аромату. Опавшие иглы покрывали землю, заглушая звук его шагов; сверху доносилось пение невидимого дрозда, легкий ветерок овевал лицо. Язон бросился на землю, в тень ближайшего дерева, и лежал, тяжело дыша, а частое биение сердца почти заглушало зловещий рев геликоптера.

Минуту спустя геликоптер улетел: Рунольф спешил доложить своему господину, что обнаружил «негодяя». Как же поступит Оттар? Он отправит в погоню всадников с собаками, иначе ему не выследить беглеца. Если так, Язон выиграл пару часов передышки.

А потом… он призвал на помощь все свои навыки, сел, прислонившись к дереву, и принялся думать. Если Сократ, чувствуя холод цикуты, подступающий к сердцу, продолжать учить афинскую молодежь мудрости, то и Язон Филипп в эту трудную минуту сможет, по крайней мере, оценить собственные шансы.

Он бежал из Эрнвика не с пустыми руками, прихватив пистолет местного производства, компас, и наполнив карман золотыми и серебряными монетами. Одежда тоже была добротной: плащ, который можно использовать как одеяло, куртка, брюки, ботинки. Примерно так же одевались в средневековой Вестфалии.

Но самым мощным оружием был он сам — Язон Филипп. Высокого роста, крепкого сложения, светловолосый и с небольшим носом, доставшимся в наследство от галльских предков. А тренировали его специалисты, снискавшие себе лавры на Олимпиадах.

К прекрасно развитой мускулатуре прилагался блестящий ум. Принципы логики и семантики, заложенные педагогами Еутопии, были в его сознании столь же естественны, как дыхание для жизнедеятельности.

Он намеревался выжить во что бы то ни стало, хотя мог рассчитывать только на самого себя. И он рассчитывал. У него была цель. Он знал, ради чего должен жить. И ради кого. Ради человека, которого он любил и к которому хотел вернуться. Вернуться на родину, в Еутопию, Счастливую Землю, созданную его народом за две тысячи лет жизни на новом континенте. Понадобилось отринуть ненависть и мерзость Европы, чтобы придти к выводу: «Целью нации является достижение всеобщей гармонии».

Язон Филипп должен вернуться на родину.

Он встал и двинулся на север. Он начал свой путь в тетраду, день, который его преследователи называли онсдаг.

Спустя полтора суток, в день, именуемый торсдаг, он все еще продирался сквозь лес, шатаясь от усталости; на зубах скрипел песок, а желудок, казалось, прилип к позвоночнику. Язон шел на дрожащих ногах и отмахивался от мух, роями круживших вокруг его потного тела. Неожиданно, хотя и далеко позади, послышался лай гончих псов.

Звук рога, словно протяжный хриплый зов, донесся сквозь аркаду листьев. Они напали на след, а он уже не мог двигаться быстрее настигающих всадников. Значит, больше ему не суждено увидеть звезды.

Его рука инстинктивно потянулась за оружием. По крайней мере, нескольких он заберет с собой… Нет. Ведь он — эллин, не убивающий даже варваров, жаждущих лишить его жизни только за то, что он нарушил одно из их табу. Он выйдет им навстречу, остановится под куполом голубого неба и примет в себя их пули. И уйдет во тьму, унеся с собой память об Еутопии, о друзьях, и прежде всего о Ники… Ники! Любовь моя…

С большим трудом Язон вдруг сообразил, что вышел из соснового леса и пробирается сквозь березовую рощицу. Свет золотил листья деревьев, лаская их стройные белые стволы… Из-за деревьев послышалось мерное ворчание мотора.

Он замер, чувствуя, как близок к полному изнеможению. Однако, резервы еще остались; он выбросил из сознания далекий собачий лай и боль собственного тела. Задышал ритмично, сосредоточившись на чистоте и свежести воздуха, представляя атомы кислорода, проникающие в каждую клетку тела. Успокоил бешено бьющееся сердце, снял усталость, напрягая и расслабляя мышцы, и с радостью ощутил, как отчаяние, иссушавшее душу, уступает место холодному рассудку.

Язон огляделся. Впереди на север раскинулись возделанные земли: волны ветра скользили по молодым посевам, золотисто поблескивающим в лучах заходящего солнца. Неподалеку виднелась постройка одинокой фермы — длинные и низкие деревянные здания со шпилеобразными крышами. Дым от печей поднимался к небу.

В поле работал трактор, и взгляд Язона остановился на сидящем за рулем мужчине.

Хотя в этом мире уже изобрели диэлектрический мотор, на севере он еще не вошел в употребление; поэтому Язон не удивился, учуяв резкий запах выхлопных газов. Подумать только! В Америке грязный выхлоп считается одной из главных мерзостей. Табу. (В том свинарнике, который они называют Лос-Анжелес!).

Но здесь и сейчас этот запах защипал его ноздри — словно запах надежды.

Мужчина заметил его, остановил трактор и потянулся за винтовкой. Язон пошел к нему, подняв руки и демонстрируя пустые ладони в знак мирных намерений. Водитель воспринял жест с явным облегчением. Он был типичным венгром: коренастый и крепкий, с выступающими скулами, вьющейся бородой, в цветастой, расшитой одежде. Значит, я уже перешел границу, — с облегчением подумал Язон. Это уже не Норландия, это воеводство Дакота!

Прежде чем послать его в этот мир, антропологи из Института Парахронных Исследований снабдили Язона — используя электрохимический метод — знанием основных языков Вестфалии. (Жаль только, что плохо позаботились о знании местных обычаев…) Кто-то решил, что опыт, полученный в Америке, позволит ему квалифицированно работать именно в этой версии истории, относящейся к неалександрийскому варианту. Конечно, цель его миссии — ознакомление и определение степени различия обществ, существующих на разных Землях, но…

Урало-алтайские слова легко слетели с его губ:

— Благословенен будь! Я пришел к тебе как проситель…

Фермер сидел спокойно, но напряжение не сходило с его лица. Он посматривал вниз на Язона и прислушивался к доносящемуся издали лаю собак, держа оружие наготове.

— Я не из той страны, испани. (Еще одно определение «гражданина»). Я мирный купец из Старой Земли, прибыл к Владетелю Оттару Торкелссону, в Эрнвик. Но — не знаю, по какой причине, — его гнев упал на меня, и гнев столь сильный, что Оттар нарушил закон гостеприимства и покусился на мою жизнь, жизнь своего гостя. Это его палачи идут по моему следу. Ты слышишь лай их собак.

— Норландцы? Но ведь здесь же Дакота!

Язон согласно кивнул и улыбнулся, показывая зубы, которые блеснули неестественной белизной на грязном заросшем лице.

— Они вторглись в твою землю, не спросив позволения. Если ты останешься в бездействии, они скоро будут здесь и убьют меня, отдавшегося под твою защиту!

Фермер поднял винтовку.

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

— Доставь меня к Воеводе, — сказал Язон. — Ты защитишь и закон, и свою честь. — Очень осторожно он извлек из кобуры пистолет и протянул фермеру. — Я навек буду твоим должником.

Недоверие, страх и гнев поочередно оживали на лице венгра. Он не принял протянутого оружия. Если я хорошо в нем разобрался, решил Язон, то выиграю еще несколько часов жизни. Возможно, что больше, но насколько — будет зависеть от Воеводы. Мой единственный шанс — использовать их варварство, их разделение на крохотные государства, гипертрофированные понятия о чести, фетишизацию права собственности и самостоятельности.

А если я ошибусь, то умру, как цивилизованный человек. Этого у меня никто не отнимет.

— Собаки совсем близко. Они будут здесь прежде, чем мы успеем убежать, — сказал венгр с тревогой.

Язон чуть не упал в обморок от облегчения. Он не ошибся. Великим усилием он справился с собой и сказал:

— Мы устроим им сюрприз… Дай мне немного бензина.

— Ага! Таким образом! — фермер рассмеялся и соскочил с трактора. — Хорошая мысль, чужеземец. И кстати — я тебе благодарен. Последнее время у нас не жизнь, а скукотища.

На тракторе стояла запасная канистра с бензином. Вдвоем, они прошли до леса по следам Язона, обильно поливая землю, а затем и деревья бензином. Если и это не остановит свору, подумал Язон, то ее ничто не остановит.

— А теперь — быстро домой! — И венгр первый побежал вперед.

Постройки фермы с трех сторон окружали открытый двор. Из стойл доносился сладковатый запах навоза. Язон видел, как из дома выбежали несколько детей и, раскрыв рты, уставились на него. Жена фермера загнала их назад в помещение, взяла винтовку мужа и встала на посту у дверей, не меняя выражения лица.

Дом оказался крепким и просторным. Он мог бы понравиться Язону, но стены и колонны были обтянуты тканью с невероятно сложным и богатым узором. Над камином, в нише, располагался семейный алтарь. Хотя большинство обитателей Вестфалии уже давно избавились от веры в мифы своих предков, земледельцы все еще продолжали чтить Триединого Бога — Одина-Атиллу-Маниту. Фермер подошел к радиофону новейшей конструкции.

— У меня нет своего геликоптера, — сказал он, — но я попрошу, чтоб прислали…

Язон сел и стал ждать. Молоденькая девушка подошла к нему и несмело протянула полную кружку пива и ломоть ржаного хлеба с сыром.

— Будь нашим священным гостем, — сказала она.

— Отдам за вас мою кровь, — без запинки ответил Язон. Он с трудом заставил себя не торопиться, подавив желание рвать пищу огромными кусками, словно зверь.

— Ждать недолго, — сказал фермер, когда Язон расправился с едой. — Я

— Арпад, сын Коломона.

— Язон Филипп. — Представляться фальшивым именем показалось ему бестактным. Рука фермера оказалась сильной и теплой.

— Из-за чего ты поспорил со старым Оттаром? — спросил Арпад.

— Меня заманили в ловушку, — с горечью ответил Язон. — Я обратил внимание, как свободно чувствуют себя их женщины…

— Это точно. Все данскарки развратны, как кошки. И бесстыдны, как туркерки. — Арпад достал с полки трубки и кисет с табаком. — Закуришь?

— Нет, благодарю. (Мы в Еутопии не унижаем себя наркотиками).

Язон прислушался. Лай псов стал ближе, но через минуту перешел в жалобный вой. Собаки потеряли след. Еще через минуту раздался звук рога. Арпад набивал трубку с таким спокойствием, словно присутствовал на представлении.

— Вот матерятся-то! — оскалил он зубы в усмешке. — Должен признать, что касается проклятий — данскарцы сущие поэты. Но люди деловые. Я был в их краю лет десять назад, когда они здорово пострадали от наводнения, и Воевода Бела послал нас им в помощь. Они попросту хохотали под потерями и развалинами. А во времена давних войн, если честно, не раз давали нам прикурить!

— Ты думаешь, в Вестфалии возможны войны? — спросил Язон. Прежде всего он стремился избежать вопросов о себе самом, не зная, что сделает его хозяин, если узнает о причинах, которые вынудили его искать убежище в Дакоте.

— Нет. Не в Вестфалии. У нас тут работы невпроворот. Но если молодую кровь не остужают дуэли, то всегда можно стать наемником у варваров, воюющих за морями. Или полететь на другие планеты. Мой старший сын собирается лететь в космос.

Язон припомнил, что несколько державок, расположенных ближе к северу, объединили свои усилия и уже предприняли первые экспедиции за пределы Земли. Их технология достигла того же уровня, что и американская, а поскольку они не финансировали огромную военную машину и развернутую сеть общественных услуг, то без труда основали базу на Луне и послали несколько экспедиций на Арекс. Со временем, подумал Язон, они добьются того, чего эллины достигли тысячелетия назад, превратив Афродиту в Новую Землю. Но возникнет ли у них истинная цивилизация? Станут ли они рациональными людьми, живущими в рационально спланированном обществе? Очень сомнительно.

Арпад встал, услышав рев мотора за окном.

— Твой геликоптер, — сказал он. — Поторопись. Красный Конь заберет тебя в Варади.

— Данскарцы скоро будут здесь, — отозвался Язон с беспокойством в голосе.

— Пусть их! — Арпад пожал плечами. — Оповещу соседей, а данскарцы не настолько глупы, чтобы не догадаться, что я так и сделаю. Взаимно поприветствуем друг друга — предвижу этот турнир оскорблений, — а потом прикажу им убираться с моей земли. Прощай, гость!

— Я бы хотел… хотел тебя как-нибудь отблагодарить…

— Фи! Не о чем говорить. Я немного развлекся… А кроме того, я показал сыновьям, как должен поступать настоящий мужчина.

Язон вышел наружу. Геликоптер — гравитики здесь еще не знали — пилотировал малоразговорчивый молодой автохтон. Он представился местным торговцем скотом и добавил, что доставку чужеземца в столицу рассматривает не только как услугу Арпаду, но как ответ на бесцеремонность норландцев, вторгнувшихся на территорию Дакоты. Больше он не издал ни звука, и Язон вздохнул с облегчением, когда понял, что ему не нужно поддерживать беседу.

Машина взмыла вверх. По пути (летели на север) он видел фермы, расположенные возле перекрестков дорог; то тут, то там мелькали усадьбы местных магнатов, а вокруг — огромные пространства равнин. Естественный прирост населения в Вестфалии — так же как и в Еутопии — строго контролировался. Но наверняка, подумал Язон, здесь контролируют его не для того, чтобы сохранить для людей природу и чистый воздух. Контроль над рождаемостью служит орудием клановой экономической политики, то есть — бережливости. Отцы не хотят делить собственность между многочисленными детьми.

Солнце скрылось, и почти полная луна, огромная, цвета дыни, взошла на восточной части небосвода. Язон уселся поудобнее, ощущая всем телом вибрацию машины, почти смакуя свою усталость, и принялся разглядывать спутник Земли. Ничто не указывало на то, что на нем находится населенная база. Он успеет вернуться домой прежде, чем засияют на Луне огни городов. В этой истории…

Но дом находился бесконечно далеко. Их разделяли целые измерения и судьбы. Только силовые линии парахрониона могли перевезти его через реку времени и доставить к родным берегам.

Почему мир таков, какой он есть? Почему Бог захотел, чтобы время разделилось на множество ветвей, словно огромное тенистое древо Вселенных, Йиггдрасилл данскарских легенд? Для того, может быть, чтобы человек мог реализовать каждую из своих потенциальных возможностей? Вечные вопросы… Они, наверное, навечно останутся риторическими. Но сейчас ему доставляло удовольствие перекатывать их в утомленном сознании.

Допустим, например, что Александр Завоеватель не оправился от лихорадки, которая прихватила его в Вавилоне. Допустим, что он умер именно тогда.

Но так действительно произошло, и не в одной из историй. Войны за наследство развалили империю. Развитие Эллады и Востока пошло разными путями. Наука выродилась в метафизику, а затем — в мистицизм. Ослабленную цивилизацию Средиземноморья постепенно подмяли римляне — холодный, нетворческий народ, даже после уничтожения Коринфа цинично называвший себя наследником Эллады. Позже один еврейский пророк-еретик основал мистический культ, легко найдя последователей во всем остальном мире, поскольку печаль переполняла человеческую жизнь. Возник культ, не знавший слова «терпимость». Его жрецы отрицали любые пути, которыми можно прийти к Господу, кроме собственного; вырубали священные рощи, вышвыривали из храмов статуи древних богов и убивали последних людей со здравым рассудком.

Да, думал Язон, со временем они утратили свое влияние и значение. Благодаря этому смогла воскреснуть наука — почти на две тысячи лет позднее, чем у нас. Но яд остался: слишком много людей убеждены, что человек должен приспосабливаться не только к господствующим формам поведения, но также к господствующей идеологии. В Америке это называется тоталитаризмом, и именно он породил омерзительнейшее изобретение — атомное оружие.

Ненавижу ту историю — ее грязь, ее расточительство, ее предрассудки, ее лицемерие, ее безумие. Никогда у меня не будет более трудного задания, чем тогда, когда я был вынужден выдавать себя за американца, чтобы изнутри узнать, что эти люди думают сами о себе. Мне жаль тебя, бедный, обесчещенный мир. И я не знаю, что лучше, — пожелать ли тебе скорейшего самоуничтожения, или же надеяться, что когда-нибудь твои потомки поймут, как надо правильно жить и узнают, что есть люди, которые счастливы уже многие сотни лет.

Миру Вестфалии, надо сказать, повезло больше. Христианство скончалось под напором арабов, викингов и венгров; возникшая затем Мусульманская Империя рухнула, подточенная гражданскими войнами, и когда европейские варвары тысячу лет назад пересекли Атлантику, они не принялись за уничтожение туземцев, а стали с ними договариваться. Именно поэтому они врастали в этот край не спеша, беря его во владения так, как мужчина берет свою возлюбленную.

Но эти огромные темные леса, печальные равнины, необитаемые горы и пустоши, непуганные стада животных… Атмосфера новой земли проникла в их душу. В глубине сердец они всегда останутся дикарями.

Язон вздохнул, устроился поудобнее и заставил себя заснуть. И каждый сон носил имя Ники.

На могучей реке, носящей имена Зевса, Миссисипи, Великой Реки, в том месте, где водопад подводил черту навигации, земледельцы основали город. Сейчас (переписи никогда не проводились) в Варади насчитывалось около ста тысяч жителей, чьи дома с окнами, выходящими только во внутренние дворики, окружали башни замка Воеводы.

Сразу же после пробуждения Язон вышел на балкон и прислушался к отдаленным звукам уличной жизни. Куполообразные крыши домов напоминали бункеры защитных фортов. Вопрос, подумал он, сможет ли мир, основанный на равновесии сил между этими крохотными державами, продержаться долго?

Но утро было слишком чистым и солнечным, чтобы предаваться размышлениям. Он был в безопасности, уже успел вымыться и отдохнуть. Сразу после прибытия, видя, в каком состоянии находится беглец, попросивший убежища, сын Белы Жолта приказал накормить его и отправить спать.

Аудиенция близко, подумал Язон, и мне понадобится вся моя осторожность, если я хочу жить. Но он чувствовал себя таким сильным и свежим, что выбросил тревогу из головы.

За спиной послышался звонок. Язон вернулся в комнату — просторное помещение с хорошей вентиляцией, но разукрашенное сверх всякого разумения. Он вспомнил, что местный обычай не одобряет наготу, и потому накинул одеяние, слегка содрогнувшись при виде покрывавших его узоров.

— Войдите, — произнес он по-венгерски.

Дверь раскрылась, и в комнату вошла молодая женщина, толкая перед собой столик с завтраком.

— Доброго тебе дня, гость, — в ее голосе звучал туркерский акцент, на ней был одет национальный туркерский костюм, обшитый бусинками и большим количеством бахромы. — Хорошо ли ты спал?

— Как койот после охоты, — ответил он со смехом.

Она улыбнулась, сравнение ей понравилось, и принялась накрывать на стол. Завтракать они сели вместе — гость не должен был есть в одиночестве. Дичь показалась Язону слишком тяжелым блюдом для такой ранней поры, но кофе был необычайно вкусен, а девушка оказалась очаровательной компаньонкой. Она работала горничной во дворце, часть заработанных денег откладывала на приданое, которое собиралась преподнести своему будущему мужу из страны Черокезов.

— Захочет ли Воевода принять меня? — спросил Язон, когда завтрак приближался к концу.

— Он ждет тебя, и не сомневаюсь, что беседа с тобой доставит ему удовольствие. — Девушка затрепетала ресницами. — Но торопиться некуда… — И она принялась развязывать пояс своего платья.

Щедрое гостеприимство… На мгновение Язону показалось, что он вернулся на родину, в Еутопию, в мир, где люди искали и получали удовольствие совершенно свободно… Какие у нее широкие и гладкие брови, совсем как у Ники… Усилием воли он превозмог искушение. У него не было времени. Если он не успеет укрепить свои позиции до того, как Оттар сообразит позвонить Беле — он в ловушке.

Язон перегнулся через стол и утешающе погладил маленькую ладонь девушки.

— Благодарю тебя, милая, — сказал он. — Но я поклялся хранить верность.

Его отказ она приняла так же спокойно, как сделала свое предложение. Провожая ее взглядом до двери, Язон почувствовал, как возвращается ощущение инородности. Ему стало жаль эту туркерку… Пожалуй, она была единственным свободным человеком из всех, кого он встречал в Вестфалии. А в остальном жизнь в этом мире оставалась лабиринтом законов, обычаев, традиций и бесчисленных табу. Однажды ты уже чуть не поплатился жизнью за их незнание, сказал он себе. И, кстати, игра еще не кончена. Так что поспеши. Незнание закона не освобождает от ответственности.

Язон накинул приготовленную одежду и выбежал из комнаты. Спустившись по лестнице, он оказался в большом каменном зале, откуда один из дворцовых слуг направил его к покоям воеводы. Там была очередь — несколько человек, принесших на суд владыки свои жалобы и просьбы. Однако, как только Язон попросил доложить о себе, его впустили немедленно.

Зал, в который он попал, относился к старейшей части здания. Потрескавшиеся от времени деревянные колонны, покрытые гротескными изображениями богов и героев, поддерживали низкие своды. Дым от разведенного на полу костра поднимался к отверстию в потолке; увы, часть его оставалась в помещении, и у Язона почти сразу защипало глаза. Могли бы выкроить для своего владыки более современное помещение, подумал он с досадой. Но, конечно, это им и в голову не пришло. Раз уж цари когда-то правили с этого места, значит, иначе быть не может.

На морщинистое лицо Белы свет падал сквозь узкие окна. Воевода был коренастым и седоволосым старцем. Черты его лица выдавали значительную примесь туркерских генов. Он сидел на деревянном троне, закутавшись в плащ, голову украшал шлем с рогами и перьями. В левой руке держал скипетр, украшенный конским хвостом, на коленях лежала обнаженная сабля.

— Привет тебе, Язон Филипп, — сказал он с важностью, указывая Язону на кресло. — Садись, прошу тебя.

— Благодарю тебя, господин мой. — Эллин с трудом заставил себя произнести унижающее его обращение. В Еутопии не титуловали никого.

— Ты готов говорить правду?

— Да.

— Хорошо. — Воевода неожиданно отбросил официальность, закинул ногу на ногу и достал из складок плаща сигару. — Куришь? Нет? Ну, а я закурю. — Улыбка пробежала по его морщинам. — Ты чужеземец, так что нет нужды соблюдать этот чертов церемониал.

Язон отважился на такой же тон.

— Мне тоже так будет легче. Мы в Пелопонесской республике не признаем церемоний.

— Это твоя родина, да? Я слышал, что вам там не очень-то хорошо живется.

— Согласен. Мое государство переживает упадок. Мы понимаем, что будущее принадлежит Вестфалии, поэтому и направляем сюда свои взоры.

— Ты сказал вчера, что прибыл в Норландию, как купец.

— Да. Приплыл, чтобы заключить торговый договор. — Язон старался не лгать, насколько это было возможно. В иных историях нельзя разглашать, что эллины изобрели парахронион. Это не только изменило бы исторические структуры, являющиеся предметом исследований, но, что гораздо серьезнее, люди этих миров увидели бы, что другие уже достигли совершенства, в то время, как они сами бесконечно далеки от него. Слишком сильный шок. — Моя страна нуждается в импорте древесины и мехов.

— Ага. За этим Оттар и пригласил тебя. Понимаю. Нечасто нам приходится видеть людей со Старой Родины. Но потом он возжелал твоей крови? Почему?

Язон мог уклониться от ответа, пользуясь правом сохранить тайну личных поступков. Но такая скрытность произвела бы плохое впечатление. А ложь была небезопасна: перед троном Воеводы следует отвечать как под присягой.

— Без сомнения, здесь есть и моя вина, — сказал он. — Некая особа из семьи Оттара, впрочем, почти взрослая, — привязалась ко мне, и… Ну, моя жена осталась в Пелопонессе… А кроме того, все меня убеждали, что отношения в Данскаре весьма свободные, ну и так далее. Я не хотел никого обидеть! Оказал этой особе несколько больше сердечности. А Оттар, узнав обо всем, вызвал меня на поединок.

— Почему ты не принял вызов?

Бессмысленно объяснять, почему цивилизованный человек избегает крайних мер, если в его распоряжении есть другие возможности. Варвар — он варвар и есть.

— Сам подумай, господин мой, — сказал Язон. — Если бы я проиграл — то погиб. Если бы выиграл — это означало бы конец нашей торговли с Норландией. Сыновья Оттара никогда бы не приняли выкупа, ведь правда? В лучшем случае, просто выгнали бы нас из страны. А Пелопонесс нуждается в дереве. И я решил, что лучшим выходом для меня будет побег. Потом мои соотечественники извинились бы за меня перед Норландией.

— Хм… Странное предположение. Но в любом случае — ты честен. Чего ты желаешь от меня?

— Единственное, о чем я прошу, это — доставить меня в безопасности в Стейнвик. — Язон с трудом удержался, чтобы не произнести название «Несафины». Он заставил себя умерить воодушевление. — Там меня ждет агент и корабль.

Бела выпустил клуб дыма и с печальным видом посмотрел на быстро уменьшающуюся сигару.

— Хотел бы я знать, отчего Оттар впал в такой гнев. На него не похоже. Но с другой стороны, если той особой была его дочка, он вполне мог быть несдержан… — Он наклонился к Язону. — Для меня, — заявил он резко, — самое важное то, что вооруженные норландцы пересекли границу моего государства, не спросив меня о согласии.

— Это серьезное посягательство на твои права, Воевода.

Бела выругался, как старый кавалерист.

— Ты не понимаешь! Границы священны не потому, что того хочет Аттила. Это жрецы порют подобную чушь. Границы священны потому, что благодаря их святости сохраняется мир. Если я официально не выражу своего недовольства и не заявлю протест Оттару, то очень скоро какой-нибудь авантюрист может повторить его попытку А сейчас у каждого есть ядерное оружие!

— Но я вовсе не хочу, чтобы из-за меня началась война! — взволнованно воскликнул Язон. — Уж лучше вышли меня в Норландию!

— Не говори глупостей. Я накажу Оттара тем, что не дам отомстить тебе, независимо от того, что правда на его стороне. И ему придется это проглотить. — Бела отложил сигару в пепельницу, встал и поднял саблю. Казалось, говорит не человек, а какой-то варварский бог: — С этого мгновения, Язон Филипп, никто в Дакоте не смеет коснуться тебя! Ты находишься под защитой моего щита и зло, причиненное тебе, будет злом, причиненным также мне, моему дому и моему народу. Клянусь в том Троицей!

Язон потеряв над собой контроль, упал на колени и забормотал слова благодарности.

— Перестань! — буркнул Бела. — Лучше будет, если мы как можно быстрее начнем готовиться к твоему неблизкому пути. Полетишь самолетом, с воинским эскортом. Но, разумеется, сперва я должен буду получить разрешение от властей тех стран, над которыми тебе придется пролетать. На это у меня уйдет немного времени. А теперь возвращайся к себе, отдохни, я вызову тебя, когда все будет готово.

Язон удалился, все еще чувствуя нервную дрожь.

Он провел несколько приятных часов, прогуливаясь по замку и его дворам. Молодые люди из свиты Белы сделали все, чтобы доставить удовольствие человеку со Старой Родины. Он не мог не подивиться их красивой технике верховой езды, стрельбе и изощренности в разгадывании загадок. Неясные чувства возбудили в нем рассказы и песни о странствиях по огромным равнинам, вглубь лесов и через бурные реки, к стенам сказочной столицы Уинборг.

Но именно от этих искушений мы отказались в Еутопии. Мы отреклись от звериного прошлого. Мы — люди, наделенные разумом, в котором заключена суть нашей человечности.

Возвращаюсь на родину. Возвращаюсь домой. Возвращаюсь домой.

Слуга коснулся плеча Язона:

— Воевода хочет видеть тебя.

В его голосе слышался страх. Язон вздрогнул. Что могло случиться?

На этот раз его не отвели в тронный зал. Бела ждал на стене замка. Рядом стояли на страже два рыцаря, их ничего не выражающие лица скрывались в тени шлемов, отделанных султанами из перьев.

Взгляд Белы не предвещал ничего хорошего. Воевода плюнул Язону под ноги.

— Оттар позвонил мне, — сказал он.

— Я… Что он сказал?..

— А я-то думал, что ты просто хотел переспать с девчонкой. А ты же просто обесчестил семью, оказавшую тебе гостеприимство!

— Господин!

— Можешь не бояться. Ты заставил меня присягнуть на Троице… Пройдет немало лет, прежде чем мне удастся загладить перед Оттаром твою вину, которая пала на меня.

— Но… — Спокойно! Спокойно! Ты же был к этому готов.

— Ты не полетишь на военном самолете. Но эскорт у тебя будет. Машину, на которой тебя доставят, потом придется сжечь. А теперь марш туда, вон к той куче навоза. Будешь ждать там.

— Я не хотел никому повредить! — закричал Язон. — Я не знал, что…

— Уберите его отсюда, а то я его убью, — распорядился Бела.

Стейнвик был старым городом. Узкие, мощеные камнем улочки и унылые дома видели еще корабли, украшенные мордами драконов. С Атлантики дул ветер, соленый и свежий, и именно он разогнал в душе Язона остатки печали и сожаления об утраченной дружбе людей из Эрнвика и Варади, дружбе, которую он, может быть, хотел сохранить… В конце концов, на ошибках учатся! И нечего переживать: слишком много есть вариантов историй, где этих самых людей не существует вовсе.

Насвистывая, Язон пробирался сквозь толпу прохожих.

Вывеску мотало на ветру. Братья Хинаиди и Ивор. Судовладельцы. Превосходная маскировка в городе, где чуть ли не любая фирма имеет отношение к морю. Он взбежал по ступенькам на второй этаж.

Прижал ладонь к морской карте, развешенной на стене. Скрытый аппарат идентифицировал формулу его дактилоскопических линий, и дверь, перед которой он стоял, распахнулась. Комната была обставлена согласно царящему в Стейнвике стилю, по пропорции ее наводили на мысль об Еутопии, а на полке распростерла крылья Нике.

Ники… Ники… Я возвращаюсь к тебе! Его сердце забилось сильнее.

Даймонакс Аристидес поднял взгляд от своего рабочего стола. Язон не раз задавал себе вопрос — есть ли на свете хоть что-нибудь, способное нарушить спокойствие этого человека.

— Хайре! — услышал он глубокий бас Даймонакса. — Радуйся! Что привело тебя?

— Мне жаль, но я принес плохие вести.

— Да? По тебе этого не заметно! — Даймонакс поднялся с кресла, подошел к шкафчику с вином, наполнил два изящных и красивых бокала, после чего расположился на ложе. — Ну, теперь рассказывай.

— Нечаянно я нарушил то, что по-видимому, является здесь табу первостепенного значения. И мне сильно повезло, раз уж я выпутался живым.

— Ну, ну… — Даймонакс погладил начинающую седеть бороду. — Не первый такой случай — и не последний. Мы получаем знания наощупь, и действительность всегда поражает нас… В любом случае, я рад, что ты смог унести ноги. Я с искренним сожалением оплакивал бы твою смерть.

Прежде, чем пригубить вино, они торжественно отплеснули по нескольку капель из своих бокалов — в дар богам. Рациональный человек способен оценить очарование ритуала, а пол был пятноустойчив.

— Ты уже готов составить рапорт?

— Да. По дороге сюда я все упорядочил в памяти.

Даймонакс включил регистрирующий аппарат, произнес несколько каталогизирующих формул и сказал:

— Начинай.

Язон мог гордиться собой, его отчет был подготовлен отлично: ясный, честный и полный. Но когда он говорил, его память невольно возвращалась к пережитому… Он снова видел пляску волн на самом большом из озер Пенталимни, снова прогуливался по внутренней галерее замка в Эрнвике с полным любопытства и восхищения молодым Лейфом; бежал из тюрьмы, оглушив стражника, дрожащими пальцами заводил машину, мчался по шоссе, а потом пробирался сквозь лес из последних сил; вздрагивал, когда Бела плевал ему под ноги, и чувствовал, как радость от близкой свободы оборачивалась горечью. Под конец он не смог сдержаться:

— Почему мне ничего не сказали? Я бы был осторожней! Ведь меня убеждали, что в Вестфалии люди свободны от предрассудков и половых табу. Откуда я мог знать?

— Да, это упущение, — кивнул Даймонакс. — Но согласись, мы слишком недавно стали заниматься парахронией…

— Зачем мы вообще тут? Чему мы может научиться от этих варваров? У нас в распоряжении бесконечное число миров, почему мы тратим время, занимаясь именно этим? Одним из двух наиболее отвратительных из всех, какие мы знаем…

Даймонакс выключил регистрационную аппаратуру. Какое-то время оба молчали. Снаружи доносился шорох шин проезжающих автомобилей, чей-то смех смешивался с распеваемой песней. За окном раскинулся блестящий в солнечном свете океан.

— Ты разве не знаешь — зачем? — заговорил наконец Даймонакс. Голос его звучал глуховато.

— Ну да… Научные интересы, разумеется. — Язон проглотил слюну. — Прости меня. Разумеется, деятельность Института опирается на рациональную основу. В американской истории мы наблюдаем тупик в развитии человека. Допускаю, что и в этой тоже.

Даймонакс покачал головой:

— Нет дело не в этом.

— А в чем?

— Мы учимся здесь кое-чему слишком ценному, чтобы от него отрекаться, — ответил Даймонакс. — Этот урок унижает нас, но немного унижения не повредит нашей самодовольной Еутопии. Ты, конечно, не в курсе, так как до последнего времени мы, не располагая доказательствами, не публиковали свое заключение… Кроме того, ты недавно работаешь у нас, и первое задание выполнял в другой истории. Но теперь мы можем утверждать, что Вестфалия — тоже своеобразная Еутопия, Счастливая Страна.

— Это невозможно, — прошептал Язон.

Даймонакс улыбнулся и отпил глоток вина.

— Подумай сам, — сказал он. — Что нужно человеку? Прежде всего, он должен удовлетворять свои биологические потребности: должен иметь пищу, крышу над головой, лекарства, возможность вести половую жизнь и, наконец, жить в безопасности, чтобы растить детей. Во-вторых, человеческий разум постоянно испытывает неистребимую жажду нового, тягу к знаниям и творчеству. А теперь присмотритесь повнимательнее, и ты увидишь, что в этой истории люди удовлетворяют все свои потребности.

— То же самое можно сказать о любом племени каменного века. Нельзя ставить знак равенства между удовлетворением потребностей и счастьем.

— Разумеется, нет. Просто этот мир не похож на упорядоченную, унифицированную Еутопию, страну ласковых коров, в которой все распланировано. Мы разрешили конфликты: и между людьми, и те, которые раздирали душу каждого человека; освоили всю Солнечную Систему, хотя звезды по-прежнему нам недоступны. И если бы Господь в милосердии своем не позволил нам выдумать парахронион, чем бы мы тогда занимались?

— Ты хочешь сказать, что… — Язону не хватало слов. Он вдруг вспомнил, что только умственно больной человек обижается, если слышит что-то противоречащее его взглядам. — Значит, человек, избавленный от агрессивности, лжи, предрассудков, ритуалов и табу — ничего не имеет впереди?

— Почти так. Общество должно обладать структурой и целями. Природа же не диктует ему ни того, ни другого. Наш рационализм является нерациональным выбором. То, что мы подавляем зверя в себе, — попросту еще одно табу. Нам можно любить кого угодно, но нельзя ненавидеть. Так разве мы обладаем большей свободой, чем жители Вестфалии?

— Но ведь есть культуры, которые лучше остальных!

— Не спорю, — сказал Даймонакс. — Я лишь обращаю твое внимание на то, что каждая культура за свое существование платит определенную цену. Мы дорого платим за все, чем наслаждаемся в Еутопии. Мы не позволяем себе ни одного бессмысленного, эгоистического поступка. Ликвидировав все опасности и трудности, уничтожив различия между людьми, мы не оставили себе никаких шансов на победу. А быть может, худшее здесь то, что мы становимся законченными индивидуалистами. У нас нет ощущения сопричастности. Наши обязанности носят чисто негативный характер: мы обязаны не принуждать к чему бы то ни было никого другого. Государство — безличный, великолепно организованный, непринуждающий механизм — заботится об удовлетворении любой нашей потребности, об избавлении от любой неприятности, которая может с нами случиться. А где наше уважение к смерти? Где интимность, которую можно испытывать лишь проведя вдвоем с любимым человеком целую жизнь? Мы частенько балуемся разными торжествами и церемониями, но, зная, что все они сводятся к отработанным жестам, я не могу не спросить: чего же они стоят? Мы сделали однообразным наш мир, мы потеряли его цвет и контрасты, мы растеряли собственное своеобразие…

А вот жители Вестфалии — несмотря на их варварство — знают кто они, какие они, и что им принадлежит. Их традиции не вычитаны из книг, они неотъемлемая часть их жизни. И их мертвые остаются в памяти живых. Перед ними стоят реальные проблемы, потому и дела их реальны. Они верят в свои ритуалы. Верят, что стоит жить и умирать ради семьи, короля, народа. Быть может, хотя я в этом и не уверен, они меньше нас размышляют о вечном, но зато в большей степени используют свои нервы, железы и мышцы. И если они создали при этом науку и технику, то не стоит ли нам кое-чему у них поучиться?

Язон молчал.

Даймонакс снова нарушил тишину.

— Теперь ты можешь вернуться в Еутопию. А когда отдохнешь, получишь новое задание. В той истории, которая тебе более симпатична. Расстанемся друзьями.

Зашелестел парахронион. Тетива времени натянулась между вселенными… Распахнулась дверь и Язон вышел наружу.

Он оказался в лесу блестящих колонн. Белые Несафины — вечный, родной город террасами спускался к морю. Откуда-то доносился звук лиры.

Радость звенела в Язоне. Он уже не помнил о Лейфе. Мимолетное увлечение, спасательный круг от одиночества и тоски… А теперь он был дома. И здесь его ждал Ники, Никиас Демосфенос, самый красивый и самый очаровательный из мальчиков.

Деймон Найт

Восславит ли прах тебя?

И настал День Гнева. Содрогнулось небо от звуков труб. Вздыбились, стеная, выжженные скалы и грохочущей лавиной рухнули. Раскололся свод небесный, и в ослепительном блеске явился белый престол. Исходили от него громы и молнии, и подле стояло семь величественных фигур, облеченных в чистую и светлую льняную одежду, опоясанных по персям золотыми поясами. И каждый держал в руках дымящуюся чашу…

Из сияния, окружавшего престол, раздался громкий голос:

— Идите и вылейте семь чаш гнева божьего на землю.

Полетел первый ангел и вылил чашу свою во тьму, стелющуюся над пустынной землей. Но молчание было ответом.

Тогда устремился вниз второй ангел, и летал он над землею, не выливая содержимого чаши. Наконец вернулся ангел к престолу, воскликнув:

— Господи, я должен был вылить чашу мою в море. Но где оно?

И опять было молчание. Взору предстала унылая картина: куда ни глянь — лишь безжизненная пустыня, а на месте океанов зияющие полости, такие же сухие и пустынные, как и все вокруг.

Третий ангел воззвал:

— Господи, моя чаша для источников вод…

И четвертый:

— Господи, позволь мне вылить мою.

И вылил он чашу свою на солнце, и жег землю зной великий. Вернулся ангел, но ничто не нарушало тишины. Ни одна птица не пролетала под сводом небес, ни одно живое существо не проползало по лику земли, и не было на ее поверхности ни дерева, ни травинки.

Тогда молвил голос:

— Ладно, оставьте… Этот день предначертанный. Сойдем же на землю.

И снова, как некогда в старину, сошел господь бог на землю. Был он подобен движущемуся столбу дыма, а за ним, переговариваясь, следовали семь ангелов, облеченных в белое. Они были одни под свинцово-желтым небом.

— Мертвые избегли гнева моего, — произнес господь бог Иегова. — Но суда моего им не избежать.

Выжженная пустыня была некогда садом Эдемским, где первые люди вкусили от древа познания добра и зла. Восточнее располагался проход, через который были изгнаны они из сада, немного дальше виднелась остроконечная вершина Арарата, куда причалил ковчег после очищающего потопа…

И вскричал господь:

— Да откроется книга жизни, и восстанут мертвые из могил своих и из глубин моря!

Эхом разнеслись слова его под мрачным небом, снова вздыбились сухие скалы и рухнули; но мертвые не восстали. Лишь клубилась пыль, как будто и следа не осталось от бесчисленного множества людей, живших и умерших на земле…

Первый ангел держал в руках огромную раскрытую книгу. Когда тишина стала невыносимой, он закрыл книгу, и ужас обуял его; и исчезла книга из рук его. Зашептались ангелы, и сказал один:

— Господи, ужасно это молчание, когда слух наш должен был наполниться стенаниями.

На что бог отвечал:

— Этот день предначертанный. Но один день на небесах может равняться тысяче лет на земле. Скажи мне, Гавриил, сколько дней прошло с Судного дня по летосчислению людей?

Первый ангел раскрыл книгу, снова появившуюся у него в руках, и сказал:

— Один день минул, господи.

Ропот прошел среди ангелов.

— Один день, — отвернувшись, задумчиво повторил господь. — Один миг… а мертвые не восстали.

Пятый ангел облизнул пересохшие губы и прошептал:

— Господи, но разве ты не бог? Разве может что-то быть сокрыто от твоего взора?

— Молчите! — взорвался Иегова, и небо озарилось вспышками молний. Придет время, и камни заговорят. Я заставляю их рассказать все. А сейчас идем дальше.

…Они шли по выжженным горам и высохшим впадинам морей.

И снова спросил господь:

— Михаил, я послал тебя наблюдать за людьми. Чем были заняты их последние дни?

Они остановились неподалеку от треснувшего конуса Везувия.

— Господи, когда я видел людей в последний раз, — ответствовал второй ангел, — они вели подготовку к большой войне.

— Нечестивость их переполнила чашу моего терпения, — произнес Иегова. — А что за страны собирались воевать меж собой?

— Разные, господи. Одна из них — Англия, другие…

— Тогда для начала — в Англию.

Сухая аллея, бывшая некогда Ла-Маншем, вела к острову — безлюдному плато из крошащегося камня.

В гневе приказал бог:

— Пусть камни заговорят.

Рассыпались серые скалы в пыль, открыв потаенные пещеры и тоннели, подобные переходам муравейника. В пыли здесь и там поблескивали капли расплавленного металла.

Вопль ужаса исторгли из груди своей ангелы, господь же вскричал сильнее прежнего:

— Я сказал: пусть камни говорят!

Тогда обнажилась пещера, находившаяся глубже других. В молчании стали господь бог с ангелами у краев ее и, нагнувшись, попытались рассмотреть блестевшие внизу гигантские буквы. Их кто-то высек в стенах пещеры еще до того, как находившиеся в ней машины расплавились и металл залил углубление в камне. Сейчас они ослепительно сверкали серебром во тьме.

И прочел господь бог слова:

«МЫ БЫЛИ ЗДЕСЬ. ГДЕ ЖЕ БЫЛ ТЫ?»

Теодор Старджон

Окажись все мужчины братьями, ты бы выдал сестру за одного из них?

Солнце стало сверхновой в тридцать третьем году П. И. «П. И.» означает «после Исхода». А Исход начался лет через сто пятьдесят от Р.Х., что значит «рождение Хода». Отбросив технические тонкости, можно сказать, что Ход — это туннель в пространственно-временном континууме. Его создает устройство, по сложности несколько уступающее женщине, но значительно превосходящее секс. Оно делает так, что космический корабль исчезает здесь и мгновенно появляется там, где надо, преодолевая тем самым ограничения, налагаемые скоростью света. Я мог бы долго рассказывать о Ходовой астрогации, дотошно описывать способы ориентации здесь и там, где надо, философствовать о трудностях в общении миров, лежащих за много тысяч световых лет друг от друга. Но это уже совсем другая научно-фантастическая история.

Полезнее упомянуть, что Солнце стало сверхновой не в одночасье, что первые пятьдесят лет от Р.Х. были потрачены на совершенствование Хода и поиски (посредством беспилотных звездолетов) планет, пригодных для жизни, а оставшиеся сто ушли на подготовку человечества к переселению. В то время появилось, разумеется, множество идеологов, каждый предлагал свой план построения Идеального Общества и воевал с конкурентами не на жизнь, а на смерть. Впрочем, с помощью Хода было найдено столько пригодных для колонизации миров, что их хватило на сторонников всех идеологий. Стоило подать заявление в соответствующее ведомство, и вам выделяли целую планету. Я мог бы проанализировать различные идеологические течения и прийти к поразительным выводам… Но это уже другая научно-фантастическая история. Совсем другая.

Короче говоря, произошло вот что: за тридцать лет с гаком с Земли к сотням миров направились тысячи космических кораблей, имевших на борту почти все население планеты (кроме, конечно, горстки старожилов, решивших умереть па родной земле, что им благополучно удалось). Колонисты выказали себя людьми упорными, и вскоре новые миры были освоены — где с большим, а где и с меньшим успехом.

Но кое-что земляне все-таки упустили из виду — но причинам столь туманным, что я не стану описывать их здесь. Дело в том, что координаты всех колонизируемых планет остались в астрогационном центре на Земле, вернее, в его компьютерном банке данных, поэтому когда ставшее сверхновой Солнце поглотило свою третью спутницу в пламени, новым мирам пришлось отыскивать друг друга почти вслепую, при помощи все тех же беспилотных звездолетов. И хотя построить и отладить такие корабли колонистам удалось далеко не сразу (были другие неотложные дела), в конце концов на планете Террадва (или Терра-2, если хотите, — ее окрестили так потому, что она была третьим спутником в системе звезды того же класса, что и Солнце) возникло что-то под названием Архив. Туда стекались сведения о всех обитаемых мирах. Посему Террадва стала центром связи и главным перевалочным пунктом в межгалактической торговой сети, что здорово упростило жизнь всем и каждому. Побочным результатом такого положения вещей стало убеждение жителей Террадвы в том, что, раз уж их планета является основным связующим звеном между остальными, значит она — «пуп» Вселенной и обязана повелевать ею. Впрочем, подобные претензии — неизбежная «производственная болезнь» всех властей предержащих. Но пора объяснить, о чем же все-таки идет речь в нашей научно-фантастической истории.

— Чарли Бэкс! — рявкнул Чарли Бэкс. — К Архивариусу.

— Одну минуту, — ответила секретарша с прохладцей. Таким тоном красивая девушка разговаривает с торопыгой или задавакой, который не обращает внимания на ее прелести.

— Вам назначено?

Хотя посетитель ужасно спешил и был полон негодования, он казался довольно приятным молодым человеком. Однако у секретарши пропали к нему остатки симпатии, когда он прищурился и поглядел на нее сверху вниз, ничуть не тронутый ее миловидностью, которая даже поблекла от такого невнимания.

— Разве у вас, — произнес он ледяным тоном, — нет книги записи на прием?

Секретарша промолчала — книга лежала перед ней на столе. Найдя фамилию посетителя, девушка с деланным равнодушием взглянула на него и провела золотистым холеным ноготком до конца строчки, где было указано время приема. Потом посмотрела на встроенные в столешницу часы, щелкнула рычажком селектора и сказала:

— К вам мистер Чарли Бэкс, господин Архивариус.

— Пусть войдет, — откликнулся селектор.

— Можете войти, — проговорила девушка.

— Сам знаю, — отрезал посетитель.

— Какой вы грубый, — не удержалась секретарша.

— Чего? — рассеянно переспросил Чарли, думая о чем-то постороннем, и, не успела она повторить, как он исчез за дверью.

Архивариус занимал свою должность давно, поэтому привык и любил, когда посетители относились к нему вежливо, уважительно и даже заискивали перед ним. Однако Чарли бесцеремонно ворвался в кабинет, ухнул на стол пухлую папку, без приглашения сел, подался вперед и, покраснев от натуги, рявкнул:

— Черт знает что!

Архивариус ничуть не удивился — его насчет Бэкса предупредили, и он выработал целую стратегию, как обуздать этого непоседу. Но, увидев перед собой настоящего верзилу, понял, что от стратегии пользы не будет ни па грош. И вдруг удивился по-настоящему — его изумленно разинутый рот и задрожавшие руки (а ведь он считал, что его уже ничем не проймешь) сделали больше любого заранее продуманного плана.

— Вот… вот тебе и раз! — недоуменно проворчал Бэкс и его негодование как рукой сняло. — Ну и дела, звездолет мне в глотку! — Он оглядел брови Архивариуса, в ужасе взлетевшие чуть ли не на макушку, и простецки улыбнулся. — Пожалуй, не стоило на вас кидаться, вы же ни в чем не виноваты. — И уже без улыбки добавил:

— Просто моя бюрократическая одиссея побивает все рекорды глупости и разгильдяйства. Знаете, сколько порогов я обил, таскаясь с ней, — он ткнул пальцем в пухлую папку, — по инстанциям после возвращения?

Архивариус знал, но все-таки спросил:

— Так сколько?

— Предостаточно, и все же хлопот было гораздо меньше, чем тогда, когда я собирался на Вексфельт. — Чарли внезапно захлопнул рот, щелкнув челюстями, и пронзил старика взглядом, подобным лазерному лучу. Архивариус изо всех сил старался не опустить глаза — даже стал подаваться назад, но вскоре уперся в спинку кресла, задрав подбородок к потолку. Он понял, что оказался в дурацком положении — как если бы его втянули в драку с незнакомцем.

Первым отвел глаза Чарли, но не по воле Архивариуса. Взгляд Бэкса был столь пронзителен, что в тот момент, когда посетитель опустил глаза, старику показалось, будто его перестали давить ладонью в грудь, и он чуть не упал на столешницу.

Однако Чарли не подозревал о своей маленькой победе. Он напряженно над чем-то поразмыслил и произнес:

— Пожалуй, вам стоит узнать, как я очутился на Вексфелые. Сначала я не хотел об этом рассказывать — вернее, думал поделиться только тем, что, на мой взгляд, вам следовало знать. Но потом вспомнил, сколько мне пришлось попортить крови, чтобы попасть туда. А сколько еще, чтобы достучаться до вас!.. В общем, одно другого стоит. Но с меня хватит. Я уже здесь и не намерен больше хороводы водить. Как избежать этого, я еще не знаю, но клянусь рогами всех чертей в аду — меня эта бодяга уже достала! Поймите!

Последний возглас недвусмысленно призывал Архивариуса к примирению, но старик не мог взять в толк, с чем ему следует примириться. Поэтому он, как истинный дипломат, предложил:

— Расскажите обо всем, да по порядку, — и добавил, не повышая голос, но очень веско: — Только не шумите.

Чарли Бэкс громогласно расхохотался.

— Наверное, нет такого человека, который, поговорив со мной минуты три, не захотел бы на меня цыкнуть. Так что добро пожаловать в «Клуб любителей цыкать на Чарли». Одна половина населения Вселенной уже состоит в нем, а вторая с нетерпением ждет вступления. Впрочем, простите меня. Я родился и вырос на планете Билули, где нет ничего, кроме ураганных ветров, песчаных бурь и штормов. Приходится орать, даже когда хочешь что-нибудь прошептать. — Он немного понизил голос. — Но цыкали на меня не только те, кто был недоволен моими шумными речами. Я имею в виду нечто совсем иное. Исходя из разных мелочей, я пришел вот к какому выводу: есть никому не известная планета.

— Таких тысячи…

— Я хочу сказать, что есть планета, о которой никто не хочет знать.

— Классический тому пример — Магдилла.

— Да, воздух там населен галлюциногенными бактериями четырнадцати видов, а вода вызывает рак. Никто не полетит туда сам и другому путь закажет, однако сведения о ней получить проще простого. Нет, я имею в виду планету, подходящую для колонизации на девяносто девять процентов. И на девяносто девять и девяносто девять сотых процента. Или… Словом, после запятой можно написать столько девяток, что в конце концов покажется, будто она по природным условиям превосходит саму матушку-Землю.

— Это все равно, что сказать о человеке: он нормальный на сто два процента, — заявил Архивариус.

— Только если вы любите статистику больше правды, — возразил Бэкс. — Поймите: воздух, пода, флора, фауна, полезные ископаемые — в общем, все на этой планете как нельзя более пригодно для жизни людей; добраться до нее не сложнее, чем до любой другой, а о ней никому не известно. Или бюрократы притворяются, что не знают о ней. А если припрешь их к стенке, тебя отфутболят в другое ведомство.

Архивариус пожал плечами:

— Ничего удивительного. Если мы не торгуем с этим, э…э, замечательным миром, значит, все, что он способен предложить, можно получить по другим, более налаженным каналам.

— Черта с два! — взревел было Бэкс, но осекся и покачал головой.

— Еще раз простите, однако подобной чепухой мне уже все уши прожужжали, и она не перестает приводить меня в ярость. Вы рассуждаете как неандерталец, убеждавший сородича в том, что дома строить ни к чему, поскольку все живут в пещерах. — Заметив, что старик, прикрыв глаза, массирует побелевшие виски, Бэкс взмолился:

— Я же попросил прошения за то, что раскричался.

— В каждом городе, — не спеша начал Архивариус, — на каждой обитаемой планете есть бесплатные больницы, где диагностируют и лечат последствия стресса — быстро, качественно и не унижая пациента. Надеюсь, вы извините меня за нахальство, если я, ничуть не скрывая невежество в области медицины, отважусь заметить: человек подчас не сознает, что потерял контроль над собой, в то время как окружающим это очевидно. Поэтому не стоит считать грубияном или невежей того, кто отважится посоветовать ему…

— Хватит словесной шелухи. Вы предлагаете мне отправиться к мозгоправу?

— Ни в коем случае. Я же не специалист. Однако если вы обратитесь в больницу, а до нее рукой подать, нам, по-моему, станет гораздо легче общаться. С удовольствием побеседую с вами еще раз, как только вам станет лучше. То есть как только вы… э-э… — он с кислой улыбкой потянулся к рычажку селектора.

Бэкс повел себя почти как Ходовой звездолет. Он исчез из кресла для посетителей и тут же появился у стола, перехватив толстыми пальцами подкрадывавшуюся к селектору руку.

— Сначала выслушайте меня до конца, — произнес он тихо. По-настоящему тихо. Но, даже затрубив как слон, Бэкс не добился бы более ошеломляющего результата. — Выслушайте меня. Прошу вас.

Старик высвободил руку, переплел ее пальцы с пальцами на другой и сложил их аккуратной стопкой на краю стола. Этот жест должен был олицетворять нетерпение.

— У меня мало времени, — сказал Архивариус, — а ваше досье очень толстое.

— Это потому, что у меня собачий нюх на подробности. Я считаю его не достоинством, а недостатком — мне иногда изменяет чувство меры. Суть я ухватываю быстро, но доказать ее пытаюсь слишком основательно. Папка могла бы похудеть наполовину, не будь я таким дотошным. До безумия дотошным. Но хватит об этом, вы только что подобрали ключ к моей душе, сказав: «Нам станет гораздо легче общаться». Что ж, хорошо. Не буду ругаться и кричать, постараюсь быть кратким.

— А получится?

— Черт вас возьми… — Он осекся, одарил старика улыбкой в тридцать тысяч свечей, покачал головой и глубоко вздохнул. — Удалось-таки меня подловить… Потом он взглянул Архивариусу прямо в глаза и тихо сказал:

— Несомненно получится, сэр.

— Что ж, посмотрим, — Старик жестом пригласил его сесть обратно в кресло: стоя, даже укрощенный, Чарли Бэкс казался слишком высоким и широкоплечим. Но усевшись, вдруг замолчал, да так надолго, что Архивариус в конце концов нетерпеливо заерзал. Чарли окинул его взглядом, в котором читалась напряженная работа мысли, и пояснил:

— Я пытаюсь расставить все по местам, сэр. И все-таки многое в моей повести вызовет у вас желание упрятать меня в психушку — да-да! Вам даже не придется оправдываться невежеством в вопросах медицины. Но знаете, в детстве я читал рассказ о девочке, которая боялась темноты, ссылаясь на то, что в чулане живет заросший шерстью лиловый гном с ядовитыми клыками, а все кругом уверяли ее, что таких не бывает, и просили набраться благоразумия и смелости. В конце концов девочку нашли мертвой со следами укусов, похожих на змеиные, а ее пес расправился с лиловым гномом и все такое прочее. А я заявляю, что существует заговор с целью скрыть от меня сведения об одной планете, но я, столкнувшись с ним, разозлился настолько, что решил попасть на эту планету во что бы то ни стало. «Они», дабы мне помешать, сделали все: подтасовали результаты какой-то лотереи, и мне достался суперприз — путешествие на другую планету, так что отпуск у меня оказался бы занят; я отклонил приз — тогда мне сказали, что на Вексфельт не организован Ход, а лететь туда обычным путем слишком долго (все это наглая ложь, сэр!); однако я нашел способ добраться до Вексфельта на перекладных — тогда «они» аннулировали мои кредитные карточки, чтобы мне не удалось купить билеты… Словом, можете считать меня чокнутым, я не обижусь. Но помните: я не преувеличиваю и не выдаю сны за явь, хотя все вокруг и даже две трети меня самого (после того, что «они» со мной сделали) в этом давно усомнились. Щепотку доводов в защиту моей гипотезы, которым я поверил, опровергали вагон и маленькая тележка доказательств. Словом, сэр, надо было побывать на Вексфельте, постоять, утопая по колено в его ласковой траве, ощутить смолистый дым костра и теплый ветер, овевали лицо, а ладони девушки по имели Тинг в своих руках, и волшебный трепет надежды в сердце, и потрясающее чудо, разноцветное, как рассвет, и сладкое, как слезы радости. Только тогда я поверил бы, что существует такая планета, а на ней есть все, чего я ожидал еще многое, очень многое, о чем я никогда не расскажу тебе, старик. — Он умолк, потупив заблестевшие глаза.

— С чего началась ваша… одиссея?

Чарли Бэкс вскинул голову, как будто вспомнив о чем-то почти позабытом.

— Да, да! Совсем из головы вон. Работал я в фирме «Интеруолд Бэнк энд Траст» программистом в таможне. Кстати, не такое уж скучное занятие, как может показаться на первый взгляд. Я увлекаюсь минералогией, поэтому каждый груз означал для меня не просто табличную строку с названием, количеством и ценой. Вот так-то! — выпалил он, подражая архимедовскому «Эврика!».

— До сих пор помню этот груз. Полевой шпат. Используется для изготовления стекла или фарфора по старинным рецептам. А память у меня цепкая, и я прекрасно знал, что этот минерал стоит около двадцати пяти кредитов за тонну. А за эту партию просили по восемь с половиной. И я позвонил на фирму для проверки; поймите, тогда я еще ничего не заподозрил, просто цена была удивительно низкой. Тамошний бухгалтер сверился с отчетностью и подтвердил: все правильно, восемь с половиной за тонну, высококачественный полевой шпат, измельченный и упакованный. Продавал его какой-то дилер с планеты Лэте. Потом фирме так и не удалось связаться с ним.

Я бы забыл об этом, если бы вскоре не наткнулся на новый, столь же диковинный груз. На сей раз ниобия. Некоторые называют его колумбием. Он, кроме всего прочего, нужен для легирования стали. Я никогда не слышал, чтобы проволоку из него продавали дешевле ста тридцати семи за тонну, и вдруг вижу, что за партию, причем небольшую, просят всего девяносто, да еще с доставкой. Был там и листовой ниобий по цене на треть ниже вселенской. И тоже с доставкой. Проверка показала, что ошибки нет. «Прокат высококачественный!», — сообщил посредник. Об этом случае я тоже забыл — или посчитал, что забыл. Пока не повстречал одного астронавта. Звали его (верите ли?) Мокси Магдилл. Косоглазый коротышка, он хохотал так, что стены в космопорте дрожали. Пил все, что горит, но на иглу не садился. Рассказывал об одном парне, у которого в пупок был вдернут большой шуруп из чистого золота. Вечно болтал о других временах и планетах — классный был рассказчик. Как-то раз он заикнулся о том, что на Лэте закон один: «Развлекайся!» и его никто не нарушает. Вся планета представляет собой гигантский перевалочный пункт и, так сказать, санаторий. Она покрыта водой целиком, если не считать одного острова в тропических широтах. Климат теплый, благодатный. Ни промышленности, ни сельского хозяйства, одна, мягко выражаясь, сфера обслуживания. Тысячи людей тратят там сотни тысяч кредитов, а единицы зарабатывают миллионы. И все довольны. Тогда я упомянул о полевом шпате — просто так, чтобы козырнуть своими знаниями о Лэте. И опростоволосился. Мокси взглянул на меня так, словно видел впервые и зрелище ему не понравилось. Сказал: «Если ты решил приврать, то сглупил. Из болота полевой шпат не добудешь. Так ты меня разыгрываешь или себя дурачишь?». Вечер был безнадежно испорчен. Астронавт заявил, что полевого шпата на Лэте нет и быть не может, ведь там кругом вода. Я бы и об этом забыл, если бы не кофе. Сорг назывался «Блю маунтин». На ярлыке значилось, что он выведен еще на старушке Земле, на острове Ямайка. А еще там утверждалось, что растет он только в тропиках, на высокогорье. Вкуснее кофе я не пил, но когда решил прикупить его снова, он уже кончился. Я заставил торгового агента проследить его путь от оптового продавца на Террадве до импортера — вот как мне полюбился этот сорт!

По словам импортера, его выращивали на Лэте. На прохладных склонах высоких гор и прочее. Остров на Лета и впрямь находится в тропиках, но горы гам не настолько высокие, чтобы на склонах царила прохлада.

Полевой шпат, добытый якобы на этой же планете — а его там в принципе быть не могло — напомнил мне о сверхдешевом ниобии. Я проследил его происхождение, и что бы вы думали? Он тоже прибыл с Лэте. А получить чистый ниобий нельзя — нельзя! — не имея горнорудной промышленности.

Очередные субботу и воскресенье я провел здесь, в архивах, и вскоре выучил историю и географию Лэте назубок. Оказалось, этот мир был, есть и будет болотом. Получалась неувязка.

Вполне возможно, она объяснялась очень просто. Однако я был заинтригован. Мало того, я выказал себя ослом перед одним чертовски хорошим парнем. Эх, старик, если поведать тебе, сколько я слонялся по космопорту в поисках этого косолапого коротышки, ты тут же препроводишь меня к мозгоправам. Тайна Лэте не давала мне покоя — нет, не так, как зелье притягивает наркомана: скорее как заноза в пятке: вроде бы не болит, но напоминает о себе при каждом шаге. В конце концов, несколько месяцев спустя. Мокси Магиддл объявился снова и, так сказать, вытащил занозу. Э-хе-хе… Старина Мокси… Поначалу он даже не узнал меня — не узнал, и все тут! Забавный он, право, — приучил свои мозги забывать все неприятности. Честное слово! После того трепа о полевом шпате с собутыльником, который решил показать себя всезнайкой и наврал с три короба, да так бездарно, что его тут же вывели на чистую воду… — после этого рейтинг собутыльника (то есть мой) упал до нуля минус цена пяти человеко-часов, проведенных в баре. А когда я загнал Мокси в угол — мы чуть не подрались — и рассказал о полевом шпате, ниобии и сказочно вкусном кофе, да еще показал накладные, подтверждающие, что товар прибыл именно с Лэте, он хохотал до слез: отчасти над собой, отчасти над сложившимся положением, но больше всего надо мной. Потом мы решили обмыть это дело, я здорово надрался и знаете что? Понятия не имею, как Мокси удается не пьянеть, но он весь вечер был как стеклышко, и только после пятой рассказал, откуда взялись те грузы и намекнул, почему никто не хочет это признать.

А еще он проболтался о прозвище, которым наделили всех вексфельтиан мужского поля. Но Архивариусу Бэкс сказал вот что:

— Однажды я заикнулся об этом диспетчеру. И он разъяснил неувязку, сказав, что полевой шпат, ниобий и кофе прибыли с Вексфсльта, но через Лэте, а тамошние брокеры часто перекупают товары и придерживают их в ожидании прибыльной сделки.

Но если планете выгодно продавать посредникам сырье такого качества и по таким низким ценам, какую же прибыль она может получить от прямых поставок?! Кроме того, ниобий в таблице Менделеева стоит на сорок первом месте, а, согласно гипотезе Элкхарта, если в месторождении встречается один элемент из третьего или пятого периода, то там же скорее всего залегают и остальные. А кофе! Я ночи напролет размышлял, что же вексфельтиане приберегают для себя, если с такими потрясающими зернами они расстаются без сожалений.

Посему неудивительно, что я пришел сюда разузнать все о Вексфельте. Разумеется, в компьютере он числился, но если Террадва и торговала с ним, то сведения об этом были стерты из памяти машины давным-давно — мы очищаем «мертвые» файлы каждые пятьдесят лет. Я узнал, что с файлами о Вексфельте такая процедура проводилась уже четырежды; впрочем, три последних раза мы могли обнулять уже и так пустые ячейки. Кстати, знаете, что есть по Вексфельту у вас?

Архивариус не ответил, хотя знал, какие сведения о Вексфельте находятся в его секретных досье и где они хранятся. Он знал и о том, сколько раз этот настырный парень приезжал сюда, желая раскрыть тайну, сколько остроумных подходов к ней он изобрел и как много ему удалось выведать — по сравнению с тем, сколько выведал бы на его месте любой другой, возьмись он за это дело сейчас. Но Архивариус промолчал.

Чарли Бэкс начал считать, загибая пальцы:

— Во-первых, результаты астрономических наблюдений. Последние два года, кстати, такие наблюдения не проводились вообще. По старым данным, в радиусе двух световых лет от Вексфельта есть лишь несколько сестер-планет (жизнь на них невозможна) и спутников типа земной Луны. Во-вторых, итоги космологических исследований. Однако если Вексфельт и сканировали компьютеры (а как же иначе, в противном случае сведения о нем не попали бы в архив вообще), то результаты сканирования были изъяты, и теперь определить координаты планеты невозможно. О геологических и антропологических исследованиях не упомянуто вовсе. Есть кое-какие данные о напряженности магнитного поля и спектре излучения тамошнего солнца, но пользы от них ни на грош. Существует торговый прогноз, из которого следует, что вести деловые отношения с Вексфельтом нецелесообразно. Но ни слова о том, кому конкретно принадлежит такое мнение и на чем оно основано. Я попытался выудить что-нибудь из результатов пилотируемых экспедиций на Вексфельт. Но нашел имена лишь трех астронавтов, высаживавшихся туда. Первым в списке стоял некий Трошан. Вернувшись с Вексфельта, он попал в серьезную передрягу и был казнен: шестьсот-семьсот лет назад мы, оказывается, убивали преступников. Представляете?! Что это была за передряга, я не знаю. Ясно одно: его ухлопали раньше, чем он успел составить отчет об экспедиции. Вторым был Барлау. Он написал-таки отчет. Но какой! Я помню его наизусть: «Ввиду особых условий контакты с Вексфельтом нецелесообразны». Все! Если разделить стоимость экспедиции Барлау на число слов в отчете, он окажется самым дорогим на свете литературным произведением.

«Верно», — подумал Архивариус, но промолчал.

— Затем некто по имени Оллмэн высадился на Вексфельте опять, но, как гласит заключение медкомиссии, «по возвращении у Оллмэна развилась клаустрофобия, в связи с чем выводы, сделанные им в отчете, нельзя принимать во внимание». Означает ли это, что сей документ уничтожен?

«Да», — подумал старик, но сказал:

— Не знаю.

— Вот такие дела, — подытожил Чарли. — Если бы мне захотелось «закосить» под страдающего манией преследования, достаточно было бы рассказать о моих злоключениях всю правду А потом добавить, что «они» не случайно выбрали на роль искателя истины именно меня, нарочно подбросили мне зацепки для расследования — полевой шпат по баснословно низкой цене и отличный кофе, которыми я не мог не соблазниться. Может быть, и этот Мокси-черт-побери-Магиддл — живая пародия на человека — тоже работает на «них»? Как вы думаете, что произошло, когда в анкете я без обиняков заявил о своем желании провести очередной отпуск на Вексфельте? Мне сообщили, что туда не проложен Ход, до Вексфельта можно добраться только по реальному космосу. Это, конечно, ложь, но опровергнуть ее нельзя ни здесь, ни, как утверждал Мокси, даже на Лэте. Тогда я попросил доставить меня на Вексфельт через Лэте обычным транспортом, но мне сказали, что останавливаться на Лэте туристам не рекомендуется, да и обычные звездолеты оттуда не летают. Тогда я попросился на Ботил — настоящую туристскую планету, откуда можно заказать транспорт до любой точки Вселенной, а находится она в соседнем с Лэте секторе. Тут-то мне и выпал суперприз — бесплатный тур на Зинин, воистину райский уголок с крытым кортом для гольфа и молочными ваннами. Передав путевку какой-то благотворительной организации, я вновь заказал билет до Ботила — вновь потому, что «они» аннулировали прежний заказ, едва узнав о моем выигрыше. Вроде бы ничего необычного, однако пока я заново оформлял билет, очередной корабль до Ботила улетел и неделя отпуска пропала впустую. А когда я пришел платить за поездку, оказалось, что мой счет в банке обнулен и на устранение досадного недоразумения ушла еще неделя. В конце концов получилось, что поездка продлится на пол месяца дольше моего отпуска, и туристическая фирма сняла мой заказ, уверенная, что я не рискну опоздать на работу, — Чарли опустил взгляд на руки и сжал кулаки. Раздался громкий хруст. Бэкс пропустил его мимо ушей.

— Думаю, к тому времени всякий, у кого оставалась хоть капля здравого смысла, смекнул бы, что к чему, и отступился от задуманного. Но только не я. Позвольте объясниться. Я отнюдь не считаю себя человеком из стали, который добивается намеченного любой ценой. И не кичусь дерзостью собственных убеждений. Их просто нет. Я убедился лишь в одном: существует цепь совпадений, которые никто не хочет объяснить, хотя сделать это, скорее всего, проще простого. Да и дерзким я себя никогда не мнил.

Я просто испугался. Конечно, я был зол и раздосадован, но главное испугался. Стоило кому-нибудь логически объяснить мне происходящее, и я бы обо всем забыл. Если бы Вексфельт оказался непригодной для житья планетой с мощными залежами полевого шпата и одним горным склоном, подходящим для кофейной плантации, я бы просто посмеялся над своими подозрениями. Но последние события — и особенно неразбериха, связанная с покупкой билета, вселили в меня страх. Развеять его могло лишь одно — возможность увидеть Вексфельт воочию. Именно это мне и не позволяли.

Не сумей я побывать там — где гарантия, что «заноза в пятке» не стала бы мучить меня до конца дней? Ведь можно страдать как от самой неизлечимой болезни, так и от опасения заболеть ею.

— Боже мой! — вырвалось у Архивариуса. Он молча слушал Чарли столь долго, что его неожиданный возглас прозвучал как гром среди ясного неба. — По-моему, есть гораздо более простой выход. В каждом городе существуют бесплатные больницы, где…

— Вы повторяетесь, — перебил Бэкс. — На этот довод я отвечу, но не сейчас. Скажу лишь, что к мозгоправам обращаться бессмысленно, и вы понимаете это не хуже меня. Психиатры ничего не меняют. Они просто примиряют вас с собственными мыслями.

— Какая разница? А если она и есть, что в этом плохого?

— Однажды ко мне прямо на улице подошел один знакомый и сообщил, что через месяц умрет от рака. «Как раз успею, — сказал он и хрясь меня по плечу, да так, что искры из глаз посыпались, — как раз успею подготовиться к своим похоронам». И пошел дальше, подвывая как чокнутый.

— А вам бы хотелось, чтобы он корчился от боли и страха?

— Не знаю. В одном я уверен: то, что с ним сделали, — противоестественно. Словом, если мир под названием Вексфельт существует, психиатрам незачем убеждать меня в том, что его нет — а ни на что иное они не способны.

— Неужели вы не понимаете: тогда вам бы не пришлось…

— Считайте меня ретроградом. Или экстремистом, или невеждой, — в гневе Чарли забылся и снова повысил голос:

— Слыхали старинное присловье: «Из каждого толстяка с криком хочет вырваться тощий»? А у меня не выходит из головы вот какая мысль. Человеку можно заморочить голову настолько, что он в конце концов откажется от своих самых твердых убеждений и даже начнет произносить опровергающие их речи, но в глубине его души объявится некто связанный по рукам и ногам и с кляпом во рту; он будет биться головой о внутренности, дабы выбраться и доказать-таки, что изначальные убеждения были верны. Однако я сюда не философствовать пришел. Я здесь, чтобы говорить о Вексфельте.

— Сначала признайтесь: вы и впрямь считаете, что кто-то пытался помешать вам попасть туда?

— Нет, конечно. По-моему, я просто напоролся ни извечную глупость, укоренившуюся и привычную. Потому в досье и не было сведений о Вексфельте. Заговорщики действовали бы хитрее. Мало того, жители Террадвы способны заглянуть правде в лицо, не пугаясь. А если поначалу испугаются, им хватит благоразумия, чтобы перебороть страх. Что касается путаницы с билетами, то она объясняется очень просто. Теория вероятности с легкостью описывает длительное везение или полосу неудач — жаль только, что она не знает, как удлинить одно и сократить другое.

— Понятно, — Архивариус сложил руки домиком и посмотрел на его крышу. — Как же вам все-таки удалось добраться до Вексфельта?

Бэкс широко улыбнулся.

— Я слышу много разговоров о свободном обществе, о тех, кто этой свободой злоупотребляет, и о том, что ее надо ограничить. К счастью, никто не в силах лишить людей возможности повалять дурака. Уволиться с работы, например. Я только что назвал неразбериху с билетами полосой невезения. А невезение можно перехитрить — точно так же, как таинственных и могущественных заговорщиков. По-моему, человек чаще всего виноват в собственных неудачах сам. Он действует как бы в противофазе с событиями и постоянно оступается. Стоит ему попасть с происходящим в унисон, и брод окажется у него прямо под ногами. Но для этого иногда бывает нужно пройти вверх по течению жизненной реки, что не всегда просто — можно столкнуться с неожиданностями. Одно несомненно: такой подход способен раз и навсегда избавить человека от многих неприятностей.

— Как же вы все-таки попали на Вексфельт?

— Я уже сказал, — Чарли выдержал паузу и улыбнулся. — Но если нужно, повторюсь. Я уволился. «Они» или «полоса неудач», или «невезение» — называйте как хотите — могли настичь меня лишь потому, что знали, где я в данную минуту, куда отправлюсь потом и зачем. Неудачам легко было меня подстеречь. Поэтому я решил двинуть вверх но течению. Дождался конца отпуска, ушел из дому, не взяв с собой почти ничего, отправился и местный банк и, пока не поздно, снял со счета все деньги. Потом на Ходовом челноке добрался до Лунадвы и взял билет на грузопассажирский корабль до Лэте.

— Но на корабле так и не появились?

— Откуда вы знаете?

— Догадался.

— А-а, — протянул Чарли Бэкс. — Да, моя нога так и не ступила в его уютную каюту. Я поступил иначе — по грузовой шахте скользнул в трюм номер два и очутился наедине с тонной овсяных хлопьев. Положение мое было довольно забавным. Я даже слегка пожалел о том, что меня не нашли и не допросили. «Зайцем» путешествовать запрещено, однако по закону — его я знаю досконально — «заяц» — это безбилетник. Между тем билет я купил, заплатил за него сполна и документы у меня были в порядке. Мое положение облегчалось еще и тем, что на Лэте документы не стоят и ломаного гроша.

— Значит, вы решили добираться до Вексфельта через нее?

— Иного пути не было. Грузы с Вексфельта доходили до Лэте — иначе вся эта каша вообще не заварилась бы. Я понятия не имел, кому принадлежит доставляющий их транспортник — вексфельтианам или каким-нибудь бродягам (если бы им владела официальная астрокомпания, то я бы об этом знал), — когда он приходит на Лэте и куда отправляется после разгрузки. Мне было известно лишь, что Лэте связывает его с остальными планетами. Кстати, вы в курсе того, что творится на Лэте?

— Ее репутация давно подмочена.

— Значит, вам все известно?

На лице Архивариуса отразилось раздражение. Он привык не только к уважению и послушанию со стороны других, он привык читать нравоучения, а не выслушивать их.

— О Лэте известно всем, — отрезал он.

— Нет, не всем, господин Архивариус.

Старик развел руками:

— Без подобной планеты не обойтись. Людям всегда нужно…

— Значит, вы одобряете происходящее там?

— Не одобряю, но и не осуждаю, — сухо ответил Архивариус. — Об этом все знают и относятся как к неизбежному злу, понимая, что Лэте не претендует на роль благороднее той, какую играет. Мы миримся с нею и спокойно занимаемся другим. Но как вы добрались до Вексфельта?

— На Лэте, — гнул свое Чарли Бэкс, — можно заниматься чем угодно. И с женщинами, и с мужчинами, и с несколькими людьми сразу — были бы деньги.

— Не сомневаюсь. Итак, на очередном отрезке вашего пути…

— А некоторых, — произнес Чарли зловещим шепотом, — привлекают уродства, язвы или культи. И на Лэте есть люди, нарочно выращивающие уродов. Мутантов с чешуей вместо кожи, мальчиков с…

— Может, обойдемся без тошнотворных подробностей?

— Сейчас, сейчас. Один из неписаных, но непререкаемых законов на Лэте гласит: если кто-то платит за то, чтобы чем-то заняться, найдется другой, готовый заплатить за то, чтобы понаблюдать, как этот «кто-то» занимается этим «чем-то».

— Закончите вы когда-нибудь?! — на этот раз кричал уже не Бэкс.

— Вы миритесь с существованием Лэте. И потакаете происходящему там.

— Но я не утверждал, что одобряю его.

— Вы же с ней торгуете.

— Разумеется. Но это не значит, что мы…

— На третий день, вернее, третью ночь моего пребывания там, — Бэкс решил перевести беседу в новое русло, дабы не дать ей превратиться в «сказку про белого бычка», — я свернул с главной улицы в какой-то закоулок. Я понимал, что это неразумно, однако другого выхода не было: прямо перед моим носом завязалась драка со стрельбой. К тому же до ближайшего проспекта было рукой подать — он виднелся в конце переулка.

Дальше события развивались молниеносно. Откуда ни возьмись в переулке появились человек восемь — хотя за миг до этого он, не очень темный и довольно узкий, был совершенно пуст.

Меня схватили, подняли, бросили навзничь, и в лицо ударил луч фонарика.

— Черт побери, это не он, — раздался женский голос. А потом мужской скомандовал, чтобы мне дали встать.

Меня поставили на ноги. Женщина с фонариком в руке извинилась, причем довольно вежливо. Потом сказала, что они караулят там одного… Стоит ли, господин Архивариус, называть вещи своими именами?

— Если без этого нельзя обойтись…

— Тогда, пожалуй, не стоит. На любом звездолете, во всякой бригаде строителей или у фермеров — словом, там, где вместе работают или выпивают мужчины, — есть одно словечко-бомба, неминуемо приводящее к драке. Если тот, к кому оно относилось, не защитит свою честь кулаками, он в глазах остальных навсегда останется слюнтяем. Женщина произнесла его так же легко, как сказала бы «терранец» или «Лэтенянин». Потом добавила, что один такой находится в городе, и они собираются его прищучить. «Ну и что?» — буркнул я. Сдается мне, это единственная фраза, какую можно без опаски произнести по любому поводу. Тогда другая женщина, отметив, что я парень крепкий, спросила, не хочу ли помочь им в этом деле. Один из мужчин намекнул, что сначала неплохо было бы посоветоваться с шефом. Другой стал с ним спорить. Завязалась потасовка. Тогда вмешалась третья женщина — сняла туфлю, грязной подошвой надавала мужикам по щекам и пригрозила в следующий раз побить их каблуком. Та, у которой в руках был фонарик, рассмеялась и сказала, что Элен в роли укротительницы неподражаема. У нее был довольно забавный акцент. А еще она заявила, что для Элен вырвать глаз — раз плюнуть. Вдруг сама Элен воскликнула:

«Глядите, собачье говно!» — и попросила посветить. Оказалось, «кренделя» давно засохли. Один из мужчин вызвался обмочить их. Элен остановила его, сказав: «Я сама их нашла, сама и обмочу». И тут же занялась этим. Потом опять попросила посветить ей. Луч фонаря упал на ее лицо, и оказалось, она писаная красавица… Что-нибудь не так, сэр?

— Я просил рассказать, как вы установили контакт с Вексфельтом, — выдавил старик, задыхаясь от негодования.

— Так я и рассказываю! — воскликнул Чарли Бэкс. — Тут один из мужчин протиснулся вперед и стал разминать кренделя руками. Вдруг, словно повинуясь шестому чувству, женщина погасила фонарик… и пропала вместе с остальными. Просто исчезла. Невесть откуда взявшаяся рука приперла меня к стене. Я не услышал ни звука — все как будто затаили дыхание. Только тогда в переулке показался вексфельтианин. Как они его учуяли — понятия не имею.

Рука, прижавшая меня к стене, принадлежала, как вскоре выяснилось, женщине с фонариком. Не поверив, что ее ладонь нарочно легла туда, куда… гм… легла, я взял ее в свою, но женщина отдернула руку и вернула на то же самое место. Потом я ощутил удар фонариком по бедру. Всксфельтианин направлялся к нам. Высокий, стройный, он был одет в светлое, что показалось мне проявлением не смелости, а бравады: мужчина ясно выделялся в сумраке переулка. Шагал он легко, стрелял глазами во все стороны, но нас не замечал.

Если бы то же самое случилось сейчас — после всего, что мне стало известно о Вексфельте и Лэте, — я бы действовал не задумываясь. Но поймите, тогда я еще ничего не знал. Меня просто разозлило, что они ввосьмером нападали на одного. — Он задумчиво помолчал, потом добавил: — А может, все дело в кофе. Одним словом, тогда я с бухты-барахты поступил так же, как сделал бы сейчас, но уже осознанно.

Вырвав фонарик у женщины, я в два прыжка преодолел метров десять и осветил то место, откуда убежал. Показались двое мужчин. Они распластались спиной к стене, готовые броситься на незнакомца. Красавица присела, опираясь оземь одной рукой, а второй собираясь запустить в незнакомца пригоршней собачьего дерьма. Испустив чисто звериный рык, она так и сделала, по промахнулась. Остальные, захваченные светом врасплох, еще сильнее вжались в стену. Я бросил через плечо:

— Осторожней, дружище. По-моему, тебя хотят встретить с почестями.

А он в ответ знаете что? Просто рассмеялся.

— Я задержу их, — сказал я тогда, — а ты сматывайся.

— Зачем? — удивился он, протискиваясь между мною и кирпичной стенкой. — Их всего восемь. — И смело шагнул им навстречу.

Я поднял что-то, подкатившееся к ногам. Оказалось, это обломок кирпича. Тут меня ударило в грудь — видимо, второй его половинкой, да так сильно, что я вскрикнул. Высокий буркнул, чтобы я погасил фонарик, а то стою как живая мишень. Я послушался и когда глаза привыкли к сумраку, заметил силуэт мужчины в дальнем конце переулка, за большим мусорным баком. Он держал нож с руку длиной; занес его для удара, когда мимо проходил высокий. Я запустил в мужика кирпичом и попал точно в темечко. Услышав, как тот грохнулся наземь, а нож со звоном покатился по мостовой, высокий даже не обернулся. Он миновал одного из распластавшихся на стене так, словно забыл о нем. Однако он ничего не забыл: схватил того за обе лодыжки, оторвал от стены и ударил им, словно цепом, по второму, притаившемуся рядом. Они проехались пузом по переулку, сбив с ног остальных членов шайки.

Незнакомец, уперев руки в бока, поглядел немного на кучу-малу, оглашавшую переулок ругательствами. Он даже не запыхался. Я стал рядом с ним. Нападавшие один за другим поднимались на ноги и ковыляли кто куда. Одна из женщин завопила что-то — наверно, ругательства; слова было не разобрать. Я навел на нее луч фонарика, и она тут же заткнулась.

— Цел? — спросил высокий.

— Грудь кирпичом промяли, только и всего, — ответил я. — Но вмятина сойдет за вазу для фруктов, когда лежишь.

Рассмеявшись, он повернулся к нападавшим спиной и повел меня из переулка тем же путем, каким вошел туда. Тут мы и познакомились. Он назвался Воргидиным с Вексфельта. Я представился и сказал, что разыскиваю вексфельтиан, но не успел объяснить, зачем — слева вдруг открылась здоровенная дыра, кто-то прошептал: «Скорей, скорей». Воргидин легонько подтолкнул меня в спину и произнес: «Полезай, Чарли Бэкс, житель Террадвы». И я очутился в дыре, тут же споткнулся о невесть откуда взявшиеся ступеньки и спустился по ним. Сзади захлопнулась тяжелая дверь. Забрезжил тусклый желтый свет. Показался коротышка с блестевшими, словно промасленными, усами и кожей оливкового цвета. «Черт возьми, Воргидин, — проворчал он, — я же просил тебя не соваться в город, если жизнь дорога». На это Воргидин откликнулся так: «Это Чарли Бэкс, мой друг». Коротышка осторожно шагнул вперед и стал ощупывать Воргидина, проверяя, все ли кости целы. Тот со смехом отогнал его.

— Бедняга Третти! Вечно ты всего боишься. Оставь меня в покое, суета несчастный. Поухаживай лучше за Чарли. Он принял удар, предназначавшийся мне.

Коротышка пискнул что-то в ответ, в мгновение ока расстегнул на мне рубашку, вынул из моих рук фонарь и направил на синяк. «Твоя новая девушка обалдеет от его переливов», — заметил Воргидин, а Третти молниеносно отыскал нужное снадобье и сбрызнул мне грудь чем-то освежающим. Боль сразу отступила.

«Чем порадуешь?» — спросил Воргидин, и Третти перенес лампу в соседнее помещение. Оно было завалено тюками и ящиками. Я разглядел кучу тридеокассет, в основном с музыкой и пьесами, но находилась среди них и пара-тройка романов. Остальное было, чаще всего, в одном экземпляре. Воргидин поднял двадцатикилограммовый ящик, крутанул его в руках, ища ярлык, и прочел: «Молярный спектроскоп». Поставив ящик на место, он сказал:

«Мы таким барахлом обычно не пользуемся, однако хотим знать, что творится на свете, далеко ли шагнула жизнь. Иногда наши товары превосходят здешние, иногда уступают им. Нам просто хочется сравнить их». Он вынул из кармана пригоршню камешков, засверкавших так, что глазам стало больно. А один, голубой, светился сам. Воргидин взял руку Третти, притянул к себе, насыпал ему полную ладонь самоцветов и спросил: «За все, что здесь есть, этого хватит?». Меня так раззадорило, что я огляделся, подсчитал в уме примерную цену сваленных в комнате товаров: они не стоили и сотой доли одного только голубого камня. Третти от изумления вытаращил глаза. Он потерял дар речи. Воргидин тряхнул головой, расхохотался и сказал: «Ну, ладно», — снова запустил руку в карман штанов и выудил еще несколько камушков. Мне показалось, что Третти вот-вот расплачется. Так оно и случилось — он залился слезами.

Потом мы сели перекусить, и я поведал Воргидину о том, каким ветром меня занесло на Лэте. Он сказал, что мне лучше всего ехать с ним. Куда, спросил я. На Вексфельт, ответил он. Тут настал мой черед расхохотаться. Воргидин уставился на меня в недоумении. Я пояснил, что уже давно ломаю голову над тем, как заставить его сказать это. Тогда он тоже засмеялся и ответил, что я нашел самый лучший способ, даже два. «Во-первых, я твой должник, — напомнил он и кивнул на дверь в переулок. — Во-вторых, тебе на Лэте и до утра не дожить». Я поинтересовался, почему, ведь мне много раз доводилось видеть, как люди, еще полчаса назад дравшиеся не на жизнь, а насмерть, мирно лакают виски из одной бутылки. Но Воргидин заявил, что на сей раз дело обстоит иначе. Вексфельтианам здесь помогают только их сопланетники. На Лэте обычай такой: выручил вексфелтианина — значит, сам стал таким же. Тогда я спросил, почему у местных жителей зуб на соотечественников Воргидина. Тог перестал жевать и долго смотрел на меня непонимающим взглядом. Потом его осенило: «Ты, видно, ничего о нас не знаешь, да?». «Почти ничего», — признался я. Тут он говорит: «Вот и третья веская причина свозить тебя к нам».

Третти распахнул двойные двери в дальнем конце склада. За ними, вплотную к другим, точно таким же, стоял фургон.

— Мы загрузили в него ящики и забрались в кабину. Воргидин сел за штурвал. Третти поднялся на приступок, прильнул к окулярам и стал крутить какую-то рукоятку. «Перископ, — пояснил Воргидин. — Снаружи он смотрится как флагшток». Третти помахал нам рукой. По его щекам опять текли слезы Наконец он щелкнул рубильником и наружные двери распахнулись. Фургон выскочил из склада, и двери тут же захлопнулись. Дальше Воргидин ехал как старая дева. Стекла у фургона были односторонние, и я спросил себя, что подумали бы толпами шатавшиеся по улицам алкоголики и извращенцы, если бы им удалось заглянуть внутрь. «Чего они опасаются?» — обратился я к Воргидину. Он не понял, пришлось пояснить: «Если люди гуртом нападают на одного, значит, они его боятся Так что же, по их мнению, ты мог у них отнять?». Он усмехнулся, сказал: «Приличия», — и замолк до самого космопорта.

Звездолет вексфелтианина стоял в нескольких милях от главного здания где-то у черта на куличках, на самом краю взлетного поля близ рощицы. Около него пылал костер. Но когда мы подъехали ближе, оказалось, что костер полыхает не рядом с кораблем, а под его днищем. Рядом толпилось человек пятьдесят: в основном женщины и по большей части пьяные. Одни плясали, другие бесцельно бродили, пошатываясь, третьи подбрасывали дрова в костер. Звездолет стоял вертикально, как ракета из старинной сказки, работавшая на химическом топливе. Воргидин буркнул: «Идиоты!» и повернул что-то, висевшее на запястье. Звездолет зарокотал, и толпа с криками бросилась врассыпную. Потом из-под днища вырвался мощный столб пара, головешки разметало во все стороны, и на взлетной площадке воцарилась неразбериха: люди метались, спотыкаясь и падая, вопили, а сновавшие туда-сюда воздушные челноки и автомобили врезались друг в друга. Наконец все стихло, и мы подъехали к звездолету. В днище открылся продолговатый люк, высунулась лебедка. Воргидин зачалил фургон, жестом скомандовал мне забраться в кабину, сел за штурвал, пощелкал тумблерами на приборной панели, коснулся браслета на запястье. И фургон въехал внутрь звездолета.

— Из экипажа там была только молоденькая радистка, — сказал Чарли, тщательно подбирая слона. — С длинными черными, как вороново крыло волосами, и кусочками неба в раскосых глазах, с полным чувственным ртом. Она долго и крепко обнимала Воргидина, радостным смехом выражая без слов понятную мысль: «Ты невредим». Воргидин сказал: «Тамба, это Чарли с Террадвы. Он спас мне жизнь».

Тогда она подошла к Бэксу, поцеловала его… Ах, эти чудесные губы теплые, сильные! Хотя поцелуй длился всего мгновение, Чарли ощущал его вкус еще час. Целый час ее губы, казалось, принадлежали ему, совершенно ошеломленному.

— Корабль стартовал и двинулся к северу от местного солнца. Этим курсом он летел двое суток. У Лэте два спутника: меньший просто кусок скалы, астероид. Воргидин скорректировал скорость так, чтобы наш звездолет завис в километре над ним.

В первую ночь Чарли перенес койку к кормовой переборке и лежал там без сна — его сердце перегружала не только тяга реактивных двигателей, но и тяга, исходящая из причинного места и присущая любому нормальному мужчине. Никогда еще не встречалась ему такая женщина — едва перешагнувшая девичество, полная счастья, совершенно неповторимая и естественная. Через полчаса после старта она сказала: «Согласись, одежды на корабле только мешают. Но Воргидин попросил посоветоваться на этот счет с тобой — ведь на каждой планете свои обычаи». «Здесь я буду жить по вашим», — с трудом выдавил Чарли. Тамба поблагодарила его — его тронула нечто, блестевшее на шее, и платье упало к ее ногам. «Так гораздо больше ценишь личную жизнь, — сказала она уходя. — Закрытая дверь для обнаженного гораздо важнее, чем для одетого, поскольку связана с чем-то посерьезнее нежелания быть застигнутым без исподнего». Одежду она отнесла в одну из кают. Увидев, что там обосновался Воргидин, Чарли без сил прислонился к переборке и закрыл глаза. Соски у Тамбы оказались такие же полные и чувственные, как губы. Воргидин запросто ходил голышом, но Чарли оставался в одежде и вексфельтиане не обращали на это внимания.

Ночь казалась нескончаемой. Потом вожделение переросло в гнев, и Чарли стало легче: «У Воргидина уже виски серебрятся, а он все туда же. Да она ему в дочери годится!». И Чарли вспомнил свою первую поездку на лыжный курорт. Публика там собралась разношерстная — молодежь и старики, богатые бездельники и пожелавшие развеяться труженики. Но курорт по самой сути своей был призван уравнять их всех — седеющие сутулые старперы и обрюзгшие сибариты не очень выпадали из общей картины: глаза у них прояснились, спина выпрямилась, тела омолодил загар. Люди не слонялись, а куда-то целеустремленно шли. А кто не двигался, тог наслаждался благодатной усталостью. Воргидин тоже олицетворял целеустремленность — причем не только осанкой и открытым взглядом чистых глаз, хотя все это, разумеется, присутствовало. Жажда деятельности — вот что пронизывало его до мозга костей, он буквально излучал ее. Утром второго дня, будучи в рубке наедине с Чарли, Воргидин шепнул ему на ухо: «Не хочешь ли ты переспать с Тамбой завтра?». Бэкс ахнул, словно ему за шиворот снегу насыпали. Потом покраснел и забормотал: «Если она… если только она сама…», — лихорадочно соображая, как спросить ее об этом. Оказалось, он волновался напрасно — увидев выражение его лица, Воргидин прокричал: «Он с радостью это сделает, голубушка!». Тамба просунула голову в дверь рубки я улыбнулась Бэксу. «Большое тебе спасибо», — сказала она. А когда после нескончаемой ночи наступил самый долгий день в его жизни, Тамба не стала томить Чарли ожиданием, пришла к нему через час после завтрака. Их мощной волной захлестнула нежность, не омраченная спешкой. После он посмотрел на Тамбу со столь откровенным изумлением, что она расхохоталась, залила его лицо сначала черными как смоль волосами, а потом поцелуями и снова разожгла в нем страсть: на этот раз Тамба была неистова и требовательна, пока он с криком не упал с вершины наслаждения прямо в пропасть самой сладостной дремы… Минут через двадцать он очнулся, глядя в бездонную синь ее глаз — они были так близко, что щекотали ресничками его веки. Потом он взял ее за ладони и заговорил, но вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он обернулся и увидел стоявшего у порога Воргидина. Тот шагнул к ним, обнял обоих за плечи. Слова оказались не нужны. В самом деле, что тут скажешь?

— Я долго расспрашивал Воргидина, — сказал Чарли Бэкс Архивариусу. — Никогда не доводилось мне встречать человека, более уверенного в себе и лучше знающего, чего он хочет, что любит и во что верит. Когда я заговорил о торговле, он первым делом спросил: «А зачем?». За всю мою сознательную жизнь этот вопрос не пришел мне в голову ни разу. Я только и делал, что пытался купить подешевле, продать подороже — как все. А Воргидин допытывался у меня: «Зачем это нужно?». Тогда я вспомнил о пригоршне самоцветов, ушедших в оплату какого-то ширпотреба; о чистом ниобии, проданном по цене марганца. Один перекупщик назвал бы Воргидина за это дураком, другой бы воспользовался его щедростью, чтобы обогатиться: как в старину европейцы за дешевые бусы выменивали у туземцев слоновую кость. Впрочем, случаи бескорыстной торговли известны — она ведется по этическим или религиозным соображениям. А может быть, просто-напросто сопланетники Воргидина богаты. Может быть, на Вексфельте всего навалом и единственная цель торговли его с другими планетами поглядеть, как сказал Воргидин, «что творится на свете, далеко ли шагнула наука»? Тогда я спросил у него об этом без обиняков.

Он взглянул на меня так, что мне показалось, будто я утонул в бездонных озерах голубых глаз Тамбы… — но гляди, дружище, не вздумал проболтаться об этом старику, — как будто хотел просветить меня рентгеном. И наконец ответил: «Да, мы, наверное, богаты. Нам не хватает совсем немногого». «И все же, — сказал я ему, — торговать нужно с выгодой.» Он усмехнулся и покачал головой: «Надо лишь окупать затраты, иначе игра потеряет смысл. Если же заняться тем, что ты именуешь настоящей торговлей, в конце концов получишь больше, чем имел изначально, а это несправедливо. И так же неестественно, как уменьшение энтропии во Вселенной. — Он помолчал, потом спросил: — До тебя не доходит?». Я признался, что не доходит и, видно, никогда не дойдет.

— Продолжайте.

— К спутнику Лэте вексфельтиане подвели ответвление Хода, ведущее напрямик к их родной планете. Я уже говорил, что мне казалось, будто Вексфельт находится вблизи Лэте, но это не так.

— Ничего не понимаю. Ходовые туннели — общественная собственность. Почему же Воргидин не воспользовался тем, который есть на самой Лэте.

— Не знаю, сэр. Если только…

— Что?

— Я просто вспомнил о пьяной толпе, пытавшейся поджечь звездолет.

— Да, конечно. Значит, ответвление на спутнике Лэте просто мудрая предосторожность. Я всегда считал — а вы подтвердили мое мнение, — что на других планетах вексфельтиан недолюбливают. Но вернемся к сути дела. Итак, вы совершили Ходовой скачок.

— Да, — отозвался Чарли и смолк, вспомнив, как у него захватило дух, когда черное, осыпанное крупинками звезд небо в мгновение ока сменилось огромной дугой окруженного лиловым ореолом горизонта. То тут, то там виднелись зеленые, золотистые и серебристые извивы — как у мрамора дорогих сортов. Внизу поблескивало хромом безбрежное море. — Быстро подошел тягач, и мы сели без труда. Космопорт значительно уступал тому, что на Лэте: десяток ангаров, под ними склад, а вокруг помещения для пассажиров и работников порта. И никаких таможеннкой — видимо потому, что инопланетные корабли на Вексфельт почти не летают.

— Разумеется, — подтвердил старик.

— Мы разгрузились прямо в ангар и ушли.

Первой шла Тимба. День выдался солнечный, дул теплый ветерок, и если сила тяжести на Вексфельте отличается от земной, Чарли этого не заметил. Никогда еще не дышал он таким свежим, прозрачным, опьяняющим и одновременно теплым воздухом. Тамба остановилась у бесшумного фуникулера, оглядывая подножие сказочно красивой цепи гор: ровные склоны, колючий хвойный лес на полпути к вершине, серые, коричневые и охряные утесы да слепящая белизной снежная шапка, вывешенная на макушку сушиться. Словом, хоть сейчас снимай видовую открытку. Перед горами лежала равнина, окаймленная с одной стороны их подножием, и с другой стороны рекой. Дальше начиналось море; его словно ласковой рукой обнимала полоска пляжа. Когда Чарли подошел к погрустневшей девушке, разыгрался проказник-ветер, закружил вокруг них, и ее короткое платьице поднялось и опало подобно тучке. У Бэкса одеревенели ноги, зашлось сердце и перехватило дух — такая красивая картина получилась. Он стал рядом, бросил взгляд на людей внизу и в фуникулерах и понял, что одежда в здешних местах отвечает лишь двум требованиям — красоты и удобства. Все вокруг — мужчины, женщины, дети носили то, что им нравилось: ленты или халат, сабо или пеней, кушак, кильт или вообще ничего. Ему вспомнилась удивительная строка Рудовского, давно умершего поэта-землянина, и он вполголоса прочел ее: «Скромность не так доступна, как честность». Тамба с улыбкой повернулась к нему — она, видимо, решила, что эту крылатую фразу придумал он сам. Чарли тоже улыбнулся и не стал разубеждать девушку.

«Ты не против немного подождать? — спросила она. — Мой отец вот-вот подойдет и мы двинемся домой. Ты поживешь у нас. Договорились?»

О чем речь?! Кто откажется еще немного постоять в окружении разноцветных гор, послушать неумолчное адажио моря?!

У него не хватило слов для ответа — он лишь взметнул сжатые кулаки и закричал во всю мощь легких, а потом расхохотался и на глаза ему навернулись слезы счастья. Не успел Чарли успокоиться, как к ним подошел покончивший с формальностями Воргидин. Бэкс встретился взглядом с Тамбой, она охватила его локоть обеими руками, а он все хохотал и хохотал. «Вексфельтом объелся», — пояснила она Воргидину. Тот положил мощную ладонь Чарли на плечо и засмеялся вместе с ним. Наконец Бэкс успокоился, смахнул слезы, застлавшие глаза, и Тамба сказала:

«Ну, пошли.»

«Куда?»

Она тщательно прицелилась и указала на росшие вдали три стройных дерева, похожие на тополя. Они ясно выделялись на изумрудной зелени луга.

«Но я не вижу там никакого дома…»

В ответ Воргидин и Тамба рассмеялись: замечание позабавило их.

«Пойдем.»

«Но разве не надо ждать?»

«Больше не надо. Вперед.»

— Хотя до их жилища было рукой подать, — рассказывал Чарли Архивариусу, — из космопорта его не видно. Кстати, это просторный дом, со всех сторон окаймленный деревьями. Они даже сквозь него растут. Я жил там и работал. — Он указал на папку: — Работал над всем этим. И мне никто не отказывал в помощи.

— Неужели? — казалось Архивариус впервые заинтересовался рассказом Чарли всерьез. Или, может быть, по-новому? — Они, говорите, помогли вам? Так, по-вашему, им хочется торговать с нами?

Ответ на этот вопрос должен был, по-видимому, стать решающим. Поэтому Чарли заговорил, осторожно подбирая слова:

— Могу лишь сказать, что я попросил перечень и прейскурант экспортируемых с Вексфельта сырья, товаров и материалов. Почти все они пользуются на вселенской бирже большим спросом, а отпускная цена их столь низкая, что может оставить не у дел многие другие планеты. Причин тому несколько. Во-первых, это природные богатства — они разнообразны и практически неисчерпаемы. Во-вторых, вексфельтиане разработали такие методы их добычи, какие нам просто не снились. То же можно сказать о методах сбора урожая и сохранения скоропортящихся продуктов… да о чем угодно. Пасторальной эта планета кажется только на первый взгляд. Она — кладезь природных богатств, а добываются они упорядоченнее, планомерно и как нигде с толком. Ведь ее жители никогда не враждовали, так что им не приходилось отступаться от первоначального замысла освоения планеты, а он оказался правильным, господин Архивариус, верным! В результате выросла раса здоровых людей, без остатка отдающихся избранному делу и выполняющих его — простите за старомодное слово, однако подход вексфельтиан оно характеризует как нельзя лучше — с радостью… Но вам, кажется, наскучили мои речи.

Старик открыл глаза и заглянул посетителю прямо в лицо. Пока Бэкс ораторствовал, Архивариус избегал его взгляда — веки сомкнул, губы скривил, а его руки блуждали у висков, словно он изо всех сил сдерживал желание зажать уши ладонями.

— Пока я слышу в них только одно: жители Вексфельта, отверженные всеми и какое-то время мирившиеся с этим, решили воспользоваться вами, чтобы навязать остальным планетам связь, которую наше содружество упорно отвергает. Так или нет? Если я прав, то их замысел обречен на неудачу. Однако догадаются ли они о том, во что превратится их мир, если факты, собранные здесь — он указал на папку, — подтвердятся? Сумеют ли они устоять против захватчиков? В деле защиты своей родины от вторжения извне они так же искусны, как во всем остальном?

— Этого я не знаю.

— Зато знаю я! — Архивариус вдруг не на шутку рассердился. — Их лучшая защита — сам жизненный уклад. К ним никто и близко не подойдет — никто и никогда. Даже если они выгребут из планеты все богатства и предложат остальным мирам даром.

— И даже если научат нас лечить рак?

— Большинство раковых заболеваний уже излечимо.

— Но они могут вылечить любую его форму.

— Новые методы лечения появляются каждую…

— А их методы существуют давным-давно. Столетия. Поймите, на Вексфельте нет вообще…

— И вам известна формула лекарства?

— Нет. Но группа хороших врачей найдет ее за неделю.

— Неизлечимые формы рака не поддаются объективному анализу. Они считаются психосоматическими.

— Знаю. Именно это и подтвердит группа хороших врачей.

Наступила долгая напряженная тишина. В конце концов ее прервал Архивариус:

— По-моему, вы что-то недоговариваете, молодой человек.

— Совершенно верно, сэр.

Собеседники умолкли вновь. И вновь первым заговорил старик:

— Вы намекаете на то, что главная причина отсутствия рака на Вексфельте это образ жизни тамошнего населения?

На сей раз Бэкс не ответил — он дал возможность Архивариусу призадуматься над собственными словами. Наконец их потаенный смысл дошел-таки до старика, и он, трясясь от гнева, прошипел:

— Позор! Позор! — он брызнул слюной, она повисла на подбородке, но Архивариус этого не заметил. — Да я лучше соглашусь, чтобы меня живьем съел рак, — сказал он, чеканя каждое слово, — я лучше умру безумцем, чем примирюсь с тем, что предлагаете вы!

— Думаю, с вами не все согласятся.

— А я уверен, что все! Да стоит вам высказать такие мысли во всеуслышание, как вас просто растерзают! Именно такая участь постигла Эллмана и Барлау. А Трошана уничтожили мы сами — он был первым, и мы не подозревали, что всю грязную работу способна сделать за нас толпа. С тех пор прошла уже тысяча лет, понимаете? Но и еще через тысячу лет толпа обойдется с человеком вроде вас точно так же. А эта, — он брезгливо кивнул в сторону папки, — эта мразь будет лежать в архиве вместе с остальным ей подобным, пока очередной не в меру любопытный идиот с извращенным мышлением и бесстыдный не будет донимать очередного Архивариуса, как вы сейчас донимаете меня, и этот Архивариус тоже посоветую ему держать язык за зубами, иначе толпа просто-напросто разорвет его на куски. А потом он его выгонит. Как я вас. Убирайтесь! Вон отсюда! — Старик зашелся в крике, потом всхлипнул, прохрипел что-то и умолк — глаза горели, на подбородке висела слюна.

Побелевший от потрясения Чарли Бокс медленно поднялся и тихо сказал:

— Воргидин предупреждал меня, но я не поверил. Не мог поверить. И, помнится, возразил ему: «О жадности мне известно больше, чем вам, и я убежден — наши цены их соблазнят. И о страхе я осведомлен получше вашего — перед лекарством от рака им не устоять». В ответ Воргидин лишь посмеялся, но в помощи не отказал. Как-то я заговорил с ним о том, что знаю толк в человеческом благоразумии, и оно, по-моему, рано или поздно восторжествует. Но, даже не закончив мысль, я понял, что заблуждаюсь. А теперь сознаю, что обманывался насчет всего — даже страха и жадности. Прав оказался Воргидин. Однажды он заявил, что Вексфельт обладает самой надежной и неприхотливой системой обороны. Она основывается на человеческой косности. Он оказался прав и в этом.

Тут до Чарли Бэкса дошло, что старик, вперившийся в него безумным взглядом, мысленно отключил слух. Он откинулся на спинку кресла, склонил голову набок и задышал часто, словно пес на жаре. Бэксу почудилось, что Архивариус вот-вот раскричится вновь. Но Чарли просчитался — старику едва удалось выдавить хриплое: «Вон! Вон!» И Бэкс ушел. Папка осталась на столе: подобно Вексфельту, она пребывала под защитой собственной уникальности, выражаясь языком химиков, можно было сказать, что она, как благородные металлы, не окисляется.

Но сердце Чарли покорила не Тамба, а Тинг.

Когда они вошли в просторный дом, располагавшийся рядом с остальными и все же такой уединенный и уютный, Чарли познакомился с семьей Тамбы. У Бриго и Тинг были одинаково рыжие, словно раскаленные, волосы, и становилось понятно, что их обладательницы — мать и дочь. Сыновья Воргид и Стрен (первый — еще ребенок, второй — подросток лет четырнадцати) пошли в отца — были стройные и широкоплечие, а у сестер, Тинг и Тамбы, позаимствовали разрез очаровательных глаз.

Были там еще двое детей — чудесная двенадцатилетняя девочка по имени Флит (когда Чарли вошел в дом, она пела, поэтому знакомство с домочадцами пришлось ненадолго отложить) и коренастый карапуз Гандр (наверно, самый счастливый малыш во Вселенной). Потом Чарли встретился с их родителями, причем черноволосая Тамба была гораздо больше похожа на их мать, чем жгучая шатенка Бриго.

Поначалу имена сыпались на него как горох; он не успевал их запоминать, они вертелись у него в голове подобно калейдоскопическим картинкам — как и сами домочадцы вокруг Чарли, отчего ему становилось неловко. Впрочем, атмосфера гостиной дышала любовью и застой, и ответные чувства переполняли Чарли, чего раньше с ним не случалось.

Не успели миновать день и вечер, а Бэкс уже ощущал себя полноправным членом большой семьи. А поскольку Тамба тронула его сердце и разбудила в нем страсть — жгучую, от которой перехватывало дух, — он сосредоточил внимание именно на этой девушке. Она тоже не сводила с него восхищенных глаз, не отходила от него ни на шаг. Наконец наступила ночь. Сначала, зевая, разбрелись по своим комнатам малыши, потом разошлись и взрослые. Когда Чарли остался с Тамбой наедине, он стал просить, вернее, умолять ее провести с ним ночь. Она ласково, с любовью… отказалась наотрез.

— Пойми, дорогой, — объяснила она, — сегодня я не могу. Не могу. Я слишком долго не была на Лэте, но вот вернулась и должна сдержать слово, данное перед отлетом.

— Кому?

— Стрену.

— Но он же… — Чарли захлестнули слишком противоречивые мысли, чтобы разобраться в них в тот миг. Возможно, он просто не понял, кто из домочадцев братья и сестры — их было ни много ни мало десять человек: четверо взрослых и шестеро детей. Чарли дал себе слово выяснить это завтра же, иначе… нет, не стоит об этом.

— Ты пообещала Стрену не спать со мной?

— Какой ты дурачок! Нет, я дала Стрену слово провести эту ночь с ним. Только, пожалуйста, не сердись, дорогой. У нас впереди уйма времени. А хочешь, завтра? Завтра утром? — она засмеялась, положила свои ладони ему на щеки и заставила повертеть головой, чтобы он стряхнул с лица недовольную мину. — Завтра утром, рано-рано. Согласен?

— Может показаться, что я в вашем доме без году неделя, а уже качаю права, но пойми, мне слишком многое неясно, — промямлил он с досадой. А потом волной накатилось отчаяние и он, послав к чертям этикет и приличия, воскликнул:

— Я же люблю тебя! Неужели не видишь?

— Конечно, вижу. И тоже люблю тебя. Мы будем любить друг друга крепко-крепко. Разве ты не догадался? — Она столь неподдельно стушевалась, что он заметил это даже сквозь боль, дымкой застлавшую глаза, и, едва сдерживая слезы, недостойные мужчины, признался, что ничего не понимает. — Со временем, любимый, тебе все станет ясно. Мы растолкуем тебе все, не жалея часов на беседы, — И с невинной жестокостью закончила:

— Но начнем завтра. А теперь мне пора, Стрен заждался. Спокойной ночи, любовь моя.

Ее речь задела самые нежные струны в душе Чарли, и он не нашел в себе сил рассердиться на Тамбу. Ему просто стало больно. Еще вчера он и представить не мог, что способен страдать так сильно, что обида бывает такой невыносимой. Он зарылся лицом в подушку дивана, стоявшего… в гостиной? В этом мире понятия «изнутри» и «снаружи» были так же запутанны, как и чувства, переполнявшие сердце Чарли, но не столь противоречивы. Итак, он зарылся лицом в диванную подушку, упиваясь обидой. Потом кто-то присел перед ним на корточки и легонько тронул за шею. Он слегка повернул голову и увидел Тинг. Ее волосы переливались в сумерках, а па лице отражалось сочувствие.

— Позволь мне остаться с тобой вместо нее, — попросила она, и Чарли воскликнул с искренностью безнадежно влюбленного:

— Тамбу мне никто не заменит!

Тинг неподдельно разочаровалась и обиделась. Она призналась в этом Бэксу, прикоснулась к нему еще раз и пропала. Где-то заполночь он заставил себя встать с дивана и разыскать отведенную ему комнату. Изнеможенно упав на постель, он тут же забылся глубоким сном без сновидений.

На другой день он решил искать забвение в работе и начал составлять перечень природных богатств планеты. Домочадцы время от времени пытались заговорить с ним, но если их речи не касались его перечня, он отвечал неохотно (всем, кроме неотступного Гандра, быстро ставшего закадычным другом Чарли). Тинг все чаще подворачивалась ему под руку, и не без пользы, а он был не настолько высокомерен, чтобы отвергнуть вовремя поданный фломастер или справочник, открытый на нужной странице. Так Тинг провела с ним многие часы готовая услужить, но молчаливая, и он оттаял, начал советоваться с ней — к примеру, о местной системе мер и весов или о принципах расчета производительности труда. И если Тинг не могла ответить сама, то быстро находила нужные сведения. Впрочем, она знала гораздо больше, чем он от нее ожидал. И к концу дня они уже весело болтали, обсуждая то, что необходимо сделать завтра.

Зато с Тамбой он не обмолвился ни словом. Он не хотел обижать ее, но вместе с тем не мог без боли смотреть, как она стремится попасться ему на глаза. В конце концов она поняла это и отошла в тень.

Два дня и две ночи бился Чарли над одной особенно запутанной статистической выкладкой. Тинг не отходила от него ни на шаг, ни разу не возроптала… Но в предрассветные часы третьей бессонной ночи она, закатив глаза, упала без чувств. Тогда Чарли, с трудом поднявшись на одеревеневшие от долгого сидения ноги, отвлекся от плясавших перед глазами цифр, переложил девушку на пушистый меховой коврик и вправил ей подвернувшееся колено. В тусклом свете торшера, который случайно забыли выключить, ее красота казалась гораздо изысканней, чем в ярких лучах солнца, как он привык ее видеть. Сумрак по-особенному оттенил алебастровую кожу, бледные губы стали почти незаметны, отчего девушка обрела диковинное сходство с античной статуей. Платье на ней было похоже на те, что носили древние жительницы Крита: тугой лиф, поддерживающий полуобнаженную грудь, и полупрозрачная юбка. Опасаясь, что лиф мешает ей дышать, Чарли расстегнул его. Там, где кромка врезалась в плоть, кожа немного сморщилась, и Чарли нежно разгладил ее. Он устал настолько, что не мог отделаться от бессвязных мыслей о пирофиллите, Лэте, брате, месторождениях ванадия, Воргидине, осадках химических реакций и о Тинг, смотревшей на него, Чарли. Она едва могла разглядеть его в сумраке. Он перевел взгляд с ее лица на собственную руку, что разглаживала кожу девушки. Несколько минут назад рука замерла и как будто уснула — сама по себе. А его глаза — они открыты или закрыты? Он хотел встать, посмотреть на себя в зеркало, но потерял равновесие. Голова упала на грудь Тинг, и они уснули, почти соприкасаясь губами, но так и не поцеловавшись.

До-Исходовый мыслитель Платон утверждал, что люди поначалу были четвероногими гермафродитами. Но однажды ужасной ночью силы зла наслали на них страшную бурю и всех людей разорвало пополам. С тех пор каждый ищет потерянную половинку. Во всем, что создают одни мужчины или женщины, ощущается незавершенность. Но если одна половинка найдет вторую, ничто и никто не сможет их разлучить. А в ту ночь друг друга нашли Чарли и Тинг — это произошло с ними во сне, и они не помнят, когда именно их души слились. Им просто показалось, будто они попали куда-то, где до них никто не бывал, и остались там навсегда. Но главное — Чарли смирился с происходившим на Вексфельте, памятуя о заповеди «не судите да не судимы будете», стал не осуждать его, а изучать. Это было нетрудно — жизнь вокруг не стыдилась посторонних глаз. Дети спали где хотели. В эротические игры молодежь играла столь же часто и увлеченно, как в мяч, и ни от кого не скрываясь. О сексе вексфельтиане говорили гораздо меньше, чем жители любой другой планеты. Чарли по-прежнему упорно работал, но перестал закрывать глаза на многое из происходившего. И увидел немало такого, на что прежде запрещал себе смотреть, и с удивлением обнаружил, что подобные вещи отнюдь не свидетельствуют о конце света.

Но вскоре ему случилось пережить ужасное потрясение.

Иногда он спал у Тинг, иногда — она у него. Однажды ранним утром он проснулся в одиночестве и, вспомнив о недоделанной с вечера работе, встал и направился в комнату Тинг. Оттуда слышалось мелодичное пение, но смысл его дошел до Чарли слишком поздно; лишь потом он понял, как сильно рассердился, когда сообразил, что Тинг поет кому-то другому. Не удержавшись, он зашел к ней в комнату… и тут же выскочил в коридор, трясясь от гнева.

Воргидин отыскал его в саду — сидящим на росистой траве в овражке под ивой. (Чарли так и не понял, почему оказался там и как вексфельтианину удалось его найти.) К тому времени Чарли столь долго смотрел в никуда, что глаза воспалились, но он смаковал это болезненное ощущение. А пальцы с такой силой вонзил в землю, что руки вошли в нее но запястья. Три ногтя сломались, а он все давил и давил. Воргидин молча сел рядом. Выждал ровно столько, сколько подсказывала интуиция, и окликнул молодого человека по имени. Чарли не шевельнулся. Воргидин обнял его за плечи, и это было ужасно. Чарли вновь не повернул к нему голову, но его вытошнило, едва вексфельтианин дотронулся до него. Вернее, вырвало. Но и облитый с ног до головы остатками завтрака, он все так же сидел, глядя в никуда воспаленными глазами. Воргидин — а он прекрасно понимал, что произошло, и, возможно, даже готовился к подобной сцене — тоже не двинулся с места, не убрал руку с плеча молодого человека. Лишь приказал:

— Говори!

Чарли взглянул на вексфелтианина. Проморгался. Выплюнул кислятину, скривил губы. Они задрожали.

— Говори, — тихо, но настойчиво потребовал Воргидин, понимая: Бэксу нельзя оставлять эти слова у себя в душе, однако ему легче облеваться, чем произнести их, — Говори!

— Т-ты… — Чарли вновь сплюнул. — Ты-ы… — прохрипел он и наконец возопил:

— Ты же ее отец! — И вне себя от ярости вскочил, задергался, словно шаман у костра, и набросился на Воргидина как разъяренный тигр, забыв даже сжать в кулаки перепачканные кровью и землей руки. Воргидин не стал защищаться, лишь съежился немного и отвернулся, спасая глаза. Ведь синяки заживут, а Чарли, если не сорвет на нем злость, может сойти с ума. А тот все бил и бил вексфелтианина, не ощущая усталости. Но вдруг повалился наземь в полном изнеможении. Воргидин, крякнув, подался вперед, с трудом встал, нагнулся над потерявшим сознание Бэксом, поднял его и, заливая кровью, капавшей из ран на лице, понес в дом. Мало-помалу Воргидин объяснил ему все. На это ушло очень много времени: поначалу Чарли не хотел слушать вообще никого, потом стал разговаривать со всеми, кроме Воргидина, но в конце концов выслушал и его. Вот краткая выжимка из их бесед.

— Кто-то из древних утверждал, — сказал однажды Воргидин, — «Возмутительно не то, чего ты не знаешь, а то, что противоречит твоим убеждениям». Посему ответь на несколько вопросов не раздумывая. Впрочем, я сказал глупость. Твои сопланетники никогда не задумываются о кровосмешении. Зато много и гладко говорят о нем. Итак, я спрашиваю, ты быстро отвечаешь. Многие ли животные включая и зверей, и птиц, и насекомых — не практикуют кровосмешение?

— Признаться, не знаю. Не помню, чтобы читал об этом, да и кто о таком станет писать? Наверное, многие. Это же вполне естественно.

— А вот и не правильно. Причем вдвойне. Во-первых, патент на это держит лишь человечество. Только оно, Чарли, одно во всей Вселенной. Во-вторых, это неестественно. Не было и не будет естественно.

— Ты подменяешь понятия. Под словом «естественно» я подразумеваю, что это в людях не нужно воспитывать.

— Опять ты не прав. Это необходимо воспитывать в человеке. В подтверждение своих слов я мог бы привести результаты специальных исследований, но ты ознакомишься с ними сам — они есть в библиотеке. Так что поверь мне на слово.

— Что ж, поверю.

— Спасибо. А как по-твоему, много ли людей испытывают влечение к близким родственникам — братьям или сестрам?

— Сколько лет этим людям?

— Не имеет значения.

— Но половое влечение просыпается в определенном возрасте, не так ли?

— Каков, по-твоему, этот возраст? В среднем?

— Зависит от человека… Но ты сказал «в среднем»… думаю, лет восемь. Или девять.

— Нет. Вот подожди, появятся у тебя дети, и ты все поймешь. На мой взгляд, половое влечение проявляется у них минуты через две-три после рождения. Но я почти уверен, что оно возникает еще в утробе матери.

— Не верю!

— Еще бы ты поверил! — воскликнул Воргидин. — Хотя на самом деле все именно так, как я говорю. А как насчет влечения ребенка к родителю противоположного пола?

— Оно не проявится, пока младенец не осознает разницу между полами.

— Та-а-ак! На этот раз ты недалек от истины, — заметил Воргидин без тени сарказма. — Но ты и представить себе не можешь, сколь рано это происходит. Дети начинают чувствовать эту разницу задолго до того, как увидят ее собственными глазами. Скажем, через неделю после рождения.

— Я об этом и не подозревал.

— Разумеется. Теперь забудь обо всем, с чем ты столкнулся на Вексфельте, представь, что мы еще на Лэте и я спрашиваю тебя: как изменится общество, если все его члены станут запросто доступны друг другу?

— В смысле совращения? — нервно усмехнулся Чарли. — Тогда я назвал бы это извращением, излишеством.

— Такое слово здесь неуместно, — отрезал Воргидин. — Пресытившись сексом, мужчина теряет способность заниматься им, а женщина — получать от него удовольствие. Одному вполне достаточно испытывать оргазм дважды в месяц, а другому — восемь-девять раз в день.

— Последнее я не посчитал бы естественным.

— А я бы посчитал. Необычным — да, но такое нормально на все сто процентов, если происходит без переутомления. Словом, у каждого свои возможности: у одного они измеряются чайными ложками в час, а у другого лошадиными силами. В этом смысле человек — та же машина: повредить ему способны лишь перегрузки. А наиболее пагубно для него чувство вины и сознание греховности содеянного — если грехом общество считает нечто вполне естественное. Я читал о мальчиках, покончивших с собой из-за того, что у них были поллюции или потому, что они поддались искушению позаниматься онанизмом после полуторамесячного воздержания — воздержания, которое зацикливало их на мысли, не стоящей, в общем-то, выеденного яйца. Мне бы очень хотелось заверить тебя, что столь жуткие истории встречаются только в древних рукописях, но увы — подобное происходит на многих планетах в эту самую минуту.

Кое-кому понятия вины и греха осознать легче, если вывести их из области секса. Поэтому и существуют религии, требующие от приверженцев соблюдения строгой диеты, полностью исключающей некоторые продукты. Хорошенько промыв человеку мозги, можно заставить его есть, например, только постную пищу. И он станет впроголодь сидеть на одной постнице, даже когда вокруг полно свежей и вкусной скоромницы; вы можете довести такого фанатика до недуга — и даже уморить, — если сумеете убедить его, что та постная пища, которую он недавно съел — это лишь хорошо замаскированная скоромница. А еще его можно свести с ума, внушая, что скоромная пища вкусна до тех пор, пока он не купит ее, а потом спрячет и станет питаться ею тайно, когда не сможет устоять перед искушением.

Теперь представь, какое сильное чувство вины должно вызывать не разрешение религиозных табу, а отказ от подавления естественных потребностей организма. Представь, что в неком безумном обществе наложен запрет на употребление витамина В или кальция. Как тогда быть?

— Но, прервал его Чарли, — ты же заговорил о насущных потребностях, без которых невозможно выжить.

— Это как пить дать. — Воргидин употребил любимую поговорку Чарли, а потом быстро и точно сымитировал его широкую улыбку. — Теперь перейдем к тому, о чем я уже упоминал и что способно возмутить тебя гораздо сильнее того, чего ты не знаешь — к тому, что противоречит твоим убеждениям. — Он вдруг усмехнулся. Забавно все это, черт побери. Я побывал на множестве планет, культуры которых отличались Друг от друга как небо от земли, однако стоило затронуть интересующую меня тему, как собеседники, словно сговорившись, отключали глаза и уши. А ты готов побеседовать со мною откровенно? Тогда скажи мне, что дурного в кровосмешении? Нет, не мне, я и так знаю ответ. Представь, что ты разговорился с каким-нибудь пьяницей в баре. — Он вытянул руку, скрючив пальцы точь-в-точь так, как если бы они обнимали рюмку. И заплетающимся языком произнес:

— Н-ну, парень, чего плох-хого в кр-ровосмешении? — Один глаз он закрыл, второй скосил на собеседника. Чарли призадумался, потом спросил:

— Ты имеешь в виду моральные соображения?

— Давай отбросим начало объяснения. Ведь понятия «плохо» и «хорошо» разнятся от планеты к планете. Представим, что вы уже согласились: кровосмешение — это ужасно, и продолжаете разговор. Какие же доводы вы приводите друг другу?

— От брака близких родственников рождаются неполноценные дети. Идиоты, уроды и прочее.

— Так я и знал! Так и знал! — воскликнул вексфельтианин. — Ну разве не забавно? Человечество прошло долгий путь от каменного века через войны и опереточные монархии к компьютерной технократии, научилось вживлять в мозг электроды и записывать мысли, однако на вопрос о кровосмешении отвечает полной чепухой. И она столь прочно укоренилась в людском сознании, что никто даже не пытается подтвердить ее фактами.

— А где их искать?

— Да на обеденном столе — когда вы едите мясо глупой свиньи и бестолковой коровы. Всякий, кто занимается разведением домашнего скота, скажет: если хочешь вывести новую породу, найди особь с нужными качествами и скрещивай с родственниками — с дочерью или внучкой, с братом или сестрой — до тех пор, пока вызывающий эти качества рецессивный ген не станет преобладающим. Впрочем, такое удается далеко не всегда. Но вероятность того, что из-за кровосмешения уже в первом приплоде начнутся неполадки, очень невелика; однако вы, сидящие в баре, уверены именно в этом. И даже готовы заявить, что любое отклонение от нормы связано с кровосмесительными узами. Так или нет? Но не спешите с подобными заявлениями, иначе вы обидите немало хороших людей. Дети с отклонениями могут появиться в любой семье — даже если их родители не являются самыми дальними родственниками.

Наконец упомяну о самом забавном… или, может быть, самом диковинном противоречии. Секс — довольно популярная тема на многих планетах. Но в связь с продолжением человеческого рода он ставится очень редко. На каждое упоминание о нем как о причине беременности и деторождения найдутся сотни материалов о сексе как таковом. Но стоит заговорить о кровосмешении, и тебе тут же напомнят о детях-уродах. Обязательно! Видимо, чтобы обсуждать прелести любви между кровными родственниками, нужно сделать над собой усилие; большинству оно дается нелегко, а некоторым и вовсе невмоготу.

— Признаться, я никогда его не делал. И все-таки, почему человек не приемлет кровосмешение, даже безотносительно к деторождению?

— Если отбросить моральные соображения, суть которых в том, что мысль о кровосмешении спокон веку внушала людям ужас, ничем, в общем-то, не обоснованный, я отважусь утверждать: ничего плохого в этом нет. Ничего. По крайней мере, с биологической точки зрения. Но пойдем дальше. Вы слышали о докторе Фелвельте?

— Кажется, нет.

— Это биолог-теоретик, один из трудов которого запрещен на планетах, никогда прежде не имевших цензуры — даже там, где свобода слова и науки считается краеугольным камнем всей цивилизации. Одним словом, Фелвельт отличался очень раскованным образом мыслей, всегда был готов сделать очередной шаг к истине и не огорчался, если случалось замарать ноги. Он прекрасно мыслил, отлично писал, знал невероятно много из находившегося за пределами той области науки, в которой работал, и на редкость хорошо умел раскапывать нужные сведения. Он пришел к выводу, что влечение кровных родственников друг к другу — фактор, способствующий выживанию.

— Что натолкнуло его на эту мысль?

— Множество внешне разрозненных фактов. Всем известно (и это правда!), что эволюция видов без изменчивости невозможна. Однако мало кто до Фелвельта задумывался о факторах устойчивости вида. И кровосмешение — один из них. Неужели непонятно?

— Пока нет.

— Раскинь мозгами, старик. Возьмем, к примеру, стадо коров. Бык покрывает их, они рожают телок, которых потом покрывает тот же бык. Иногда проходит четыре поколения, прежде чем его сменит более молодой производитель. И все это время характеристики стада улучшаются. У потомков сохраняются особенности родительского обмена веществ, и они не ищут новых пастбищ. Телки не вырастают выше определенного предела, и его величеству быку не приходится таскать с собой приступочек, чтобы становиться на него во время любовных игр.

Чарли расхохотался, а Воргидин как ни в чем не бывало продолжил:

— Итак, картина ясная — порода улучшается, у нее увеличиваются шансы выжить, и все только потому, что ее представители не чураются кровосмешения.

— Теперь понятно. То же самое относится к львам, рыбам, древесным жабам…

— И ко всем остальным животным. О природе мы говорим много обидного — и безжалостной называем, и жестокой, и расточительной. А, на мой взгляд, она просто разумна. Не отрицаю — подчас она добивается своих целей ценою огромных жертв. Но все-таки добивается, и это главное. Вызвать у живых существ влечение, способствующее закреплению в особях полезных признаков, а свежую кровь вливать лишь раз в несколько поколений — это, по-моему, самый разумный подход.

— Да, он гораздо эффективнее того, какой применяем мы, люди, — пришлось согласиться Бэксу. — Если, конечно, посмотреть на проблему с твоей точки зрения. У нас кровь обновляется в каждом поколении, поэтому все время проявляются свойства, мешающие выжить.

— По-видимому, — продолжил Воргидин, — мне можно возразить, сказав, что запрет на кровосмешение вызвал в душах первобытных людей некое беспокойство, которое и вывело их из пещер, но этот довод я бы посчитал чересчур упрощенным. Мне больше по душе человечество, которое идет вперед не столь поспешно, как наше — зато верной дорогой и не сбивается с пути. Я считаю, что ритуальная экзогамия и закон «о сестре покойной жены», направленные против кровосмешения, лишь наделали бед. — Воргидин посерьезнел. — Существует теория о том, что некоторые особенности поведения человека не стоит даже пытаться изменить. Возьмем к примеру сосательный инстинкт. Говорят, что из младенцев, отлученных от материнской груди слишком рано, вырастают люди, которым все время хочется найти собственному рту какое-нибудь занятие — пожевать соломинку, выкурить трубку, попить из горлышка бутылки, покусать губы и прочее. Подобными аналогиями можно объяснить всю историю человечества. Кто, как не горстка людей, комплексующих по поводу того, что им запретили проявлять любовь к близким родственникам, мог придумать выражение «Родина-мать», а потом жертвовать ради нее жизнью? Еще пример. Сын очень часто разрывается между любовью к отцу и стремлением занять его место в семейной иерархии. Так и человечество — одной рукой оно возводило своих Отцов и Старших Братьев на трон, обожало и боготворило их, другой же безжалостно отправляло их на эшафот, а потом заменяло другими точно такими же. Отрицать не стану — большинство свергнутых заслуживало казни, но не лучше ли было судить их «да по делам их», а не из глубоко потаенной, неразрывно связанной с сексом страсти, о которой предпочитают помалкивать, потому как эта тема негласно объявлена запретной?

Нечто подобное происходит и в семьях. Всем известно так называемое родовое соперничество, а ссоры между членами одной семьи столь распространены, что давно стали «притчей во языцех». И лишь немногие психологи отваживаются утверждать, что чаще всего такие трения — лишь результат извращенного любовного влечения, изрядно сдобренного страхом и чувством вины. Посему конфликтов между близкими родственниками избегать не удается — если отказаться от способа их разрешения, который напрашивается сам собой… Ты читал Вексворта? Нет? Тогда почитай — думаю, он тебя заворожит. Крупный эколог, он в своей области такой же исполин, как Фелвельт в своей.

— Экологи занимаются проблемами окружающей среды?

— Скорее, влиянием человека на окружающую среду и наоборот — окружающей среды на людей. Главная цель и задача живого существа — выжить. Это прописная истина. Однако данный термин потеряет смысл, если не учитывать особенности среды, в которой это существо обитает. Ведь перемены в ней заставляют изменяться и живые организмы — подчас коренным образом. Но наиболее рьяно Природу изменяет человек, чаще всего не задумываясь о последствиях. А они бывают ужасны — перенаселение вкупе с нехваткой жилья, хищническая вырубка лесов, загрязнение источников питьевой воды. И еще одно: извращение и подавление естественных половых нужд в угоду общественному мнению.

Воргидин перевел дух и заговорил на новую тему:

— Вексфельт основали двое ученых — Фелвельт и Вексворт. Их фамилии и дали планете имя. Насколько я знаю, во Вселенной нет другого мира, который бы, как наш, зиждился на уважении экологии. В основе морали моих сопланетников тоже лежит отклик на зов природы, но это лишь одна из многочисленных граней нашей жизни, и далеко не главная. Однако именно из-за нее жители других миров объявили нас неприкасаемыми.

Усвоить эти идеи Чарли смог далеко не сразу; а на то, чтобы найти в них рациональное зерно, ушло еще больше времени. Однако помогло окружение: Чарли жил в атмосфере красоты и довольства, среди людей, которые — и стар, и млад с одинаковым рвением отдавались искусству, наукам и ремеслам, а друг другу и окружающему миру возвращали чуть больше, чем брали у них. Свой отчет Чарли закончил только потому, что любил доводить всякое начинание до конца: одно время он просто не знал, что с ним делать.

В конце концов он пошел к Воргидину и заявил, что хотел бы остаться на Вексфельте. Воргидин улыбнулся и, покачав головой, сказал:

— Я догадывался об этом, Чарли. Но истинно ли твое стремление?

— Не понимаю, о чем ты говорить, — Бэкс поглядел на ствол осокоря неподалеку. Под деревом стояла Тинг, похожая на прекрасную орхидею. Чарли продолжил:

— Дело не только в том, что мне хочется стать Вексфельтианином. Я нужен вам.

— Мы тебя полюбили, — откровенно признался Воргидин. — Но сказать, что ты нам нужен…

— Если я вернусь, — начал объяснять Чарли, — и на Террадве прочтут мой отчет, как по-твоему, что станет с Вексфельтом?

— А по-твоему?

— Сначала с вами начнет торговать сама Террадва. Потом другие миры. Прибыль будет большая, поэтому рано или поздно они начнут грызться между собой. И в конце концов втянут в войну вас самих. Тут-то я вам и пригожусь. Мне известны повадки жителей других планет, и я помогу вам выиграть схватку с ними. А схватка все равно начнется — даже если мой отчет никто не увидит. Рано или поздно кто-нибудь повторит мою одиссею. И Вексфельту придет конец.

— Инопланетяне к нам и близко не подойдут.

— Это вам так только кажется. На самом деле жадность перевесит все моральные соображения.

— Только не на этот раз, Чарли. Именно эту мысль я никак не могу тебе втолковать. Но если ты это не осознаешь, то не уживешься здесь. Пойми, Чарли: нас превратили в отщепенцев. Для тех, кто родился здесь, сознание этого не столь мучительно. Однако если свою судьбу с нами разделишь ты, тебе придется нелегко. Ведь ты должен будешь смириться с тем, что окажешься полностью отрезан от мира, в котором прожил столько лет.

— А почему ты уверен, что я это еще не осознал?

— По-твоему, нам нужна система обороны, дабы не попасть в рабство к жителям других миров. Значит, ты еще ничего не понял. Послушай мой совет, Чарли: возвращайся па Террадву, попробуй убедить тамошних жителей завязать с нами торговлю и посмотри, как они на это отреагируют. А уж потом решай, что делать дальше.

— Неужели ты не боишься, что я могу оказаться прав и Вексфельт из-за меня разорят дотла?

Воргидин покачал большой головой и с улыбкой ответил:

— Ничуть не боюсь, старик. Ни капельки.

И Чарли поехал на Террадву. После неизбежных проволочек он встретился с Архивариусом, разобрался во всем… Наконец он вышел из Архива, огляделся вокруг, словно хотел окинуть взглядом сразу все миры, созданные по тем же законам, что и Террадва. Потом отправился в укромное место, где стоял звездолет вексфельтиан. Там его ждали Тинг, Тамба и Воргидин. Чарли уселся рядом с ним и заявил: «Отвези меня домой». Перед самым прыжком в иное измерение он бросил прощальный взор на сверкающее лицо Террадвы и воскликнул:

— Ну почему, почему? Откуда у людей эта способность возненавидеть какую-то идею настолько, что они вместо примирения с ней предпочтут безумие или мучительную смерть. Как же так, Воргидин?

— Не знаю, — был ответ.

Ларри Айзенберг

Куда подевался Огюст Кляро?

Когда меня срочно вызвали в перевернутый вверх дном кабинет Эмиля Бекью, да-да, к тому самому взбалмошному редактору «ЭКСПРЕСС», я всеми фибрами души почувствовал, что меня ожидает сногсшибательное дельце, сулящее немалые выгоды.

Я только отворил дверь его кабинета, как моментально наткнулся на пристальный буравящий взгляд зеленых глаз Бекью, весомых и солидных, как банковские счета.

Мы молча сидели в тиши его захламленного кабинета, не произнося ненужных сейчас слов, так как Эмиль Бекью свято верил в силу ментальной телепатии. Спустя какое-то время я уловил все необходимые нюансы предстоящего задания.

Это касалось «Дела Кляро»!

Я подскочил на месте и без промедления бросился к выходу, бормоча на ходу слова признательности за оказанное мне высокое доверие начальства.

— Я не подведу Вас, шеф, — так шептал я, почти ослепнув от слез благодарности.

Такое дело может выпасть лишь раз в жизни, и я едва ли мог поверить, что оно досталось мне.

Таинственное исчезновение Огюста Кляро — химика и лауреата Нобелевской премии — более пятнадцати лет назад взбудоражило весь Париж. Даже моя мамочка (а она является представителем типичных буржуа, обожающих мятые помидоры из-за невысокой цены) и то мне прозрачно намекнула, что, дескать, земля навряд ли с концами поглотила прах такого неглупого малого, каким был тот самый Огюст Кляро!

Не стану утомлять вас всеми скучными подробностями, скажу лишь, что, испытывая смутные подозрения, я раздобыл адрес и решил нанести визит вежливости супруге гения — мадам Эрнестин Кляро. На деле это оказалась громадная женщина с черными усами и чудовищным по величине бюстом. Сохраняя достойный вид, она встретила меня чаем из ромашки, торжественной обстановкой и портретом мужа, забранным в траурный креп. Я, конечно, предпринял дерзкую попытку войти к ней в доверие и тем самым вызвать ее на откровенный разговор, делая ставку на всевозможные слухи и сплетни. Дескать, Кляро замылился в Буэнос-Айрес, прихватив с собой цыпочку с Монмартра.

Глаза доброй женщины наполнились влагой от таких неслыханных оскорблений в адрес ее дражайшего и незабвенного супруга. Она категорически отмела все грязные поползновения, порочащие честь и репутацию без вести сгинувшего и горячо ею любимого Огюста.

Выслушав эту гневную отповедь, я покраснел до корней волос, принес свои глубочайшие извинения и соболезнования, наверное, тысячу раз. Я дошел даже до того, что в доказательство своего искреннего участия предложил вызвать на дуэль всякого, кто испытывает сомнения насчет ее, мадам Эрнестин, выдающегося супруга.

Но как я ни распинался, она не доставила мне такой возможности.

Уже позднее, просиживая штаны в кафе «Пэр-Мэр», я вел тягомотный диспут с неким Марне — обаятельным занудным типчиком, на мой взгляд, абсолютно не заслуживающим мало-мальского внимания. Он клятвенно заверял меня, что запросто может разыскать любого там Огюста Кляро, естественно, за приличное вознаграждение. Я прекрасно видел, что весь этот треп от начала до конца самый что ни на есть дешевый блеф, а он, в свою очередь, видел, что я понимаю его беспочвенную игру, но, тем не менее, ни в какую не желал успокаиваться. В конце концов мне все это до одури осточертело, я плюнул и со злорадством в душе согласился на его условия. Марне, не ожидавший такого поворота событий, как-то сразу побледнел, одним глотком осушил какое-то дрянное пойло в бокале и растерянно принялся барабанить пальцами по крышке стола. Было вполне очевидно, что он уже сейчас чувствует на себе торжественное бремя по розыску Кляро. Дело оставалось за малым — найти пропавшего лауреата.

Я демонстративно с ним раскланялся и спешно покинул кафе. Старина Марне был так увлечен перспективой поисков, что слишком поздно заметил чек без малейшего намека за заранее оплаченную нелегкую работу. И прежде чем он возмущенно завопил, я благополучно скрылся за углом ближайшего здания, стараясь не обращать внимания на оскорбления в мой адрес. По пути, не раздумывая, я завязал временное знакомство с премиленькой молодой особой, которая обслуживала площадь Сент-Оноре.

На следующее утро, когда я продрал глаза, она уже исчезла из моей жизни, предусмотрительно захватив мой бумажник, набитый пятью сотнями новых франков, всякой полезной ерундой и, что самое обидное, бесценным списком сексуальных возбудителей для мужчин, который мне посчастливилось приобрести у дотошной цыганки.

Я не на шутку разозлился, потому что, плюс ко всему, тупоголовый консьерж, не пожелавший даже выслушать мои объяснения, тут же обозвал меня, не буду уточнять какими словами. А когда он окончательно удостоверился, что за номер я заплатить не в состоянии, принялся яростно тузить меня по шее и рукам моей же бутылкой «Кьянти», содержимое которой он заблаговременно высосал до последней капли.

В отчаянии я тяжело опустился на грязный тротуар. Поиски Кляро не продвинулись ни на шаг. Без гроша в кармане, несправедливо избитый и не на шутку взволнованный я чуть было не впал в отчаяние. Руки опустились, и не нашлось необходимых сил, чтобы вернуться к Эмилю Бекью и поведать ему о постигшем меня фиаско.

Но честь протестовала против принятия такого решения, но что я мог лучшее придумать в таком безвыходном положении?

Однако Судьба рассудила иначе!

Она подала мне надежду в виде кредитной карточки, оброненной ротозеем-туристом из Америки. Через некоторое время я услаждал себя дивным вином и роскошным обедом. Покончив с трапезой, к девяти вечера я решительно направился в шикарный галантерейный магазин.

В ночных сумерках чертовски приятно наблюдать, как мимо тебя снуют разнокалиберные женские задницы, энергично спешащие на любовные свидания. Я полной грудью вдыхал пьянящий воздух милого сердцу Парижа и предавался грезам.

Внезапно мое внимание привлек один субъект, своим видом нарушая гармонию ночного города. Это был китаец, семенящий замысловатой походкой и волочивший за собой узел какого-то тряпья, по всей видимости, для прачки. Неожиданно он подмигнул мне и сунул свою ношу в мои ничего не подозревающие руки. От растерянности я опрокинулся навзничь, а когда с трудом поднялся, отчаянно борясь за свою свободу с ворохом белья, китайца и след простыл.

Я тупо уставился на таинственный узел, холодея от страха при мысли, что он мог содержать в своих недрах. Но, взяв себя в руки, я собрался с духом и, зажмурившись на всякий случай, развязал тугой двойной узел…

К моему немалому разочарованию внутри не оказалось ничего таинственного. Четыре ночные рубахи и одиннадцать грязных мужских сорочек, на двух из которых были такие жуткие воротнички, что хоть отрежь да выбрось! А также имела место сопроводительная записка, в которой туманно говорилось о нежелании крахмалить нижнее белье!!!

Пока я напряженно раздумывал над сим загадочным посланием, передо мной материализовался призрак покинутого Марне. Он зыркнул на меня красными воспаленными глазами и гордо швырнул мне в лицо белую рифленую карточку.

Как я узнал позднее, он пал жертвой собственного мочевого пузыря. Медицина более века назад зарегистрировала подобный случай в практике.

Так вот, я подобрал карточку и поднес ее к глазам. В нос тут же ударил дурманящий неприятный запах, исходящий от визитки. На ней значилось: «А. Систоль, 23, улица Дайе».

Любопытно! Что все это могло значить?

От переполнивших меня чувств я решил облегчить организм под кустом шиповника, где еще до наступления утра какой-нибудь пронырливый пес с негодованием обнаружит следы моей жизнедеятельности.

Итак, я отправился по адресу господина А. Систоля, смутно сознавая причину для такого решения.

В конце концов я отыскал это строение довольно мрачного вида, сложенное из темно-коричневого кирпича, не более сорока футов в высоту, но и не без элементов роскоши. Я приблизился к дверной ручке, выполненной в виде головы животного, и только собрался постучать, как пробегавший мимо меня по тротуару карликовый пудель посмотрел в мою сторону и сердито зарычал. Надо заметить, что я всегда гордился своей способностью ладить со всеми собаками. Но такое необычное поведение со стороны меня несколько шокировало. Видимо, и среди собак встречаются неврастеники!

Я слегка ударил в дверь, потом еще раз, но уже сильнее.

Пудель продолжал надрываться. Кто его знает, что там у него на уме?

Открылось маленькое красное окошко в двери, и я мог заметить часть хорошо упитанного лица, принадлежащего вполне обеспеченному человеку. Один из внимательных глаз лихо подмигнул мне, и дверь полностью распахнулась.

Меня втащили внутрь, и, цепко придерживая за локоть, повлекли внутрь здания…

Потягивая анисовый ликер, Огюст Кляро, а это был именно он, как вы уже успели догадаться, уважаемый читатель, поведал мне свою историю.

— Вы, случайно, не сталкивались с моей супругой? — поинтересовался он, ободряюще мне улыбаясь.

— Был такой грех, — признался я извиняющимся тоном.

— Значит, Вы поймете меня, мой друг, почему я вынужден был бежать от этой рутины. Что меня там ожидало? Аптекарская лавка и возня до скончания жизни с рецептами клиентов! И тогда я решился направить все свои усилия на достижение заветных целей. Мне доподлинно известно, что для этого необходимы свобода и душевное спокойствие…

— И Вы, конечно, смогли осуществить свои далеко идущие замыслы? — не удержавшись, перебил его я.

— Да еще как! — горячо отозвался Кляро. Он поднялся с кресла и потянулся, словно громадный жирный котище. — Следуйте за мной и сможете убедиться сами! — надменно бросил он.

Я последовал за его хромоногой фигурой, минуя комнату, обставленную в китайском стиле, со множеством дорогих и элегантных безделиц.

В полуподвальном помещении располагалась довольно грязная и замусоренная лаборатория со множеством битых реторт, сломанной горелкой Бунзена и плошками с застывшим химическим раствором. Посреди одной из них гордо торчал пестик.

— Мое очередное открытие произошло в этой подземной норе, — торжественно вещал он. — Я открыл секрет АРОМАТИКА, который действует как раздражитель на всех собак без исключения! Легкое дуновение — и самая кроткая и преданная из комнатных бездельников тут же превращается в агрессивного монстра, движимого одной страстью — как следует цапнуть!

— Как?! Неужели Ваше открытие АРОМАТИКА может принести пользу людям? — вскричал потрясенно я.

Кляро задумчиво почесал нос.

— Ну, почему обязательно людям… Я это изобрел, чтобы меня одного кусали и как можно чаще, — криво усмехнулся он.

— Кусали? Боже милостивый! Но зачем?

— Вы не учитываете наши конституционные законы, дорогой мой. Не беспокойтесь, я не сошел с ума и позволяю себя кусать лишь небольшим тварям. Но хочу Вам заметить, что среди них часто встречаются настоящие дьявольские бестии!

Он согнулся и заботливо принялся массировать хромую ногу.

— Владельцы этих псин, — кряхтя продолжал Кляро, — щедро выкладывают денежки, не желая доводить дело до суда. Теперь смекаете?! Ну, то-то же. А теперь, как Вы успели, наверное, заметить, я живу свободно, нужды в деньгах никогда не испытываю да еще спокойно занимаюсь наукой!

— Значит, запашок на Вашей визитке…

— Точно, это «АРОМАТИК КЛЯРО». Ума не приложу, как она к Вам попала…

— А Вы не боитесь, что про Ваши грязные штучки будет сенсационный материал в «ЭКСПРЕСС»? — во мне заговорил профессионализм репортера.

— Бояться? — беспечно переспросил Кляро. — С какой стати! Пока мы так мило беседовали, я незаметно опрыскал Ваши брюки ароматиком. Стоит мне нажать вон ту кнопочку на стене, как сюда мигом ворвутся злые собачки и начнут Вас разрывать на очень маленькие кусочки…

Это была непоправимая ошибка Огюста Кляро.

Спокойная жизнь притупила рефлексы и плохо сказалась на его физической форме. После непродолжительной борьбы и бесполезного лягания ногами мне удалось стянуть с него штаны и втиснуть в мои собственные. Посмотрели бы вы, как он орал и плевался, но я спокойно надавил на зловещую кнопку и быстро покинул лабораторию, наполненную воплями о человеческом милосердии.

С трудом сдерживая волнение, я задумчиво пересекал улицу. И вот тут на меня налетел британский спортивный автомобиль голубого цвета…

…Очнулся я уже в больничной палате БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОГО ОБЩЕСТВА госпиталя «де Труа Баль» с диагнозом — амнезия и провалялся в нем три месяца кряду. Постепенно моя память восстановилась, и я отправился, еще не совсем придя в себя после сотрясения, в редакцию «ЭКСПРЕСС».

Там меня ожидал очередной удар.

Оказывается, редактор Эмиль Бекью был задушен каким-то китайцем, который неправильно истолковал телепатическое молчание моего шефа и все время требовал от него компенсацию за вещи для прачечной!

Новый редактор — мрачного вида мужчина, по фамилии Бретон, внимательно выслушал мое сообщение о разгадке тайны исчезновения Огюста Кляро, ничего мне не сказал, а только приобнял и проводил до дверей кабинета. Затем, это было полной неожиданностью для меня, врезал носком подбитого железной подковкой ботинка мне точнехонько под зад, вынуждая навсегда покинуть здание прессы.

Планов на жизнь не было никаких. Пораскинув мозгами, я вновь заглянул к мадам Кляро, и после непродолжительных, но страстных ухаживаний она благосклонно приняла мое предложение и переехала ко мне в квартиру.

Она давно уже не потягивает чай из ромашки, для нее это несбыточные мечты.

А я частенько вспоминаю тот знаменательный день, когда она приняла меня у себя, покорив мое сердце благородством необъятной души.

Нет, что ни говорите, а я доволен жизнью. И положа руку на сердце, спасибо за все — Огюсту Кляро!

Р. А. Лафферти

Страна больших лошадей

Два англичанина, Ричард Рокуэл и Сирано Смит, ехали в открытом джипе по пустыне Тар. Скучная местность с почвой красноватого оттенка — больше камня, чем песка — выглядела так, будто кто-то срезал с нее верхний пласт, обнажив более глубокие слои.

Издалека докатились раскаты грома. Блондин Рокуэл и смуглый темноволосый Смит удивленно переглянулись. На всей территории от Нью-Дели до Бахавальпура никогда еще не гремел гром. Да и чему громыхать в безводной пустыне на севере Индии?

— Поехали-ка по этому гребню, — сказал Рокуэл и свернул туда, где начинался подъем. — Может, здесь и не бывает дождей, но однажды я чуть не утоп, проезжая по местности, где не бывает дождей. В тот раз мне повезло.

Снова загромыхало, тяжело и раскатисто, словно убеждая людей, что они не ослышались.

— Это лощина Кути Тавдави, Маленькая река, — мрачно заметил Смит. — Интересно, почему ее так назвали? — И вдруг вздрогнул, словно испугавшись собственных слов. — Рокуэл, почему я это сказал? Ведь я вижу это место впервые. И откуда мне знать, как оно называется? А лощина и впрямь превратится в бурную речку, если зарядит дождь. Но осадков здесь не бывает — из-за отсутствия гор нет условий для образования облаков.

— Каждый раз, глядя на Страну больших лошадей, я думаю о том же самом. — Рокуэл кивнул на мерцающие высоты знаменитого миража. — Если бы они были реальны, то собирали бы достаточно влаги, чтобы превратить пустыню в цветущую саванну.

Два англичанина занимались геологической разведкой — брали пробы грунта на участках, отобранных после аэрофотосъемки. Беда пустыни Тар заключалась в том, что она содержала все: бокситы, свинец, цинк, сурьму, медь, олово, — но в количествах недостаточных для добычи. Вложения в Тар не окупились бы нигде, обещая работу на грани рентабельности.

Внезапно между вершинами миража сверкнула молния — такого зрелища они еще не видели. Небо нахмурилось и потемнело. Вскоре докатились раскаты грома, а ведь миражи никогда не сопровождаются звуком.

— Или это крупная, очень деятельная птица, или это дождь, — сказал Рокуэл.

Действительно, начало моросить — слабо, но непрерывно. Это было приятно — в жаркий полдень в тряском джипе попасть под дождик. Дождь в пустыне — всегда дорогой подарок.

Смит затянул жизнерадостную песню на одном из языков северной Индии, сопровождая пение непристойными жестами. Рокуэл не понял ни слова. Текст переполняли двойные рифмы и слова из сплошных гласных, очень похожие на те, что выдумывают малыши.

— Невероятно, где ты так хорошо выучил местные языки? — удивился Рокуэл. — На мой взгляд, это непросто сделать, а ведь у меня лингвистическая подготовка.

— Мне и не нужно было их учить, — ответил Смит. — Я их просто вспомнил. Все они группируются вокруг нашего боро, как листики клевера на стебле.

— Вокруг чего? И сколько языков ты вспомнил?

— Всех «семерых сестер», как их называют: пенджабский, кашмирский, гуджарати, маратхи, синдхи и хинди.

— Твоих сестер только шестеро, — усмехнулся Рокуэл.

— Говорят, седьмая сбежала с конокрадом, — сказал Смит. — Но ее до сих пор встречают то здесь, то там по всему свету.

Они часто останавливались для пешего обследования. Сам по себе цвет вдруг возникших ручьев мог сказать геологам очень многое — никогда еще в этой местности они не видели потоков воды. Так, тормозя то и дело, они преодолели несколько километров по грязному грунту.

Вдруг Рокуэл охнул и чуть не вывалился из машины: ему показалось, что рядом, на тряском сидении, подпрыгивает абсолютно незнакомый человек. Потом он увидел, что это Смит — такой же, как и всегда. Но иллюзия ошеломила.

Впрочем, вскоре Рокуэл испытал еще одно потрясение.

— Что-то здесь не так, — сказал он.

— Все здесь так, — отозвался Смит и затянул другую песню на индийском языке.

— Похоже, мы заблудились, — забеспокоился Рокуэл. — Из-за дождя ничего не видно, местность не должна идти на подъем. Этого нет на карте.

— Конечно, есть! — воскликнул Смит. — Это Джало Чар.

— Что? Откуда ты берешь эти странные названия? На карте здесь ничего не значится, поэтому и на местности ничего не должно быть.

— Значит, карта неверная. Брат, это же самая красивая лощина на свете! Она будет вести нас все вверх и вверх! Почему карта забыла это? Почему все мы забыли это на такой долгий срок?

— Смит! Что ты несешь? Ты как пьяный.

— Все хорошо, поверь мне. Минуту назад я заново родился. Я возвращаюсь домой.

— Смит! Мы едем по зеленой траве.

— Как я люблю ее. Я мог бы щипать ее, как лошадь!

— А эта скала, Смит! Ее не должно быть так близко! Это же часть мир…

— Нанэ, сэр. Это Лоло Трушыл — Гнедой Крестец.

— Абсурд! Ее нет ни на одной топографической карте!

— Карте, сэр? Я простой человек кало, откуда мне знать о таких вещах?

— Смит! Но ты же квалифицированный картограф!

— Аи… вроде я слышал о ремесле с подобным названием. А скала настоящая. Я излазил ее в детстве, в другом детстве, вдоль и поперек. А вон там, сэр, Драпенгоро Рез — Цветущая Гора. Ну а плато, на которое мы поднимаемся, называется Диз Боро Граес — Страна Больших Лошадей.

Рокуэл остановил джип и спрыгнул на землю. Смит вышел тоже, его лицо светилось от счастья.

— Смит, ты похож на чокнутого! — ахнул Рокуэл. — Интересно, на кого похож я? И как мы смогли мы заблудиться? Смит, посмотри регистратор маршрута и датчик пройденного расстояния.

— Регистратор маршрута, сэр? Я простой кало, и я сроду не знал…

— Черт тебя побери, Смит, ты же сам мастерил приборы! Если они не врут, мы на высоте двести метров над уровнем моря и проехали пятнадцать километров в глубь плоскогорья, которое предположительно является частью миража. Этих скал здесь не может быть. Как, впрочем, и нас тоже. Смит!

Но Сирано Смит повернулся и потрусил прочь.

— Смит, ты куда? Эй, ты меня слышишь?

— Вы ко мне, сэр? — Смит обернулся. — Как вы меня назвали?

— Мы такие же невменяемые, как и эта чертова местность, — простонал Рокуэл. — Мы же вместе три года. Разве твоя фамилия не Смит?

— Очень может быть, сэр. Думаю, ее англофицировали как Конь-кузнец или Черный кузнец. Да только мое настоящее имя — Петталангро, и я направляюсь домой!

И человек, еще недавно бывший Смитом, потрусил дальше в глубь Страны больших лошадей.

— Смит, я сажусь в машину и возвращаюсь назад! — крикнул Рокуэл. — Я напуган до чертиков, это место меняется на глазах. Когда мираж материализуется, лучше держаться от него подальше. Поехали! Завтра утром будем в Биканере. Там есть врач и виски-бар. И то, и другое нам кстати.

— Спасибо вам, сэр, но мне надо домой! — радостно прокричал Смит. — Вы были очень добры, подбросили меня в такую даль.

— Я бросаю тебя, Смит. Один безумец все же лучше, чем два.

— Ашава, бывай! — крикнул Смит на прощание.

— Смит, объясни мне одну вещь! — прокричал Рокуэл, пытаясь отыскать зерно здравого смысла, за которое можно было бы зацепиться. — Как зовут седьмую сестру?

— Староцыганский, — донеслось издалека, и Смит взошел на высокое плато, которое всегда было миражом.

В верхней комнате дома по Олива-стрит в Сент-Луисе, штат Миссури, супружеская пара держала семейный совет.

— Драпенгоро Рез вернулась, ты слышишь, ромны? — говорил мужчина. — Чувствую, гора на месте, и брышынд тамльет как из ведра. Нам пора джилём.

— Аи, — кивнула жена, — раз ты так уверен, куч.

— Черт, бут уверен! Клянусь всем нашим бэнгланы барахлом! Тем более, оно, считай, уже бикиндло — спасибо дяде, обещал продать…

— За чуток ловэ можно джилём аэропланэса, — предложила жена.

— Ты что, ромны? Наша дрома лежит только по земле или морю!

— Аи, мишто, — согласилась жена и начала паковать чемоданы.

Неудачливый автомеханик из мексиканского города Камарго, штат Чиуауа, продал за сто песо свое дело и приказал жене собираться в дорогу.

— Уехать сейчас, когда бизнес наконец-то пошел в гору? — удивилась она.

— У меня в ремонте только одна машина, и ту я не могу починить.

— Ну так подержи ее разобранной, и хозяин заплатит, только чтобы ты собрал ее обратно. Ну как в прошлый раз. А еще у тебя лошадь, которую нужно подковать.

— Ох, боюсь я эту лошадь. И все-таки Драпенгоро Рез вернулась! Начинай собираться.

— А ты уверен, что мы найдем дорогу?

— Ну конечно, не уверен. Но мы сядем в фургон, и наша кляча потянет его.

— Зачем фургон, если есть машина? Ну почти.

— Я не знаю. Но мы сядем в фургон и прибьем на перекладину самую большую подкову.

На ярмарке в Небраске клоун поднял вверх голову и принюхался.

— Романистан возвращается, — проговорил он. — Я всегда знал, что мы это почувствуем. Есть ли здесь другие цыгане?

— В моих жилах течет немного романо рат, — отозвался один из акробатов. — По-любому, этот балаган — нарвеленгеро, дешевка. Скажем боссу, чтобы засунул ее в свой жирный палуй, — и поедем.

В Талсе торговец подержанными автомобилями, по кличке Рыжий Цыган, объявил тотальную распродажу:

— Все задаром! Я уезжаю. Берите документы, садитесь в машины и езжайте. Девять почти новых машин и тридцать в прекрасном состоянии. Все забесплатно.

— Считаешь нас идиотами? — усмехались люди. — Знаем мы эти уловки.

Рыжий Цыган сложил документы на землю, придавил кирпичом, потом сел в самый дешевый автомобиль из тех, что стояли на площадке, и уехал из города навсегда.

— Все на халяву! — крикнул он на прощанье. — Берите документы, садитесь в машины и ездите на здоровье.

Машины по-прежнему стоят на своих местах. Думаете, хоть один простак попался на удочку?

В Гальвестоне барменша по имени Маргарет выспрашивала у торговых моряков, как лучше добраться до Карачи.

— Почему до Карачи? — поинтересовался один из них.

— Я рассудила, что через Карачи самый короткий путь. Знаете, она возвратилась.

— У меня тоже такое чувство, что она вернулась, — сказал моряк. — Я сам ром. Мы обязательно подыщем попутное судно.

По всему свету мужчины с золотыми перстнями и женщины в звенящих монисто, воинственные балканские овчары и знойные испанские мачо, бродячие клоуны и коммивояжеры, графы Кондомские и герцоги Малого Египта собирали кровные ловэ и отправлялись в путь.

В разных странах люди и целые семьи внезапно принимали одно и то же решение. Атинганои поднимались на холм возле греческих Салоников, где к ним присоединялись братья из Сербии, Албании и с болгарских Родоп. Цингари северной Италии собирались вокруг Павии и выдвигались в сторону Генуи, чтобы там сесть на корабль. Боемиос Португалии спускались в Порто и Лиссабон. Гитанос Андалузии и всей южной Испании спешили в Санлукар и Малагу. Цигейнер из Тюрингии и Ганновера переполнили Гамбург в поисках выхода к морю. Джиобога и их родственники-полукровки шелта из каждой ирландской деревеньки, каждой гава, грузились на судна в Дублине, Лимерике и Бантри.

Из континентальной Европы они ехали по суше на восток. Люди прибывали из двухсот портов всех континентов и двигались по тысячам давно забытых шоссе.

Балаурос, кале, мануш, мелело, цыгане, моро, ромалэ, фламенко, синто, чикара — народ со множеством имен — джелем-джелем, ехал тысячами. Романи Раи переселялся.

Два миллиона цыган, разбросанных по всему свету, возвращались домой.

В институте Григорий Смирнов беседовал с друзьями и коллегами.

— Помните тезис, озвученный мной в недавнем прошлом, — говорил он, — о том, что тысячу лет назад к нам спустились космические визитеры и забрали с собой кусочек Земли. Вы еще посмеялись над моей догадкой, хотя я и пришел к ней посредством изостатического и экстатического анализов, проделанных филигранно и скрупулезно. Нет никаких сомнений — событие имело место.

— Одно место изъятия обнаружено, — подтвердил Алоизий Шиплеп. — Пришельцы сделали срез площадью около тридцати тысяч квадратных километров и толщиной полтора километра в самой толстой части. Ты утверждал, что пришельцы забрали его для изучения. Есть какие-нибудь новости об исчезнувшем срезе?

— Я закрываю расследование, — объявил Григорий. — Срез возвращен на место.

Это действительно было просто, джеквастескеро, по-цыгански просто. Это только гаджё, не-цыгане мира, дают путаные ответы на простые вопросы.

«Они пришли и забрали нашу страну», — всегда говорили цыгане, и именно так все и было.

Космические визитеры отделили ее от основания, мягко покачали, чтобы стряхнуть всполошившуюся фауну, и забрали для изучения. Чтобы отметить место среза, они оставили нематериальный симулякр высокогорной страны, как мы сами иногда отмечаем столбиком с табличкой место, на котором позже будет что-то установлено. Этот симулякр люди воспринимали как мираж.

Также симулякры были внедрены в сознание высшим представителям эвакуировавшейся фауны. Так у цыган появилась врожденная тяга к родному дому, не позволяющая им вести оседлый образ жизни на чужбине, и связанные с этим инстинктом определенные предчувствия, представления о счастье и взгляды на жизнь.

И вот визитеры вернули срез на законное место, и фауна среза спешит домой.

— Ну и что же эти космические визитеры (предвижу снисходительную усмешку в свой адрес) будут делать дальше, Григорий? — спросил Алоизий Шиплеп.

— Хм, Алоизий… возьмут другой срез.

Три дня слабые землетрясения раскачивали Лос-Анджелес и его окрестности. На третий день район полностью эвакуировали. Потом небо взорвалось громким свистом, словно предупреждая: «Посторонним сойти на берег». А затем участок земли некоторой толщины неожиданно исчез вместе со всей инфраструктурой и постройками. Со временем о происшествии забыли.

Из общеобразовательной энциклопедии XXII века, том 1, с. 389:

АНДЖЕЛЕНОС (см. также «Автомобильные цыгане» и «Сборщики слив»)[1]. Смешанная этническая группа неясного происхождения, большую часть времени скитающаяся по дорогам в автомобилях. Судя по всему, они — последние пользователи этих транспортных средств. Некоторое количество устаревших отделанных хромом моделей все еще производится с расчетом на эту целевую группу. Люди эти не нищие, у многих развитый интеллект. Они часто заводят собственное дело, становятся риэлторами, игроками на биржах, мошенниками на доверии, менеджерами компаний, торгующих фальшивыми дипломами по почте, промоутерами того или иного рода. Редко задерживаются в одном городе надолго.

Любопытно, как они проводят свободное время. Часами, а то и сутками напролет, гоняют по старым и малоиспользуемым двухъярусным развязкам и бесплатным шоссе. Считается, что большинство анджеленос — наркоманы. Однако Гарольд Фрилав, несколько месяцев проведший среди них, доказал ошибочность данного стереотипа. То, что они вдыхают для получения удовольствия, — под названием «смог-крэк», — всего лишь черный дым, образующийся в процессе сгорания угля и нефтепродуктов и содержащий высокий процент угарного газа. Цель этого действия не вполне ясна.

Религия анджеленос представляет собой смесь старых вероисповеданий с очень строгим эсхатологическим элементом. Идея рая представлена ссылкой на таинственный «Бульвар Сансет». Язык анджеленос ярок и насыщен непристойным жаргоном. Их мнение по поводу собственного происхождения туманно.

«Они прилетели и забрали нашу тусовку», — говорят они.

Дж. Г. Баллард

Узнавание

В канун дня летнего солнцестояния городок одного юго-западного графства, где я проводил отпуск, посетил маленький цирк. Тремя днями раньше в центральный парк, как и каждое лето, прибыл парад аттракционов — с колесом обозрения, каруселями, десятками тиров и павильончиков, — так что цирку пришлось расположиться на пустыре у реки, за пакгаузами.

В сгущавшихся сумерках я бродил по городу; над морем огней высоко поднималось колесо обозрения, а горожане раскатывали на каруселях или прохаживались рука об руку по мощеным брусчаткой улочкам. За пределами этого пятачка гвалта и до самой реки город казался вымершим. Мне нравилось в полном одиночестве скользить от тени к тени, мимо загороженных ставнями магазинных витрин. Канун дня летнего солнцестояния представлялся мне временем не только для празднеств, но и для размышления, для внимательного наблюдения за постепенными сдвигами в природе. Когда я миновал темную воду реки, что золоченой змеей петляла через весь город, и углубился в начинавшийся за дорогой лес, у меня возникло безошибочное ощущение, будто в лесу идет какая-то лихорадочная подготовка, и даже деревья на пробу шевелят под землей своими жилистыми корнями, словно перед шабашем.

Возвращаясь после прогулки через мост, я и увидел прибытие маленького бродячего цирка. Караван, подъехавший к мосту по боковой дороге, состоял всего из пяти-шести повозок с высокими железными клетками; каждую повозку тянула пара худых кляч. В голове процессии на сером жеребце ехала молодая бледная женщина в безрукавке. Остановившись посередине моста, я облокотился на ограждение и стал наблюдать, как караван выезжает на набережную. Потянув широкую кожаную уздечку, молодая женщина остановила своего жеребца и нерешительно бросила взгляд через плечо на сбившиеся в кучу повозки. Затем процессия принялась заезжать на мост. Подъем был довольно пологий, но лошади на своих подкашивающихся ногах одолели его с явным трудом, и у меня было достаточно времени толком рассмотреть этот странный караван, позже так занимавший мои мысли.

Подгоняя спотыкающегося жеребца, молодая женщина поравнялась со мной; по крайней мере, тогда мне казалось, что она молода — но возраст ее в значительной степени определялся настроением, ее и моим. Я видел ее несколько раз, и иногда она представлялась мне двенадцатилетней девочкой — скуластой, с недооформившимся подбородком и немигающим взглядом, — а позже могло показаться, будто она чуть ли не средних лет, и тогда под седыми волосами, под кожей лица явственно проступал угловатый череп.

В тот момент, на мосту, я подумал, что ей лет двадцать, и что она, вероятно, дочь владельца этого захудалого цирка. Жеребец вяло протрусил мимо, и мигающие огни далеких аттракционов высветили на лице наездницы длинный прямой нос и решительно поджатые губы. Красивой ее было никак не назвать, но какой-то диковинной привлекательностью она обладала; я часто наблюдал в женщинах из ярмарочных балаганов похожую сексуальность — безотчетную, но совершенно явную, несмотря на потрепанную одежду и жалкие жизненные обстоятельства. Проезжая мимо, она скользнула по мне взглядом; спокойные глаза ее сфокусировались на какой-то неощутимой точке в моем лице.

За ней последовали шесть повозок с тяжелыми клетками. Лошади, выбиваясь из сил, одолели подъем моста, и за толстыми прутьями я разглядел в углу каждой клетки подобие домика, а на полу — слой соломы; но животных видно не было. Наверно, решил я, они так оголодали, что на сон лишь и способны. Замыкал процессию еще один член труппы (и, как выяснилось, единственный) — карлик в кожаной куртке.

Я направился вслед за ними, думая, не относится ли припозднившийся цирк все к тому же луна-парку. Но, судя по тому, как перед мостом караван нерешительно замер, и молодая женщина оглядывалась, а карлик горбился в тени последней клетки, никакого отношения к сверкающим огням, колесу обозрения и аттракционам в центральном парке они не имели. Казалось, даже лошади, неуверенно замедлив шаг и отворачиваясь от сиянья разноцветных огней, чувствовали себя изгоями.

Помедлив, караван двинулся по узкой прибрежной дороге; колеса то и дело соскальзывали с поросшей травой кромки, и повозки покачивались из стороны в сторону. Вскоре показался гаревый пустырь, отделявший пакгаузы речного порта от ряда домиков под мостом и тускло освещенный единственным на северной стороне уличным фонарем. Город уже погрузился в сумерки, и этот закопченный клочок земли казался изолированным от всего и вся; даже река не вносила никакого оживления.

Потянув уздечку, женщина свернула с дороги; следуя за серым жеребцом, караван пересек пустырь и остановился у высокой стенки первого пакгауза. Оказавшись в тени, лошади явно приободрились. Карлик спрыгнул с последней повозки и засеменил в голову замершей процессии; молодая женщина также спешилась.

Все это время я неторопливо вышагивал вдоль берега чуть позади. Чем-то эта странная маленькая труппа меня заинтриговала; впрочем, уже задним числом мне кажется, что спокойный взгляд, которым молодая женщина скользнула по мне на мосту, мог зацепить посильнее, чем представлялось тогда. Как бы то ни было, но меня определенно озадачивала кажущаяся бессмысленность самого их существования. Нет ничего тоскливей захудалого цирка; а этот смотрелся настолько обшарпанно и удручающе, что рассчитывать на заработок циркачам явно не приходилось. Кто она такая? Что это за карлик? Неужели они думают, будто кто-нибудь соблазнится этим унылым клочком земли и придет поглядеть на их скрытных зверей? Может, их задача — доставить престарелый зверинец на специальную бойню для цирковых животных, и здесь они просто остановились на ночлег?

Но, как я и подозревал, молодая женщина и карлик принялись выставлять повозки типичным цирковым кругом. Женщина потянула за поводья, а карлик проскочил у нее между ног и стал охаживать лошадей по бабкам своей кожаной шляпой. Те, хоть и с явным трудом, безропотно повиновались и минут через пять образовали неровный круг. После чего лошадей распрягли и отвели к реке, где они тут же принялись тихо пощипывать темную прибрежную траву.

В клетках зашуршала солома, и неясно мелькнули одна-две бледные тени. Карлик по лесенке вскарабкался в фургон и зажег лампу над печкой, видневшейся в дверном проеме. Когда он спустился, в руках у него было железное ведро. Он направился в обход вдоль каравана, разливая воду по поилкам и шваброй пропихивая те вглубь клеток.

Женщина двинулась следом, но, видно, животные в клетках занимали ее ничуть не более, чем карлика. Когда тот убрал ведро, она приставила к боку фургона лестницу. Карлик забрался на крышу и снял туго свернутые афиши, фанерки которых соединялись кусками холста. Распутав завязки, он переставил лестницу к первой клетке, вскарабкался наверх и стал прикреплять афишу.

В тусклом свете уличного фонаря я различал только выцветший за давностию лет цветочный орнамент в классическом ярмарочном стиле; надпись же была совершенно неразборчива. Я подошел поближе; когда под ногами у меня захрустел измельченный шлак пустыря, женщина обернулась. Карлик прикреплял последнюю афишу — а женщина придерживала лестницу и не сводила с меня взгляда. Вероятно, в позе ее было что-то охранительное по отношению к суетящейся наверху фигурке, — но теперь она казалась гораздо старше, чем когда появилась со своим зверинцем на городской окраине. В тусклом свете волосы ее стали почти седыми, а оголенные до плеч руки — изможденными и морщинистыми. Когда я поравнялся с первой из клеток, женщина проводила меня взглядом — будто пытаясь проявить заинтересованность к моему возникновению на сцене.

На верху лестницы вскинулось суматошное шевеление: карлик уронил афишу, и та спланировала к ногам женщины. Молотя воздух коротенькими ручками и ножками, он соскочил с лестницы и, восстанавливая равновесие, закачался, словно волчок; затем поднял шляпу, отряхнул о голенища сапог и опять стал взбираться на лестницу.

Женщина придержала его за руку и сдвинула лестницу вдоль клетки, пытаясь найти положение поустойчивей.

Повинуясь неожиданному импульсу — и (более или менее) из сочувствия, — я шагнул вперед.

— Позвольте помочь, — проговорил я. — Может, у меня выйдет дотянуться до верха. Дайте-ка афишу…

Карлик нерешительно замер, глядя на меня своими страдальческими глазами. Казалось, принять от меня помощь он был готов — но стоял со шляпой в руке и молчал, будто высказаться ему мешало невыразимое сочетание обстоятельств, формальный и неодолимый жизненный водораздел, как в самой строгой кастовой системе.

Впрочем, женщина кивком указала мне на лестницу — а, когда я приставил ту к клетке, отвернула лицо и, сощурившись в тусклом свете, стала разглядывать лошадей, щиплющих траву у реки.

Я взобрался на лестницу, и карлик протянул мне афишу. Верхний край ее я придавил двумя половинками кирпичей, специально оставленными на крыше клетки, и попытался прочесть, что написано на покоробленной фанере. Не без некоторого усилия мне удалось расшифровать слова «удивительное зрелище» (к зверям афиши явно не относились никак и то ли были украдены у какого-то другого цирка, то ли подобраны на свалке), и тут в клетке подо мной послышалось шуршание. Я дернулся, но было поздно: животное, бледное и приземистое, разворошило солому и опять скрылось из виду.

Не знаю, напугал я зверя, или же своей панической реакцией тот хотел предупредить меня о какой-то опасности, — но от разворошенной соломы поднялся едкий и неуловимо знакомый запах. Я спустился с лестницы, но запах продолжал свербить в ноздрях, и чем слабее, тем отвратительнее. Сощурившись, я попробовал вглядеться в дверной проем домика в дальнем углу клетки, но там было слишком темно, и все завалено соломой.

Женщина и карлик кивнули мне, когда я отвернулся от лестницы. Никакой враждебности в них я не ощущал; карлик даже явно собирался поблагодарить меня. Рот его несколько раз безмолвно открылся и закрылся, и почему-то у меня возникло ощущение, что установить со мной контакт выше их сил. Женщина стояла спиной к фонарю, и лицо ее, смягченное окружающей темнотой, казалось теперь маленьким и едва сформировавшимся, словно у запущенного ребенка.

— Ну что, все готово, — полушутя произнес я; и, не без усилия, добавил: — Смотрится очень даже симпатично.

Когда никакой реакции не последовало, я оглянулся на клетки. У некоторых домиков в глубине виднелись бледные, размытые тени; максимум, что можно было сказать, — это что поза сидячая.

— Когда вы открываетесь? — спросил я. — Завтра?

— Мы уже открылись, — ответил карлик.

— Уже?

Сомневаясь, шутит он или нет, я начал было показывать на клетки — но ответ очевидно следовало понимать буквально.

— А… то есть, вы только на один вечер. — Я лихорадочно пытался придумать, что бы еще сказать; они явно были готовы стоять так бесконечно. — И… когда уезжаете?

— Завтра, — негромко ответила женщина. — Утром мы должны уехать.

Словно б это послужило кодовым сигналом, они двинулись убирать импровизированную арену, сгребая в сторону обрывки газет и прочий мусор. В конце концов, я ушел, по-прежнему недоумевая, что тут понадобилось этому жалкому зверинцу; тем временем женщина и карлик закончили с приборкой и заняли места между клетками, ожидая первых посетителей. Я замедлил шаг на берегу, возле тихо пасущихся лошадей, которые казались столь же призрачны, как и женщина с карликом. Что за безумная логика, подумал я, привела их сюда, когда в центральном парке уже развернулся целый парад аттракционов, чуть ли не бесконечно больше и завлекательнее?

При мысли о животных мне вспомнился специфический запах, витавший около клеток, — смутно неприятный, но определенно хорошо знакомый. Почему-то у меня возникло убеждение, что ключ к разгадке кроется именно в запахе. От лошадей же приятно веяло потом и отрубями. Опустив головы в прибрежную траву, они неторопливо двигали челюстями, и глаза их, отражающие свет фонаря, казалось, скрывали от меня какую-то тайну.

Я направился обратно к центру города и, выйдя к мосту, с облегчением увидел вращающееся над крышами колесо обозрения, расцвеченное огнями. Все-таки карусели и комнаты смеха, тиры и «Тоннель любви» относились к знакомому миру; даже ведьмы и вампиры, изображенные на стенках «Тоннеля ужаса», при всей их кошмарности, налетали из вполне предсказуемого квадранта вечернего неба. А, по контрасту, молодая женщина (молодая ли?) и ее карлик прибыли из неведомых земель, из ничьих владений, где ничто не имело смысла, причем никакого. Как раз непостижимость мотива больше всего меня и настораживала.

Я потолкался в бурлящей между павильонами толпе и вдруг решил прокатиться на колесе обозрения. Пока я ждал своей очереди вместе с группкой молодежи, над головой у нас плавно кружились подвешенные к ободу колеса гондолы, и казалось, будто вся гремящая вокруг музыка и сверкающие огни зачерпнуты ими из звездного неба.

Я забрался в освободившуюся гондолу, на противоположном сиденье устроились молодая женщина с дочкой, и через несколько секунд мы уже поднимались в испещренное огнями небо, а под нами открылась панорама парка. Полный оборот колесо делало за две-три минуты; все это время мы с соседками по гондоле занимались тем, что, перекрикивая шум ветра, наперебой показывали друг другу знакомые городские достопримечательности. Когда мы достигли самой верхней точки, колесо замедлило вращение — внизу происходила смена «пассажиров», — и только тогда я заметил мост, через который совсем недавно переходил. Проследив взглядом течение реки, я увидел единственный уличный фонарь, тускло освещавший пустырь у пакгаузов, где бледная женщина и карлик развернули свой цирк. Наша гондола дернулась и начала спуск; в последний момент я углядел в разрыве между крышами смутные силуэты двух повозок с клетками.

Через полчаса, когда парк начали закрывать, я снова направился к реке. По улицам рука об руку прохаживались горожане — но, когда уже показались пакгаузы, то в мощеном брусчаткой проулке, петлявшем между прибрежными домиками, не оставалось, кроме меня, фактически ни души. Потом возник уличный фонарь и круг повозок за ним.

К моему удивлению, несколько человек действительно пришли взглянуть на зверинец. Я остановился под фонарем и присмотрелся к двум парам, которые расхаживали между клетками и пытались распознать животных. Время от времени тот или иной из мужчин приближался к прутьям вплотную; тогда спутница его отшатывалась в притворном испуге, и раздавался взрыв хохота. К четверым посетителям присоединился пятый; шагнув к клетке, он просунул руку сквозь прутья, набрал горсть соломы и швырнул в сторону домика — но животное упорно отказывалось вылезти на свет. Обход они продолжали уже впятером.

Тем временем женщина и карлик молча оставались в стороне. Женщина стояла у ступенек фургона и смотрела на посетителей с таким видом, будто ей совершенно безразлично, есть они тут или нет. У карлика тень от шляпы скрывала лицо; он терпеливо выжидал на противоположном конце арены, переходя с места на место по мере продвижения посетителей. Он не держал ни коробки для пожертвований, ни рулона билетиков; судя по всему, вход был бесплатный.

Необычная атмосфера места, похоже, передалась посетителям — или, может, им стало досадно, что зверей никак не выманить из клеток. Один из мужчин сперва попытался прочесть афиши, а затем принялся стучать тростью по прутьям клетки. Потом они как-то вдруг потеряли интерес ко всей затее и отправились прочь, даже не оглянувшись на женщину с карликом. Проходя мимо меня, мужчина с тростью скорчил гримасу и помахал перед носом ладонью.

Я подождал, пока они скроются из виду, и тогда подошел к клеткам. Похоже, карлик меня помнил — по крайней мере, он не пытался отойти в тень, а смотрел на меня своим блуждающим взглядом. Женщина села на ступеньки фургона и уставилась на пустырь; глаза ее были совершенно детские, усталые и бездумные.

Я заглянул в одну-две клетки. Животных видно не было, но запах, спугнувший предыдущих посетителей, ощущался вполне явственно. В ноздрях закололо от знакомой едкой вони. Я подошел к женщине.

— У вас были посетители, — произнес я.

— Не много, — ответила она. — Всего несколько человек.

Я собирался заметить, что с такими скрытными зверьми странно было бы ожидать аншлага, но виноватый вид девушки остановил меня. В неплотно запахнутом вороте халата виднелась маленькая, совсем еще детская грудь, и мне показалось невозможным, чтоб этой бледной молодой женщине поручили руководить столь обреченным предприятием.

— Уже довольно поздно… — проговорил я, изыскивая какой-нибудь утешающий предлог. — К тому же, там аттракционы, в центральном парке. И… — я показал на клетки, — запах. Вы-то к нему, может, и привыкли, а других отпугивает. — Я выдавил улыбку. — Прошу прощения, я не хотел…

— Понимаю, — совершенно обыденным тоном отозвалась она. — Поэтому мы так скоро и уезжаем. — Кивком она указала на карлика. — Убираемся-то мы каждый день.

Только я собирался спросить, что за животные у них в клетках — запах напоминал мне обезьянник в зоопарке, — когда с реки донесся шум голосов, и на прибрежной тропинке появилась группа матросов, с двумя-тремя девушками. Завидев зверинец, матросы пронзительно заулюлюкали. Взяв друг друга под руки, компания цепью взбежала по травянистому откосу и, громко шурша измельченным шлаком, направилась прямиком к клеткам. Карлик отодвинулся в тень и с шляпой в руке наблюдал за новоприбывшими.

Матросы вплотную надвинулись на первую клетку и, поддевая друг друга локтями под ребра, вжались лицами в прутья. Несколько оглушительных свистков разрезали воздух, но животное так и не показалось из домика; пьяно пошатываясь и чуть не падая, матросы перешли к следующей клетке.

— Вы что, закрыты? — крикнул один из них женщине, которая так и сидела на ступеньках фургона. — Этот тип из дыры не вылазит!

Последовал взрыв смеха. Другой матрос побренчал сумкой одной из девушек и полез в карман.

— Робя, ищите мелочь. У кого тут билеты?

Он заметил карлика и швырнул тому пенни. Мгновением позже на голову карлика пролился целый медный дождь. Карлик заметался, прикрываясь шляпой, но подобрать монеты не стал и пытаться.

Матросы перешли к третьей клетке. Когда выманить животное из домика так и не удалось, они принялись раскачивать повозку из из стороны в сторону. Пьяная веселость на глазах начинала уступать место раздражению. Когда я отошел от женщины и направился к клеткам, несколько матросов уже карабкались вверх по прутьям.

В этот момент дверца, шумно звякнув о прутья, распахнулась. Гомон тут же утих. Все отступили, словно ожидая, что из клетки выпрыгнет огромный полосатый тигр. Наконец двое матросов выдвинулись вперед и осторожно протянули руки к дверце. Затворяя ее, один из них заглянул в клетку — и вдруг запрыгнул внутрь. Не обращая внимания на поднявшийся крик, матрос расшвырял ногами солому и заглянул в домик в углу.

— Черт, да тут пусто!

В ответ на этот возглас прозвучал радостный рев. Захлопнув дверцу — странно, но защелка была изнутри — матрос принялся прыгать по клетке, как бабуин, и громко, утробно ухать. Сперва я подумал, что он ошибся, и оглянулся на женщину с карликом. Но те спокойно глядели на матросов; если звери в клетках и были, то, вероятно, никакой опасности не представляли. Потом к первому матросу присоединился второй, и вместе они подтащили домик к самым прутьям; тот был действительно пуст.

Я невольно уставился на молодую женщину. Неужели в этом и заключался весь смысл — что никаких животных не было (по крайней мере, в большинстве клеток), и что на показ выставлялись пустые клетки: сущность заточения в чистом виде, со всеми вытекающими двусмысленностями? Может, это абстрактный зоопарк — своего рода причудливый комментарий на тему смысла жизни? Впрочем, казалось мне, для женщины и карлика это, пожалуй, слишком сложно; наверняка должно быть какое-нибудь более очевидное объяснение. Может, когда-то животные и были, но постепенно издохли, а девушка с карликом обнаружили, что все равно обязательно хоть кто-нибудь, да придет взглянуть на пустые клетки; примерно так же должно притягивать заброшенное кладбище. С течением времени они перестали брать плату за вход и, бесцельно мотаясь от города к городу…

Прежде, чем я успел довести эту логическую цепочку до конца, сзади раздался громкий выкрик. Задев меня за плечо, мимо пробежал матрос. Обнаружив, что клетки пустые, матросы перестали как бы то ни было себя сдерживать — и принялись гонять между повозок карлика. Стоило ситуации выйти из-под контроля, женщина поднялась по ступенькам и скрылась в фургоне, а бедный карлик остался один против всех. Ему сделали подножку, он полетел вверх тормашками, и с него сорвали шляпу.

Выбежавший передо мной матрос поймал брошенную ему шляпу и хотел зашвырнуть ту на крышу клетки. Шагнув вперед, я удержал его занесенную руку, но он вырвался. Карлик тем временем скрылся из виду, а другая группа матросов принялась разворачивать одну из повозок, чтобы столкнуть к реке. Еще двое матросов добрались до лошадей и пытались усадить на них своих женщин. Неожиданно серый жеребец, возглавлявший давешнюю процессию, взбрыкнул и понесся вскачь вдоль по берегу. Все смешалось; я бросился за жеребцом и услышал из-за спины предупреждающий окрик. Копыта выбили глухую дробь по травянистому склону; почему-то я оказался прямо на пути жеребца, который, услышав женский визг, шарахнулся вбок. Меня ударило по плечу и голове, и я тяжело рухнул на землю.

Пришел в себя я часа через два, на прибрежной скамейке. Высоко над головой висело ночное небо, и город был абсолютно тих — настолько, что с реки доносился писк водяной крысы и далекий плеск волн об устои моста. Я встал и отряхнул с одежды капли росы. Чуть в отдалении из предрассветных сумерек выступали силуэты повозок с клетками; у воды недвижно замерли лошади.

Судя по всему, решил я, после того, как меня сбил жеребец, матросы отнесли меня к скамейке и оставили приходить в себя. Ощупывая голову и плечи, я огляделся, но, кроме лошадей, на берегу не было ни души. Поднявшись со скамейки, я побрел к цирку в смутной надежде, что карлик поможет мне дойти до дома.

Шаге примерно на двадцатом я разглядел в одной из клеток движение, и за прутьями мелькнул неясный белый силуэт. Ни карлика, ни женщины поблизости не было — но повозки стояли прежним кругом.

Я замер в центре арены и неуверенным взглядом обвел клетки, обитатели которых наконец-то выбрались из своих домиков. Угловатые серые фигуры были едва различимы в полумраке, но так же знакомы, как исходящий от клеток едкий запах.

За спиной раздался короткий выкрик, бранное слово. Я обернулся и встретил холодный взгляд одного из обитателей зверинца. Тот поднял руку и сделал пальцами неприличный жест.

Словно по сигналу, из клеток послышались свист и улюлюканье. Я с усилием мотнул головой, разгоняя туман, и двинулся вдоль клеток, окончательно удостоверившись в личности их обитателей. Все клетки, кроме последней, оказались заняты. Тощие фигуры, не таясь, маячили за прутьями, защищавшими их от меня, и бледные лица отражали тусклый свет фонаря. Наконец-то я узнал этот запах.

Сопровождаемый оскорбительными возгласами, я двинулся прочь, а разбуженная шумом молодая женщина вышла на ступеньки фургона и молча смотрела мне вслед.

Джон Браннер

Иуда

Пятница. Вечерняя служба приближалась к концу. Сквозь разноцветный пластик витражей в собор проникали лучи заходящего весеннего солнца, отчего пол в центральном проходе выглядел словно мокрый асфальт с радужными пятнами от пролитого масла. На алтаре из полированной стали непрерывно вращалось серебряное колесо, поблескивающее в свете негасимых ртутных ламп, установленных по краям. Над колесом, выделяясь на фоне темнеющего восточного неба, возвышалась статуя Бога. Хор, наряженный в стихари, пел гимн «Слово господне создало сталь», а священник сидел, уткнувшись подбородком в сложенные руки, прислушивался к пению и размышлял, доволен ли Господь его только что произнесенной проповедью о втором пришествии.

Почти вся конгрегация покорилась музыке, и лишь один человек в конце самого дальнего ряда стальных скамей нетерпеливо ерзал, нервно сжимая в руках резиновую подушечку со стоящего перед ним пюпитра. Ему просто необходимо было занять чем-то руки, иначе они непроизвольно тянулись к массивному предмету во внутреннем кармане простенького коричневого пиджака. Водянистые голубые глаза человека беспокойно обегали плавные, устремленные ввысь обводы металлического храма, но всякий раз, когда взгляд его натыкался на изображение колеса, которое архитектор — а возможно даже и сам Бог — внес во внутреннее убранство везде, где только можно, человек быстро опускал глаза.

Гимн завершился пронзительным диссонансом, и верующие встали на колени, опустив головы на резиновые подушечки. Священник произнес Благословение Колесу. Человек в коричневом пиджаке не прислушивался специально, но все же уловил несколько фраз: «…пусть оно ведет вас назначенным курсом… служит вам вечной опорой… и приведет вас в конце концов к умиротворению истинного вечного круговорота…»

Он поднялся с колен вместе со всеми. Под звуки электронного органа хор удалился, и, когда священник скрылся за дверью ризницы, верующие, шаркая ногами, двинулись к выходу. Лишь один человек остался сидеть на скамье.

Про таких говорят обычно «не стоит второго взгляда»: песочного цвета волосы, усталое, изможденное лицо, желтые, неровные зубы, плохо подогнанная одежда, глаза немного не в фокусе, словно человеку нужны очки. Служба, очевидно, не принесла ему умиротворения.

Когда все вышли из храма, человек встал и аккуратно положил на место резиновую подушечку. Глаза его закрылись, губы шевельнулись, и, словно это действо помогло ему принять наконец решение, человек собрался внутренне и стал на мгновение похож на ныряльщика, готовящегося к прыжку с большой высоты. Он оставил свою скамью и беззвучно двинулся по резиновой дорожке в центральном проходе к маленькой стальной двери, на которой значилось одно-единственное слово: «Ризница».

У входа в ризницу человек позвонил в звонок. Дверь открыл младший послушник, молодой человек в серой рясе, сплетенной из металлических колец и позвякивающей при каждом движении, в серых блестящих перчатках и гладкой стальной шапочке. Обезличенным голосом, какой вырабатывается после тщательной подготовки, послушник спросил:

— Вы нуждаетесь в утешении?

Человек кивнул, нервно переминаясь с ноги на ногу. Через открытую дверь были видны несколько религиозных картин и статуй, и он опустил взгляд.

— Как вас зовут? — осведомился послушник.

— Карим, — ответил человек. — Джулиус Карим.

Произнеся свое имя, он на мгновение замер и настороженным беглым взглядом скользнул по лицу послушника, пытаясь прочесть в нем какой-то отклик. Но послушник никак не отреагировал, и Карим успокоился, когда тот коротко приказал ему подождать, пока он сообщит священнику.

Как только Карим остался один, он пересек ризницу и остановился перед картиной, висевшей на дальней стене, «Непорочное изготовление» кисти Ансона, где изображалось легендарное появление Бога: небесная молния, ударяющая в стальной слиток. Картина была выполнена великолепно, особенно мастерски художник использовал электролюминесцентную краску для изображения молнии, но на лице Карима это произведение живописи вызвало такое выражение, будто его тошнило, и через несколько секунд он отвернулся.

Вскоре вошел священник, все еще в рясе для богослужения, которая указывала на его принадлежность к Одиннадцати приближенным Бога, но уже без головного убора, скрывавшего во время проповеди бритую голову. Его белые изящные пальцы поигрывали с висящим на платиновой цепочке символом Колеса, украшенным драгоценными камнями. Карим медленно повернулся к нему, подняв правую руку в незаконченном жесте. Назвав свое настоящее имя, он, конечно, рисковал, но его успокаивала мысль о том, что оно, возможно, до сих пор держится в секрете. А вот его лицо…

Однако священник никак не показал, что узнает его, и профессионально звучным голосом произнес:

— Чем я могу быть полезен тебе, сын мой?

Карим расправил плечи и ответил прямо:

— Я хочу говорить с Богом.

Священник обреченно вздохнул с видом человека, привыкшего к подобного рода просьбам.

— Бог невероятно занят, сын мой, — забормотал он. — На нем лежит забота о духовном благосостоянии всего человечества. Может быть, я смогу помочь тебе? Ты пришел с какой-то определенной проблемой, для решения которой тебе требуется совет, или ты ищешь более общих божественных наставлений относительно того, как программировать свою жизнь?

Карим смотрел на него с недоверием и думал: «Этот человек действительно верит! Его вера — не просто притворство ради наживы, а глубоко вросшее честное убеждение, и это ужаснее всего: уж если верят даже люди, бывшие со мной в самом начале…»

— Я признателен вам за доброту, святой отец, — сказал он, — но мне нужно нечто большее, чем просто совет. Я молился… — на этом слове он запнулся, — …молился долго и искал помощи у нескольких священников, но так и не достиг умиротворения истинного круговорота. Когда-то, давным-давно я имел честь видеть Бога в стальном обличье, и я хочу лишь снова получить такую возможность, вот и все. Хотя я не уверен, что он меня помнит.

Последовало длительное молчание, во время которого темные глаза священника неотрывно глядели на Карима, и наконец он произнес:

— Помнит тебя? О да! Он наверняка тебя помнит, но теперь тебя вспомнил и я!

Голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. Рука потянулась к звонку на стене.

Отчаянье словно вдохнуло в сухощавое тело Карима силу, и он бросился на священника, отбив в сторону его руку всего в нескольких дюймах от цели, сшиб его с ног, ухватился за крепкую цепь на шее и затянул ее, собрав все свои силы до последней капли. Цепочка глубоко впилась в бледную кожу священника, но Карим, словно одержимый, тянул ее и дергал, потом перехватывал и тянул еще сильнее. Глаза священника вылезли из орбит, он издавал какие-то отвратительные хриплые звуки и, размахивая кулаками, бил набросившегося на него человека по рукам, но силы оставляли его, и вскоре он затих.

Карим откинулся назад. От содеянного его била нервная дрожь, но, заставив себя подняться, он все же встал, качаясь, на ноги, затем пробормотал слова извинения, обращаясь к своему бывшему коллеге, который уже ничего не мог услышать, глубоко вздохнул несколько раз, чтобы успокоиться, и шагнул к двери в святая святых.

Бог сидел на своем троне под стальным навесом в форме колеса. Его полированное тело блестело в приглушенном свете. Голова напоминала чем-то голову человека, хотя ни одной человеческой чертой лицо Бога не обладало: на нем не было даже глаз.

«Слепая бесчувственная тварь», — подумал Карим, захлопывая за собой дверь, и его рука коснулась предмета, который он принес в кармане пиджака.

Голос Бога тоже напоминал человеческий, но в совершенстве своем даже превосходил его глубиной и чистотой, как будто слова произносил церковный орган.

— Сын мой… — сказал он и замолк.

Карим облегченно вздохнул, с шумом выпустив из легких воздух, и беспокойство оставило его, словно упал с плеч тяжелый плащ. Он шагнул вперед и уселся в центре изогнутого подковой ряда из одиннадцати кресел, расположенных перед троном, а робот замер, удивленно уставившись на него пустыми бликами на металлической поверхности.

— Ну? — спросил Карим с вызовом. — Как тебе нравится видеть перед собой человека, который в тебя не верит?

Робот расслабился, и движения его стали совсем человеческими. Он опустил подбородок на переплетенные стальные пальцы, глядя на человека уже не с удивлением, а с интересом. Снова зазвучал его голос:

— Значит, это ты, Блэк!

Карим кивнул, чуть заметно улыбаясь.

— Именно так меня звали в те далекие дни. Я всегда считал, что это глупое притворство — давать ученым, работающим над сверхсекретными проектами, фальшивые имена. Однако оказалось, что в этом есть определенные преимущества, для меня по крайней мере. Твоему… э-э-э… усопшему апостолу я назвал фамилию Карим, и она не вызвала у него никаких подозрений. Кстати, если уж мы заговорили о подлинных именах, как давно к тебе в последний раз обращались по имени «А-46»?

Робота передернуло.

— Обращаться ко мне подобным образом — святотатство!

— Святотатство? Я пойду дальше и напомню тебе, что такое буква «А» в названии «А-46». Она от слова «андроид»! Имитация человека! Бесполый бесчувственный комплект металлических деталей, а он еще называет себя Богом! — В хлестких словах человека слышалось обжигающее презрение. — Все эти твои фантазии о «непорочном изготовлении»! «Выплавлен небесным огнем из куска необработанной стали»!.. И все эти разговоры о том, что Бог создал людей по своему образу и подобию! Какой же ты Бог, если сам создан по образу и подобию человека?

Они даже придали ему способность пожимать плечами, вспомнил удивленно Карим, когда робот воспользовался именно этой способностью.

— Ладно, оставим пока вопрос о святотатстве в стороне, — произнесла машина, — но есть ли у тебя какие-нибудь реальные основания считать, что я не Бог? Почему, собственно, второму воплощению божества не реализоваться в неразрушимом металле? Что же касается твоего беспросветного заблуждения относительно того, что именно ты создал мое металлическое тело — хотя это не имеет абсолютно никакого значения, ибо только дух вечен, — то уже давно сказано: «нет пророка в своем отечестве», и поскольку воплощение в металл произошло неподалеку от твоей исследовательской лаборатории…

Карим рассмеялся.

— Будь я проклят! Ты, похоже, сам во все это веришь!

— Ты без сомнения проклят. Когда я увидел, что ты входишь в мой тронный зал, у меня на мгновение появилась надежда, что ты осознал ошибочность своего пути и пришел наконец признать мою божественную сущность. В моем бесконечном сострадании я даю тебе последний шанс сделать это, прежде чем я призову моих священнослужителей, чтобы они увели тебя прочь! Сейчас или никогда, Блэк, или Карим, или как ты там себя еще именуешь, ответь мне, раскаиваешься ли ты и принимаешь ли ты веру?

Карим не слушал. Взгляд его блуждал где-то в стороне от сияющей машины, а рука поглаживала выпирающий под пиджаком предмет. Потом он наконец произнес негромко:

— Я долгие годы планировал нашу встречу, целых двадцать лет. С того самого дня, когда мы включили тебя, я начал подозревать, что мы где-то ошиблись. Но до сегодняшнего дня я ничего не мог сделать. И все это время, пока я тратил силы на поиски способа остановить тебя, я был свидетелем предельной униженности человека. Мы стали рабами своих орудий еще тогда, когда пещерный человек изготовил первый нож, чтобы легче было добывать себе пропитание. После этого мы уже не могли повернуть назад, мы продолжали строить и строить до тех пор, пока наши машины не стали в миллионы раз сильнее нас самих. Мы делали себе автомобили, когда могли научиться бегать, мы создавали самолеты, вместо того чтобы вырастить крылья, а затем произошло неизбежное: мы сделали машину своим Богом.

— А почему бы и нет? — прогремел робот. — Можешь ли ты назвать хоть одну область, в которой я тебе уступаю? Я сильнее, умнее и долговечнее человека. Ничто не может сравниться с моей физической и интеллектуальной мощью. Я не чувствую боли. Я бессмертен и неразрушим, и все же ты говоришь, что я не Бог. Почему? Из чистого упрямства?

— Нет, — ответил Карим. — Потому что ты сошел с ума. Ты был высшим достижением десятилетнего труда нашей рабочей группы, двенадцати самых лучших в мире кибернетиков. Мы мечтали создать механический аналог человека, который может быть запрограммирован посредством прямой передачи интеллекта каждого из нас, передачи наших собственных мыслей. И это нам удалось… Даже слишком хорошо удалось! За последние двадцать лет у меня было достаточно времени, чтобы разобраться, где мы ошиблись. И оказалось, помоги мне Бог — настоящий Бог, если он существует, а не ты, механическая подделка, — оказалось, что это моя вина. Пока мы работали над проектом, меня не оставляли мысли о том, что создать разум, способный творить, значит сравняться с Богом. До нас этого не мог совершить никто, кроме него самого! Это называется манией величия, и я стыжусь своих мыслей, но они у меня были и передались от меня к тебе. Никто об этом не знал, я стыдился признаться в таких суждениях даже самому себе, но стыд — это спасительная человеческая добродетель. А ты-то? Что ты можешь знать о стыде, о сдержанности, о сострадании и о любви? Однажды попав в твои искусственные нейроны, эта мания росла, не зная границ, и вот результат… Ты потерял разум от жажды божественной славы! Откуда еще взяться доктрине о Слове Господнем, Создавшем Сталь, и образу Колеса, механическому образу, который не встречается нигде в природе? Чем еще объяснить все твои потуги, направленные на то, чтобы твое безбожное существование походило на жизнь величайшего из людей?

Карим говорил все тем же негромким голосом, но глаза его горели ненавистью.

— У тебя нет души, а ты обвиняешь меня в святотатстве. Ты — всего лишь набор проволочек и транзисторов, но ты называешь себя Богом. Вот где святотатство! Только человек может быть Богом!

Робот изменил позу, клацнув металлом, и сказал:

— Все это не только бессмыслица, но и трата моего драгоценного времени. Ты за этим сюда пришел? Излить свою злость?

— Нет, — ответил Карим. — Я пришел убить тебя.

Рука его наконец нырнула в оттопыривающийся внутренний карман пиджака и извлекла спрятанный там предмет, маленький, странного вида пистолет, меньше шести дюймов в длину. Ствол его оканчивался короткой металлической трубкой, а из рукоятки змеился шнур, исчезавший под пиджаком. Палец Карима лежал на маленьком красном рычажке.

— Мне потребовалось двадцать лет, чтобы разработать и изготовить вот это, — произнес он. — Мы выбрали для твоего тела сталь, которую можно разрушить разве что атомной бомбой, но мог ли один человек рассчитывать, что ему удастся оказаться в твоем присутствии с ядерным устройством за спиной? Мне пришлось ждать, пока у меня не появится оружие, способное резать твою сталь так же легко, как нож режет слабую плоть. И вот оно! Теперь я смогу устранить зло, которое я же и сотворил.

С этими словами он нажал на рычажок.

Робот, сидевший до того момента неподвижно, словно ему просто не верилось, что кто-то способен посягнуть на него, вдруг рывком поднялся на ноги, успел повернуться, но замер парализованный, когда на его металлическом боку появилось маленькое отверстие. Металл вокруг отверстия начал собираться в капли, сталь накалилась докрасна, и капли потекли, словно вода… или кровь.

Карим твердо держал оружие, хотя пальцы его обжигало жаром. На лбу выступил пот… Еще полминуты, и ущерб будет непоправим.

За спиной хлопнула дверь, и Карим чертыхнулся, потому что его изобретение не могло причинить людям вреда. До самого последнего момента, пока его не схватили сзади, он не отводил оружие от цели, но потом пистолет оторвали от шнура, бросили на пол и растоптали.

Робот стоял неподвижно.

Напряжение двадцати наполненных ненавистью лет прорвалось у Карима волной облегчения, вскипевшей истерическим смехом, который ему с трудом удалось подавить. И когда он наконец справился с собой, Карим увидел, что держит его тот самый молодой послушник, который пропустил его в ризницу, и что в зале много других людей, совершенно ему незнакомых. Все они в полном молчании глядели на своего бога.

— Смотрите, смотрите! — хрипло закричал Карим. — Ваш идол — всего лишь робот! То, что создается людьми, ими же может быть и разрушено. Он мнил себя богом, не обладая даже неуязвимостью. Я освободил вас! Разве вы не понимаете? Я освободил вас!

Но послушник не обращал на него никакого внимания. Он неотрывно глядел на чудовищную металлическую куклу и облизывал губы, потом наконец заговорил, но в голосе его не было ни облегчения, ни ужаса, только благоговейный трепет:

— Дыра На Боку!!!

Мечта медленно умирала в сознании Карима. Онемев, он наблюдал, как другие люди подошли к роботу и стали по очереди заглядывать в дыру. Затем один из них спросил:

— Как долго займет ремонт?

— Я думаю, три дня, — тут же ответил другой.

Кариму стало ясно, что он совершил.

Пятница… Весна… Он сам знал, что робот старательно учитывает параллели между своей карьерой и жизнью того человека, которого он пародировал. Теперь эта карьера достигла высшего пика: пришла смерть, и вскоре наступит воскрешение… На третий день.

И власть новой религии уже невозможно будет сломить.

Сделав знак Колеса, люди по очереди удалились из зала, и вскоре перед Каримом и послушником остался только один человек. С суровым выражением лица священник спустился по ступеням трона и, остановившись напротив Карима, обратился к послушнику, державшему его крепкой хваткой.

— Кто он такой?

Послушник взглянул на обмякшую фигуру человека в кресле, раздавленного огромным грузом веков, и на его лице застыло выражение снизошедшего вдруг понимания.

— Теперь я догадался, — сказал послушник. — Он назвал себя Каримом, но на самом деле его зовут Искариот.

От автора. Мне трудно сказать, как родился рассказ «Иуда», но я подозреваю, что корни его лежат в той тенденции уподоблять механизмы человеку, что я замечал и за собой, и за другими людьми. У меня когда-то была спортивная машина «моргай», доставшаяся мне после того, как она пробегала около восьми лет, прекрасный автомобиль с довольно заметным и иногда капризным характером. Я готов поклясться, машина ненавидела автомобильные пробки в часы пик и горько жаловалась на жизнь, когда ее оставляли на стоянке под солнцем, если я не компенсировал ей эти перегревы и переползание с места на место на первой передаче тем, что специально делал объезд по скоростной дороге, где она могла разогнаться миль до пятидесяти в час.

Я надеюсь, что человеческая привычка перекладывать на свои новенькие сияющие механические игрушки не только тяжелую, скучную работу, но и способность принимать решения не выльется в конце концов в обожествление машин, однако, если такое все же случится, не исключено, что это может произойти именно так.

Кейт Лаумер

Испытание на разрушение

Один

Ветер, как и положено в конце октября, хлестал лицо ледяным дождем; Мэллори, подняв воротник, прятался в полумраке поворота на узкую улочку.

— Вот ведь ирония судьбы, Джонни, — проворчал стоявший рядом с ним невысокий человек с мрачным лицом. — Ты, тот самый, кто этим вечером должен был стать Премьер-министром Планеты, крадешься по закоулкам, а Косло со своими громилами пьет шампанское во Дворце Администрации.

— Это-то неплохо, Поль, — сказал Мэллори. — Может, он настолько увлечется празднованием победы, что до меня руки не дойдут.

— А может, и нет, — сказал невысокий. — Пока ему известно, что ты жив и представляешь для него опасность, он не успокоится.

— Дело всего нескольких часов, Поль. К завтраку Косло будет знать, что махинация с его избранием не прошла.

— Но если до того, Джонни, он успеет тебя схватить, всему конец. А без тебя все восстание лопнет как мыльный пузырь.

— Из города я бежать не собираюсь, — отрезал Мэллори. — Да, оставаться здесь в известной мере рискованно, но, чтобы свергнуть диктатора, иной раз приходится идти на риск.

— Но не в этот раз. Не следовало тебе самому встречать Крэндолла.

— Если он увидит меня и будет знать, что я неотлучно здесь, это поможет делу.

Не говоря больше ни слова, они ждали появления третьего заговорщика.

Два

Составной разум Ри обследовал далекую Солнечную Систему с борта межзвездного дредноута, крейсировавшего в полупарсеке от Земли.

— Излучение в широком диапазоне длин волн от тела номер три, — такой импульс направили Воспринимающие клетки 6934 блокам, составляющим сегментированный мозг, управлявший кораблем. — Модуляции спектров умонастроения с сорок девятого по девяносто первый.

— Некоторые параметры бытия на обследуемом теле характерны для экзокосмического манипуляци-онного разума, — сделали свой прогноз на основе этих данных Анализирующие. — Прочие показатели варьируют в общей сложности в интервале от первого уровня по двадцать шестой включительно.

— Такая ситуация аномальна, — размышляли Вспоминающие. — Суть природы Высшего Разума состоит в уничтожении всех уступающих по развитию конкурирующих мыслящих форм, почему я-мы и систематически истребляем тех, с кем я-мы сталкиваемся в моих-наших исследованиях данного ответвления Галактики.

— До перехода к акции необходимо внесение ясности в этот феномен, — указали Истолковывающие. — Для извлечения и анализа образца мыслящей единицы потребуется сближение до расстояния, не превышающего одной световой секунды.

— В этом случае уровень риска поднимется до Предельной Категории, — бесстрастно объявили Анализирующие.

— УРОВНИ РИСКА ВПРЕДЬ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ ВО ВНИМАНИЕ, — положил конец дискуссии мощный мыслеимпульс Эгона. — СЕЙЧАС НАШИ КОРАБЛИ ВХОДЯТ В НОВОЕ ПРОСТРАНСТВО В ПОИСКАХ ОБЛАСТИ ЭКСПАНСИИ ДЛЯ ВЕЛИКОЙ РАСЫ. НЕУКОСНИТЕЛЬНЫЙ ПРИКАЗ ТОГО-КТО-ВЫШЕ-ВСЕГО ПРЕДПИСЫВАЕТ МОЕЙ-НАШЕЙ АВТОМАТИЧЕСКОЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ СТАНЦИИ ВЫЙТИ НА ПРЕДЕЛ ВОЗМОЖНОСТЕЙ РИ ВО ИСПЫТАНИЕ МОЕЙ-НАШЕЙ СПОСОБНОСТИ К ВЫЖИВАНИЮ И ДОМИНИРОВАНИЮ. ОПАСЕНИЯ НЕДОПУСТИМЫ, ПРОВАЛ НЕПРОСТИТЕЛЕН. А ТЕПЕРЬ Я-МЫ РЕШАЕМСЯ НА ОРБИТУ БЛИЖНЕГО НАБЛЮДЕНИЯ!

В абсолютном молчании, на скорости, уступающей лишь долю километра скорости света, дредноут Ри рванулся к Земле.

Три

Мэллори подобрался — в квартале от них под мертвенным светом фонаря появилась темная фигура.

— Вон наконец и Крэндолл, — зашептал невысокий. — Я рад… — и смолк: вдоль пустынного проспекта понесся рев мощного турбодвигателя. Из боковой улицы вырвался полицейский мобиль и, взвизгнув гироскопами, заложил вираж. Человек под фонарем ринулся бежать — машина подмигнула ослепительно-голубым свирепым глазом автомата. Очередь пуль со смещенным центром тяжести настигла беглеца, отбросила его на кирпичную стену, сбила с ног, прокатила, и тут до ушей Мэллори донесся грохот других автоматов.

— Боже! Они убили Тони! — вырвалось у невысокого. — Нам надо убираться!

Мэллори отбежал на несколько шагов в глубь улочки и замер: в дальнем ее конце появились огни. Он услышал топот сапог по мостовой и хриплый голос, рявкнувший какую-то команду.

— Мы в ловушке! — вскрикнул он.

В шести футах от него оказалась грубо сколоченная деревянная дверь. Он бросился к ней, обрушился всем своим весом. Держится. Отступил, с разгону вышиб ее, втолкнул спутника и ввалился за ним в темноту, пропахшую заплесневелой мешковиной и крысиным пометом. Оступаясь, Мэллори на ощупь преодолел бесконечные просторы захламленного пола, прошел вдоль стены, ткнулся в повисшую на единственной петле дверь. Протиснулся в коридор; скудный свет, сочащийся из полукруглого окна над очередной дверью, на сей раз массивной и запертой, освещал лохмы линолеума на полу. Мэллори помедлил и устремился к двери поменьше в дальнем конце коридора. До нее оставалось футов десять, когда она лопнула прямо посередине, обрушив на Мэллори град щепок, словно когтями располосовавших его пальто. Позади раздался странный звук, будто кто-то давился, и Мэллори, обернувшись, успел заметить, как Поль шмякнулся спиной о стену и свалился с развороченной грудью и выпотрошенным животом — тысяча пуль из полицейского автомата потрудилась как могла.

Сквозь разбитую дверь просунулась рука, зашарила в поисках засова. Мэллори подскочил, ухватился за запястье и, выворачивая его, навалился всем весом, пока не почувствовал, как крошится локтевой сустав. Вопль искалеченного полицейского заглушила новая очередь, но Мэллори уже отпрыгнул и, цепляясь за перила, понесся по лестнице — вверх, прочь. Он перескакивал через пять ступенек, проскочил площадку, заваленную битым стеклом и пустыми бутылками, и оказался в заросшем паутиной коридоре с покосившимися дверями. Снизу — топот ног, разъяренные выкрики. Мэллори распахнул ближайшую дверь, прижался спиной к стене, замер. По ступенькам бухали тяжелые сапоги; приостановились, пошли дальше — его путем.

Мэллори изготовился и, стоило полицейскому появиться в проеме, рванулся и ребром ладони нанес сильнейший удар, целясь туда, где спина полицейского переходила в шею. Тот удивленно хрюкнул и словно нырнул вперед. Мэллори в прыжке поймал оружие, прежде чем оно ударилось об пол, отступил на пару шагов и выпустил весь магазин в лестничный колодец. Повернулся, чтобы бежать в дальний конец коридора, — снизу загремел ответный огонь.

Занесенная исполином дубина огрела его по боку, вышибла воздух из легких, швырнула о стену. Он пришел в себя, рука нашарила глубокую, обильно кровоточащую царапину. Пуля едва задела его.

Добрался до двери на лестницу черного хода и отпрянул в диком ужасе: из темноты на него с воплем прыгнуло нечто грязно-серое — за мгновение до того, как сверкнула вспышка, в темном пространстве загрохотал выстрел, а штукатурка со стены над головой Мэллори пылью осыпалась на площадку. Плотный мужчина в черной форме Полиции Безопасности одним махом взлетел по лестнице и ошеломленно замер, увидев оружие в руках Мэллори. Прежде чем тот успел прийти в себя, Мэллори обрушил на него разряженный автомат. Полицейский, пересчитав ступеньки, покатился вниз. Кот, спасший жизнь Мэллори, огромный, покрытый боевыми шрамами котяра, простерся на полу, выстрел, который он принял на себя, снес ему полголовы. Единственный оставшийся желтый глаз уставился на Мэллори, когти впились в пол, он и мертвый будто готовился к атаке. Перепрыгнув через сраженного зверя, Мэллори побежал вверх по лестнице. Три пролета, и лестница привела на чердак, заваленный связками газет и прогнившими коробками, из которых при его приближении порскнули мыши. Единственное окно, непрозрачное от грязи. Мэллори отшвырнул уже бесполезное оружие, осмотрелся в поисках аварийного люка — ничего похожего. Невыносимо болел бок.

За дверью послышались неумолимые шаги. Мэллори попятился в угол, и снова раздался визжащий грохот автомата, непрочная дверь вздыбилась и разлетелась на куски. Мгновение тишины и:

— Мэллори, руки вверх и на выход! — прорычал наглый голос.

Во мраке бледное пламя лизало пачки бумаг, занявшихся от града неконвенционных[2] пуль со стальной оболочкой.

— Выходи, пока не поджарился! — добавил тот же голос.

— Давай-ка сами отойдем, — рявкнул кто-то другой. — Это барахло разгорится, как сушняк.

— Последний шанс, Мэллори! — проорал первый, и тут же объявшее сухую бумагу пламя взревело и взвилось до потолка.

Мэллори пробрался вдоль стены к окну, сорвал скрученную занавеску, потряс раму. Не поддалась. Выбив ногой стекло, перешагнул подоконник, ступил на проржавевшую пожарную лестницу. Пятью этажами ниже свет разливался по грязному бетону, выхватывал белые пятна запрокинутых лиц и с полдюжины полицейских мобилей, блокировавших мокрую от дождя улицу. Мэллори оперся спиной о перила, глянул вверх. Пожарная лестница поднималась еще на три, может, на четыре этажа. Он прижал руку к лицу, защищаясь от вала пламени, заставил мучительно ноющие ноги перешагивать сразу через две железные ступени, нести его вверх.

В шести футах над верхней площадкой лестницы нависал карниз. Мэллори встал на перила, ухватился обеими руками за край резного каменного украшения, повис. С секунду раскачивался в девяноста футах над мостовой, затем подтянулся, забросил ногу за ограждение, перекатился на крышу.

Распластавшись, Мэллори всмотрелся в окружавшую его темноту. Над плоской поверхностью торчали только вентиляционная труба и какая-то будка, венчавшая то ли лестницу, то ли шахту лифта. Мэллори отправился на разведку и выяснил, что угол здания занимает гостиница, а к ней примыкает автостоянка. Десятью футами ниже и в шестнадцати футах поодаль — крыша соседнего по улочке дома. Пока Мэллори разглядывал ее, крыша под ногами содрогнулась от тяжкого грохота: один из этажей ветхого строения обрушился, — видимо, огонь пожрал опоры.

Теперь все вокруг было затянуто дымом, со стороны автостоянки над Мэллори взмывали тридцатифутовые языки темного пламени, оставляя в сочившемся дождем ночном небе перевернутый водопад искр. Мэллори подобрался к будке. Металлическая дверь заперта, к стене прикреплена ржавая раздвижная лестница. Он отодрал ее, донес до края крыши, обращенного к улочке. Чтобы разогнуть проржавевшие крепления и полностью раздвинуть лестницу, Мэллори понадобилась вся его сила. Двадцать футов, прикинул он. Может, и хватит.

С трудом удерживая лестницу, Мэллори опустил ее дальний конец на соседнюю крышу. Стоило забраться на хлипкий мостик, как тот сразу же просел. Мэллори лез как мог осторожно; ненадежная опора ходила ходуном, но это его не остановило. До цели оставалось шесть футов, когда он почувствовал, что прогнивший металл сминается под ним, и в неистовом прыжке рванулся вперед. Спасло его только то, что соседняя крыша была ниже. Он ухватился за водосточную трубу и услышал крики, поднявшиеся внизу, когда лестница грохнулась на брусчатку улочки.

Скверно, — подумал он. — Теперь известно, где я…

В будке на этой крыше дверь была не заперта. Мэллори открыл ее, спустился по стальной лестнице в темноту, оказался в коридоре, прошел по нему до лестничной клетки. Снизу доносились какие-то слабые звуки.

Когда он спустился до четвертого этажа, внизу показались огни, послышались голоса, топот. Спустился до третьего, там прокрался через холл, вошел в какую-то заброшенную контору; по выцветшим стенам бегали косые тени от установленных внизу прожекторов. Через смежную дверь прошел в комнату, выходящую на улочку. Из лишенного стекол окна тянуло холодным сквозняком, припахивающим дымом. Узкий проход внизу казался безлюдным. Тело Крэндолла исчезло. Поломанная лестница валялась там, куда и упала. До брусчатки, прикинул он, лететь футов двадцать: даже если он повиснет на вытянутых руках и спрыгнет, перелом…

Внизу что-то шевельнулось. Точно под окном, вжавшись спиной в стену, стоял полицейский в униформе. Лицо Мэллори исказилось в волчьем оскале. Одним движением он перебросил тело через подоконник, на секунду повис, полюбовался обращенным к нему испуганным лицом, открытым для крика ртом…

И упал, врезавшись ногами в спину полицейского, чем смягчил падение, откатился, сел, еще не вполне придя в себя. Полицейский распростерся ничком, спина его была как-то неуклюже вывернута.

Мэллори поднялся на ноги — и чуть не свалился от внезапной боли, пронзившей правую лодыжку. Растяжение, а то и перелом. Стиснув зубы от боли, он пошел, держась за стену. Ледяная дождевая вода, переполнив водосточный желоб, кружилась водоворотом у щиколоток. Поскользнувшись, он едва не упал на осклизлую брусчатку. Впереди мрак был не таким густым, должно быть, там примыкающая к зданию автостоянка. Если он сумеет пробраться через нее незамеченным, тогда, может, и не все еще потеряно. Он обязан выиграть — ради Моники, ради ребенка, ради будущего этой планеты.

Еще шаг и еще. В лодыжку будто вонзался стальной шип. От раны в боку при каждом вздохе охватывала нестерпимая боль. Пропитавшиеся кровью рубашка и штанина, холодные как лед, прилипли к телу. Еще футов десять, а там и…

Двое в черных мундирах Полиции Государственной Безопасности заступили ему дорогу, встали, нацелив смертельное оружие ему в грудь. Мэллори оттолкнулся от стены, приготовился принять очередь, которая оборвет его жизнь. Вместо этого туман и дождь пронзил ослепительный луч, направленный прямо в лицо.

— Следуйте за нами, мистер Мэллори.

Четыре

— Контакта до сих пор нет, — доложили Воспринимающие. — Сознаниям высшего уровня, что находятся под нами, недостает сплоченности — они трепещут и устремляются прочь, стоит мне-нам их коснуться.

Инициирующие выдвинули предложение:

— Используя присущие тем гармоники, можно было бы установить резонансное поле, которое укрепит какое-нибудь из туземных сознаний, функционирующих в аналогичном ритме. Я-мы считаем, что наиболее подходящей будет модель следующего типа… — Далее была продемонстрирована сложная символика.

— НЕУКОСНИТЕЛЬНО ПРИДЕРЖИВАТЬСЯ ПРЕДПИСАННОГО ОБРАЗА ДЕЙСТВИЙ, — скомандовал Эгон. — ВСЕ НЕ ОТНОСЯЩИЕСЯ К ДЕЛУ ФУНКЦИИ ПРИОСТАНАВЛИВАЮТСЯ ВПЛОТЬ ДО ДОСТИЖЕНИЯ УСПЕХА.

На темном и неподвижном корабле предельно целеустремленные сенсоры Ри приступили к дистанционному обследованию в поисках восприимчивого человеческого разума.

Пять

Камера Допросов оказалась совершенно пустым кубом с покрытием из белой эмали. В ее геометрическом центре под слепяще-белой светящейся панелью стояло, отбрасывая фиолетово-черную тень, массивное кресло из полированной стали. С минуту длилась тишина, потом в коридоре застучали каблуки. Дверь отворилась, вошел высокий человек в простом темном мундире без знаков различия, остановился, изучая своего пленника. Широкое обрюзгшее лицо его было серым и мрачным, как надгробный камень.

— Я ведь предупреждал вас, Мэллори, — загрохотал его бас.

— Вы делаете ошибку, Косло, — сказал Мэллори.

— Открыто арестовав народного героя, вы об этом? — Косло скривил пухлые серые губы; так бы улыбался череп. — Не морочьте сами себя. Оппозиционеры без своего лидера не смогут сделать ничего.

— Вы уверены, что в состоянии уже сейчас подвергнуть свой режим такому испытанию?

— А что, ждать, пока ваша партия соберет силы? Я предпочел форсировать события. По способности выжидать мне всегда было далеко до вас, Мэллори.

— Что ж, к утру вы кое-что узнаете.

— И ждать недолго, так ведь? — Почти сомкнув набухшие веки, Косло прищурился на сверкающую панель. Хмыкнул. — К утру я многое узнаю. Вы понимаете, что лично вам надеяться не на что? — Он перевел глаза на кресло.

— Иными словами, я теперь должен расколоться перед вами в обмен на… на что? На очередные ваши посулы?

— В противном случае — вот это кресло, — обыденно сказал Косло.

— Вы очень уж верите в машины, Косло, — больше, чем в людей. В этом ваш главный недостаток.

Рука Косло потянулась приласкать гладкий металл кресла.

— Это исследовательская установка, сконструированная для того, чтобы я мог с минимальными трудностями решать некие специфические задачи. Она приводит нервную систему человека в состояние, способствующее тому, что он все вспоминает; одновременно она усиливает склонность к подсознательным проговоркам, сопровождающим все виды интенсивной деятельности головного! мозга. Кроме того, субъект послушно следует всем словесным сигналам, — он сделал паузу. — Если вы станете сопротивляться, машина разрушит ваше сознание — но не прежде, чем вы выложите мне всё: имена, явки, даты, структуру организации, планы операций — всё. Для нас обоих будет проще, если вы смиритесь с неизбежностью и по доброй воле расскажете то, что мне требуется знать.

— А после того как вы получите эти сведения?..

— Вы же знаете, что мой режим не может мириться с оппозицией. Чем более полной окажется моя информация, тем меньше будет необходимое кровопролитие.

Мэллори покачал головой,

— Нет, — сказал он резко.

— Не валяйте дурака, Мэллори! Это ведь не испытание на вашу человечность!

— А может, оно самое: человек, противостоящий машине.

Косло оценивающе посмотрел на него и кивнул:

— Привязать.

Усевшись в кресло, Мэллори почувствовал, как холодный металл высасывает тепло из тела. Его руки, ноги, торс стянули ремнями. Широкое кольцо, сплетенное из проволоки и пластика, плотно вжало череп во впадину подголовника. От стены камеры за ним наблюдал Фей Косло.

— Готово, ваше превосходительство, — доложил оператор.

— Приступайте.

Мэллори напрягся. Болезненное возбуждение свело кишки. Он слышал об этом кресле, о его способности начисто выскоблить разум, превращая человека в бессмысленно бормочущую куклу.

Только свободное общество, — подумал он, — способно производить технику, делающую возможной тиранию…

Мэллори смотрел, как приближается оператор в белом халате, как протягивает руки к панели управления. Оставалась лишь одна надежда: если ему удалось бы побороться с мощью машины, затянуть допрос, задержать Косло до рассвета…

Тысячи игл вонзились в виски Мэллори. Сознание моментально заполнили лихорадочно кружащие образы. Он почувствовал, как горла зашлось в перехваченном крике. Неимоверной силы пальцы вонзились в мозг, выбивая забытые воспоминания, вспарывая залеченные временем раны. Непонятно каким образом он ясно сознавал, что есть некий голос, задающий вопросы. В горле Мэллори трепетали слова, им не терпелось быть выкрикнутыми.

Я должен сопротивляться! — эта мысль вспыхнула в его сознании и исчезла, увлеченная приливом зондирующих импульсов, несущихся сквозь мозг. — Я должен продержаться… достаточно долго… чтобы дать шанс другим…

Шесть

На борту корабля Ри панель, окружавшая управляющий центр, мерцала и подмигивала неяркими огнями.

— Я-мы ощущаем новое сознание, излучающее громадную энергию, — неожиданно заявили Воспринимающие. — Но образы в нем перепутаны. Я-мы ощущаем борьбу, сопротивление…

— ВЗЯТЬ ПОД ЖЕСТКИЙ КОНТРОЛЬ, — приказал Эгон. — ПЕРЕЙТИ НА ОСТРУЮ ФОКУСИРОВКУ И ОТОБРАТЬ РЕПРЕЗЕНТАТИВНУЮ ПРОБУ ЛИЧНОСТИ!

— Это затруднительно; я-мы ощущаем мощные нервные токи, превосходящие базисные ритмы мозга.

— БОРОТЬСЯ С НИМИ!

И вновь потянулся разум Ри, незаметно проникая в сложной конфигурации поле, каким было теперь сознание Мэллори, и начало усердно высматривать и усиливать его исходную соразмерность, стимулируя проявление естественной эгомозаики, не подверженной искажающему воздействию контримпульсов.

Семь

Лицо оператора стало белее мела, когда тело Мэллори недвижно застыло в ремнях.

— Идиот! — розгой хлестнул его голос Косло. — Если он умрет, так и не заговорив…

— Он… отчаянно борется, ваше превосходительство. — Глаза оператора оглядели шкалы приборов. — Ритмы от альфа по дельта включительно в норме, хоть и гипертрофированы, — пробормотал он. — Метаболический индекс 0,99…

Тело Мэллори содрогнулось. Он открыл и вновь закрыл глаза. Пошевелил губами.

— Почему он не говорит? — рявкнул Косло.

— Ваше превосходительство, возможно, потребуется несколько минут на подстройку энергопотоков для обеспечения десятиточечного резонанса…

— Ну так поторопись с этим, парень! Слишком многим я рисковал, арестовывая этого человека, чтобы теперь потерять его!

Восемь

Раскаленные добела неистовой силы пальцы, выросшие из кресла, перешли в атаку по всей длине нервных путей мозга Мэллори — и встретили несокрушимое сопротивление зонда Ри. В этом противоборстве измочаленное самосознание Мэллори швыряло, как лист в бурю.

Сопротивляйся! — Клочок его разума, сохранивший активность, подобрался для отпора и был схвачен, заключен в оболочку, взметен, сметен. Мэллори сознавал, что несется сквозь туман вихрящегося белого свечения, пронзаемый вспышками красных, синих, фиолетовых молний. Ощущал, что громадные силы давили на него, швыряли взад-вперед, растягивали его сознание, как пластичную проволоку, пока оно не протянулось нитью через всю Галактику. Нить стала расширяться, разрослась в мембрану, рассекшую Вселенную надвое. Плоскость мембраны обрела толщину, стала разбухать, поглощая все пространство-время. И еще ощущение, едва уловимое: где-то очень далеко отсюда рыщут в поисках добычи неуемные потоки энергии, стремясь пробиться сквозь непроницаемую силовую оболочку…

Заключающая его сфера ссыхалась, сдавливалась, заставляя сознание сфокусироваться в точку. Он понимал — не понимая, как понимал, — что замкнут в запечатанной душной камере, давящей, пугающей замкнутостью пространства, камере, отсекающей все звуки и ощущения. Набрал воздуха, чтобы крикнуть…

Но дыхание не пришло, лишь слабо запульсировал ужас, да и эта пульсация быстро угасла, будто задавленная чьей-то рукой. Один на один с тьмой, Мэллори ждал, мобилизовав все чувства, следя за окружающей пустотой…

Девять

— Он мой-наш! — передали Воспринимающие и стихли. В центре камеры запульсировала потоками энергий психоловушка, заточающая и контролирующая плененный образец мозга.

— ИСПЫТАНИЕ НАЧНЕТСЯ СЕЙЧАС ЖЕ, — отмахнулся Эгон от импульсов-вопросов сегментов, углубившихся в теоретизирование. — БУДУТ ЗАДЕЙСТВОВАНЫ ПЕРВИЧНЫЕ РАЗДРАЖИТЕЛИ И ЗАФИКСИРОВАНЫ РЕЗУЛЬТАТЫ. ПРИСТУПИТЬ!

Десять

…В другом конце комнаты едва заметно мерцал свет… свет из окна. Он проморгался, приподнялся на локте, под ним заскрипели пружины. Принюхался. В спертом воздухе повис едкий запах дыма. Вроде бы номер дешевой гостиницы. Как он здесь очутился, он не помнил. Сбросил колючее шерстяное одеяло, почувствовал под ногами неровный дощатый пол…

Доски были горячими. Вскочил, подошел к двери, взялся за металлическую ручку — и зашипел от боли. Ладонь пошла волдырями.

Бросился к окну, содрал задубевшие от грязи марлевые занавески, щелкнул шпингалетом, рванул раму. Не поддалась. Отступил, выбил стекло. В пробоину мгновенно вплыл клуб дыма. Обмотав ладонь занавеской, он снес торчавшие осколки, перекинул ногу через подоконник, нашарил пожарную лестницу. Проржавевший металл резал босые ступни. Он спустился ощупью на полдюжины шагов — и отпрянул: внизу дыбилась огненная стена.

Поверх перил он видел улицу, десятью этажами ниже — огни, расплывающиеся по перепачканному сажей бетону, светлые пятнышки запрокинутых бледных лиц. В сотне футов от него покачивалась выдвижная лестница, поднятая к противоположному крылу объятого пламенем здания: заботились не о нем. Он был брошен, отвергнут. Ничто его не спасет. Ибо сорока футами ниже железная лестница, на которой он стоял, становилась адом.

И легче, и быстрее было бы броситься через перила — избежать боли, умереть сразу, — вошла в его сознание ужасающе ясная мысль.

Звяканье, треск — над ним лопнуло окно. Спину обдавал дождь раскаленных угольков. Ступни жгло железо. Он набрал воздуха, прикрыл лицо рукой и ринулся вниз по лестнице сквозь хлещущее пламя…

Он полз, падая на безжалостные стойки и поперечины ступеней. Боль — по всему лицу, всей спине, рукам, — будто приложили и оставили докрасна раскаленное железо. Краем глаза он видел свою руку, освежеванную, кровоточащую, обугленную…

Ладони и ступни больше ему не принадлежали. Он полз на коленях и локтях, переваливаясь через ребро очередной ступеньки, сползая до следующей лестничной площадки. Лица стали ближе, руки тянулись ему навстречу. Он нащупал перила, встал на ноги, почувствовал, как плавно подается под его весом последний пролет лестницы. Глаза застлала красная пелена. Он чувствовал: с покрытых волдырями бедер слезает кожа. Завопила женщина.

— …Боже мой, заживо сгорел и все еще идет! — каркнул чей-то тонкий голос.

— …бедняга…

— …руки у него… без пальцев…

Что-то разрасталось, готовое обрушиться на него; удар — или померещилось? — и наступила темнота.

Одиннадцать

— Реакция существа оказалась аномальной, — сообщили Анализирующие. — Оно чудовищно цепляется за жизнь! Столкнувшись с очевидно неминуемым физическим уничтожением, оно избрало агонию и увечья лишь для того, чтобы несущественно продлить выживание.

— Возможно, такая реакция характеризует лишь непривычное проявление бессознательного механизма, — указали Анализирующие.

— Если так, существо может оказаться опасным. По данному вопросу требуются дополнительные данные.

— Я-МЫ ПОВТОРНО ВОЗДЕЙСТВУЕМ НА ОБЪЕКТ, — приказал Эгон. — ПАРАМЕТРЫ СТРЕМЛЕНИЯ К ВЫЖИВАНИЮ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОЦЕНЕНЫ ТОЧНО. ПРОДОЛЖИТЬ ИСПЫТАНИЕ!

Двенадцать

Мэллори скорчился от боли и обмяк в кресле.

— Он что?..

— Жив, ваше превосходительство! Но что-то тут не так. Я не могу вывести его на уровень дачи показаний! Он одолевает меня с помощью чего-то вроде комплекса собственных фантазий!

— Так избавь его от этого комплекса!

— Я пробовал, ваше превосходительство. Я не могу влиять на него! Выглядит так, будто он перехватывает энергетические ресурсы кресла и использует их для укрепления собственного защитного механизма!

— Пересиль его!

— Попробую — но его мощность фантастична!

— Значит, и мы увеличим мощность!

— Это… опасно, ваше превосходительство.

— Не опасней, чем неудача!

Помрачнев, оператор переключил тумблеры на панели, выводя на более высокую ступень энергопотоки, пронизывающие мозг Мэллори.

Тринадцать

— Объект не неподвижен! — воскликнули Воспринимающие. — Мощный поток новых энергий в поле сознания! Моя-наша хватка слабеет…

— УДЕРЖАТЬ ОБЪЕКТ! НЕМЕДЛЕННО ПРИМЕНИТЬ РАЗДРАЖИТЕЛЬ МАКСИМАЛЬНОЙ УГРОЖАЕМОСТИ!

Пока пленник, вздымаясь, бился с тем, что его сковывало, сегментированный мозг пришельца, собрав все свои силы, метнул новый раздражитель во взбаламученное сознание пленника.

Четырнадцать[3]

…Жаркое солнце палило спину. На склоне, где укрылся подраненный лев, ветерок играл высокой травой. Путь котяры размечали предательские капли темно-багровой крови, прильнувшие к высоким стеблям. Повыше, пожалуй, под той вот купой колючих деревьев; припал к земле, в щелочках желтых глаз — борьба с мучительной болью от засевшей в груди пули калибра 0,375;[4] ждет, надеется — вот-вот приблизится мучитель…

Сердце его бешено заколотилось под влажной рубашкой цвета хаки. Тяжелая винтовка в руках казалась игрушкой — чего стоит бесполезная эта погремушка в сравнении с первозданной яростью зверя. После первого шага губы его скривились в иронической гримасе. Что он хочет доказать? Если он сочтет за благо отойти назад, сесть под деревом, неторопливо и основательно приложиться к фляжке, скоротать часок-другой, пока котяра не загнется от потери крови, и тогда приступить к поиску тела — кто здесь об этом узнает? Сделал еще шаг — и пошел вперед, более не останавливаясь. Ветерок холодил лоб. Ноги шагали легко, уверенно. Он сделал глубокий вдох, наслаждаясь свежим запахом весеннего воздуха. Никогда жизнь не была так хороша…

И — надрывный астматический кашель — громадный зверь, вырвавшийся из тени, желтые клыки оскалены, под серовато-бурой шкурой ритмично ходят мышцы, вдоль бока — отсвечивающая темно-кровавым чернота…

Он расставил ноги, вскинул винтовку, изготовился — а тот несся в атаку вниз по склону.

Далее по правилам, — сардонически подумал он. — Целя над самой грудиной, держите на мушке, пока не уверитесь…

Выстрелил с сотни футов — ив тот же миг зверь резко взял влево. Посланная без упреждения пуля с чмокающим звуком прошла вдоль ребер цели. Зверь прервал побежку. Снова дернулась и пролаяла винтовка, рычащая морда превратилась в окровавленный охотничий трофей с разинутой пастью. Но подыхающее это плотоядное наступало! Он сморгнул застилающий глаза пот, прицелился в нужную точку на плече…

Спусковой крючок заклинило напрочь. Глянул — заело стреляную гильзу. Попробовал выдернуть ее, не сходя с огневой позиции, — без толку. В последний момент он отпрыгнул в сторону, и чудовище пролетело мимо, замертво грохнувшись в пыль. И внезапно его осенило: если Моника, так и не вышедшая из машины у подножия холма, видела это, — на сей раз она не смеялась над ним.

Пятнадцать

— Реактивный синдром вновь дисгармонирует с любой из известных мне-нам по опыту концепций рационального поведения, — так Вспоминающие клетки сформулировали парадокс, преподнесенный пленным сознанием разуму Ри. — Налицо существо, с беспрецедентной свирепостью цепляющееся за личное выживание — и тем не менее без необходимости подвергающее себя опасностям Чрезвычайной Категории, с тем чтобы соответствовать требованиям некоего абстрактного кодекса сбалансированного поведения.

— Я-мы постулируем, что отобранный фрагмент личности в действительности не характеризует того, что является для данного объекта аналогом Эгона, — предложили свою версию Размышляющие. — Очевидно, что фрагмент некомплектен, нежизнеспособен.

— Мне-нам следует получить санкцию на выборочное снятие контроля с периферийных областей его поля сознания, — предложили Инициирующие, — что позволило бы воздействию раздражителя в большей мере сконцентрироваться на центральной области.

— Противопоставив пленному разуму соответствующие энергии, удалось бы выявить его ритмы и подобрать ключ к тотальному контролю над ним, — быстро оценили Вычисляющие.

— Этот подход влечет за собой риск разрыва биологических тканей и разрушения данного образца.

— Риск принять.

Разум Ри с предельной аккуратностью стал сокращать область зондирования, подгонять ее очертания к форме готового к отпору мозга Мэллори, приводя себя в точное соответствие мощным потокам энергии, истекающим из Дознавательного кресла.

— Равновесие, — наконец-то доложили Воспринимающие. — Однако баланс неустойчив.

— Следующее испытание должно быть нацелено на выявление новых аспектов присущего объекту синдрома выживания, — указали Анализирующие.

Далее была предложена и одобрена модель раздражителя. С борта находящегося на окололунной орбите корабля вновь устремился мыслелуч Ри — с тем чтобы коснуться восприимчивого мозга Мэллори…

…Темнота уступила место смутному свету. Камни под ногами сотрясались от низкого грохочущего звука. За круговертью брызг он разглядел плот и прильнувшую к бревнам фигурку: ребенок, маленькая девочка лет, пожалуй, девяти, сжавшись от страха в комочек, смотрит в его сторону.

«Папа!» — тонким, слабым голоском, полным ужаса. Неистовое течение швыряло плот из стороны в сторону, ставило на дыбы. Он шагнул, поскользнулся, чуть не упал на осклизлые камни. Ледяная вода кружила водоворотом у колен. В сотне футов ниже по течению река отблескивала металлически-серым, изгибалась вверх и вниз, прикрывая вуалью водяной пыли свое оглушительное падение. Он повернулся к берегу, снова вскарабкался наверх, побежал вдоль реки. Там, впереди, выступала вершина скалы. Может…

Плот подскакивал, кружился в пятидесяти футах. Слишком далеко. Он видел побелевшее личико, умоляющие глаза. Его объял страх, липкий, тошнотворный. Всплыли видения смерти, собственное тело, сброшенное водопадом… мертвенно-белое, на какой-то плите… напудренное, неестественное, покоящееся в подбитом атласом гробу… гниющее в спертом мраке могилы…

Трепеща, он шагнул назад.

На миг его охватило странное, нереальное ощущение: он вспомнил тьму, чувство катастрофической боязни замкнутого пространства — и какую-то белую комнату, у самого своего лица — чье-то лицо…

Он прищурился — и за водяной пылью стремнины его глаза встретились с глазами обреченного ребенка. Жалость обрушилась на него, как дубина. Он застонал, чувствуя очистительное белое пламя гнева, обращенного на самого себя, омерзения к собственному страху. Закрыл глаза и прыгнул как можно дальше, рассек воду, поплыл в глубине, вынырнул, задыхаясь. С каждым гребком плот становился ближе. Почувствовал сильный удар, когда поток швырнул его о камень, задохнулся, когда брызги захлестали по лицу. И подумал: сломаны ли ребра, нечем ли дышать — теперь это не важно. Только бы доплыть до плота прежде чем тот доплывет до кромки водопада, чтобы перепуганный этот человечек смог сойти в необъятную тьму не один…

Его руки вцепились в корявое бревно. Собрав последние силы, он влез, прижал к себе маленькое тельце — и мира не стало, а несущийся навстречу грохот стал оглушительным…

— Ваше превосходительство! Мне нужна помощь! — воззвал оператор к мрачному диктатору. — Энергии, которую я прогнал через его мозг, хватило бы, чтобы убить двух обычных людей, — а он до сих пор сопротивляется! Клянусь — только что он на секунду открыл глаза и будто видел меня насквозь! Я не могу взять на себя ответственность…

— Так сбавь мощность, идиот безмозглый!

— Я не рискну! Сброс убьет его!

— Он… должен… заговорить! — проскрежетал Косло. — Не выпускай его! Сломай его сопротивление! Иначе обещаю тебе долгую и жуткую смерть!

Оператор, дрожа, подкрутил ручки. Мэллори больше не бился в ремнях — он напряженно застыл в кресле, будто человек, полностью ушедший в свои мысли. В самом верху лба, там, где начинают расти волосы, сочился пот, тонкими струйками стекал по лицу.

Шестнадцать

— В пленном разуме движутся новые потоки, — встревожились Воспринимающие. — Ресурсы этого существа ошеломляют!

— СКОМПЕНСИРОВАТЬ! — приказал Эгон.

— Мои-наши энергетические ресурсы уже перенапряжены! — вставили Вычисляющие.

— ПЕРЕБРОСИТЬ ЭНЕРГИЮ ОТ ВСЕХ ПЕРИФЕРИЙНЫХ ФУНКЦИЙ! ДЛЯ МЕНЯ-НАС НАСТАЛ МОМЕНТ ЭКСТРЕМАЛЬНОГО ИСПЫТАНИЯ!

Разум Ри выполнил требование — мгновенно.

— Пленник удержан, — известили Вычисляющие. — Но я-мы указываем, что данная связь ныне стала каналом уязвимости при возможном нападении.

— РИСК ПРИНЯТЬ.

— Даже теперь данный разум старается высвободиться из-под моего-нашего контроля!

— УДЕРЖАТЬ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!

Разум Ри бился за восстановление контроля над мозгом Мэллори — беспощадно.

Семнадцать

На миг его не стало. В следующее мгновение он уже существовал.

— Мэллори, — подумал он. — Это символ, обозначающий меня-нас…

Чужая мысль исчезала. Он ухватился за нее, удержал этот символ. Мэллори. Он припомнил очертания своего тела, осязательное ощущение от черепа, заключавшего его мозг, ощущения света, звука, тепла, — но здесь-то не было ни звука, ни света. Только всеобъемлющая тьма, непроницаемая, вечная, неизменная…

Но где «здесь»!

Он вспомнил белую комнату, грубый голос Косло, стальное кресло…

И могучий рев несущихся на него вод…

И нацеленные на него когти гигантского кота…

И палящую, мучительную боль от пламени, облизывающего все его тело…

Но теперь не было ни боли, ни дискомфорта — вообще никаких ощущений. Значит, это — смерть? Он сразу же отверг эту мысль, сочтя ее нонсенсом.

Cogito ergo sum.[5] Я — заключен. Где?

Его чувства путались, восставали против пустоты, отсутствия ощущений. Он просочился наружу — и услышал звук: голоса, умоляющий и требовательный. Они окрепли, отдаваясь эхом в беспредельности.

«…Говори, черт тебя побери! Кто твои главные сообщники? Какой поддержки ожидаешь от армии? Кто из генералов на твоей стороне? Вооружение?.. Структура организации?.. Объекты первых ударов?..»

На фоне этих слов возник слепящий разряд, заполнил Вселенную, стал меркнуть. В течение этого мига Мэллори знал о ремнях, врезающихся в измученное тело, о боли от обруча, стискивающего ему голову, о страдании от судороги в мускулах…

…о невесомом скольжении в море мельканий и проблесков энергии. Голова кружилась все сильнее; он неистово отстаивал стабильность в море хаоса. В коловращении тьмы он нашарил строго ориентированную матрицу, неуловимую — и тем не менее служащую ориентирующей энергетической системой на фоне переменчивых потоков энергии. Он дотянулся до нее, ухватился…

Восемнадцать

— Задействовать все аварийные ресурсы! — такую команду прогнали Воспринимающие через все 6934 сегмента разума Ри и отпрянули, потрясенные. — Пленное сознание прицепилось к области контакта! Мы не можем освободиться!

Излучая импульсы чудовищного потрясения от неожиданной выходки узника, пришелец передохнул — недолго, наносекунду, необходимую для восстановления межсегментного баланса.

— Как ни беспрецедентно велика мощь врага, она все же недостаточна, чтобы повредить целостности поля моего-нашего бытия, — сдерживая волнение, заявили Анализирующие. — Но мне-нам следует немедленно отступить!

— Нет! Я-мы не располагаем достаточным количеством данных, чтобы оправдать сворачивание первого этапа, — отдал контрприказ Эгон. — Перед нами сознание, направляемое взаимоконфликтующими стимулами огромной мощности. Который первостепенен? Вот в чем ключ к его поражению.

Составной разум торопливо сканировал сознание Мэллори, выискивая символы, из которых можно было бы составить требуемую гештальтформу;[6] утекали драгоценные микросекунды.

— Готово, — объявили Интегрирующие. — Но надо указать, что нет сознания, способного долго оставаться неповрежденным в условиях прямого столкновения антагонистических императивов. Следует ли воздействовать данным раздражителем вплоть до точки невозврата?

— Отвечаю утвердительно. — Интонация Эгона была интонацией предельно решительной. — Испытание на разрушение.

Девятнадцать

— Иллюзии это, — сказал себе Мэллори. — Меня донимают иллюзиями.

…Он почувствовал приближение новой мощной волны, надвигающейся на него подобно тихоокеанскому валу. Угрюмо вцепился в свой неприметный ориентир — но обрушившийся удар ввинтил его во тьму.

Очень далеко Инквизитор в маске смотрел ему в лицо.

«Боль на вас не подействовала, — сказал приглушенный голос. — Угроза смерти не тронула. И все же есть один способ…»

Занавес раздвинулся — там стояла Моника, высокая, стройная, трепетно-живая, прекрасная, как лань. И рядом с нею — дитя.

«Нет», — сказал он и рванулся к ним, но узы удержали его. Он беспомощно наблюдал, как грубые руки завладели женщиной, небрежно и бесстыдно прошлись по ее телу. Другие руки стиснули дитя. Он увидел страх на маленьком личике, страх в глазах…

Страх, который ему уже приходилось видеть.

Да, конечно, он уже видел ее. Дитя было его дочерью, драгоценной частью его и этой стройной женщины…

Моники, поправил он себя.

…Видел эти глаза сквозь круговерть брызг, нависшую над водопадом…

Нет. То был сон. Сон, в котором он погибал. И был еще второй сон, с напавшим на него раненым львом…

«Вы останетесь невредимы! — Голос Инквизитора, казалось, доносится откуда-то издалека. — Но навечно унесете с собой воспоминание о том, как их расчленяли заживо…»

Его внимание судорожно вернулось к женщине и ребенку. Он увидел, как обнажают гибкое, загорелое тело Моники. Она стояла гордо, отнюдь не сжималась от страха. Но что теперь ее храбрость? Наручники на ее запястьях приклепаны к крюку, вмурованному в сочащуюся влагой каменную стену. К побелевшей плоти приближалось докрасна раскаленное железо. Он видел, как потемнела и пошла волдырями кожа. Железо вошло до отказа. Сведенная судорогой женщина закричала…

Закричала какая-то женщина.

— Боже мой, заживо сгорел и все еще идет! — каркнул чей-то тонкий голос.

Он опустил глаза. Ни раны, ни шрама. И кожа цела. Откуда же пришло мимолетное и неясное воспоминание о потрескивающих языках пламени, опалявших белого каления болью, когда он втягивал их в легкие…

— Сон, и все, — произнес он вслух. — Я сплю. Мне нужно проснуться!

Он закрыл глаза, затряс головой…

Двадцать

— Он затряс головой, — задохнулся оператор. — Ваше превосходительство, происходит невозможное — клянусь, этот человек высвобождается из-под контроля машины!

Косло грубо оттолкнул его в сторону. Схватил рычаг управления, отжал его вперед. Мэллори оцепенел в кресле. Хрипло, неровно задышал.

— Ваше превосходительство, этот человек умрет!

— И пусть умрет! Неповиновение мне не сходит с рук никому!

Двадцать один

— Острее фокус! — такую команду передали Воспринимающие шестидесяти девяти сотням и тридцати четырем энергопроизводящим сегментам разума Ри. — Соперничество не может длиться долго! Ибо раз мы уже почти упустили пленника!

Луч зонда сузился, вонзился кинжалом в бьющееся сердце мозга Мэллори, навязывая избранные Ри образы…

Двадцать два

…девочка захныкала, когда футовой длины клинок приблизился к слабой груди. Державшая нож ручища почти любовно чиркнула им поперек, по испещренной голубыми венами коже. Неглубокая рана засочилась алой кровью.

— Если вы выдадите мне тайны Братства, умрут ваши верные товарищи по оружию, — раздался безликий и монотонный голос Инквизитора. — Но если вы, упорствуя, откажетесь, вашей женщине и вашему ребенку придется выстрадать все, что подскажет моя изобретательность.

Цепи на нем натянулись.

— Не могу я вам рассказать, — прохрипел он. — Как вы не поймете, на этот ужас не стоит идти ни за что на свете! Ни за что…

Что бы он ни сделал, спасти ее не удалось бы. Обреченная, она в страхе припала к плоту. Но он смог присоединиться к ней…

Но на этот раз — нет. На этот раз его не пускали к ней стальные цепи. Он метался в оковах, слезы застилали ему глаза…

Дым застилал ему глаза. Он опустил взгляд, увидел внизу запрокинутые лица. Конечно, легкая смерть предпочтительнее, чем жертвоприношение заживо. Но он прикрыл лицо руками и двинулся вниз…

— Никогда не предавай то, во что веришь! — донесся через тесную темницу звонкий, как труба, голос женщины.

— Папа! — вскрикнул ребенок.

— Умираем только раз! — воззвала женщина. Плот понесся вниз, в кипящий хаос.

— Говори, будь ты проклят! — в голосе Инквизитора зазвучала новая интонация. — Мне нужны фамилии, адреса! Кто твои сообщники? Каковы планы? Когда начнется восстание? Какого сигнала ждут? Где?.. Когда?..

Мэллори открыл глаза. Слепяще-белый свет, впереди — расплывчато-искаженное лицо с вытаращенными глазами.

— Ваше превосходительство! Он очнулся! Он прорвался сквозь…

— Всю энергию в него! Заставь его, малый! Заставь говорить!

— Я… я боюсь, ваше превосходительство! Мы копаемся в могущественнейшем приборе Вселенной — в человеческом мозге! Кто знает, что мы можем вызвать?..

Косло отшвырнул оператора и отжал рычаг управления вперед — до упора.

Двадцать три

…Тьма взорвалась ослепительным блеском, а тот преобразился в контуры комнаты. Перед ним какой-то просвечивающий силуэт… да, это Косло. Он следил за тем, как перекошенное лицо диктатора поворачивается к нему.

— Говори же, будь ты проклят!

Голос звучал странно, как-то призрачно, будто принадлежал лишь одному уровню реальности.

— Да, — отчетливо произнес Мэллори. — Я буду говорить.

— И если соврешь, — Косло выхватил из кармана скромного кителя тяжелый автоматический пистолет, — я сам всажу тебе пулю в мозг.

— Мои главные сообщники по заговору, — начал Мэллори, — это…

Он говорил, а тем временем осторожно отсоединялся — именно это слово пришло ему на ум — от окружавшего его места действия. Он был осведомлен о происходящем на том уровне реальности, где звучал его голос, выпаливая факты, которых так явно жаждал тот, другой, человек. И одновременно тянулся, направляя в определенное русло энергию, изливающуюся в него из кресла… перекрывая неизмеримые расстояния, ныне спрессованные в необъятную плоскость. Осторожно обследовал всё более далекие области, вошел в искусно сплетенную сеть живущих энергий. Жал на нее, вытискивал слабые места, подбавлял в них энергии…

И выпрыгнул в кошмарное видение какого-то круглого помещения. Вокруг мерцающие и сверкающие шеренги огней. Из тысяч выстроенных в ряды клеток тыкались скругленными безглазыми головами белые червеобразные…

— ОН ЗДЕСЬ! — предостерегающе крикнул Эгон и метнул в контактный канал молнию чистой мыслесилы — и встретил противозалп энергии, опаливший его изнутри, заставивший почернеть и обуглиться замысловатую электрическую схему, организующую его мозг, и оставивший дымящуюся нишу в массе клеток. Мэллори чуть передохнул, ощутил потрясение и замешательство, пронесшиеся по оставшимся без вождя сегментам разума Ри. Почувствовал тягу к смерти, автоматически охватившую их, когда они осознали, что направляющей сверхмощи Эгона не стало. Заметил, как съежился и угас один блок. Потом другой…

— Прекратить! — скомандовал Мэллори. — Принимаю управление комплексом сознания на себя! Сегментам связаться со мной!

Безвольные фрагменты разума Ри подчинились — покорно.

— Сменить курс, — приказал Мэллори. Дал необходимые инструкции и ретировался по контактному каналу.

Двадцать четыре

— Итак… великий Мэллори раскололся. — Косло раскачивался на каблуках перед плененным врагом. Засмеялся: — На подъем ты был тяжел, но уж когда запел, разливался соловьем. Теперь я отдам приказы, и к рассвету от твоего опереточного мятежа останется разве что гора обугленных трупов, наваленных на площади в назидание остальным!

Он поднял пистолет.

— Это еще не все, — сказал Мэллори. — Заговор пустил более глубокие корни, чем вы, Косло, думаете.

Диктатор провел ладонью по серому лицу. Глаза его выдавали страшное напряжение последних часов.

— Ну так говори, — проворчал он. — Говори сейчас же!

…Произнося эти реплики, Мэллори главное свое внимание уделял другому: он вошел в резонанс с покоренным разумом Ри. Сенсорами корабля он увидел, как прямо по курсу растет бело-голубая планета, та самая. Сбросил скорость корабля, вывел его на протяженную параболическую траекторию, касательную к стратосфере. В семидесяти милях над Атлантикой повторно сбросил скорость, почувствовав — корабль разогревается.

Нырнув под облака, он направил корабль в глубь побережья, полетел над самыми вершинами деревьев, сканируя то, что внизу, чувствительными элементами обшивки…

Бесконечное мгновение он изучал ландшафт под кораблем. И вдруг понял…

Двадцать пять

— Чего ради ты разулыбался, Мэллори? — зазвучал суровый голос Косло; в голову вопрошаемого был нацелен пистолет. — Поделись шуткой, вызывающей смех у того, кто сидит в кресле смертника, где и место предателям.

— Чуть погодя узнаете… — Мэллори осекся: откуда-то снаружи донесся грохочущий звук. Пол содрогнулся, заходил ходуном, Косло едва удержался на ногах. Послышалось далекое эхо канонады. Настежь распахнулась дверь:

— Ваше превосходительство! Столицу штурмуют! — выкрикнул охранник и рухнул ничком; в спине у него зияла огромная рана. Косло бросился к Мэллори…

Одна из стен камеры прогнулась внутрь и рухнула — будто гром прокатился. В проломе появилось сверкающее торпедообразное тело; сияющая головоломная конструкция из полированного металла стремительно неслась, испуская расходящийся пучок белого с голубизной света. Зажатый в руке диктатора пистолет дернулся, по тесному помещению пронесся оглушительный грохот. Из носа пришельца сверкнул розовый свет. Косло завертелся волчком и всей тяжестью грохнулся на пол.

Семидесятисантиметровый дредноут Ри притормозил перед Мэллори. Выпустил игольно-тонкий луч, прожегший панель управления. С Мэллори спали узы.

— Я-мы ждем ваших-наших дальнейших распоряжений, — беззвучно произнес разум Ри в леденящей тишине.

Двадцать шесть

Со времени референдума, который позволил Джону Мэллори занять кабинет Премьера Первой Всепланетной Республики, прошло три месяца. Мэллори стоял в одном из помещений своих просторных апартаментов во Дворце Администрации и хмуро смотрел на стройную черноволосую женщину, убеждавшую его:

— Джон, я боюсь этой… адской машины, вечно болтающейся неподалеку в ожидании твоих распоряжений.

— Почему же, Моника? Эта адская машина, как ты ее называешь, — именно то, благодаря чему стали возможны свободные выборы, да и сейчас только она сдерживает остатки отрядов Косло.

— Джон… — Она коснулась его пальцев. — С этой… штуковиной, которая всегда у тебя под рукой, ты можешь контролировать все и вся на Земле. Против тебя не выстоять никакой оппозиции!

Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Не дело кому бы то ни было иметь такую власть, Джон. Даже тебе. Ни одного человека не следует подвергать такому испытанию!

Его лицо стало каменным:

— Я злоупотребил властью?

— Пока нет. Потому-то и…

— Ты считаешь, что собираюсь?

— Ты — человек с положенными человеку слабостями.

— Я предлагаю только то, что во благо населению Земли, — сказал он резко. — Ты хочешь, чтобы я по своей воле вышвырнул единственное оружие, которое способно защитить нашу дорого доставшуюся свободу?

— Но Джон, кто ты такой, чтобы единолично судить, что во благо населению Земли?

— Я — Председатель Республики…

— Но еще и человек. Остановись — пока ты еще человек!

Он изучал ее лицо:

— Тебе не по нутру мой успех? Чего ты от меня хочешь? Отставки?

— Хочу, чтобы ты отослал машину обратно, откуда бы она ни взялась.

Он коротко хохотнул:

— Ты с ума сошла? Я еще и не начинал извлекать технологические секреты, заложенные в корабле Ри.

— Не готовы мы к этим секретам, Джон. Человечество не готово. Корабль уже изменял тебя. Все, что он может сделать в конечном итоге, это убить в тебе человека.

— Чепуха. Я полностью его контролирую. Он как бы продолжение моего сознания…

— Джон, ну пожалуйста. Пусть не ради меня или тебя самого — из-за Дианы.

— А ребенок-то здесь при чем?

— Она — твоя дочь. И видит тебя едва ли раз в неделю.

— Такова цена, которую ей приходится платить за то, чтобы быть наследницей величайшего из людей… я к тому, что… черт возьми, Моника, в конце концов с моими обязанностями мне не до соблюдения мещанских приличий.

— Джон… — Ее голос превратился в болезненно громкий шепот. — Отошли его.

— Нет. Я его не отошлю.

Ее лицо побелело.

— Что ж, Джон. Как хочешь.

— Именно. Как хочу.

Она вышла, а Мэллори еще долго стоял у высокого окна, не сводя глаз с крошечного корабля, в молчаливой готовности парящего в воздушной голубизне на расстоянии пятидесяти футов…

— Разум Ри, — послал он вызов. — Прозондировать квартиру этой женщины, Моники. У меня есть основания подозревать, что она замыслила государственную измену.

Норман Спинрад

Схватка

В возрасте девяти лет Гарри Уинтергрин понял, что жизнь подарит тебе все, что пожелаешь, если только подобрать к ней ключ. Именно в тот год в моду вошел бейсбол, и парень, сумевший накопить наибольшее количество бейсбольных карточек, получал звание парня что надо. И Генри решил стать им.

На сэкономленный доллар он купил сотню бейсбольных карточек, совершенно не выбирая. Но ему повезло: среди них оказалась карточка с Йоги Беррой, очень редкая. Дальше, в три приема, он обменял остальные девяносто девять на еще три с Йоги Беррой, — их больше не было во всей округе. Хотя Гарри получил преимущество всего в четыре карточки, он целиком завладел рынком в смысле этого игрока. Дальше Гарри взвинтил цену на Йоги Берру до восьмидесяти карточек, что было неслыханно. Накопленный таким образом фонд помог ему завладеть всеми имеющимися в хождении карточками с Мики Мэнтлом, Уитти Мейсом и Пи Уи Рисом, словом, он стал Рокфеллером или Морганом среди фанатов бейсбола.

Гарри успешно переходил из класса в класс, овладев лишь одной наукой: умением проходить тесты. В выпускном классе он уже мог объегорить любого преподавателя, составлявшего тесты, и получил стипендию с такой легкостью, что самому стало смешно.

В колледже Гарри стал засматриваться на девочек. Имея вполне привлекательную внешность, он, без сомнения, одержал бы свою долю побед, даже не очень утруждая себя, но дело в том, что интересы Гарри Уинтергрина лежали совсем в другой плоскости.

Уже на втором курсе колледжа учеба смертельно надоела Гарри. Он понял, что самое главное в жизни — стать отвратительно богатым — так он для себя это сформулировал. Целый месяц он пристально изучал один сексуальный роман, а в следующие два месяца написал три своих и моментально продал их по 1000 долларов за каждый.

Оказавшись владельцем 3000 долларов, он купил новенький сверкающий автомобиль. Потом подъехал на нем к мексиканской границе, пересек ее и попал в ближайший город, славящийся презрением к закону. Не теряя времени, Гарри познакомился с мальчишкой — чистильщиком обуви и купил у него фунт марихуаны. Естественно, чистильщик донес на него пограничникам, которые не преминули раздеть Гарри догола, когда он шел по мосту пешком, назад в Соединенные Штаты. Ничего не найдя, солдаты спокойно пропустили его через границу. Он не протащил из Мексики ничего запретного, поскольку выбросил марихуану, как только ее купил.

Однако, воспользовавшись введенным в Мексике эмбарго на ввоз американских автомобилей, он продал свой автомобиль за 15 тысяч долларов.

С 15 тысячами долларов в кармане Гарри махнул в Лас-Вегас, город игорных домов и развлечений, где провел полтора месяца. Все это время он угощал вином новых знакомых, ссужал деньги азартным игрокам и вообще вел себя как добрый Санта-Клаус. Потратив таким образом 5 тысяч долларов, он вошел в доверие к нужным людям.

К концу этого «отпуска» Гарри Уинтергрин обладал секретной информацией по поводу конъюнктуры, которая позволила ему обратить оставшиеся 10 тысяч долларов в 100 тысяч всего за два месяца. Как ему это удалось?

Гарри Уинтергрин купил у правительственной организации джипы устаревшей модели за 10 тысяч долларов и тут же с ходу перепродал все джипы одному государству в Центральной Америке (с весьма дурной репутацией) за 100 тысяч долларов.

На эти 100 тысяч он купил крошечный остров в Тихом океане, настолько бесплодный, что ни одно правительство не шевельнулось, чтобы им завладеть. Здесь Гарри Уинтергрин обосновался как глава суверенного государства, свободного от всяких налогов, после чего начал продавать участки земли по 20 акров и всучил их двадцати миллионерам, клюнувшим на эту безналоговость. Каждому из них участок обошелся в 100 тысяч долларов. Самый последний кусок земли Уинтергрин сбыл с рук всего за три дня до того, как правительство Соединенных Штатов при поддержке ООН наложило лапу на остров и передало его в ведение своего налогового управления.

Из заработанных 2 миллионов Генри потратил значительную сумму на аренду суперкомпьютера сроком на двенадцать часов. Компьютер составил программу, позволяющую без риска заключать пари на разные суммы и по разным поводам. С его помощью 2 миллиона выросли до 20, причем люди, делавшие ставки на английские футбольные команды, вложили в это предприятие 18 миллионов.

Из этих денег Уинтергрин потратил пять миллионов следующим образом: у обедневшего арабского султаната он купил огромный кусок песчаной пустыни, затем не пожалел еще двух на создание некоей конторы по распространению слухов. Они сводились к тому, что под этой пустыней — разливанное море нефти. Еще три ушло на организацию фиктивной корпорации (под вывеской солидной нефтяной компании), которая объявила продажу этой пустыни за жалкие 75 миллионов. После периода ожесточенной торговли одной американской компании удалось вырвать у фиктивной конторы тысячу квадратных миль бесполезного песка за сто миллионов.

В возрасте двадцати пяти лет Гарри Уинтергрин был, по собственному мнению, отвратительно богат. И тут же потерял интерес к деньгам.

Теперь у него появилось желание делать Добро. И это занятие поглотило его. С помощью денег Уинтергрина было свергнуто семь неугодных миру латиноамериканских правительств, которые заменили шестью социал-демократиями и одной мягкой диктатурой. Потом он взялся за племя жителей Борнео, охотников за черепами, и обратил их в розенкрейцеров.[7] Уинтергрин основал двенадцать пансионатов для проституток пенсионного возраста и претворил в жизнь программу планирования семьи в Индии, в результате которой двенадцать миллионов здоровых индийских женщин были стерилизованы. И ухитрился заработать на вышеуказанных проектах еще сто миллионов.

К тридцати годам Гарри Уинтергрину осточертело делать Добро. У него появилась идея, которую он сформулировал так: нужно оставить свои следы на Тропе Времени. И он действительно их оставил: сначала написал роман о короле Фаруке, получивший международное признание. Потом изобрел фильтр-мембрану, сквозь которую вода проходила свободно, но очищалась от солей. Построенный на этом принципе завод, названный именем Уинтергрина, пропускал через такие фильтры неограниченное количество влаги, причем стоимость очистки каждого галлона была минимальна.

Гарри Уинтергрин написал картину, за которую ему сразу же предложили 200 тысяч, но он бесплатно передал ее музею Современного искусства. Он вырастил вирус-мутант, уничтожающий бактерию сифилиса; вирус распространялся так же, как и болезнь, — при сексуальном контакте, и, кроме того, действовал как легкий сексуальный возбудитель. С его помощью всего за полтора года с сифилисом было покончено раз и навсегда.

Потом он купил островок в океане, у берегов Калифорнии, который являл собой торчащую из волн скалу. Он приказал высечь из этой скалы скульптуру, и с тех пор над водой высится каменный Гарри Уинтергрин высотой в сто пятьдесят метров.

В тридцать восемь лет наш герой решил, что он достаточно наследил на Тропе Времени, и это ему тоже надоело. Со свойственной ему энергией он принялся искать новые цели. Но в сорок лет ему доложили, что организм его поражен неизлечимой болезнью. У вас рак, сказали ему, он проник вглубь и разросся вширь, другими словами — дело безнадежное. Вам осталось жить на свете всего год.

Первый месяц последнего года жизни Уинтергрин потратил на поиски способа лечения. Он объездил всевозможные медицинские факультеты, больницы, клиники, лаборатории, он побывал у всех знаменитостей, у знахарей, у чудом излечившихся пациентов, у хилеров, у старушек-целительниц. Однако никто не сообщил ему, как лечить неизлечимый рак: надежного способа не было. Все складывалось так, как он и предвидел: придется браться за дело самому.

Следующий месяц ушел на подготовку. По заказу Уинтергрина в центре пустыни штата Аризона воздвигли виллу, окруженную высоченной стеной. Вилла была оборудована по последнему слову техники. Кухню напичкали автоматами, кладовую заполнили годовым запасом продуктов. В лаборатории, которая обошлась в пять миллионов, можно было вести биологические и биохимические исследования. Библиотека стоимостью в три миллиона содержала микрофильмы книг, из которых можно было узнать абсолютно все, написанное о раке. Аптека превзошла по своим запасам все фармацевтики мира: здесь было любое лекарство, существующее в природе. Здесь хранился большой запас химических веществ, в том числе радиоактивных. Короче, в аптеке, которая обошлась в 20 миллионов, было все.

В кабинете Уинтергрина стоял суперкомпьютер. К тому времени, когда вилла была оборудована, наличность нашего миллионера была почти на нуле.

Наконец Гарри Уинтергрин вошел в цитадель, где собирался достичь результата, не достижимого с точки зрения медицинских светил всего мира. У него оставалось на это десять месяцев.

Первые два месяца он пожирал книги, оставляя на сон всего три часа и поддерживая бодрость бензидрином. В книгах он не нашел ничего, кроме сухой информации. Пропустив ее через себя, Уинтергрин переселился в аптеку.

В следующем месяце он испробовал на себе ауромицин, бацитрацин, фторид с оловом, гексид-резорцинол, кортизон, пенициллин, гекса-хлорофен, экстракт акульей печени и еще 7312 изобретений мировой фармакологии. Ничего не помогало; он начал чувствовать боли, которые немедленно заглушил морфием.

Уинтергрин испробовал химию, радиоактивные и психотропные вещества, христианство, йогу, молитву, клизму, патентованные средства, отвары из трав, питание одним йогуртом и даже колдовство. Все это поглотило еще один месяц, а больной все худел. Ничто не помогало, а времени осталось всего полгода.

Уинтергрин был на грани отчаяния. Но вместо того чтобы признать поражение, он погрузился в созерцание своего внутреннего мира. Усевшись в кресло, он просидел сорок восемь часов, созерцая собственный пуп. Результат этой медитации был двоякий: во-первых, у него сильно заболели глаза, а во-вторых, в мозгу его всплыло понятие «спонтанная ремиссия».

В предыдущие два месяца исследований Уинтергрин столкнулся с несколькими случаями неизлечимого рака, который неожиданно исчезал, и пациент, казалось бы, безнадежный, выздоравливал. Никто не мог этого объяснить. Не в силах проанализировать это явление, ученые назвали его «спонтанной ремиссией», где «ремиссия» означала исцеление, а «спонтанная» — неизвестность причины.

Что не значило, однако, что причины не было.

Уинтергрина это заинтересовало. Можно даже сказать, что он загорелся. Он знал о нескольких безнадежных больных, которых вылечили, значит, неизлечимый рак излечим. Следовательно, проблему можно изъять из разряда неразрешимых и перевести в разряд маловероятных.

Разгадывать же маловероятные вещи было любимым занятием нашего героя.

Теперь, когда ему осталось жить всего полгода, Уинтергрин радостно принялся за дело. Из библиотеки, в которой содержалось описание любых видов рака, он выкопал все случаи спонтанной ремиссии, потом заложил все известное о ней в компьютер: истории болезни, виды лечения, возраст больных, пол, религию, расу, политические взгляды, цвет кожи, национальность, темперамент, семейное положение, рейтинг по Дану и Бредстриту, перенесенные неврозы и психозы и даже любимые сорта пива. Таким образом он запустил в компьютер исчерпывающие данные о пациентах, когда-либо спасенных от рака.

Кроме того, Уинтергрин зарядил компьютер целыми сериями взаимозависимостей между десятью тысячами отдельных, четких признаков, присущих пациентам, и спонтанной ремиссией. Если даже единственный признак, — ну, скажем, возраст, кредитоспособность, любимое блюдо, — можно было бы связать со спонтанной ремиссией, тогда это хоть что-то да значило бы.

В свое время Уинтергрин заплатил за этот компьютер 100 миллионов, это был самый лучший компьютер в мире. И он себя оправдал: за 2 минуты и 7,894 секунды он проделал всю работу и выдал ответ:

— Связей не существует.

Это значило, что спонтанная ремиссия не зависит ни от одного внешнего признака.

Менее волевой человек был бы раздавлен. Более гибкий человек зашел бы в тупик. Гарри Уинтергрина ответ компьютера не только не обескуражил — он его вдохновил.

Решительным жестом он исключил из понятия «спонтанная ремиссия» весь окружающий мир, в том числе и всю Вселенную. Таким образом из факторов, имеющих к ней отношение, остались только его собственное тело и психика, как бы парадоксально это ни звучало.

Теперь он восстал на борьбу с собственным миром, со Вселенной внутри себя. Он снова засел в аптеке, где приготовил адское зелье, которым заполнил огромный шприц. В эту смесь вошли: новокаин, морфий, кураре, влют — редкий среднеазиатский яд, вызывающий временную слепоту, ольфак-торкен — чрезвычайно редкое снадобье, отбивающее запах (им пользуются на фермах, где выращивают скунсов), тимпанолин, временно лишающий слуха (он помогает Сенаторам на некоторых заседаниях); кроме того, в смесь вошла большая доля бензедрина, плюс еще семь наркотических веществ, запрещенных законом, и Бог знает что еще. Кроме того, в зелье вошли глаз тритона и палец собачьей лапы — истинное варево ведьмы!

Приготовив снадобье, Уинтергрин улегся на самую удобную тахту, протер спиртом кожу над веной у левого локтя и всадил в себя содержимое шприца.

Сердце заработало, как поршень, кровь закипела, разнося всю эту химию по всему организму. Новокаин убил чувствительность тончайшего нерва; морфий заглушил всякую боль, влют ослепил пациента, ольфакторкен притупил обоняние, тимпанолин сделал его глухим, как пень, яд кураре парализовал.

Уинтергрин стал заключенным внутри самого себя. В эту тюрьму не мог пробиться ни один внешний раздражитель, для него наступило состояние, при котором все органы чувств полностью отключены, осталось лишь страстное желание впасть в блаженный обморок. При всей своей железной воле Уинтергрин не смог бы остаться в сознании без посторонней помощи, — ее оказал бензедрин, не давший ему уснуть навеки.

Пациент бодрствовал, все понимал, но был совершенно один в мире собственного организма; не было никаких внешних впечатлений, которыми он мог бы себя занять.

А потом заработали медикаменты, вызывающие галлюцинации: сначала одно средство, потом в паре с другим, как удары хорошего боксера-тяжеловеса.

При всей заторможенности чувств, центры головного мозга Уинтергрина остались активными, и на них пала вся нагрузка информации, поставляемой галлюциногенами. Перед мысленным взором Уинтергрина поплыли призрачные силуэты, замелькали цветовые пятна, какие-то фигуры, не имеющие ни образа, ни имени. Он слышал странные звуки, похожие то ли на перекличку духов, то ли на вопли сумасшедших. В мозгу его проносились немыслимые понятия, тело то сжимали, то рвали на куски несуществующие силы. Сенсорные центры мозга Уинтергрина напоминали мощный радиоприемник, настроенный на безумный оркестр; его наполнили бессмысленные ощущения — слуховые, зрительные, обонятельные и даже плотские.

Лекарства заглушили чувствительность пациента, но бензедрин держал его в сознании, а то, что он сорок лет был Гарри Уинтергрином, позволило ему сохранить рассудок. В течение длительного времени он пытался избежать самого плохого, зацепившись хоть за что-то в этой странной окружающей антисреде. Постепенно, сначала нерешительно, а потом со все большей уверенностью Уинтергрин начал овладевать ситуацией. Его мозг начал конструировать неправдоподобные, но полезные аналоги действий, которые не были действиями; он мысленно вызывал сенсорные данные, никогда прежде не посещавшие ни один человеческий мозг. Аналоги, которые он строил в состоянии, похожем на безумие, были просчитаны его подсознанием для того, чтобы хоть как-то понять нечто непостижимое. Эти аналоги позволили ему иметь дело со своей антисредой так, словно она была нормальной средой, и переводить превращения в мозгу на язык действий.

Уинтергрин протянул аналог руки и настроил «радиоприемник» на себя, заблокировав безумный оркестр внешней Вселенной на молчаливую пока что волну собственного организма, на Вселенную внутри себя. Потому что это был единственный выход для ума, стремящегося избежать хаоса.

Он настраивал, приспосабливал, форсировал, боролся; он чувствовал, как его мозг наталкивается на какую-то перегородку толщиной всего лишь с атом. Он бился об эту перегородку, эту призрачную мембрану, отделяющую его ум от организма, и пленка растягивалась, колебалась, выгибалась, делалась все тоньше и наконец порвалась. Как Алиса, шагнувшая в Зазеркалье, аналог его тела проник внутрь организма Гарри Уинтергрина.

Он оказался внутри самого себя.

Это был мир, где удивительное соседствовало с тошнотворным, величественное с нелепым. Сознание Уинтергрина, которое его же собственный ум рассматривал как нечто внешнее, оказалось среди широкой сети пульсирующих артерий, похожих на чудовищную систему путей-дорог. Потом это сравнение материализовалось: да, это и было разветвление дорог, по которому мчался Уинтергрин вместе со своими непонятными попутчиками. Из туго набитых сумок кто-то сыпал в стремительный транспорт всякую всячину: гормоны, шлаки, питательные вещества. Белые кровяные шарики летели мимо, как лихие таксисты, а красные проплывали не торопясь, как ландо с солидными бюргерами. Машины спешили по своим делам и застревали на перекрестках точно так же, как городской транспорт в час пик. Уинтергрин маневрировал в этом потоке, разыскивая нечто, неведомое ему самому.

Сделав левый поворот, он пересек три улицы, потом свернул вправо и подъехал к лимфатическому узлу. Тут-то он и увидел их — нагромождение белых клеток, напоминающих дикую автомобильную аварию. Навстречу ему мчался мотоцикл.

На лице одетого в черную кожаную куртку мотоциклиста выделялись только горящие, налитые кровью глаза. Куртку наискось перечеркивала красная надпись: «Раковый легион».

Выкрикнув ругательство, Уинтергрин направил свой автомобиль прямо на мотоциклиста. Он знал теперь, что перед ним раковая опухоль, карцинома.

Бах! Тр-р-рах! В-ж-ж-жик! Авто Уинтергрина разнесло мотоциклиста вдребезги, а седок взорвался, оставив после себя лишь тучу черной пыли.

Теперь Уинтергрин носился вверх и вниз по дорогам кровеносной системы, он мчался по артериям, колесил по венам, с трудом пробирался по капиллярам. Он искал одетых в черное мотоциклистов — членов ракового легиона — и беспощадно давил их колесами, обращая в прах.

Вот он оказался в темных, сырых зарослях своих легких, на белоснежном коне, с копьем-молнией в руке. Из-за сучковатых ветвей и растущих на них воздушных мешков выползали шипящие черные драконы, мелькали их красные языки, а глаза полыхали пламенем. Пришпорив коня, Уинтергрин пронзил копьем одного, потом другого, третьего монстра — и так до тех пор, пока не освободил лес от этих ползучих гадов.

А вот он облетает на самолете какую-то широкую, влажную пещеру, а над ним неясными громадами высятся внутренние органы. Под ними — бесконечная равнина блестящего, скользкого кишечника.

Внезапно из-за прикрытия огромного, пульсирующего сердца появляется звено черных истребителей с огромными кроваво-красными «Р» на крыльях и фюзеляжах. С воем они пикируют на Уинтергрина.

Мотор взревел, и Гарри рванул вверх, готовый к битве. Выписывая немыслимые виражи, он поливал противников огнем, пока наконец они не начали, — по одному, потом пачками, — падать и взрываться внизу, в области кишечника.

Со всех сторон Уинтергрина атаковал самый разный неприятель, принявший тысячу обличий: здесь были драконы и мотоциклисты, самолеты и морские чудища, солдаты и змеи, тигры и ракеты. Но вся эта нечисть была либо черной, либо красной. Черный цвет намекал на полное забвение после смерти, красный был цветом крови. Этой пакостью — злокачественными опухолями в разных ролях — кишели кровеносные сосуды, легкие, селезенка, грудная клетка и мочевой пузырь. Они проникли всюду, воители ракового легиона.

Но и Уинтергрин не отставал в перевоплощениях: он был шофером, рыцарем, пилотом, водолазом. солдатом и даже погонщиком слонов. С мрачным и диким злорадством он уничтожал своих врагов, покрывая поля сражения мертвыми, обращенными в прах карциномами.

Он дрался, боролся, воевал до тех пор, пока…

Пока наконец не увидел себя стоящим по колено в желудочном соке, который омывал стены сырой, вонючей пещеры, оказавшейся его собственным желудком. И тут на него двинулась, хрустя суставами, членистоногая тварь: это был чудовищный черный краб с кроваво-красными глазами, квадратный и приземистый. Щелкая своими сочленениями, краб двигался прямо на него, пересекая желудок. Выждав момент, Уинтергрин хищно осклабился и, высоко подпрыгнув, оказался на спине краба. Черный панцирь затрещал.

Краб лопнул под его тяжестью, как огромная, сухая тыква, колючая снаружи и полая внутри. Чудище рассыпалось на тысячи мелких осколков.

Уинтергрин остался один, наконец-то один. Он победил их всех, до самой последней гадости. Опухолей больше не существовало.

Затерянный в собственных внутренностях, стоял Уинтергрин-победитель, ищущий новых врагов, жаждущий лекарств, мечтающий о возвращении на волю.

Он ждет этого уже очень давно…

Если вы попадете в самый лучший в мире санаторий, вы услышите там о Гарри Уинтергрине, том самом Уинтергрине, который добился всего: он стал отвратительно богатым, он делал Добро, он оставил свои следы на Тропе Времени. Он же ухитрился проникнуть внутрь собственного организма, воевать там с раковыми опухолями и победить.

С тех пор он не может оттуда выбраться.

Роджер Желязны

Аутодафе

Помню, как сейчас, жаркое солнце на Плаз де Аутос, крики торговцев прохладительными напитками, ярусы, набитые людьми, напротив меня, на солнечной стороне арены, впадинами на горящих лицах — солнечные очки.

Помню, как сейчас, краски: красные, голубые и желтые; и запахи — среди них неизменно присутствующий острый запах бензиновых паров.

Помню, как сейчас, тот день, день с солнцем, высоко стоявшим в небе в созвездии Овна, сверкающим в расцвете года. Вспоминаю семенящую походку качальщиков, с откинутыми назад головами, машущих руками, с ослепительно белыми Зубами между смеющимися губами, с расшитыми тряпками, похожими на цветастые хвосты, торчащими из задних карманов их комбинезонов; и трубы я вспоминаю рев труб из репродукторов, возникающий и смолкающий, снова и снова, и наконец одну сверкающую, окончательную ноту, тянущуюся, чтобы потрясти слух и сердце своей безграничной мощью, своим пафосом.

Затем молчание.

Я вижу это сегодня так же, как тогда, давным-давно… Он вышел на арену, и поднявшийся крик потряс даже голубое небо над белыми мраморными колоннами:

«Виват! Машидор! Виват! Машидор!»

Я вспоминаю его лицо — темное, печальное и мудрое.

И челюсть и нос его были длинными, и смех его был подобен вою ветра, и движения его были подобны музыке терамина и барабана. Его комбинезон голубой и шелковый — был прошит золотой ниткой и украшен черной тесьмой. Его жакет был покрыт бусинками, и на груди, плечах, спине сверкали блестящие пластинки.

Его губы скривились в усмешке человека, познавшего славу и владеющего мощью, которая славу ему еще принесет.

Он продвинулся, повернулся вокруг, не защищая глаза от солнца.

Он был выше солнца. Он был Маноло Стиллете Дос Мюэртос, сильнейший машидор, когда-либо виденный миром, с черными сапогами на ногах, с поршнями в икрах, с пальцами микрометрической точности, ореолом черных локонов вокруг головы и ангелом смерти в правой руке, в центре испещренного пятнами смазки круга истины.

Он помахал рукой, и крик стал нарастать снова:

«Маноло! Маноло! Дос Мюэртос! Дос Мюэртос!»

После двух лет отсутствия на арене он выбрал этот день, юбилей его смерти и ухода, чтобы вернуться, — ибо в его крови были бензин и спирт, а его сердце — отполированный насос, звенящий от желания и смелости. Он два раза умирал на арене, и два раза врачи воскрешали его. После второй смерти он ушел на покой, кое-кто говорил — потому, что узнал страх. Но этого не могло быть.

Он снова помахал рукой, и его имя опять покатилось к нему.

Трубы прозвучали еще раз: три протяжных звука. И снова тишина. Качальщик в красном и желтом подал ему накидку и забрал жакет.

Подкладка из оловянной фольги блеснула на солнце, когда Дос Мюэртос взмахнул накидкой.

Затем прозвучали последние сигнальные звуки. Большая дверь покатилась вверх и вбок в стену.

Маноло перекинул накидку через руку и повернулся лицом к воротам. Над ними горел красный свет, и из темноты раздавалось урчание двигателя.

Свет стал желтым, потом зеленым, и послышался звук осторожно включаемой передачи.

Автомобиль медленно выехал на арену, задержался, прополз вперед, снова остановился.

Это был красный Понтиак, со снятым капотом, с двигателем, похожим на гнездо змей, свернувшихся и возбужденных, позади кругового мерцания невидимого вентилятора. Крылья антенны вращались кругом, пока не зафиксировали Маноло с его накидкой.

Маноло выбрал первой тяжелую машину, медленно поворачивающуюся, чтобы размяться.

Барабаны машинного мозга, никогда раньше не имевшие дела с человеком, крутились. Затем на них снизошло подобие сознания, и машина двинулась вперед.

Маноло взмахнул накидкой и пнул крыло машины, когда она с ревом пронеслась мимо.

Дверь большого гаража закрылась.

Доехав до противоположной стороны арены, машина остановилась.

В толпе раздались крики отвращения и неодобрения, громкое шипение.

Понтиак не двинулся с места.

Тогда два качальщика с ведрами появились из-за ограды и стали бросать грязь на ветровое стекло. Понтиак снова заревел и погнался за ближайшим, но ударился в ограду. Он внезапно развернулся, обнаружил Дос Мюэртоса и пошел в атаку.

Балетная фигура «вероника» превратила Дос Мюэртоса в статую с серебряной юбкой. Толпа плеснула восторгом.

Понтиак развернулся и снова атаковал, а я был поражен искусством Маноло — показалось, что его пуговицы поцарапали вишневую краску на боковой панели машины. Она остановилась, покрутила колесами и описала круг по арене.

Толпа ревела, когда машина проехала мимо него и развернулась.

Маноло оборотился к машине спиной и помахал толпе. Снова одобрительные возгласы и скандирование его имени.

Он подал знак кому-то за оградой. Появился качальщик и подал ему, на бархатной подушке, хромированный универсальный гаечный ключ.

Маноло повернулся к Понтиаку и двинулся в его сторону. Машина стояла там, дрожа, и он снял крышку радиатора. Струя кипятка забила в воздух, и толпа взвыла. Тогда Маноло стукнул по радиатору и ударил по обоим крыльям; затем опять повернулся к машине спиной я замер.

Только услышав, как включилась передача, он повернулся, и машина проехала совсем близко от него, но он успел дважды стукнуть гаечным ключом по багажнику.

Понтиак достиг противоположного края арены и остановился. Маноло махнул рукой качальщику за оградой. Вновь появился человек с подушкой и принес отвертку с длинной рукояткой и короткую накидку. Он забрал у Маноло накидку и гаечный ключ.

На Плаз де Аутос спустилась тишина.

Понтиак, как будто почуяв что-то, развернулся и дважды прогудел. Затем пошел в атаку. Песок арены покрылся темными пятнами там, где радиатор подтекал. Выхлоп машины тянулся за ней, как призрак. Она неслась на Маноло с бешеной скоростью.

Дос Мюэртос держал накидку перед собой, положив лезвие отвертки на левое предплечье.

Когда уже казалось, что он будет раздавлен, он выбросил руку вперед с такой быстротой, что глаз едва мог уследить за ней, и отступил в сторону, когда двигатель начал «кашлять». Тем не менее Понтиак продолжал движение с беспощадным импульсом; на резком повороте он опрокинулся, соскользнул к ограде и загорелся. Двигатель захрипел и заглох.

Площадь дрожала от приветствий. Дос Мюэртосу присудили обе передние фары и выхлопную трубу. Держа их высоко, он медленно прошелся по периметру арены. Зазвучали трубы. Женщина бросила матадору пластмассовый цветок. Он послал качальщика отнести ей выхлопную трубу и пригласить отобедать. Приветствия стали еще громче, Маноло был известен как великий покоритель женщин, а в дни моей юности такое было не столь необычно, как сегодня.

Следующим номером был голубой Шевроле, и Маноло играл с ним, как ребенок с котенком, раздразнив его до нападения и остановив навсегда. Он получил обе передние фары. К этому времени небо заволокло и послышались отдаленные раскаты грома.

Третьим был черный Ягуар ХКЕ, требующий высочайшего искусства и лишь приближающий к краткому моменту истины. До конца расправы с ним на песке появился не только бензин, но и кровь, потому что боковое зеркало, как выяснилось, выступало дальше, чем можно было предположить, и на груди Маноло протянулась красная борозда. Но Маноло вырвал систему зажигания машины с такой грацией и искусством, что толпа выплеснулась на арену, и пришлось призвать стражу, которая с помощью дубинок и кнутов сумела вернуть всех на места.

Очевидно, после этого никто не смог бы утверждать, что Дос Мюэртос когда-нибудь знал страх.

Поднялся прохладный ветерок, я выпил стакан тонизирующего напитка в ожидании заключительного номера.

Последний автомобиль двинулся вперед еще при желтом свете. Это был Форд горчичного цвета с откидным верхом. Когда он проезжал мимо Маноло в первый раз, он прогудел и включил дворники на ветровом стекле. Раздались приветственные крики — зрители увидели, что у автомобиля есть смелость.

Вдруг Форд резко остановился, дал задний ход и устремился на Маноло со скоростью сорок миль в час. Маноло, однако, увернулся, пожертвовав грацией в пользу целесообразности, и машина резко затормозила, переключила передачу и снова ринулась вперед.

Маноло взмахнул накидкой, но она была вырвана из его рук.

Кто-то крикнул: «Она разрегулирована!»

Но Маноло поднялся, поднял накидку и начал игру снова.

До сих пор вспоминают о пяти пассах, которые затем последовали. Никогда не было такого флирта с бампером и решеткой! Никогда, никогда на Земле не было такой встречи между машидором и машиной! Автомобиль ревел, как десять столетий обтекаемой смерти, и дух св. Детройта словно бы сидел, усмехаясь, на сиденье водителя, в то время как Дос Мюэртос противостоял ему со своей оловянной накидкой, усмирял его и требовал гаечный ключ. Машина охлаждала свой перегревшийся двигатель, вновь и вновь открывала и закрывала окна, прочищала время от времени глушитель — с урчанием туалетного бачка и клубами черного дыма.

К этому времени пошел мягкий ласковый дождь, невдалеке погромыхивал гром. Я покончил с прохладительным напитком.

Дос Мюэртос еще ни разу не использовал свой универсальный гаечный ключ против двигателя, он только стучал по кузову. Но теперь он бросил его. Некоторые эксперты считают, что он метил в щиток зажигания, другие — что он пытался сломать насос для горючего.

Толпа зашикала на него.

Что-то липкое закапало из Форда на песок. Красная полоса на груди Маноло расширилась. Хлестнул дождь.

Маноло не взглянул на толпу. Он не отрывал глаз от машины: держал поднятую руку ладонью вверх и ждал.

Задыхающийся качальщик сунул ему в руку отвертку и побежал обратно к ограде.

Маноло ждал.

Машина бросилась на него, и он нанес удар.

Раздался свист.

Он промахнулся.

Никто, однако, не ушел. Форд двигался по тесному кругу, в центре которого был Маноло. Из двигателя шел дым. Маноло потер руку, поднял отвертку и накидку, которые он бросил. Опять засвистели.

Когда машина надвинулась на Маноло, из ее двигателя показывались языки пламени.

Некоторые говорят, что Маноло снова нанес удар и снова промахнулся, потерял равновесие. Другие говорят, что он начал наносить удар, испугался и отпрянул. Еще кто-то уверяет, что, может быть, на мгновение он проникся роковой жалостью к своему смелому противнику и это остановило его руку. Я же скажу, что дым был слишком густым, чтобы кто-либо мог наверняка сказать, что же случилось.

Автомобиль слегка повернулся, Маноло упал вперед, и его понесло на двигателе, горевшем ярким светом, как катафалк бога, навстречу третьей смерти, когда оба они разбились об ограду и были объяты пламенем.

Было много споров по поводу последней корриды, но то, что осталось от выхлопной трубы и обеих передних фар, похоронили вместе с тем, что осталось от машидора, под песками Плаз, и много слез было пролито женщинами, которых он знал.

А я скажу, что он не мог быть испуган и не мог знать жалости, потому что сила его была ракетной рекой, икры были поршнями, пальцы на руках имели точность микрометров, его волосы были черным ореолом я ангел смерти управлял его правой рукой.

Такой человек, человек, знавший истину, более могуч, чем любая машина. Такой человек выше всего, кроме силы власти и бремени славы.

Но теперь от мертв, мертв в третий и последний раз. Он мертв, как все те, кто умер от удара бампера, под решеткой радиатора, под колесами. Это хорошо, что он не может встать снова, ибо я скажу — его последняя машина была его апофеозом, все другое было бы упадком.

Однажды я увидел травинку, выросшую между листами металла нашего мира, — в месте, где они разошлись. Я уничтожил ее, решив, что ей очень одиноко. С тех пор я часто сожалею, что сделал это, потому что принял на себя ее судьбу одиночки. Так должна жить машина, чувствую я, так нужно рассматривать человека — сурово, затем с сожалением, и небеса должны плакать о нем, глядя с вышины печально открытыми глазами.

И всю дорогу домой я думал об этом, и подковы моей лошади стучали той весной по мостовым города, пока я ехал сквозь пелену дождя в сторону заката.

Гарри Гаррисон

Пес и его мальчик

— Мальчик, ко мне! — позвал пес.

Шумно дыша, мальчик подбежал, чтобы его погладили по голове.

— Хороший мальчик, — сказал пес. — Ты очень хороший мальчик.

Конечно, это был не совсем обычный мальчик, тут надо сразу внести полную ясность. С другой стороны, не был обычным и пес. Вот планета, та осталась прежней. То есть не совсем — никогда еще за все миллиарды лет своего существования она не была так дивно хороша. По ночам ярче светили звезды сквозь чистейшую атмосферу и, как встарь, был постоянно обращен к Земле покрытый шрамами лик старушки Луны.

Хотя сейчас стояла не ночь, а раннее утро — ясное, сухое и студеное, какое бывает только на высоком мексиканском плато, и только осенью, и только в ту счастливую эпоху, когда воздух так разительно не похож на прежний. Вроде он и горло дерет, но одновременно и лечит.

Над ручьем, что пересекал сад, поднимался легкий туман, размывал контуры цветов и глушил их яркие краски, — ни дать ни взять на них накинули тончайшую шелковую вуаль. В вышине хлопали крыльями две вороны, солнце играло на смоляных перьях, а далекую заснеженную вершину вулкана Попокатепетль оно заливало розоватым светом.

Жить в таком месте и в такое время — сплошное удовольствие. Пес и его мальчик наслаждались жизнью на всю катушку.

Пусть и незамысловатой была их игра, можно даже сказать примитивной, но оба ее обожали. Сегодня она требовала резвости — из дому друзья вышли спозаранку, по холодку. Мальчик сразу кинулся в декоративный сад и давай скакать через клумбы и куртины; то на ветке повиснет, то махнет с нее на узорчатую скамейку. Даже преодолел, вовсю дрожа и стуча зубами, мелкий пруд с перепуганным карпом.

Ну а пес широко зевнул, почесал ребра задней лапой с толстенными когтями и только после этого пустился по следу, с громким сопением и фырканьем ловя запах. Поймал — и инстинктивно рванул вперед с заливистым лаем гончей, и от этих грозных звуков панически забились в лесу сердца оленей. А мальчику хоть бы что, он рассмеялся и припустил быстрей.

Ох и веселой же была та охота! И непростой — мальчик ведь с каждым разом набирался опыта, он накопил десятки способов прятаться и путать след. А псу только того и надо — чем больше сюрпризов, тем интереснее ловить.

Однако не родилась еще на свет дичь, способная уйти от такого охотника. В должное время пес очутился у комля могучего дуба и огласил парк торжествующим лаем. Зашуршала листва, мальчик свесился с ветки и в следующий миг очутился на земле.

Не говоря ни слова, лишь шумно дыша, воротились они в дом, где уже поджидал завтрак. Пес прижал к земле громадной лапой кус холодной оленины и с наслаждением вонзил в него могучие зубы. Мальчик восхищался таким отменным аппетитом приятеля, сам же довольствовался фруктами и ломтиком сыра; мясо он ел нечасто.

Пока они завтракали, взошло солнце, рассеялся туман, — наступил новый чудесный день.

— А ну-ка, мальчик, — попросил пес, — поди сюда, спину почеши, между лопатками, ты знаешь, куда мне не дотянуться. Да-да, здесь, молодец… А-аххх…

— Ой, что это? — насторожился мальчик. — Надо же, блоха! Ты с противоблошиным мылом-то мылся хоть? С тем, что ветеринар прописал?

— Не знаю… Может, и мылся, не помню. Оно ж такое противное! Запах — просто кошмар. Ты-то не чуешь, а для собаки это сущая пытка.

— Ветеринар рассердится, как прознает.

— Меня это не беспокоит. — Пес зевнул, показав клыки длиной с руку мальчика.

Такого побеспокоишь — сам будешь не рад!

— Вот что, Бродяга, я сейчас уеду. — Пес редко звал мальчика по имени — только когда хотел дать распоряжение или высказать нечто не слишком приятное. — Главным в доме остается Сиссерекс, и ты должен его слушаться. Понятно?

— Да, Хозяин, — насупился мальчик.

Конечно, имя у пса было Хозяин. Так теперь звали каждого пса.

— И не смей дуться, тебе совершенно не идет. В прошлый раз, когда меня дома не было, тут, помнится, случилась небольшая неприятность с люстрой. Сиссерекс, надеюсь, высказал тебе все, что он об этом думает?

— Да буду я его слушаться, Хозяин. — Мальчик уже повеселел, он не умел грустить и хмуриться подолгу. — Но как же здорово она грохнулась, ой-ой-ой! Трах-бах-тарарах!

Оба долго смеялись над этим, каждый по-своему: мальчик хохотал, пес радостно выл. Неуклюже подняв лапищу, Хозяин погладил любимца по голове. Ну не мог он сердиться на Бродягу, даже когда тот, чересчур расшалившись, учинял погром в усадьбе.

— А ты надолго? — спросил мальчик, выковыривая ногтем яблочную кожицу из зубов.

— Да на денек — если повезет, обернусь к ужину. У Хозяина Куэрнаваки есть сука в течке, черно-белая, очень красивая, я ее видел. И вот теперь он меня пригласил.

— Зачем? — У мальчика от удивления брови полезли на лоб.

— Лучше бы тебе никогда об этом не узнать, — ответил пес, поддавшись вдруг какому-то сильному чувству; даже губы оттопырились в пугающей гримасе.

Мальчик озадаченно смотрел, как пес встряхивается всем телом и облизывает толстым черным языком губы, заставляя их расслабиться, обмякнуть.

— Мы ведь с тобой уже давно вместе, — решил сменить тему пес.

— Угу, много лет. Я не считал.

— А до скольки ты умеешь считать?

— До ста! И это без пальцев на руках и ногах.

— Ах ты, умница. Ну-ка, быстренько прикинь, сколько будет десять, десять, десять и пять.

— Э, погоди, мне время нужно. — Мальчик уставился на пальцы, тут же спохватился и спрятал руки за спиной, а затем оба рассмеялись. — Могу и не глядя. Это будет… Десять и десять… Это будет тридцать пять!

— И ты абсолютно прав! Молодец, за такой ответ получай конфету. Даже две возьми.

Мальчик цапнул угощение с блюда, без разрешения он никогда не брал лакомства. Оттопырились щеки, задвигалась челюсть — жуя, он жмурился от удовольствия.

— Да, тридцать пять лет. И славных лет. Ты лучший мальчик из всех, кого я знаю. Лучший из всех, кто у меня был.

— А у тебя были другие мальчики?

— Ну, возможно, — смутился пес — и давай выкусывать на бедре воображаемую блоху. — Сейчас уже трудно вспомнить. — Проникая сквозь мех, его голос звучал невнятно. — Ты ведь знаешь, у собак век куда длиннее, чем у мальчиков. Но сейчас мы об этом говорить не станем. Позови-ка Сиссерекса, передай, что у меня для него есть распоряжения.

Мальчик выскочил из комнаты, а пес доел последние крошки мяса и задумался о насущных делах. Эти завроиды такие тупицы, не разложишь все по полочкам, обязательно в твое отсутствие напортачат.

Приковылял, метя толстым хвостом по полу, Сиссерекс. Он был очень смышленым для завроида, за что и получил должность управляющего, но умный завроид — это на самом деле не бог весть что.

— Я уезжаю, но рассчитываю вернуться к ужину.

— Как ссскажешшшь, хозззяин.

Выслушивая инструкции, Сиссерекс кивал, при этом длинная челюсть всякий раз отпадала и подскакивала, желтые частые зубы обнажались на всю длину, тонкие восьмипалые руки нервно сплетались и расплетались, мигательные перепонки тоже ходили ходуном, — он боялся упустить хоть слово.

— Ты все запомнил?

— Безззусссловно, госссподин.

— Смотри у меня! А то вцеплюсь в чешуйчатую задницу и буду держать, пока пощады не запросишь.

— Это лишшшнее, хозззяин, я всссе сссделаю как надо.

— Вот то-то! Ступай, вели шоферу подавать машину. Мне пора.

Проводы были пышными — стараниями прислуги со всего имения, ну и, конечно же, мальчика. Они дружно выкатили из гаража массивный автомобиль любимого господина, вооружились тряпками и принялись надраивать и без того сияющее золото с блистающим хрусталем. Перед машиной чинно расхаживал шофер: на лапах толстые краги, выпуклые глазищи в очках-консервах кажутся еще больше, чем есть. Вокруг сновали перепачканные маслом зеленокожие механики, пинками проверяли давление в баллонах и натяжение гусениц. От Куаутлы до Куэрнаваки дорога не ремонтировалась на всем протяжении; местами ее размыли дожди, местами отвоевали джунгли. Но такая большая и мощная машина, конечно же, всюду пройдет легко.

Вот из кухни появились двое поваров, катя тяжело нагруженный столик: свежезапеченного дикого кабанчика поместят в специальный отсек, не голодать же пассажиру в пути. В другом отсеке, снабженном диспенсером, будет охлаждаться бутылка шампанского — Хозяину достаточно нажать лапой на рычаг, чтобы получить миску любимого напитка.

Вскоре все необходимое было сделано, челяди оставалось только ждать отправления. Завроиды это делали чисто по-ящеричьи, замерев с безучастным видом, а вот мальчик места себе не находил: то ногами затопает, то на голову встанет, то присядет, то снова подскочит.

Ну наконец-то вышел из дому Хозяин! Под дружное шипение чешуйчатых, под радостный вопль мальчика — ибо владелец имения поистине выглядел шикарно. Куаферы хорошенько поработали над его шерстью, изрядно добавив ей глянца и пышности. На шее блистал алмазами парадный ошейник с большущим — что твое куриное яйцо — рубином спереди. Распахнулась дверца машины, пес взобрался по трапу и сделал два круга по салону, прежде чем свернуться колечком на мягкой шелковой обивке. Дверь затворилась, включился мощный, но бесшумный атомный двигатель, и машина укатила, провожаемая воплями, шипением и новыми воплями, и скрылась за поворотом.

Ох и долгий же выдался день! А уж до чего скучный! В отсутствие пса мальчику совершенно нечем было заняться, а если он и находил себе развлечение, то это обычно кончалось плохо. Вот и сейчас пришлось удирать от поваров — в кухне он пытался сорвать банан с подвешенной к потолку грозди и нечаянно пнул котел, в котором готовился обед для слуг.

— Всссе расссплессскал! Ссскверный мальчишшшка!

— И правильно сделал, невозможно же есть такую гадость! — выкрикнул он в ответ, с легкостью уворачиваясь от могучих, но неуклюжих оплеух.

В кухне ему не рады — а где рады? Уборщики сердито шипят — не по нраву им, видите ли, что мальчик оставляет следы на свежевымытом полу и набивает рот листьями растущего в горшках сахарного тростника. Снаружи, в саду, недоброжелателей меньше, но зато и развлечений кот наплакал. Под конец он забрался на крышу, на самую верхотуру, куда пес ему лазать строго-настрого запрещал, и оттуда обозрел долину с фермами и деревеньками завроидов, с сухой пустыней вдали и горами еще дальше, и с небом, и со всем остальным.

Ни шатко ни валко день все же прошел, солнце перевалило зенит и сползло к горизонту. А когда оно уже пронизало красноватыми лучами вечерние дымы деревенских очагов, в конце долины появилось пыльное облако. Заверещав от восторга, мальчик припустил к парадному подъезду.

Должно быть, машина не раз побывала под дождем и хорошенько помесила грязь: хрусталь и золото были заляпаны сплошь. Шофер, открытый всем стихиям на своем высоком сиденье, тоже получил щедрую долю слякоти и пыли; он был страшно рад заглушить двигатель и поднять до отказа рычаг ручника. Опустился трап, мальчик бросился встречать пса. А тот был мрачнее тучи.

— Сиссерекс, — прорычал Хозяин, сходя, — ванну мне сейчас же, и погорячей. День был ужасно долог, я измотан и грязен, и вообще я не в духе. И сними ошейник, он, проклятущий, всю дорогу меня душил…

— Давай я сниму, — подскочил мальчик, но пес без единого слова отвернулся и потрусил в дом.

Мальчик недоумевающее посмотрел вслед, он никогда не видел Хозяина в таком дрянном настроении. И тут из машины донеслось хныканье.

Трап был уже убран. Подойдя, Бродяга ухватился за подножку, подтянулся на руках, осторожно заглянул в салон.

И увидел мальчика в углу. Совсем малыш — съежился в комочек и рыдает так горько, будто у него разрывается сердце.

— Это еще что за новости?! Ты кто такой? И что тут делаешь?

Вот уж сюрприз так сюрприз. Бродяга редко встречал других мальчиков, только когда их привозили в усадьбу Хозяева-визитеры, но поговорить с себе подобными толком не удавалось, и общение чаще всего заканчивалось потасовкой из-за какого-нибудь пустяка. А тут совсем кроха, меньше он и не видел никогда. Такой не то что драться не будет, но и просто задираться не посмеет.

— А ну, вставай, — велел Бродяга. — И выходи, да поживее.

Малыш неохотно, медленно встал, вытирая кулачком глаза, а в другой руке крепко держа куклу. Вышел под солнце — и заморгал; на щеках блестели слезы.

— Слышь, у тебя имя-то есть? Меня Бродягой кличут, и я здесь — мальчик.

— А меня… Пятнышком назвали… из-за этого вот. — Малыш показал черную родинку на щеке.

— Да ты, Пятнышко, совсем еще мелочь пузатая. Годков-то сколько тебе?

— Не знаю… Мне никто не говорил.

— Эге, ты у нас не только недомерок, но и недоумок. А мне… тридцать пять. Это десять, десять, десять и пять.

— Десять — это сколько? — живо заинтересовался Пятнышко; мигом забылись печали и высохли слезы.

— Две руки, вот, гляди. А одна рука — это будет пять. Неужели не знал?

— Нет… но теперь знаю, и это здорово. Еще я знаю один и два.

— Да, брат, многому же тебе предстоит научиться. Есть хочешь?

— Да…

— Тогда пошли. Это мой дом, я могу брать еду, когда захочу.

Пятнышко успел сильно проголодаться, он ел жадно, но одной рукой, потому что в другой по-прежнему держал куклу, ни на секунду не расставался с ней. Задумчиво посмотрев на игрушку, Бродяга сказал:

— У меня тоже есть кукла. Где-то валяется…

— Это моя! — вскинулся Пятнышко, боязливо прижимая имущество к груди.

— Да не нужна мне эта рухлядь, успокойся. Где твой Хозяин?

Малыш плаксиво оттопырил нижнюю губу, затравленно огляделся и сообщил:

— Нету…

Вот тогда-то и возникло у Бродяги предчувствие беды — в первый раз тревога легонько кольнула сердце.

— Ладно, ты того, не задерживайся у нас. Здесь я — мальчик.

— А мне тут и не нравится, — шмыгнул носом собеседник.

— Вот и хорошо.

Бродяга дал ему кулаком по уху, чтобы получше дошло. Пятнышко, как будто только того и ждал, зашелся ревом.

— Ссступай к госссподину! — проковылял в комнату взволнованный слуга. — Хозззяин зззовет, сссрочно!

Сссердится!

Обрадованный мальчик помчался во всю прыть, плюхнулся на ковер возле Хозяина, который жадно поглощал сырой мясной фарш из большой миски.

— А где второй? — спросил пес.

— На кухне, ест и хнычет. Такой плакса! Зачем ты его привез?

— Вопросы задает Хозяин, а не мальчик, — прорычал пес, изображая гнев.

Мальчик сразу разгадал притворство, но от этого тревога только переросла в страх. Пес заглянул ему в лицо и тотчас же повернулся к серебряной миске, круговым движением языка слизнул мясные крошки.

— Ты когда-нибудь думал о собаках, о мальчиках, о завроидах? — спросил он.

— Может, и думал, не помню.

— Позволь-ка я тебе расскажу о нас, а ты посидишь и послушаешь, как никогда до сих пор не слушал. Этот мир — твой…

— Знаю, знаю! Он и твой, и…

— Цыц! Слушай и мотай на ус, а говорить будешь, когда я разрешу. Так вот, этот мир — твой. Я про Землю, про всю планету. Мой народ прилетел сюда издалека, из межзвездного пространства, — так гласят хроники. И случилось это — опять же, если верить хроникам, — очень и очень давно. Мы звались небесными гончими…

— Красиво.

— Что тут красивого-то? Слушай и не перебивай. Своей родиной мы правили сначала как звери, потом — как разумные звери. Сперва полагались на силу челюстей, а потом на силу мозгов. Мы ведь очень умные, куда умнее этих зеленых неповоротливых завроидов. Но без них обойтись было никак нельзя. Без их рук. Лапа хороша в некоторых делах, но с рукой она нипочем не сравнится. Рука может абсолютно все. И нам удалось вывести разумную породу ящеров, из них получились превосходные слуги. Только тогда мы стали настоящими небесными гончими и подчинили родной мир, а потом и другие миры, своей воле. Править нам нравилось, а еще мы любили сражаться, и ваша планета дала нам вдосталь того и другого. Вот теперь можешь задавать вопросы.

Мальчик уселся на ковре, его глаза возбужденно блестели.

— Вопросы? Нет у меня вопросов. Еще что-нибудь расскажи, пожалуйста!

— Разве ты не возненавидел меня? Ведь я сейчас признался, что мы отняли у тебя мир!

Мальчик рассмеялся — как будто прозвенел серебряный колокольчик.

— Да ты шутишь! Никуда мой мир не делся, вот он, кругом.

— Но раньше он принадлежал тебе, твоему народу. Вы сражались за свою родину и погибали, а теперь она целиком наша.

— Но ведь хуже она не стала? Значит, все в порядке.

— Похоже, ты и в самом деле не понимаешь. — Глаза пса были полны сочувствия и нежности, а еще великой печали. — Но когда-нибудь непременно поймешь. Мы не желали такого итога — хроники гласят, что многие из нас предлагали прекратить смертоубийства и возвратиться домой. Но остановиться было уже невозможно. Ибо мы понимали: рано или поздно вы полетите следом за нами, чтобы отомстить, и тогда уже сила будет на вашей стороне. Обуреваемые скорбью, мы довели войну до победного конца и сделали этот мир таким, каким ты его видишь.

— Вы убивали мальчиков? — Только теперь Бродяга начал кое-что понимать.

— И мальчиков, и других. Мы… убивали всех. — Пес говорил, будто оправдываясь, и даже не замечал, что на загривке вздыбилась шерсть. — Поверь, не только жестокость двигала нами, но еще и чувство справедливости. У нас было право так поступать! Ведь вы, люди, собственноручно губили свою планету. Душили ее, разрушали, отравляли, насиловали. Я не поверил нашим хроникам — но я просмотрел ваши фильмы. Не погибни твой народ в сражениях с нами, он бы неизбежно уничтожил себя сам. Зато те, кому посчастливилось уцелеть, теперь наслаждаются жизнью.

— Вы истребили мой народ… — пришло вдруг к мальчику, опоздав на много лет, роковое знание.

— Да, что было, то было. И ты, как и остальные, будешь нас ненавидеть за это. Они тебе все расскажут, и…

— Что еще за остальные? — Мальчик похолодел с головы до ног.

Пес отвернулся, чтобы не смотреть ему в глаза, но затем решительно повернулся обратно, горделиво выпрямил спину и поднял голову.

— Твои соплеменники. Мы расстаемся, ты покидаешь мой дом…

— Нет!

— Да. Это дело решенное, я не в силах ничего изменить. Конечно, мне не хочется, чтобы ты уезжал…

— Тогда я останусь?

— Нет. Ты уедешь, решение принято. О нем узнал Хозяин Куэрнаваки, мой старый друг, и пригласил меня для серьезного разговора. Ведь ему хорошо ведомо, как крепко могут сдружиться пес и его мальчик. Я привез замену тебе…

— Того нытика, что на кухне? Да я его прикончу сейчас же! Пинками выгоню!

— Пожалуйста, прекрати. Сядь на место, а я объясню, почему ты должен уйти, а он должен остаться. Помяни мое слово: тебя ждет много нового и интересного, и вскоре ты забудешь своего пса. Даже порадуешься тому, что расстался с ним. Подивишься, как это тебе удалось вытерпеть столько лет в его доме…

— Никогда!

Пес тяжело вздохнул.

— К сожалению, так и будет, уж поверь. Тебе в конце концов позволяется вырасти и познать то, о чем ты до сих пор даже не подозревал.

— Что значит вырасти?

— Скоро сам поймешь и это, и многое другое, а сейчас объяснять бесполезно. Говорят, ты из хорошей породы, у тебя здоровые гены. Говорят, старые самцы перемерли, нужно завозить новых. Когда-нибудь, надеюсь, ты сочтешь это большой честью. Тебе предстоит обладать женщинами, и производить на свет потомство, и вместе с другими самцами замышлять бегство с острова, отвоевание родного мира и истребление всех собак…

— Вот ты говоришь, а я не понимаю ничего, и мне страшно!

— Хороший мальчик, очень хороший мальчик. — Пес неловко погладил его по голове. — Лучший из всех, кого я знаю. Но ты вырастешь и откроешь для себя истину: как ни велика бывает любовь между псом и его мальчиком, есть на свете нечто еще более великое. А теперь, пока еще светло, пойдем погуляем, ты будешь палку бросать, а я за ней бегать. В самый последний раз…

Нельсон Бонд

Прямая связь с раем

Телефон затрезвонил перед рассветом. Звонил Маркус Кейн. Его голос был тонок и искажен расстоянием, но, как всегда, искрился весельем.

— Блейк, детка, это Маркус. Как поживаешь, браток?

Блейк Арнольд сморгнул сон с ресниц и вскипел.

— Ты что, совсем спятил? — брюзгливо спросил он. — Ты знаешь, который час? Четыре утра! А я только что избавился от прадедушки всех головных болей на свете.

Внезапно он запнулся. Раздражение сменилось растерянностью.

— Маркус? — повторил он. — Маркус Кейн?

— Он самый, — отозвался далекий радостный голос. — Собственной персоной, безо всяких подделок.

— Но это невозможно, — сказал Блейк. — Марко… ты же умер!

Телефон на миг замолчал. Это было не вполне молчание, скорее собеседник переводил дух, прежде чем отозваться. Затем донесся ответ, столь же жизнерадостный, как и предыдущие реплики.

— Это точно, — ликующе сказал Маркус. — А разве это имеет значение?

— Значение! Имеет ли это значение? Марко, откуда ты, черт подери, звонишь?

— Чертей здесь нет, — засмеялся Маркус. — Я звоню из другого места. Я добился этого, малыш. В полном смысле слова. Награда за хорошее праведное житье. Хочешь верь, хочешь нет, а я звоню тебе с небес.

Арнольд опустил сдавленно хихикающую трубку на колени и недоверчиво уставился на нее. «Это все не на самом деле, — подумал он. — Это сон. Самый проклятущий шизоидный сон, какой мне когда-либо снился. Не кошмар. Потому что ничего страшного в нем нет. Нельзя пугаться знакомого голоса, который смеется, шутит и называет тебя деткой, совсем как пять лет назад во Вьетнаме. Это дико. Ненормально. Совершенно невозможно».

— Я сплю, — сказал он вслух. — Через минуту-другую я проснусь и перевернусь на другой бок…

— Ты бы сказал что-нибудь, Блейк, детка, — верещал комариный голосок у его колена. — Я тебя что-то плохо слышу.

Растерянность исчезла, уступив место нарастающей ярости. Блейк снова поднес трубку к уху.

— Послушай, ты, умник, — вспылил он. — Не знаю, кто ты такой, но это дьявольски безвкусная шуточка! Если тебе кажется забавным звонить человеку среди ночи и выдавать себя за его друга, умершего пять лет назад…

— Блейк, любовь моя, не будь таким высокомерным, — усмехнулся голос. — Это действительно я звоню, как мы и договаривались с тобой, если один из нас уйдет прежде другого.

Голос спокойно продолжал говорить, настойчиво убеждая самóй своей ненастойчивостью.

— Та ночь в солдатском клубе… помнишь? За несколько недель до наступления Тета. Мы с тобой заключили пари. Тот, кто уйдет первым, постарается дать о себе знать другому. Я ставил на то, что это возможно…

— А я сказал, что нет, — прошептал Арнольд.

— И мы с тобой придумали пароль для доказательства. Помнишь?

— Пароль, — повторил Арнольд. Действительно, был пароль. И только они двое знали о нем. — И ты знаешь пароль?

— Конечно, — хихикнул голос. — Ведь это я его и выбрал. Пароль, детка, такой: «Бриллиг!»

Теперь действительно наступило молчание, это было молчание страха и растущей уверенности в том, что все происходящее — не сон. Забыта была сонливость; забыта сверлящая боль в черепе, которая долго не давала Блейку Арнольду заснуть после полуночи. Забыты были и поздний час, и ночной холод, подбирающийся к босым ногам, и приглушенный шум улицы далеко внизу. Блейк Арнольд мгновенно перенесся со своего шестнадцатого этажа дома посреди Манхэттена. Он вновь оказался в Да Нанге, его обступала пряная мартовская ночь; одной рукой он сжимал тепловатую банку пива, а другой барабанил по столу в такт раздрызганному музыкальному автомату, нестройно изрыгающему очередной битловский хит. Запах теплого пива и распаренных тел ударил в ноздри. Он даже расслышал монотонный гул публики, подпевающей автомату по-английски с французским акцентом и с восходящими интонациями. А по другую сторону исцарапанного стола слегка нетрезвый Марк Кейн старательно фокусировал на нем блуждающий взор, повторяя: «Бриллиг, детка… бриллиг. Это будет нашим паролем, когда один из нас попадет в большую, светлую, красивую страну чудес по ту сторону звезд и вернется, чтобы рассказать о ней другому. Бриллиг. Вроде „глокой куздры“. Запомнил?»

Арнольд наконец прервал молчание.

— Значит, тебе это удалось, — прошептал он. — Ты и в самом деле прорвался. Но, Марко, прошло пять лет!

— Земного времени, браток. Земного времени. Которое в этих краях не существует. Это факт, — задумчиво протянул Маркус. — Я бы и не знал, если бы ты мне не сказал. Сначала было ничто, и один Бог знает, сколько оно длилось. Потом вернулось сознание. А потом пришло и все это — то, что меня окружает.

— Что? — спросил Блейк с жадностью. — Что тебя окружает?

— Позже, — засмеялся Маркус. — Я тебе постепенно нарисую всю картину. Но не сейчас. Я научился дозваниваться только что и пока не могу долго разговаривать.

— Но ты действительно там, — настаивал Арнольд, — где ты сказал? В раю?

— Ну, давай назовем это так, — хихикнул Кейн. — Именно так они мне сказали. Оно и в самом деле выглядит не так, как то, другое место. Во всяком случае, если другое место таково, каким его описывают священники.

«Он отвечает уклончиво, — подумал Блейк. — Правду он говорит или врет?» Подозрения возникали в его мозгу, как бутоны, и расцветали пышным цветом. Предположим, ему действительно удалось прорваться. Но звонит он не с небес, а как раз из другого места. И в силу каких-то тайных целей… целей, о которых я, возможно, знаю… он хочет, чтобы я думал иначе. Мне нужно это выяснить. Мне нужно знать это точнее.

— Мне нужно это знать, — сказал он.

— Знать?

— Где ты на самом деле находишься, — сказал Блейк. — И, помимо нашего уговора, зачем ты на самом деле мне звонишь? Чего ты от меня хочешь?

— От тебя? Блейк, детка, ты все выворачиваешь наизнанку. Мне ничего от тебя не нужно. Я как раз хочу помочь тебе.

— Помочь мне? Чем?

— А это ты мне должен сказать. Что я могу для тебя сделать? В роли старого доброго ангела-хранителя. Маркус Кейн, Инкорпорейтед. Всевидящий, всезнающий. Неотложная помощь к вашим услугам. Ты говоришь — я действую. Есть проблемы, которые нужно решить?

— Проблемы?

— Слава? Судьба? Тайные желания?

— Ты смеешься?

Голос Маркуса звучал немного огорченно.

— Ну должно же быть что-то, что я могу сделать для моего старого друга, чтобы доказать, что я слежу за ним с того света?

— Это слишком пошло! — взорвался Блейк. — Вся эта чертова ситуация чересчур банальна. Как дешевая фантазия в газетных комиксах. Теперь ты станешь мне навязывать имя завтрашнего победителя в бегах на Акведуке. Потом я поставлю на эту лошадь, а она придет последней, и тогда выяснится, что ты звонишь мне не с небес, а из ада…

— Тонкий сценарий, — хихикнул Кейн, — но все неверно. Нет, детка, я действительно на небесах. Если не веришь мне, спроси Еву.

— Еву? Какую Еву?

— Ой, ну не дури, малыш! У тебя только одна знакомая Ева. Спроси у нее. А с тобой я поговорю позже. Мое время вышло, — голос стал таять. — Я позвоню тебе еще раз. Скоро.

— Марко, подожди! Не вещай трубку. Как я смогу с тобой связаться?

— Никак не сможешь, — голос с каждой минутой делался все тоньше. — Но я с тобой свяжусь. Скоро. Надеюсь.

И голос рассыпался хлопьями по проводу, пронизывающему звезды. Послышался отдаленный щелчок. Потом тишина. Потом обычный гудок.

Никто не знал, где Ева.

Арнольд позвонил ей на работу незадолго до полудня. Секретарша сказала:

— Простите, сэр. Мисс Аддамс сегодня нет. Может кто-нибудь еще помочь вам?

— Я звоню по личному вопросу, — сказал Арнольд. — Вы не знаете, где я смогу ее разыскать? Она дома?

— Я правда не знаю, сэр. Я могу дать вам ее домашний телефон.

— У меня есть, спасибо.

— Ах, это вы, мистер Арнольд? — Холодок официальности в голосе растаял. — Я, честное слово, не знаю, где Ева. Она сегодня не показывалась. И не сообщила, что заболела. Я надеюсь, с ней все в порядке.

— Я дам вам знать, — сказал Арнольд.

Он набрал телефон квартиры Евы, но никто не взял трубку. Арнольд нахмурился. «Полная бессмыслица, — подумал он. — Ева не такая девушка, чтобы уйти в туманную даль, не оставив никакой записки, никакого знака о том, куда уехала».

Всего двенадцать часов прошло с того момента, как они ужинали вместе. Она ничего не говорила о том, что плохо себя чувствует или собирается покинуть город, или о чем-то таком, что побудило бы ее исчезнуть из дома, не появляться на работе и даже не позвонить в офис и не объяснить, почему не пришла. Ева серьезная девушка. Честная и открытая. Никаких тайн и загадок. До сих пор.

Он названивал ей в течение часа. И потом еще, собираясь пойти поужинать. И после ужина. И много раз перед сном. Но никто не отвечал. Он лег спать встревоженный и растерянный, с призраком вчерашней головной боли в висках.

В предрассветной тьме опять затрещал телефон, звонил Маркус Кейн.

— Блейк, детка… это Марко! Ну как, поговорил с Евой?

— Мне не удалось с ней связаться. Марко, скажи мне… — В голосе Блейка отчетливо звучали сомнения, которые грызли его весь день. — Скажи мне правду. Ты правда на небесах, парень? Я хочу сказать… это точно?

И вновь этот смешок, который уже начинал раздражать Блейка.

— А что же, я тебя дурачу, браток? Ну конечно, на небесах.

— Но как тебе удается звонить мне? Ведь на небеса не проложен кабель.

Маркус нервно рассмеялся.

— Блейк, детка, это же двадцатый век! Я пользуюсь самой прямой и современной связью. А ты чего ожидал? Столоверчения?

— Не шути, — настаивал Блейк. — Объясни мне. Зачем все это нужно?

— Это нужно тебе и мне, браток. И чтобы выиграть пари, которое мы с тобой заключили. И посмотреть, что я могу для тебя сделать. Мог ли ты мечтать, что у тебя будет собственная прямая линия связи с раем?

Он держит меня за простака, — разозлился Блейк. — Он думает, что я заглотил наживку. Он втягивает меня во что-то… Я выясню позже, во что именно. Он вроде бы навязывает мне беспроигрышную лотерею. А когда я проиграюсь в пух и прах, на том конце провода раздастся глумливый голос: «Ну конечно, это не небеса, браток. Это преисподняя. Хочешь сказать, что ты не догадывался?» Но в том-то и дело, что я догадался. На самом деле я почти уверен в этом. Потому что с чего бы Марку Кейну делать что-то для меня? Особенно, если он знает…

— Марко?

— М-м-м?

— Что происходит, когда ты… ну, попадаешь туда? Это правда, что говорят насчет всеведения? Ты действительно ясно видишь все, что было и что будет?

— До некоторой степени, — сказал Маркус. — Не совсем. Во всяком случае, я еще не вполне освоился. Думаю, в это надо врасти, что ли.

Тогда, может быть, он не знает?

— А Ева? Как она вписывается в эту ситуацию? Какое отношение она имеет к тебе и ко мне? Что она может мне сказать такого, чего я еще не знаю?

— О, она часть всего этого, поверь мне. Важная часть. Но если ты не можешь с ней связаться…

Голос начал таять. Странно, перед концом разговора Маркуса становилось слышно так, будто он ускользает за миллионы миль, миллионы лет отсюда.

— Если я не могу с ней связаться? — настойчиво повторил Блейк.

— Попробуй спросить официантку, — предложил Маркус. — Она знает, где Ева.

— Официантку? Какую официантку?

— Да ту, из кафе, — сказал призрак призрачного голоса. — Из кафе «Парадиз», — тень усмешки. — Откуда же еще? Пока, Блейк, детка.

Молчание.

«Парадиз» был таким ночным местечком, куда заходили исключительно избранные ночные завсегдатаи, любившие, чтобы было побольше крепкой выпивки, побольше громкой музыки и побольше розовой плоти, как можно больше обнаженной. Идти туда до десяти вечера не имело смысла. Это как раз подходило Арнольду, потому что у него снова появилась изматывающая головная боль, все чаще и чаще повторявшаяся последние несколько месяцев.

Свирепая огненная мигрень, которая захватывала его и трепала, словно флажок на мачте; она ослепляла, обессиливала и делала его беззащитным; из-за нее он с трудом осознавал, кто он такой и где находится; в течение нескольких опустошительных часов он становился утлым челном в океане боли.

Наконец, незадолго до полуночи, он вынырнул из мигрени: боль рассосалась так же быстро и необъяснимо, как началась. Он осознал, что сидит дома, на кровати, раскачиваясь и сжимая голову руками, хотя и не помнил, как добрался туда. Но с исчезновением боли пришло воспоминание о необходимости завершить дело. И Блейк отправился в кафе.

У кафе «Парадиз» стояла сердито гудящая толпа — Блейку пришлось запарковаться в квартале от кафе и расталкивать плечами волнующуюся толпу, стараясь подобраться поближе. Перед входом стояла патрульная машина, и офицер сдерживал любопытных.

— Проходите, ребята. Вас это не касается. Проходите! И ты тоже, — сказал он Арнольду, который пробивался сквозь толчею, круглыми от ужаса глазами глядя на двух людей в белых халатах, которые тащили носилки к карете «Скорой помощи». На носилках лежало тело под белой простыней. На простыне виднелись красные пятна.

— Что случилось? — выдавил Арнольд.

— Проходи, — сказал коп. — Не задерживайся.

Рядом кто-то начал рассказывать:

— Это официантка. Какой-то хиппи вошел через заднюю дверь и застал ее на кухне одну. Пырнул ее ножом три раза.

— Проходите! — раздраженно сказал коп. — Не задерживайтесь! — И внезапно с отвращением: — О, великий Боже!

Арнольд свалился на мостовую. Толпа в этом месте напирала особенно сильно.

И вновь перед рассветом зазвонил телефон. Блейк Арнольд, который и не думал спать, схватил трубку с безумным видом.

— Маркус, — закричал он, — это ты?

— Ага, вот он, мой браток! — одобрительно сказал Маркус. — Ждешь моего звоночка? Ну как, поговорил с официанткой?

— Марко, она мертва! Кто-то убил ее как раз перед моим приходом. Марко, что она такого знала, что мне следовало разузнать? И почему со мной случаются все эти странные вещи?

— Тебе просто не везет, детка, — утешил его Маркус. — Просто полоса невезения. Убили, говоришь? — Можно было почти расслышать, как Маркус пожимает плечами. — Что ж, такое случается. А смерть вовсе не такая уж плохая штука. — Его смех был крайне вульгарен. — Мне следовало знать.

— Но ты говорил, что она могла знать, где Ева. Как же мне теперь найти Еву? Если эта девушка была единственной, кто знал…

— Ну, возможно, не единственной, — сказал Маркус. — Еще телефонистка. Она может тебе сказать.

— Какая телефонистка? Где?

— В отеле, где живет Ева, — донесся стремительно затихающий голос. — Та, которая дежурила в тот вечер, когда вы ужинали вместе. Попробуй поговорить с ней.

И вновь далекий щелчок. И гудок.

Арнольд позвонил в отель. Голоса этой телефонистки он никогда раньше не слышал. Но он никогда не звонил Еве в такое время. Девушка сказала, что напарница сменилась в двенадцать. Может ли она что-то сделать?..

— Нет, спасибо, — сказал Блейк. — Позвоню ей завтра вечером.

Но он опоздал. Потому что вновь после обеда в голове застучало. На этот раз он даже не пытался бороться с болью. Он уже знал, что это бесполезно. Поэтому просто остался дома и лег на постель. Если опять наступит затмение, лучше, чтобы это произошло в знакомой, безопасной обстановке. Он действительно отключился на некоторое время. Но около десяти пришел в себя, полностью одетый, вытянувшись на постели.

Голова чудесным образом прояснилась. Он посмотрел на часы. Было поздно, но не слишком. Пожалуй, в самый раз. Девушка, которая ему нужна, все еще на дежурстве и не слишком занята. Блейк поехал в город.

Перед отелем царило необычное оживление. Толпы, правда, из-за позднего часа не было. Но вновь, как и в прошлый вечер, перед входом стояла патрульная машина и полицейский что-то строчил в блокноте. Когда Блейк припарковался у обочины, офицер подошел и склонился к окошку.

— Не паркуйтесь здесь, мистер, — сказал он.

— Простите? Разве здесь запрещено?

— Сейчас — да. С минуты на минуту подъедет «Скорая».

Глаза копа зашарили по его лицу, полускрытому в темноте.

— Вы здесь живете?

— Нет. Просто в гости к… к другу.

— Я вас раньше не видел?

Блейк подумал: «Видел, конечно. Меня угораздило грохнуться тебе прямо под ноги вчера вечером у „Парадиза“.» Но он только сказал:

— Не думаю. Ладно, офицер. Я отъеду. — Он завел мотор, а потом спросил осторожно: — А что там случилось?

— Девушку убили, — лаконично сказал коп. — Телефонистку. Не знаем, кто это сделал и почему, но она уже окоченела. Ага, вот и Скорая. Давай, проезжай.

Блейк отъехал. О ребра грудной клетки, словно о прутья клетки, бились крылья паники. Полицейский задумчиво посмотрел ему вслед. Затем вынул блокнот и записал номер машины.

Маркус Кейн не позвонил в эту ночь. И на следующую ночь тоже не позвонил. И на следующую, и на следующую. До Евы Блейку тоже не удалось дозвониться. Ни в офис, где начальник не мог объяснить ее отсутствия. Ни домой… Впрочем, он и не пытался, потому что каким-то внутренним чутьем, сам не зная почему, Блейк опасался звонить ей.

Три дня прошли в мучениях, незаслуженных мучениях, думал он.

«Что со мной происходит? Всего неделю назад я был счастливым человеком, у меня была постоянная девушка, хорошая работа, хорошее здоровье, хорошие перспективы. И вдруг целый мир полетел к чертям, словно в мусорную корзину. А причина всему — телефонный звонок на рассвете и мертвый человек, которому известно то, чего не знает больше никто.

Никто, кроме Евы. Во всяком случае, так говорит Маркус. Еве что-то известно.

Но все подступы к Еве отрезаны.

Все подступы?

Все подступы к ней отрезаны?

Официантка, которая могла сказать, куда уехала Ева… мертва. И телефонистка, которая тоже, возможно, что-то знала… мертва.

Но Маркус сказал, что с Евой необходимо связаться».

Думать было трудно, потому что в голове стучало. Но он все же сел на край кровати и заставил себя думать.

Ева Аддамс. Где она может быть, кроме как в своем отеле? В городе у нее нет близких друзей… во всяком случае, Блейку о них неизвестно. Ее семья живет далеко. Где-то в Дакоте, припомнил Блейк.

Она, конечно, могла поехать их навестить. Но об этом она обязательно сказала бы ему.

Куда же она делась?

Внезапно в голову пришел самый очевидный ответ.

— В бунгало! — сказал он вслух. — Я же дал ей ключи от своего домика. Она там и ждет меня.

Он возбужденно вскочил и оделся. В голове еще тупо постукивало, но теперь, когда всей этой неразберихе, похоже, наставал конец, боль стала терпимой. Он нащупал разгадку всех тех тайн, которые изматывали его и сбивали с толку с той самой ночи на прошлой неделе, когда впервые позвонил Маркус.

Ночью на дороге было мало машин и становилось все меньше. Передние фары встречных автомобилей сначала казались тусклыми, затем вспыхивали и исчезали позади. Город растворился в пригородах, а пригороды плавно перетекли в сельскую местность. Асфальт сменился грунтовой дорогой, которая начала превращаться в изрытый проселок по мере того, как Блейк углублялся в холмы, приближаясь к своему домику на берегу Гудзона.

Он добрался до места за час до рассвета. По мере приближения его охватывала экзальтация победителя.

В спальне горел свет. Значит, она там, догадался он. Блейк достал свои ключи и заспешил к двери…

Дверь была открыта.

— Ева? — позвал он, бросившись к спальне.

Ева не отвечала. Но то, что когда-то было Евой, лежало на кровати. Ева стала незнакомой вещью, мертвой вещью недельной давности, вытянувшейся на запятнанных красным простынях. Когда-то красивое лицо превратилось в серую маску, застывшую в агонии.

— Боже мой! — задохнулся Арнольд. — Боже мой!

И тут зазвонил телефон.

Как нетрудно догадаться, это был Маркус. Только на этот раз хихиканье Маркуса не было ни дружелюбным, ни веселым, а скорее мрачным.

— Марк! — закричал Блейк Арнольд. — Она мертва! Кто это сделал?

— Я это сделал, браток, — язвительно отозвался Маркус Кейн. — Но это не имеет значения. А имеет значение только то, что они подумают, будто это сделал ты.

— Ты это сделал? С Евой? Но почему? Как?

— Пожалуйста, задавай вопросы по одному, моя радость, — хихикнул Маркус, и в голосе его звучала какая-то бессмертная злоба. — Именно так мы разговариваем с каждым клиентом. Почему? — Голос стал жестким. — Ты чертовски хорошо это знаешь! Чтобы отплатить тебе за то, что ты сделал со мной. Во Вьетнаме.

— Значит, ты знаешь, — прошептал Блейк. — И ты никогда не забывал об этом.

— Да уж, не сомневайся. И ты не забудешь.

Арнольд сквозь слезы смотрел на безобразную вещь на кровати.

— Но как, — спросил он с бешенством. — Ты же ничто… голос по телефону. Как ты смог…

— Очень просто, браток. Точно так же, как я и других достал…

— Значит, ты и остальных тоже?

— Официантку в кафе «Парадиз»… руками обколотого хиппи-подростка. Телефонистку — руками милейшей пожилой леди, которую копы и через миллиард лет не заподозрят… и которая сама не знает, что ее использовали таким образом. А твою милашку… руками трусливого воришки, который ничегошеньки об этом не помнит, за исключением того, что неделю назад обчистил чей-то летний домик…

— Но это невозможно! — в отчаянии закричал Арнольд. — Ты не можешь контролировать разум живого человека. И тело.

— Думаешь, не могу? — расхохотался Маркус. — Ты никогда не слышал о демонической одержимости?

— Демонической! Значит, я был прав. Ты вовсе не на небесах! Ты…

— В преисподней, — жизнерадостно признался Маркус. — Точно, детка. Наконец-то ты угадал. Но поскольку здесь меня арестовать невозможно, им понадобится козел отпущения. Как ты думаешь, кто это будет?

— Ты подставил меня, — прошептал Блейк. — Подставил из мести.

— Из-за нее, родимой, — злобно усмехнулся Маркус. — И чтобы выиграть пари. Ты поставил свою жизнь! Тогда ты этого не понимал, но ты ставил свою жизнь, моя радость. А теперь — видишь огни?

Внезапно все заполнилось огнями. Темноту рассекали белые лучи карманных фонарей, резкая желтизна фар, алое мелькание вращающихся мигалок на крышах машин. Комната превратилась в калейдоскол холодных белых, охряных и красных пятен.

И красные пятна сливались с пятнами на простыне. Арнольд швырнул трубку на рычаг и бросился к двери. Там его и остановили. Он почувствовал на себе крепкие руки. Резкий голос загремел в ушах:

— Не торопитесь, Арнольд.

Голос стал жестким и ледяным от отвращения.

— Зачитайте ему его права и уведите этого подонка!

Ему назначили адвоката, поскольку Арнольд оставался безучастным к своей судьбе. Адвокат был молод, горяч, честолюбив… и разочарован.

— Дайте же мне хоть что-нибудь, с чем можно работать, — умолял он. — Они думают, что у них беспроигрышное дело. Дайте же мне какую-нибудь зацепку, чтобы спутать им карты. Алиби, свидетеля. Какое-нибудь доказательство, что вы не совершали эти ужасные преступления.

— Это хитрый трюк, — сказал Арнольд. — Он с самого начала замыслил отомстить. Он никогда не был на небесах.

— Кто? — спросил опешивший адвокат. — Где не был?

— Все оказалось так, как я с самого начала догадывался. На самом деле он в аду, где ему и положено быть. И он хочет, чтобы и я туда попал.

— Кто это? — переспросил адвокат. — О ком вы говорите?

Арнольд ничего не сказал. Он сидел на краю металлической койки и смотрел в пустоту. Он видел то место, которое находилось за пределами пространства и времени. Царство, недоступное человеческому зрению и слуху. Преисподнюю двадцатого века с прямым проводом в квартиры проклятых.

Адвокат был красноречив… и беспомощен

— Скажите мне хотя бы вот что, — проникновенно умолял юрист. — Поймите, мне необходимо это знать. Арнольд, вы действительно убили всех этих девушек?

— Я убил Маркуса, — сказал Арнольд бесцветно.

— Арнольд, пожалуйста…

— Маркуса Кейна. Моего братка. Мы были в патруле. Они выскочили из высокой травы, вьетконговцы в своих черных пижамах, они вопили, как косоглазые демоны. У него был только «М-16», и его заело. У меня был пулемет «М-30». Я мог спасти нас обоих, но я запаниковал и дал деру. Они набросились на него все разом. Марко успел только выкрикнуть мое имя…

— Вы говорите о Вьетнаме…

— Я говорю о той ночи, когда я убил Маркуса Кейна, — сказал Блейк. — Моего братка. Моего лучшего друга. Который нашел способ отомстить.

Адвокат сказал терпеливо:

— Арнольд, пожалуйста. Мы просмотрели архивы. Это все ваше воображение. Нет никакого Маркуса Кейна. Мы проверили все записи. Никогда не было такого человека. Ни в армии, ни в морской пехоте, ни в военно-воздушных силах.

— Мне плохо, — заныл Блейк. — Голова начинает болеть. Вы не могли бы уйти?

Он лег на спину и закрыл глаза. Адвокат беспомощно смотрел на него. Спустя некоторое время он тихо вышел…

Адвокат был горяч и целеустремлен. Он позвонил психиатру, который осматривал Арнольда. Они вместе пошли к окружному прокурору.

— Вы не можете квалифицировать это как убийство первой степени, — настаивал психиатр. — Этого человека нельзя казнить. Я не люблю этого слова, но он, безусловно, помешан. Вся история событий подтверждает это. Все эти телефонные звонки с небес.

— Из ада, — поправил адвокат Арнольда.

— С небес… из ада… из подсознания! Это звонки от глубоко укоренившегося чувства вины, которое настолько крепко срослось с каждой клеточкой его существа, что не дает ему покоя ни на минуту. Эти головные боли. Слепящие, изнурительные головные боли каждый раз перед тем, как жертва оказывалась убитой. Быстрое облегчение после того, как дело сделано. Типичная реакция шизоидного параноика.

— У нас есть другой эксперт, — сказал окружной прокурор, — который подтвердит, что Арнольд достаточно нормален, чтобы отличить добро от зла.

— Его иллюзии, — настаивал психиатр, — от начала до конца являются плодом фантазии, основанной на библейских мотивах. Ева Аддамс. Кафе «Парадиз». То же самое можно сказать про изобретенное имя мифического убийцы… Маркус, или Марко, Кейн. Марка Кейна, то есть Каинова печать. Воплощенное в словах чувство вины настолько отпечаталось в его душе, что он ощущал его запечатленным на собственном лбу. Он убил свою Еву из рая, и Каинова печать трансформировалась в имя небесного обвинителя.

— Тем не менее, — сказал окружной прокурор, — он должен умереть. Он убил Еву Аддамс… только ему известно, по какой причине. Затем он стал заметать следы. Официантка в кафе «Парадиз» обслуживала их в тот вечер, когда они вместе ужинали, стало быть, ее пришлось убрать. Телефонистка в отеле, где жила мисс Аддамс, знала, что Арнольд назначил ей свидание в тот вечер, значит, убрать пришлось и ее.

— Он сделал шесть ошибок, классических, но фатальных. Он возвращался на место каждого из преступлений. Полицейский видел его возле кафе «Парадиз» в тот вечер, когда была убита официантка. Тот же самый полицейский видел его около отеля в ночь убийства телефонистки. Он узнал Арнольда и записал номер машины. Это и навело на его след. Мы следили за ним. И он привел нас к домику, где мы и обнаружили его первую жертву.

— Это три ошибки, — сказал адвокат. — Какие же остальные три?

— Он хладнокровно убил трех девушек, — мрачно сказал окружной прокурор. — И он заплатит за это своей жизнью.

Присяжные согласились с ним. Они совещались недолго и за рекордное время вынесли единогласное решение. Убийство первой степени, никакого снисхождения. Судья, зачитывавший приговор, не выказал ни малейшего сожаления.

Адвокат был настойчив. Он сам подал апелляцию губернатору. Его превосходительство вежливо выслушал его, но сказал извиняющимся тоном:

— Видите ли, я связан по рукам и ногам. Мы только что отказались от этого неразумного запрещения смертной казни. Население сыто по горло зрелищем преступников, избегающих заслуженного наказания. Я опасаюсь вмешиваться.

— Вы — его последний шанс, — умолял адвокат.

— У меня нет достаточных оснований для применения своей власти.

— У вас есть наилучшее из всех возможных оснований: отсутствие доказательств. Не существует прямого подтверждения тому, что он убил всех этих девушек. Он знал только одну из них — Еву Аддамс — и он ее любил. Два других случая могут быть простым совпадением. В Нью-Йорке каждый год происходят сотни нераскрытых убийств. Все улики против моего клиента являются сугубо косвенными.

— Попал, как кур в ощип, — бесцветно заметил губернатор.

— Арнольд — несчастная душа, израненная чувством вины, — сказал адвокат. — Его трусость явилась причиной смерти лучшего друга, и он полагает, что сам убил его. Вот почему он не пытается защищаться. Потому что он убежден, что должен быть наказан за смерть Маркуса Кейна.

— Нет никакого Маркуса Кейна. Вы же сами все досконально проверили.

— Мы не нашли Маркуса Кейна. Но это не значит, что такой человек никогда не существовал. Возможно, мы недостаточно тщательно проверили. Во Вьетнаме были не только американские войска. Там были и австралийцы. И американские советники у вьетнамцев, не числившиеся в армейских списках. Возможно, Кейн был одним из них?

Губернатор пожал плечами.

— Можете продолжать поиски, если хотите. Если сумеете доказать такой факт, это может повлиять на мое решение.

— А если сумею?

— В моем офисе прямая линия в камеру казни, — сказал губернатор. — Я сделаю то, что сочту правильным. Это все, что я могу вам обещать.

Они не нашли никакого Маркуса Кейна. Во всяком случае, до часа казни. Печальная процедура началась по графику. Заключенному был предложен выбор блюд для последнего обеда — Блейк Арнольд не стал ничего есть. Предусматривался визит тюремного капеллана — Арнольд отказался говорить с ним. Последовала ужасающая интерлюдия парикмахера, который выбрил два маленьких участка у него на голове, только два. Затем неспешный проход по отдающему эхом металлическому коридору к темной двери, в которую он упирался.

В контрольной комнате перед камерой казни директор тюрьмы хрипловато спросил с надеждой:

— Никаких звонков?

Дежурный офицер покачал головой. Директор вздохнул.

— Очень хорошо, — сказал он. — Начинайте.

Ручка рубильника опустилась. И поднялась. И снова опустилась. Свет лампочки под потолком потускнел, вспыхнул, вновь потускнел и загорелся ярко. Людям в комнате не хотелось смотреть ни друг на друга, ни на вонючий предмет, который несколько секунд назад был Блейком Арнольдом.

И тут…

И тут зазвонил телефон.

Лицо директора посерело.

— О боже! — сказал он. — Только не губернатор! Только не сейчас!

Трясущейся рукой он взял трубку.

— Да, губернатор? — прохрипел он. — Да, губернатор?

Время затрепетало и застыло в небытии. Затем на лице директора появилось изумленное выражение. Он осмотрел всех, собравшихся в комнате с металлическими стенами.

— Это некто по имени Маркус Кейн. И он хохочет так, что его проклятая башка вот-вот оторвется.

Кристофер Прист

Бесконечное лето

Август 1940 года

Шла война, однако для Томаса Джеймса Ллойда это ничего не меняло. Война была неудобством, стеснявшим его свободу, но сама по себе она его почти не заботила. В этот век насилия он попал по несчастью, и возникающие тут кризисы его просто не касались. Он отстранялся от них, прятался в их тени. Сейчас он стоял на мосту через Темзу в Ричмонде, положив руки на парапет, и смотрел вдоль реки на юг. Солнце слепило, отражаясь от воды; он полез в карман, достал из металлического футляра темные очки и надел их.

От живых картин — фрагментов застывшего времени — могла избавить только ночь, а в дневное время единственной защитой, пусть не идеальной, служили темные очки.

Томасу Ллойду помнилось, как он стоял на том же мосту, не ведая никаких забот, и казалось, что это было совсем недавно. Воспоминание было четким, не потускнело — словно само оказалось фрагментом замороженного времени. Он стоял тогда здесь вместе с кузеном, наблюдая за четверкой молодых горожан, кое-как тянувших свой ялик против течения.

Конечно же, в Ричмонде с той поры, со времен его юности, произошли перемены, но здесь, на реке, вид почти не изменился. По берегам появилось больше зданий, но луга под Ричмондским холмом сохранились в неприкосновенности, и прибрежная тропа по-прежнему таяла за поворотом в сторону Твикенхема.

В данный момент в городе было спокойно. Сигнал воздушной тревоги отзвучал несколько минут назад, и хотя на улицах еще попадались отдельные машины, большинство пешеходов предпочли на всякий случай укрыться в магазинах и конторах. Ллойд вновь погрузился в прошлое.

Он был высок, хорошо сложен и по виду довольно молод. Не раз случалось, что незнакомцы давали ему примерно двадцать пять, и Ллойд, человек замкнутый и необщительный, не считал необходимым вносить поправку. Глаза за темными очками все еще светились надеждами юности, но от глаз к вискам уже пошли тонкие морщинки, свидетельствующие, как и землистый оттенок кожи, что этот человек старше, чем выглядит. Однако даже такие улики не раскрывали полной правды. Ллойд родился в 1881 году и формально вплотную подошел к шестидесятилетию.

Достав из жилетного кармашка часы, он убедился, что уже начало первого, повернулся и направился к пивной на Айлуорт-роуд. Но тут его внимание привлек мужчина на прибрежной тропе. Даже в темных очках, гасивших самые назойливые напоминания о прошлом и будущем, Ллойд сразу распознал в незнакомце одного из тех, кого он прозвал замораживателями. Мужчина несомненно заметил Ллойда, поскольку нарочито отвернулся и уставился в другую сторону. Ллойд давно уже перестал бояться замораживателей, однако они вечно шлялись поблизости и самим своим присутствием внушали тревогу.

Издалека, откуда-то из-под Барнса, опять донеслась сирена воздушной тревоги, знай себе бубнившей пустые предупреждения.

Июнь 1903 года

В мире царил мир, да и погода была превосходная, теплая. Томас Джеймс Ллойд, двадцати одного года от роду, только что закончивший курс в Кембридже и отрастивший усики, весело, легкой походкой шагал по тропинке, осененной деревьями, бегущей по склону Ричмондского холма.

Было воскресенье, и гуляющего люда попадалось без счета. С утра он вместе с отцом, матерью и сестрой побывал в церкви, отсидел службу на отгороженной скамье, которую по традиции не занимал никто, кроме Ллойдов из Ричмонда. На холме стоял дом, которым семья владела уже более двухсот лет; Уильяму Ллойду, нынешнему главе семейства, принадлежала большая часть домов на востоке города и торговая сеть, одна из самых крупных во всем графстве Суррей. Воистину состоятельная семья, и Томас Джеймс Ллойд жил в полной уверенности, что когда-нибудь это состояние перейдет к нему по наследству.

Таким образом житейские дела его нисколько не беспокоила, и он чувствовал себя вправе полностью переключиться на более существенные занятия, а именно на Шарлотту Каррингтон и ее сестру Сару.

То, что в один прекрасный день он женится на одной из сестер, обе семьи давно принимали как непреложный факт, однако сам он вот уже не первую неделю ломал голову: на которой из двух?

Если бы это зависело только от Томаса, то и мучиться не пришлось бы. К несчастью, родители девушек ясно давали понять, что выбор должен пасть на Шарлотту: она лучше подходит на роль жены будущего промышленника и землевладельца. Наверное, так оно и было. Но все дело в том, что Томаса безумно тянуло к младшей сестре, Саре, — впрочем, с точки зрения миссис Каррингтон это обстоятельство не играло никакой роли.

Шарлотте исполнилось двадцать, она была красива, и Томас в общем не имел ничего против ее общества. По-видимому, она была готова принять его предложение; нельзя отрицать, что она наделена и разумом и тактом, но как только они оставались вдвоем, то не находили общей темы для разговора. Шарлотту отличали честолюбие, эмансипированность, — во всяком случае, так она «подавала» себя, — и склонность к постоянному чтению исторических трактатов. Но в действительности ее интересовало одно — объезжать соборы Суррея и копировать с настенных и надгробных табличек всевозможные надписи. Томас, человек широких взглядов, был готов порадоваться тому, что у нее есть увлечение, однако разделить ее интересы при всем желании не мог.

Сара Каррингтон была совсем другой. На два года моложе сестры, — по мнению ее матушки, она еще не созрела для замужества, в особенности, пока не найден муж для Шарлотты, — Сара привлекала именно своей недоступностью, но если по совести, она была восхитительна сама по себе. Когда Томас начал захаживать к Шарлотте, Сара еще заканчивала школу, однако со слов Шарлотты и собственной сестры Томас потихоньку узнал, что Сара обожает теннис и крокет, умело управляется с велосипедом и знает все музыкальные новинки. Перелистав исподтишка семейный фотоальбом, он убедился еще и в том, что она потрясающе красива. Когда они встретились, Томас незамедлительно влюбился и посмел перенести свое внимание с одной сестры на другую, притом не без успеха. Дважды ему удавалось поговорить с Сарой с глазу на глаз — достижение немалое, учитывая, что миссис Каррингтон поощряла лишь его свидания с Шарлоттой. Тем не менее сначала его неосторожно оставили на пять минут наедине с Сарой в гостиной, а затем он ухитрился переброситься с ней словечком без свидетелей на семейном пикнике. И даже столь краткого знакомства оказалось довольно, чтобы Томас пришел к убеждению, что не согласится видеть своей женой никакую девушку, кроме Сары.

Вот почему в это воскресенье Томас был в приподнятом настроении — ему удалось затеять интригу, которая подарит по меньшей мере час в обществе Сары. Ключом к интриге явился его кузен, некий Уэринг Ллойд. Уэринг всегда казался Томасу непробиваемым тупицей, но, учитывая, что Шарлотта отзывалась о нем одобрительно (и что они несомненно подходят друг другу), Томас предложил послеобеденную прогулку вдоль реки вчетвером. Притом было условлено, что во время прогулки Уэринг под каким-нибудь предлогом задержит Шарлотту и позволит Томасу побыть наедине с Сарой.

Томас опередил кузена на несколько минут и в ожидании принялся ходить взад-вперед. У реки было прохладнее — деревья подступали к самой воде, и дамы, прогуливающиеся по тропинке, сняли солнечные очки и окутали плечи шалями.

Когда Уэринг наконец пожаловал, кузены тепло приветствовали друг друга — теплее, чем когда-либо в прошлом, — и задумались, пересечь ли реку на пароме или идти долгим круговым путем через мост. Времени было вдосталь, так что они предпочли второй вариант. Томас напомнил Уэрингу, чего ждет от него на прогулке, и тот подтвердил свои обещания. Его лично подобная договоренность вполне устраивала: он-то находит Шарлотту не менее очаровательной, чем Сара, и не затруднится в поисках общей темы для разговора.

Позже, когда они переходили по мосту на другой берег, в графство Мидлсекс, Томас задержался, возложив руки на каменный парапет, и наблюдал, как четверо молодых людей неумело сражаются с яликом, пытаясь подвести его к берегу против течения, а с берега двое мужчин постарше дают им противоречивые указания.

Август 1940 года

— Шли бы вы в укрытие, сэр. Просто на всякий случай…

Голос раздался столь близко и неожиданно, что Томас Ллойд резко обернулся: патрульный гражданской, обороны, пожилой, в темной форме. На плече мундира и на стальной каске — буквы ПГО. Тон у патрульного вежливый, но взгляд подозрительный, и немудрено: работа на неполный день, какую Ллойд нашел в Ричмонде, едва-едва позволяла оплатить жилье и питание, а крохотный остаток он, как правило, пропивал; словом, Томас носил ту же одежду и обувь, что и пять лет назад, и это было заметно.

— Ожидается налет? — спросил он.

— Как знать… Пока что фрицы бомбят только порты, но в любой день могут приняться и за города.

Не сговариваясь, оба глянули на небо на юго-востоке. Там, высоко в синеве, курчавились инверсионные следы, но немецких бомбардировщиков, которых все так опасались, не было видно.

— Со мной ничего не случится, — заверил Ллойд. — Я гуляю. И даже если начнется налет, буду вдалеке от городских построек.

— Хорошо, сэр. Встретите на прогулке кого-нибудь — напомните, что объявлена тревога.

— Обязательно.

Патрульный кивнул и двинулся к городу. Ллойд на секунду поднял очки на лоб и посмотрел ему вслед.

В десятке ярдов от места, где они разговаривали, виднелась одна из живых картин, созданных замораживателями, — двое мужчин и женщина. Судя по одеянию, их заморозили еще в середине девятнадцатого века. Эта картина была самой старой из всех, какие он обнаружил, а потому представляла для него особый интерес. Он давно понял, что предсказать момент, когда картина разморозится, невозможно. Какие-то картины держались по нескольку лет, другие оживали через день-два. Тот факт, что эта картина существует по меньшей мере лет девяносто, показывал, в каких широких пределах колеблется скорость распада.

Трое замороженных застыли на полушаге прямо на пути патрульного, однако тот ковылял по тротуару, не видя их в упор. Даже приблизившись к ним вплотную, патрульный не обратил на них никакого внимания, а в следующий миг прошел сквозь них, как ни в чем не бывало.

Ллойд опустил очки на глаза, и троица сделалась смутной, еле очерченной.

Июнь 1903 года

В сравнении с перспективами Томаса виды на будущее, какими располагал Уэринг, представлялись скромными и ничем не примечательными, но с обыденной точки зрения они заслуживали уважения. Соответственно, миссис Каррингтон, которая знала о благосостоянии семейства Ллойдов больше, чем кто бы то ни было за пределами семейного круга, принимала Уэринга вполне благожелательно.

Обоим молодым людям было подано по стакану холодного чая с лимоном, а затем предложено высказать свое мнение по поводу какого-то сорта газонной травы. Томас, давно привыкший к болтовне миссис Каррингтон, ограничил ответ двумя фразами, зато Уэринг пустился в пространные рассуждения о садовом искусстве. Но вскоре появились девушки. Молодые люди и хозяйка вышли через стеклянную дверь и встретились с сестрами на лужайке перед домом.

Увидев их рядом, никто бы не усомнился в том, что перед ним сестры, однако, на пристрастный взгляд Томаса, по красоте одна бесспорно превосходила другую. Шарлотта держалась серьезнее и вместе с тем прозаичнее. Сара притворялась застенчивой, даже робкой — хотя Томас понимал, что это только образ, — и ее улыбки в тот миг, когда она подошла к нему и легко пожала руку, было довольно, чтобы удостовериться: с этой секунды его жизнь раз и навсегда превращается в прекрасное бесконечное лето.

Первые двадцать минут молодежь прогуливалась по саду в сопровождении мамаши. Томасу не терпелось привести в исполнение свой план, но через несколько минут он сумел взять себя в руки. Он подметил, что и миссис Каррингтон, и Шарлотта не без удовольствия слушают разглагольствования Уэринга, и это была неожиданная удача. В конце концов, впереди у них весь день до вечера, и двадцать минут тоже потрачены с пользой.

И вот, разделавшись с долгом вежливости, молодые люди отправились, как и намеревались, к реке. Девушки прихватили с собой солнечные зонтики, Шарлотта — белый, Сара — розовый. Платья шуршали по высокой траве, потом Шарлотта слегка подхватила юбку — иначе, как она объяснила, на ткани останутся пятна. До Темзы было недалеко, и вскоре они услышали голоса отдыхающих: вопили дети, рассмеялась девушка, гребцы в лодке-восьмерке били веслами в такт по команде рулевого. От тропы их отделяла изгородь; молодые люди помогли сестрам подняться по ступенькам, и тут из воды в каких-то двадцати ярдах выскочил беспородный пес и яростно встряхнулся, рассыпая вокруг каскады брызг.

О том, чтобы держаться вровень, не могло быть и речи — тропа была узковата, и Томас с Сарой пошли впереди. Он успел переглянуться с Уэрингом, тот ответил еле заметным кивком и задержал Шарлотту, показав ей лебедя и птенцов, выплывших из камышей. Томас и Сара не торопились, но неизбежно уходили от второй пары дальше и дальше.

Они оставили город позади; по обе стороны реки расстилались луга.

Август 1940 года

Пивная была в глубине квартала; мостовую перед входом выложили брусчаткой. До войны на улицу выставляли круглые железные столики, чтобы желающие могли выпить на воздухе, но в первую военную зиму столики сдали на металлолом. Кроме этого факта, о военном времени ничего не напоминало, хотя витрины были заклеены бумажной лентой крест-накрест.

Взяв пинту горького пива, Ллойд выбрал себе место, уселся, отхлебнул и осмотрелся. Не считая его самого и девицы за стойкой, в пивной было четверо. Двое сидели за одним столиком — мрачно, в компании полупустых кружек крепкого портера. Еще один расположился в одиночестве возле двери. Перед ним лежала газета, и он уставился в кроссворд.

А четвертым посетителем оказался замораживатель. На сей раз это была женщина. Как и все замораживатели, она была одета в грязно-серый комбинезон и имела при себе прибор для создания застывшего времени. Прибор походил на современную портативную фотокамеру, был подвешен на ремне вокруг шеи… хотя нет, он был все-таки гораздо больше камеры и по форме напоминал куб. Спереди, там, где у камеры располагались бы меха и объектив, виднелась полоска белого стекла, то ли матовая, то ли полупрозрачная, но несомненно, что фиксирующий луч проецировался именно отсюда.

Ллойд, по-прежнему в темных очках, различал женщину смутно, едва-едва. Казалось, она смотрит именно в его сторону, но спустя буквально пять секунд она отступила назад, в стену, и исчезла из виду. Он взглянул на девицу за стойкой, и та, будто только и ждала повода, заговорила с ним:

— Думаете, сегодня они долетят сюда?

— Не хочу гадать, — сухо ответил Ллойд, не испытывая ни малейшего желания быть втянутым в разговор, и сделал несколько поспешных глотков: поскорей бы допить и уйти.

— От этих сирен вся торговля насмарку, — пожаловалась девица. — Завывают чуть ли не каждый час весь день, а иногда и вечером. И все тревоги ложные…

— Да-да, — нехотя отозвался Ллойд.

Она попыталась развить тему, но, к счастью, ее окликнули, подзывая к другой стойке, и Ллойд облегченно вздохнул: он терпеть не мог вступать в случайные разговоры, а в пивной тем более. Он слишком давно чувствовал себя отделенным от всех и вся, а кроме того, так и не освоился с современной фразеологией. Довольно часто его вообще не понимали — он строил фразы иначе, чем собеседники, как и полагалось в его эпоху.

И вообще он зашел сюда зря. Момент был самый подходящий для того, чтобы отправиться на луговину: пока не кончилась тревога, там будет совсем немного народу. А он, когда появлялся у реки, хотел побыть один.

Допив пиво, он встал и двинулся к выходу. И тут заметил у самой двери живую картину, совершенно свежую. За столиком сидели двое мужчин и женщина; их контуры казались нечеткими, и Ллойд снял очки. Теперь его поразила яркость зрелища: на картину падал солнечный свет, и она вспыхнула так резко, что сразу затмила реального человека в дальнем конце того же стола, по-прежнему углубленного в кроссворд.

Один из замороженных был моложе двух остальных и сидел чуть поодаль от них. Он курил — на столике, выступая на полдюйма за край, лежала зажженная сигарета. Мужчина постарше и женщина явно пришли сюда вдвоем; они держались за руки, и мужчина наклонился, целуя ее запястье. Губы его уже коснулись руки; он прикрыл глаза. Женщину, все еще стройную и привлекательную, хотя ей давно перевалило за сорок, жест спутника приятно удивил и позабавил; она улыбалась, однако смотрела не на галантного кавалера, а на более молодого, сидящего напротив. Тот, с любопытством наблюдая за происходящим, поднес к губам кружку с пивом. Галантный кавалер свое горькое пиво даже не трогал — оно, как и стаканчик портвейна для женщины, стояло на столе. От сигареты молодого мужчины поднимался серый курчавый дым. Освещенный солнцем, он недвижно застыл в воздухе, а столбик пепла, отвалившийся от сигареты и поплывший к двери, завис в четырех-пяти дюймах над ковром.

— Чего тебе надо, приятель? — подал голос посетитель с кроссвордом.

Ллойд поспешил вновь надеть очки: до него наконец дошло, что в течение последней минуты он, казалось, неотрывно пялится на этого человека.

— Прошу прощения, — произнес он и ухватился за объяснение, к которому прибегал чаще всего. — Мне померещилось, что я вас знаю. Человек близоруко уставился на Ллойда, потом сказал:

— Никогда вас прежде не видел…

Ллойд изобразил глубокомысленный кивок и проследовал к выходу, мимолетно бросив взгляд на троих замороженных. Молодой с кружкой у рта невозмутимо следит за парочкой; мужчина склонился в поцелуе так низко, что почти лег на стол; женщина улыбалась, посматривая на молодого и явно наслаждаясь мужским вниманием; вокруг стоял пронизанный светом волнистый дым.

Ллойд вышел из пивной на теплое солнце.

Июнь 1903 года

— Ваша матушка хочет, чтоб я женился на вашей сестре, — сказал Ллойд.

— Знаю. Но Шарлотта мечтает вовсе не об этом.

— Я тоже. Смею ли я осведомиться, что вы лично думаете по этому поводу?

— Я не смею оспаривать решений родителей, Томас.

Они шли медленно, держась на некотором расстоянии друг от друга, и оба смотрели себе под ноги, избегая встречаться глазами. Сара вертела в пальцах зонтик, спутывая кисточки. Здесь, на прибрежных лугах, они были почти совершенно одни: Уэринг с Шарлоттой отстали ярдов на двести.

— А мы с вами? По-вашему, мы чужие друг другу, Сара?

— Что вы имеете в виду?

Пожалуй, она слегка задержалась с ответом.

— Ну вот сейчас, мы с вами вдвоем…

— Вы это подстроили.

— Подстроил?

— Я заметила знак, который вы подали кузену.

Томас ощутил, что краснеет, хоть и понадеялся, что в ясный теплый день краска может сойти за румянец. Тем временем на реке лодка-восьмерка легла на обратный курс и опять проплывала мимо. Помедлив, Сара добавила:

— Я вовсе не избегаю вашего первого вопроса, Томас. Я рассуждаю сама с собой, чужие мы или нет.

— И к какому же выводу вы приходите?

— Думаю, мы уже не совсем чужие.

— Я был бы счастлив видеться именно с вами, Сара. Без всякой нужды что-либо подстраивать.

— Мы с Шарлоттой поговорим с мамой. Между собой мы немало беседовали о вас, Томас, но делиться с мамой пока не решались. Не бойтесь задеть чувства моей сестры — вы ей нравитесь, но не настолько, чтоб она хотела выйти за вас замуж.

Сердце забилось учащенно, и Томас, набравшись смелости, спросил:

— А вы, Сара? Могу ли я…

Она потупилась и отступила с тропы в сторону, в густую высокую траву. Томас не сводил глаз с мягкого изгиба юбки и сияющего розового круга зонтика. Ее левая рука слегка касалась бедра. Наконец она ответила:

— Ваши знаки внимания мне очень приятны, Томас.

Голос был еле слышным, но слова громыхнули в его ушах, словно она произнесла их четко и ясно в тихой комнате. И он отреагировал незамедлительно — сорвал с головы соломенную шляпу и раскрыл объятия.

— Дорогая Сара, — воскликнул он, — согласны ли вы стать моей женой?

Она подняла глаза и на миг застыла, сосредоточенно изучая его лицо. Даже зонтик перестал вращаться, замерев на плече. Наконец она улыбнулась, и Томас не мог не заметить, как порозовели ее щеки, когда она произнесла:

— Да, конечно, да. Я согласна…

Глаза ее загорелись счастьем. Она шагнула к нему, протягивая левую руку, и Томас, отнеся шляпу еще выше вверх и вбок, протянул свою правую руку ей навстречу.

Ни Томас, ни Сара не видели, что в эту самую секунду от берега реки отделился человек и навел на них небольшой черный прибор.

Август 1940 года

Отбоя все еще не было, но город начал возвращаться к жизни. По Ричмондскому мосту возобновилось движение транспорта, а неподалеку, по дороге на Айлуорт, у бакалейной лавки появилась очередь — к тротуару перед лавкой причалил фургон. Теперь, выйдя на финальный отрезок ежедневной прогулки, Томас Ллойд вроде бы приспособился к живым картинам, они его уже не так беспокоили, и он, окончательно сняв очки, сунул их обратно в футляр.

Посередине моста вспыхнула картина — перевернувшийся экипаж. Кучер, сухопарый мужчина средних лет в зеленой ливрее и блестящем черном цилиндре, сжимал в поднятой левой руке кнут; плеть повисла над поверхностью моста изящным полукругом. Правая рука отпустила поводья и выпрямилась в отчаянной попытке смягчить неизбежное падение на мостовую. В открытой коляске позади сидела пожилая леди, напудренная, под вуалью, в черном бархатном пальто. Когда сломалась ось, ее завалило на бок, и она взмахнула руками в испуге. Из двух лошадей в упряжке одна еще просто не заметила аварии; ее заморозили на полушаге. Вторая, напротив, вскинула морду и попыталась подняться на дыбы, раздув ноздри и закатив глаза.

В момент, когда Ллойд решил перейти дорогу, прямо сквозь живую картину пронесся почтовый грузовичок — шофер, естественно, никакого экипажа не видел.

По пологой рампе, спускающейся к прибрежной тропе, ходили два замораживателя; когда Ллойд направился по тропе к лугам, оба двинулись за ним почти по пятам.

Июнь 1903 года — январь 1935 года

Летний день, ставший для двух влюбленных тюрьмой, растянулся на годы.

Томас Джеймс Ллойд — соломенная шляпа в левой руке, правая тянется вперед, навстречу судьбе. Правая нога полусогнута, словно он намеревается преклонить колено, лицо светится предвкушением счастья. Кажется, что ветерок ерошит ему волосы, — три пряди стоят дыбом, однако на самом деле они растрепались, когда он снимал шляпу. Крошечное крылатое насекомое, усевшееся было на лацкане его пиджака, замерзло в ту секунду, когда попыталось взлететь — инстинктивно, но слишком поздно.

В двух шагах от молодого человека — Сара Каррингтон. Солнце падает ей на лицо, переливается в локонах каштановых волос, выбившихся из-под капора. Подол, отороченный кружевом, приоткрывает ножку, обутую в ботинок на пуговицах и делающую шаг навстречу Томасу. Зонтик в правой руке приподнят над плечом, будто она намерена помахать им в приступе радости. Она смеется, и мягкие карие глаза устремлены на обожателя с нескрываемым восторгом.

Их руки протянуты друг к другу, левая рука Сары замерла в каком-то дюйме от его руки, даже пальцы ее уже слегка согнулись в предвкушении многозначительного пожатия. А с пальцев Томаса еще не сошли белые пятна, свидетельствующие, что мгновение назад они были напряженно сжаты в кулаки от волнения.

А фон: высокая трава, влажная после дождя, который пролился за несколько часов до свидания; буроватый гравий на тропе и полевые цветы, усыпавшие луговину; змея, решившая погреться на солнышке футах в трех-четырех от влюбленной пары; одежда, кожа — все в красках, одновременно обесцвеченных и пронизанных неестественным блеском.

Август 1940 года

Послышался гул приближающегося самолета.

Хотя авиация в его эпоху была еще не известна, Томас Ллойд уже успел привыкнуть к ней. Он усвоил, что до войны существовали и гражданские самолеты — огромные летающие лодки, переносившие пассажиров в Индию, Африку, на Дальний Восток, — но лично он таких никогда не видел. Как все вокруг, он познакомился с черными силуэтами высоко в небе и с противным, пульсирующим жужжанием вражеских бомбардировщиков лишь тогда, когда началась война. Ежедневно над юго-восточной Англией шли воздушные бои; иногда бомбардировщики прорывались сквозь заслон, иногда нет.

Ллойд посмотрел на небо. За время, что он просидел в пивной, прежние инверсионные следы исчезли, зато появились новые, дальше к северу.

Он перешел через мост на сторону графства Мидлсекс. Глянув на противоположный берег, он вновь осознал, насколько же город вырос с той давней поры: на стороне Суррея деревья, прежде скрывавшие дома, были по большей части вырублены, а на их месте «выросли» лавки и конторы. И на этой стороне, где дома раньше стояли, отступив от реки, построили новые ближе к берегу. Неизменной осталась лишь деревянная лодочная станция, хотя ее не помешало бы окрасить заново.

Он находился на перекрестье прошлого, настоящего и будущего. Только лодочная станция и река были для него очерчены так же резко, как он сам. Замораживатели, посланцы некоего неведомого будущего, для обычных людей оставались столь же бесплотны, как движущие ими желания и мечты; они сновали, как тени против света, выкрадывая с помощью своих инструментов отдельные моменты жизни. Живые картины, разрозненные, застывшие и невещественные, покорно ждали в вечной тишине, пока эти зловещие люди будущего не удосужатся заинтересоваться ими. А вокруг кипело настоящее, обуреваемое войной.

Томас Ллойд не принадлежал теперь ни к прошлому, ни к настоящему и считал себя жертвой будущего.

Затем, высоко над городом, раздался взрыв и рев моторов, и настоящее безжалостно потребовало внимания к себе. С севера на юг пронесся британский истребитель, а немецкий бомбардировщик вспыхнул и стал падать. Через пять секунд от подбитого самолета отделились два тела, и над ними раскрылись парашюты.

Январь 1935 года

Томас будто очнулся ото сна. К нему вернулась память и ярче всего — воспоминание о предыдущей минуте, но, увы, только на одно мгновение.

Он вновь увидел Сару, протянувшую ему руку, и все краски ослепительно вспыхнули, озарив пейзаж; он увидел недвижность застывшего дня, но и ее милый смех, ее счастливое лицо — секунду назад она приняла его предложение! Однако краски тут же поблекли прямо у него на глазах. Он выкрикнул ее имя — она не отозвалась, не шевельнулась, и окружающий ее свет померк. Его одолела невероятная слабость, и он упал.

Была ночь, и на лугах у Темзы лежал толстый слой снега.

Август 1940 года

Вплоть до столкновения с землей бомбардировщик падал в полной тишине. Оба мотора заглохли, хотя горел только один; впрочем, из фюзеляжа тоже вырывалось дымное пламя, и по небу тянулся густой черный след. Самолет упал у изгиба реки и с грохотом взорвался.

А два немецких пилота, вынырнув из подбитой машины, снижались над Ричмондским холмом, покачиваясь на стропах. Ллойд прикрыл глаза ладонью, как козырьком, — захотелось понять, где они приземлятся. Того, кто выпрыгнул вторым, пронесло дальше, и теперь он оказался много ближе, медленно спускаясь к реке. Персонал гражданской обороны, видимо, подняли по тревоге: не прошло и двух минут, как раскрылись парашюты, а Ллойд уже слышал и полицейские сирены и пожарные колокола.

Он почувствовал некое движение и обернулся. К двоим замораживателям, которые следовали за ним, присоединились еще два, в том числе женщина, встреченная в пивной. Самый молодой в группе уже поднял свой аппарат и нацелил на другой берег реки, однако остальные трое сказали ему что-то. (Ллойд видел шевеление их губ, выражение лиц, но, как всегда, не мог расслышать ни единого слова). Один из старших предостерегающе положил молодому руку на плечо, но тот раздраженно сбросил ее и спустился вниз, к самой воде.

Первый немец приземлился где-то на краю Ричмонд-парка и пропал из виду за домами, возведенными у гребня холма; второй вдруг попал в восходящий воздушный поток, и его понесло через реку на малой высоте порядка сорока футов. Ллойду было видно, как неудачливый авиатор натягивает стропы, отчаянно пытаясь попасть не в воду, а на берег. Но безуспешно: выдавив из-под белого купола часть воздуха, он лишь стал спускаться быстрее.

Молодой замораживатель вновь поднял и навел свой прибор. Спустя секунду старания немца избежать падения в воду были вознаграждены так, как ему и не снилось: в десяти футах над рекой (колени полусогнуты, чтобы смягчить удар, одна рука сжимает стропы над головой) он был обездвижен, заторможен в полете.

Замораживатель опустил машинку, и Ллойду осталось только таращиться на пилота, которого подвесили в воздухе.

Январь 1935 года

Превращение летнего дня в зимнюю ночь оказалось, пожалуй, наименьшей из перемен, обрушившихся на Томаса Ллойда, едва к нему вернулось сознание. За считанные секунды он перенесся из мира покоя и процветания в иной мир, где неуемные политические амбиции нависли над всей Европой. За эти же несколько секунд он утратил уверенность в обеспеченном будущем и превратился в нищего. А самое печальное — он так и не успел обнять Сару!

Ночь была единственным спасением от живых картин — а ведь Сара так и осталась узницей замороженного времени.

Он пришел в себя незадолго до рассвета и, не в силах понять, что случилось, медленно двинулся обратно к городу. Вскоре взошло солнце, но даже когда свет обрисовал живые картины — заполнявшие тропы и улицы, равно как и замораживателей, непрестанно снующих и вторгающихся в настоящее от имени будущего, — Ллойд все равно не осознал еще, что именно замораживатели виновны в его несчастьях, как и того, что он способен видеть все это, потому что сам был замороженным.

В Ричмонде он привлек внимание полисмена, и его доставили в больницу. Сначала его лечили от пневмонии, которую он получил, покуда валялся в снегу, а затем от амнезии — а как иначе объяснить появление странного пациента? Однако и здесь, в больнице, было полно замораживателей, шныряющих по палатам и коридорам. Живые картины также присутствовали: больной при смерти, упавший с кровати; молоденькая сестричка, одетая в форму пятидесятилетней давности, — ее заморозили в тот миг, когда она выходила из здания, отчего-то сильно нахмурившись; ребенок, играющий в мяч в саду близ отделения для выздоравливающих.

Когда его подлечили, вернули силы, Ллойдом овладело страстное желание вернуться на прибрежные луга; он настоял на выписке, не дожидаясь полного выздоровления, и отправился прямиком туда. К тому времени снег растаял, но погода держалась по-прежнему холодная, и на земле лежал белый иней. Только у реки, там, где трава подле тропы поднималась особенно густо, сохранился застывший фрагмент лета, и в центре его была Сара.

Он-то мог ее видеть, а она его не видела; он вроде бы мог принять протянутую ему руку, но пальцы проскальзывали сквозь мираж; он мог обойти милый образ вокруг, и глазам представлялось, что он ступает по летней траве, но сквозь тонкие подошвы проникал холод стылой почвы. Только с темнотой фрагмент прошлого становился невидимым, и ночь избавляла Томаса от мучительного видения.

Шли месяцы, проходили годы, и не было дня, чтобы он не вышел на прибрежную тропу, не застыл в очередной раз перед образом Сары и не попытался пожать ее протянутую руку.

Август 1940 года

Немецкий парашютист завис над рекой, и Ллойд снова бросил взгляд на замораживателей. По-видимому, они продолжали бранить

своего молодого коллегу за его действия, однако результат их явно впечатлил. И действительно, возникла живая картина, самая драматичная из всех, какие Ллойду доводилось наблюдать.

Теперь, когда немца заморозили, можно было различить, что он плотно зажмурился и зажал нос пальцами — предвидел, что поневоле нырнет. Одновременно стало понятно, что он был ранен еще до прыжка: бурый летный комбинезон потемнел от пятен крови. Живая картина получилась и забавной, и поучительной — она напомнила Ллойду, что, каким бы нереальным ни казалось ему настоящее, для других это отнюдь не иллюзия.

В следующий миг он понял, отчего незадачливый летчик особо заинтересовал замораживателей: без всякого предупреждения зона застывшего времени распалась, и молодой пилот плюхнулся в воду. Парашют вспучился и накрыл своего владельца. Едва вынырнув, тот замолотил руками по воде, пытаясь освободиться от строп.

Не в первый раз Ллойд становился свидетелем того, как распадаются живые картины, только они никогда еще не оживали столь стремительно. Придуманная им гипотеза сводилась к тому, что продолжительность существования картины зависит от расстояния, отделявшего жертву от прибора; летчик был на расстоянии не менее пятидесяти ярдов. В его собственном случае он вырвался из живой картины, а Сара нет, и единственно правдоподобное объяснение — в ту секунду она оказалась ближе к замораживателю.

Избавившись от парашюта, немец не спеша поплыл к противоположному берегу. Надо полагать, его прыжок не укрылся от внимания, еще до того, как он выбрался на пологий настил лодочной станции, появились четверо полисменов и даже помогли ему вылезти из воды.

В памяти Ллойда сохранился лишь один пример оживания картины, сопоставимый по быстроте. Тогда замораживатель «заснял» картину аварии: пешехода, чуть было не ступившего прямо под колеса автомобиля, обездвижили на полушаге. Водитель резко ударил по тормозам, осмотрелся в недоумении: куда делся человек, которого он чуть не убил? Потом, вероятно, пришел к выводу, что это была галлюцинация, и поехал дальше. Только Ллойд, способный воспринимать живые картины, мог по-прежнему видеть виновника происшествия: тот все-таки заметил надвигающуюся машину, в ужасе всплеснул руками, попытался отступить — слишком поздно. Да так и застыл. Однако через три дня, когда Ллойд вновь очутился на том же месте, живая картина улетучилась, спасенный пешеход исчез.

И теперь этот спасенный — как и Ллойд, и немецкий авиатор — будет жить в призрачном мире, где прошлое, настоящее и будущее смешаны в беспокойном сосуществовании.

Еще минуту-другую Ллойд следил за куполом парашюта — белое пятно сносило все дальше по течению и вот наконец пропало: парашют затонул. Тогда Ллойд возобновил свою прогулку в сторону прибрежных лугов. Однако замораживатели, число которых умножилось, перебрались на этот берег и увязались следом.

Достигнув поворота, откуда можно было бросить первый взгляд на Сару, он понял, что бомбардировщик рухнул точнехонько на заветную лужайку. Взрыв поджег траву, и дым от пожара — а горела не только трава, но и покореженные обломки — мешал различить картину.

Январь 1935 года — август 1940 года

Томас Ллойд больше не покидал Ричмонда ни на день. Жил он скромно, перебивался случайными заработками и старался никоим образом не привлекать к себе внимания.

Он выяснил, что его исчезновение вместе с Сарой 22 июня 1903 года было истолковано как совместное бегство. Его отец, Уильям Ллойд, глава одной из самых известных в Ричмонде семей, отрекся от него и лишил наследства. Полковник Каррингтон и миссис Каррингтон объявили награду за его арест, но в 1910 году семья переехала в другое место. Удалось выяснить также, что кузен Уэринг так и не женился на Шарлотте, эмигрировав в Австралию. Его родители умерли, выяснить судьбу сестры не представилось возможным, а семейный дом продали и затем снесли.

В день, когда ему случилось перелистать подшивку местной газеты, он долго стоял напротив Сары, обуреваемый печалью…

А что ждет в будущем? Оно вторгалось в жизнь не спросясь. И вообще существовало в плоскости, воспринимаемой лишь теми, кто был заморожен и вновь ожил. Будущее олицетворяли собой люди, являющиеся сюда ради того, чтобы, неведомо зачем, замораживать образы прошлого.

В день, когда ему впервые пришло в голову, кем являются эти смутные фигуры и откуда они, он долго стоял подле Сары оглядываясь, будто мог защитить ее. В тот день, как бы подтверждая его догадку, один из замораживателей бродил вдоль берега, не сводя глаз с молодого человека и его недвижной возлюбленной.

А настоящее? Ллойд ни в грош не ставил настоящее и не собирался делить с современниками их заботы. Настоящее было чуждым, преисполненным насилия, оно пугало его… хоть и не настолько, чтоб он примерил угрозу на себя лично. Для него настоящее оставалось таким же туманным, как и будущее, — реальными были лишь замороженные островки прошлого.

В день, когда ему впервые довелось стать свидетелем оживания картины, он бросился на лужайку бегом и простоял там до позднего вечера, без конца пытаясь уловить первые признаки того, что протянутая к нему рука вздрогнет…

Август 1940 года

Только здесь, на прибрежных лугах, где до города было далеко и дома скрывались за деревьями, к Томасу возвращалось чувство единения с настоящим. Только здесь прошлое и настоящее сплавлялись в нечто целое: ведь здесь почти не произошло перемен. Здесь была возможность постоять перед образом Сары и вернуться в тот летний день 1903 года, вообразить себя прежним молодым человеком, приподнявшим соломенную шляпу и преклонившим колено. Замораживатели попадались редко, а немногие живые картины, остававшиеся в поле зрения, вполне могли быть также из его времени. Неподалеку на тропе он видел пожилого рыболова, запертого во времени в тот момент, когда он вытаскивал из ручейка форель; мальчишку в матросском костюмчике, неосторожно удравшего от няньки; молоденькую хохочущую служаночку с ямочками на щеках — ее кавалер решил пощекотать ее под подбородком.

Правда, сегодня в привычную картину вторглось настоящее, и вторглось грубо. Ошметки сбитого бомбардировщика разлетелись по всей лужайке. Густой дым плыл жирным облаком через реку, а тлеющая трава окаймляла облако белой оторочкой. Значительная часть лужайки выгорела до черноты. Сару было не разглядеть, она потерялась в дыму.

Томас остановился, достал из кармана носовой платок. Пропитал платок водой из реки и, отжав, прикрыл влажной тканью нос и рот. Обернувшись, понял, что привел за собой ни много ни мало — восемь замораживателей. Они вроде бы не обращали на него внимания и продолжали двигаться, нечувствительные к дыму, шли прямо по горящей траве, пока не подступили вплотную к обломкам самолета. Один из них принялся менять что-то в настройке своего прибора.

Поднялся ветерок, слегка развеял дым, отнес в сторону, прижал к земле — и Томас увидел Сару: милый образ поднялся над серой пеленой. Он поспешил к ней, встревоженный близостью пылающих обломков, хоть и знал наверняка, что ни пожар, ни взрыв, ни дым не могут причинить любимой никакого вреда.

Ноги разбрасывали тлеющую траву, переменчивый ветер поднимал дым к его лицу, завитки клубились у самых ноздрей. Глаза слезились. Хорошо еще, что смоченный платок все-таки служил фильтром — когда едкий маслянистый дым от горящего самолета достигал его гортани, он кашлял и задыхался. В конце концов он решил переждать: Сара, укрытая коконом замороженного времени, была в безопасности, и какой же смысл ему погибать от удушья? Через несколько минут огонь погаснет сам собой…

Томас отступил за край пожарища, прополоскал платок в реке и сел. Замораживатели довольно долго изучали обломки с большим интересом, проникая в самый центр пожара.

Справа раздался звон колокола, и спустя мгновение на узкой дороге позади лужайки затормозила пожарная машина. Из нее выскочили четверо или пятеро и застыли, изучая картину на расстоянии. Сердце у Томаса оборвалось: он догадался, что последует дальше. Ему случалось видеть снимки сбитых немецких самолетов в газетах — вокруг неизбежно выставлялась охрана. Если то же произойдет и на сей раз, ему не подойти к Саре как минимум два-три дня, а то и неделю.

Хотя сегодня у него еще оставался шанс побыть с ней. Он сидел слишком далеко от пожарных, чтобы слышать, о чем они говорят, однако гасить пожар они, по всей видимости, не собирались. Из фюзеляжа по-прежнему сочился дым, но пламя уже не вырывалось, да и дымила в основном трава. Поскольку домов в непосредственной близости не было и ветер дул к реке, угроза распространения пожара казалась маловероятной.

Томас поспешил к Саре. И вот она перед ним — глаза сияют, зонтик поднят, рука протянута. Рядом дымились обломки, но трава, на которой она стояла, оставалась зеленой, сырой и прохладной. Точно так же, как ежедневно в течение пяти с лишним лет, он замер, пожирая ее глазами: а вдруг удастся уловить намек, что картина вот-вот оживет? Затем, как бывало частенько, он сделал еще шаг вперед, в зону остановленного времени. Ноги, казалось, ступили на траву 1903 года, и тем не менее их обвило пламя, и пришлось немедленно отступить.

Трое или четверо замораживателей направились в его сторону. Очевидно, они завершили осмотр останков самолета и пришли к выводу, что следы крушения не стоят создания картины. Томас старался не обращать внимания на незваных гостей, но игнорировать их молчаливое присутствие было не так-то просто.

Над ним клубился дым, густой, насыщенный смрадом горящей травы, а он не отводил глаз от Сары. Она застыла во времени — и точно так же застыла и его любовь к ней. Прошедшие годы не охладили его чувство — напротив, приняли их под охрану.

Замораживатели наблюдали за ними. Теперь все восемь подошли на расстояние не более десяти футов, и все восемь глазели на Томаса, как на редкостный экспонат. С дальнего конца лужайки один из пожарных сердито окликнул его. Само собой, пожарным казалось, что он здесь один — они не видели живых картин, понятия не имели о замораживателях. Тот, кто кричал, решил подойти поближе, взмахом руки приказывая Томасу удалиться. Однако на то, чтобы приблизиться вплотную, ретивому служаке должна потребоваться еще минута, если не больше, — этого хватит…

Тут один из замораживателей сделал шаг вперед, и Томас вдруг заметил, что захваченное в плен лето начало таять. Подле ног Сары зазмеился дым, пламя лизнуло влажную, сбереженную во времени траву у ее щиколоток, а затем подпалило и кружевную оборку платья.

Рука, протянутая к Томасу, опустилась. Зонтик упал наземь. Голова девушки поникла… но Сара увидела его, и шаг, начатый тридцать семь лет назад, был наконец завершен.

— Томас…

Голос звучал ясно, как много лет назад. Томас бросился к девушке.

— Томас! Откуда этот дым? Что случилось?

— Сара, любимая!..

Когда она очутилась в его объятиях, до него дошло, что ее юбка горит, — и все равно он обвил руками ее плечи и прижал к себе настойчиво и нежно. Он ощутил ее щеку, которая все еще пылала румянцем, вспыхнувшим давным-давно. Волосы, выбившиеся из-под капора, упали Томасу на лицо, и уж точно, что руки, которые легли ему на талию, обнимали его не слабее, чем он ее плечи.

Смутно-смутно он различил позади Сары движение серых теней, и мгновение спустя все звуки погасли, а дым перестал клубиться. Пламя, охватившие было кружева на юбке, застыло. Прошлое и будущее слились, настоящее поблекло, жизнь замерла — и для Томаса вновь наступило бесконечное лето.

Содержание

Рей Лестер Дель: Вечерняя молитва

Lester del Rey. Evensong (1967)

Роберт Силверберг: Мухи

Robert Silverberg. Flies (1967)

Фредерик Пол: День марсиан

Frederik Pohl. The Day After the Day the Martians Came (1967)

Филип Жозе Фармер: Пассажиры с пурпурной карточкой

Philip Jose Farmer. Riders of the Purple Wage (1967)

Мириам Аллен де Форд: Система Мэлли

Miriam Allen de Ford. The Malley System (1967)

Роберт Блох: Игрушка для Джульетты

Robert Bloch. A Toy for Juliette (1967)

Филип К. Дик: Вера наших отцов

Philip K. Dick. Faith of Our Fathers (1967)

Ларри Нивен: Человек в разрезе

Larry Niven. The Jigsaw Man (1967)

Фриц Лейбер: Побросаю-ка я кости

Fritz Leiber. Gonna Roll the Bones (1967)

Пол Уильям Андерсон: Еутопия

Poul Anderson. Eutopia (1967)

Дэймон Найт: Восславит ли прах тебя?

Damon Knight. Shall the Dust Praise Thee? (1967)

Теодор Старджон: Окажись все мужчины братьями, ты бы выдал сестру за одного из них?

Theodore Sturgeon. If All Men Were Brothers, Would You Let One Marry Your Sister? (1967)

Ларри Айзенберг: Куда подевался Огюст Кляро?

Larry Eisenberg. What Happened to Auguste Clarot? (1967)

Р. А. Лафферти: Страна больших лошадей

R. A. Lafferty. Land of the Great Horses (1967)

Джеймс Г. Баллард: Узнавание

J. G. Ballard. The Recognition (1967)

Джон Браннер: Иуда

John Brunner. Judas (1967)

Кейт Лаумер: Испытание на разрушение

Keith Laumer. Test to Destruction (1967)

Норман Спинрад: Схватка

Norman Spinrad. Carcinoma Angels (1967)

Роджер Желязны: Аутодафе

Roger Zelazny. Auto-Da-Fe (1967)

Гарри Гаррисон: Пес и его мальчик

Harry Harrison. A Dog and His Boy (1995)

Нельсон Бонд: Прямая связь с раем

Nelson Bond. Pipeline to Paradise (1995)

Кристофер Прист: Бесконечное лето

Christopher Priest. An Infinite Summer (1976)

Примечания

1

Анджеленос — так называют жителей Лос-Анджелеса. «Сборщики слив» (англ. Prune pickers) — прозвище коренных калифорнийцев, возникшее еще во времена Великой Депрессии. (Прим. ред.)

2

Не соответствующих Женевской конвенции по «негуманному» оружию — с большой вероятностью смертельного поражения.

3

Этот раздел — во многом аллюзия на тему рассказа Э. Хемингуэя «Недолгое счастье Френсиса Макомбера» (1939).

4

9 мм.

5

Я мыслю, следовательно, существую (лат.).

6

Гештальт — психическая структура, целостное образование, являющееся первичным и основным элементом психики (согласно возникшей в 20-е гг. школе гештальтпсихологии).

7

Последователи учения, в котором приверженность к мистике сочеталась с требованиями нравственного совершенствования.

Content

Опасные видений
(сборник)

Лестер Дель Рей Вечерняя молитва

Роберт Силверберг Мухи

Фредерик Пол День марсиан

Филип Жозе Фармер Пассажиры с пурпурной карточкой

Часть первая

Петух, который кукарекал в обратную сторону

Права Бога на рассвет истекают

Inter caecos regnat luscus

Семья, что транжирит — это семья, которая число свое ширит

Пойте, о спицы, о дяде Сэме

Таблетка Солнца проскользнула в воспаленное горло ночи

Седобородый маринатор

В Космосе есть миры, которые молят о Боге,

Пеллусидарный прорыв

От Арктики до Иллинойса

Экскреция как горькая сторона героизма

Что для одного кошмарный сон, то для другого — блаженные грёзы

«Сексуальные последствия быстрой атаки лёгкой кавалерии» -

Часть вторая

И в торгашестве присутствует оттенок благородства

Типичная среднелетка

Рыцарь пылающего пестика, или пена, пена на просторе

Сумасшедшая вечеринка

Звезда над бедламом

в золотом полуденном свете трёх дам в свинцовом облачении,

Избиение младогласых

Хороший критик — мёртвый критик

К лету через лету

Проделки по Виннегану!

Мириам Аллен ДеФорд Система Мэлли

Роберт Блох Игрушка для Джульетты

Филип К. Дик Вера наших отцов

Ларри Нивен Человек в разрезе

Фриц Лейбер Побросаю-ка я кости

Пол Андерсон Еутопия

Деймон Найт Восславит ли прах тебя?

Теодор Старджон Окажись все мужчины братьями, ты бы выдал сестру за одного из них?

Ларри Айзенберг Куда подевался Огюст Кляро?

Р. А. Лафферти Страна больших лошадей

Дж. Г. Баллард Узнавание

Джон Браннер Иуда

Кейт Лаумер Испытание на разрушение

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Норман Спинрад Схватка

Роджер Желязны Аутодафе

Гарри Гаррисон Пес и его мальчик

Нельсон Бонд Прямая связь с раем

Кристофер Прист Бесконечное лето

Содержание

Примечания