Николай Новиков

Опасная любовь

Иногда Аристарху приходило в голову странное сравнение: женское тело — это красивый и сложный, тонкий и нежный музыкальный инструмент, который подарит чарующую мелодию, но лишь тому, кто любит его и умеет играть. Аристарх умел.

От первых объятий и поцелуев до тишины, приходящей потом, он долго и самозабвенно трогал нужные струны и клавиши прекрасного инструмента, и мелодия, звучавшая в комнате, наполняла восторгом все его существо.

Все события этого романа, а также имена персонажей и названия фирм вымышлены. Всякое совпадение с реальностью не более, чем игра случая.

Автор

1

Аристарх Таранов остановился у серого, ничем не примечательного здания на проспекте Мира, неподалеку от Рижского вокзала, задрал голову, как будто хотел сосчитать этажи. Их было шесть, но не это интересовало Аристарха. Тяжелая капля, сорвавшись сверху, ударила по козырьку замшевой кепки. На карнизе дома висела целая гирлянда голубоватых сосулек.

В марте сосульки опасны. Подумав об этом, Аристарх шагнул к грязной, некогда коричневой двери подъезда, принялся внимательно разглядывать вывески многочисленных учреждений, расположившихся под крышей этого дома. Остановился на одной из них, удовлетворенно хмыкнул.

Золотые витиеватые буквы на черном фоне оповещали прохожих, что и кинокомпания «Барс» находится здесь.

— Барс… — пробормотал Аристарх, сжимая кулаки. Помолчал некоторое время и добавил: — Сук… Сучок. Барсучок.

И, сунув руки в карманы светлого плаща, решительно толкнул дверь. На первом этаже он не увидел ничего интересного для себя, поднялся по лестнице на второй. Там, на стальной двери, закрывавшей вход в правый отсек, красовалась еще одна табличка с золотыми по черному фону буквами.

Аристарх нажал квадратную клавишу звонка, щелкнул автоматический замок, и дверь приоткрылась, пропуская Аристарха в широкий коридор. Под ногами лежала красная ковровая дорожка, стены отделаны пластиком «под дерево», и все это освещали островерхие миньоны в электрических подсвечниках.

А еще они освещали крепкого рыжего парня в пятнистой униформе, который с явно скучающим видом сидел за столом у двери. Увидев перед собой высокого брюнета с тонким прямым носом и задумчивыми карими глазами, парень вскочил на ноги, давая понять, что без его дозволения дальше пути нет.

— Вы к кому? — спросил он, изо всех сил стараясь казаться вежливым.

Однако взгляда было достаточно, чтобы понять: вежливость для него — что-то вроде парадного костюма с галстуком для спринтера, готовящегося к старту. Вещь нужная, но не для этого человека в этой ситуации.

— К твоему боссу, — сказал Аристарх. — К Барсукову. Или он теперь Барсов?

— Да в общем-то нет, Барсуков он, — пробормотал парень, запоздало соображая, не является ли этот вопрос издевательством над боссом, который зарплату платит. — А вам что, было назначено или как?

— Или как, — сказал Аристарх. — Или так: решил навестить старого знакомого Гесю Барсукова. Поговорить по душам, пока он не превратился в господина Барсова. Пропустишь?

Парень подошел ближе, внимательно глядя на Аристарха, и вдруг улыбнулся, хлопнул себя по коленям.

— Слушай, а я тебя узнал! Ты же Мишка Крутой, да? «Холодная страна чудес»! Я два раза смотрел этот фильм.

— В смысле — я играл роль Мишки Крутого в том фильме? Да, верно. Но, как ты понимаешь, я — это не он.

— Ну так понимаю, о чем речь! — развел руками охранник. — Но ты классно играл, классно мочил всяких козлов там. Пачками.

— Это кино, — вздохнул Аристарх.

— Понятное дело! — живо откликнулся парень.

— А в жизни я такой же, как и все. — Аристарх скромно пожал плечами.

— Так все мы такие, как все, — важно сказал охранник. — Которые другие, так они в Кремле или в Верховном Совете заседают, козлы!

Похоже, для него не было разницы между теми, кого Мишка Крутой «мочил» в фильме, и теми, кто пытался руководить страной. Аристарх не стал спорить, молча склонил набок голову, ожидая, когда словоохотливый охранник позволит ему встретиться с Барсуковым. Но тому в это время пришла в голову замечательная, по его мнению, идея.

— Слушай, а может, поработаем в паре? — неожиданно предложил охранник и бодро дрыгнул ногой, показывая, что и он может пачками мочить всяких козлов, если возникнет такая необходимость.

— Нет, спасибо за предложение, — сказал Аристарх.

Он представил, как Барсуков, выйдя из кабинета, застанет его за имитацией киношных трюков… Не за этим он пришел сюда, совсем не за этим. Имитации не будет.

— Ну давай, поставь пару блоков, — не унимался охранник. — Моя телка обалдеет, когда я расскажу ей, что работал в паре с самим Мишкой Крутым. Она тоже «Холодную страну чудес» видела.

— Да я и понятия не имею, как это делается, — сказал Аристарх, сжимая кулаки. Разговор в коридоре явно затягивался.

— Рассказывай! Ты там от пятерых отбивался — высший класс работа. Уж я-то в этом разбираюсь, не в банке все-таки работаю, в киностудии.

— Дублеры, — усмехнулся Аристарх. — Я в том фильме только делаю грозный вид, а все остальное — работа дублеров. Ну что ж, приятно было побеседовать с понимающим человеком. А теперь скажи, можно мне Гесю повидать, или для этого спецразрешение требуется?

— Дублеры? — повторил охранник, почесывая затылок. Он сел за стол, обиженно посмотрел на Аристарха и добавил: — Дублеры так не могут работать, что я, не разбираюсь, что ли? А к Барсукову можно, последняя дверь по правой стороне.

— Там, наверное, и секретарша сидит в предбаннике? — как бы невзначай поинтересовался Аристарх.

— Зачем ему секретарша, если каждый день актриски косяком валят, — многозначительно сказал охранник. — Только мешать будет… просмотрам.

— Понятно, — сказал Аристарх, — спасибо. Я ненадолго задержу твоего начальника, не волнуйся. — Он улыбнулся, давая понять, что шутит, и неторопливо двинулся в глубь коридора.

Нужная дверь выглядела весьма солидно. Аристарх усмехнулся, покачал головой и без стука распахнул ее. Кабинет Барсукова оказался неожиданно большим, просторным помещением: стены оклеены фотообоями с видами карибских пейзажей, пол покрывал ярко-красный ковер, а по обеим сторонам массивного письменного стола, за которым сидел хозяин кабинета, стояли две настоящие пальмы, как реальное продолжение карибских пейзажей.

Барсуков поднял голову, посмотрел на вошедшего. Вялый взгляд разомлевшего от бесцельного сидения чиновника постепенно превращался во взгляд удивленный, потом настороженный, а когда Аристарх подошел к столу — стал раздраженным, с искорками испуга в широко раскрытых глазах.

— Привет, начальник, — сказал Аристарх, присаживаясь на край стола. — Как дела фирмы? Поднимаете уровень российского кинематографа?

— Поднимаем… — буркнул Барсуков. — Мог бы позвонить, если собрался в гости. А то у меня тут охрана, да и вообще, дел по горло. Ты чего пришел?

— В кино хочу сниматься, — усмехнулся Аристарх. — Дашь мне какую-нибудь роль?

— Нет у меня вакантных ролей. Зайди послезавтра, может, что-нибудь появится, — важно сказал Барсуков, переводя дух. — У тебя все?

— Да нет. А как насчет роли для моей жены? Для Ирки? Есть у тебя что-нибудь, Геся?

— Геннадий Васильевич, — поправил Барсуков, с опаской поглядывая на Аристарха. Понял, что дух переводить рано, однако все еще надеялся, что можно договориться. — Я же предлагал ей недавно, была как раз вакансия, так сказать, но она отказалась. Могу еще что-нибудь подобрать…

— То, что ты предлагал ей, порядочной женщине не подходит, Геся, — Аристарх наклонился к Барсукову. — Ты, мой дорогой, предлагал ей не роль, а немного пораздеваться, чтобы озабоченному руководителю кинокомпании можно было поразглядывать, пощупать, ну и все прочие удовольствия себе доставить, да еще и поизгаляться при этом: мол, как стоишь? Как лежишь? Как ноги расставляешь? Прав я или нет?

— Ты чего пришел? — Барсуков откинулся на спинку кресла. — Выяснять, зачем я предлагал твоей жене роль? Не нравится — не буду. У меня таких студенток знаешь сколько?

Аристарх рывком перебросил ноги на другую сторону стола, задев ботинком дорогой костюм начальника. Барсуков брезгливо отряхнул пиджак, но ничего не сказал, только напряженно смотрел на Аристарха, ожидая продолжения.

— Ты еще осмелился пригласить ее на дачу, чтобы посмотреть, удастся ли ей справиться с этой ролью! — рявкнул Аристарх прямо в лицо Барсукову. — Что, запамятовал, чья это жена? Или, наоборот, думаешь, теперь все можно?

— У многих актрис мужья есть, — пробормотал Барсуков. — Ну и что? Я, наоборот, хотел…

— Что ты хотел, сука? Однажды ты добился, чего хотел. Пригласил девчонку на роль, раздел ее, покуражились вы со своей командой всласть, еще и засняли это тремя камерами: одна для российского кинозрителя, а две, спрятанные или даже нет — для тебя лично, чтобы потом посматривать и смаковать былое удовольствие. Я не стал разбираться с тобой тогда, Ирка еще не была моей женой. А надо было прийти и набить тебе морду!

— Никто не принуждал ее сниматься в той сцене, прекрасно знала сценарий, знала, на что идет, — хмуро сказал Барсуков, опустив глаза. — Не нравится — могла бы отказаться. Но она ведь не отказалась. Да и вообще, мне показалось, что ей это понравилось. Это тебе, мужу, она сказала, что не хотела, ошиблась и так далее. Все актрисы так говорят мужьям. Дело, как говорится, житейское. Не переживай, Арик, не ты первый, не ты последний. Или не знаешь, Как становятся у нас кинозвездочками? И не только у нас.

— Зря я тогда не набил тебе морду, — задумчиво сказал Аристарх. — Теперь бы ты не осмелился предлагать ей такую «роль», зная, что это моя жена. Ведь не осмелился бы, верно?

— Я же сказал: не нравится — не буду больше приглашать ее сниматься в моих фильмах. А если будет гадости обо мне распространять, и во всех других фильмах не будет сниматься.

— А если бы я предложил твоей жене поехать ко мне на дачу и порепетировать роль парижской проститутки? Что бы ты подумал обо мне?

— Слава Богу, жена у меня с кино никак не связана, поэтому и не поедет репетировать, — хмыкнул Барсуков.

— Ну а если я просто приглашу ее на холостяцкую вечеринку где-нибудь под Москвой, со всеми вытекающими отсюда последствиями? Ты, наверное, обидишься на меня. Подумаешь: как же так, вместе учились, иногда даже в одних спектаклях играли, а он позволяет себе такое! Подумаешь?

— Ну ладно, чего ты хочешь? Я предложил твоей жене роль, она отказалась, наговорила тебе черт знает что. Ну и?…

— Ну и ты ошибся, — сказал Аристарх. — С моей женой нельзя разговаривать в таком тоне. С другими актрисами, если они не возражают, — пожалуйста, но с моей женой — ни-ког-да!

— У меня мало времени… — начал было Барсуков, но Аристарх не дал ему закончить столь обожаемую начальниками всех рангов фразу.

Наклонившись вперед, он схватил Барсукова за лацканы пиджака и правым локтем резко ударил в ухо. Начальник кинокомпании «Барс» скривился от боли, но закричать не осмелился, увидев перед глазами громадный кулак.

Аристарх спрыгнул со стола и крепкой оплеухой свалил Барсукова на пол вместе с дорогим импортным креслом, из тех, что рекламируют по телевидению как мебель для самых серьезных бизнесменов. Барсуков попытался было подняться, но еще одна оплеуха снова опрокинула его на блестящий паркет.

— Ты видишь, я даже не пытаюсь побить тебя, Геся, — презрительно сказал Аристарх. — Я даже не мщу тебе за попытку оскорбить мою жену. Я просто разговариваю с подлецом. И предупреждаю: если еще когда-нибудь ты осмелишься предложить моей Ирке что-то подобное, я прибью тебя. Вот это и есть мое предупреждение.

Барсуков стоял на четвереньках и молча смотрел на Аристарха снизу вверх. Встать на ноги он не решался, знал, что Аристарх владеет карате, и неплохо владеет, уже доказал это на съемочной площадке, где работал с профессионалами-каратистами без дублеров. Знал и другое: Аристарх спокойный парень, но лучше его не злить. Все-таки три года вместе проучились в Щепкинском. Одного не мог понять Барсуков: он же снимался в отечественном боевике, имеет понятие, что такое современный большой бизнес и как поступают с людьми, которые мешают! И — осмелился прийти сюда? Так разговаривать с ним, Геннадием Барсуковым?! Он что, вообразил себя Мишкой Крутым?

— Ты… ты ответишь за это, Аристарх, — прохрипел Барсуков, однако еще одна оплеуха опять свалила его на пол.

Аристарх бил наотмашь, не задумываясь, будто стрелял на звук. Противно было смотреть на подлого, жалкого человека, со страхом ползающего по полу. Видели бы это многочисленные девушки, добивающиеся вожделенных ролей у самоуверенного, наглого хозяина кинокомпании! Судя по рассказам, он вел себя с ними ничуть не лучше злодея-рабовладельца из полузабытой уже «Рабыни Изауры».

Барсуков теперь и на четвереньки не решался встать.

— Надеюсь, ты все понял, — сказал Аристарх.

Если б это был фильм из жизни века минувшего, он бы снял белые перчатки, замаранные прикосновением к физиономии подлеца, и швырнул бы их на лежащего негодяя. Или вытер батистовым платком руки и платок оставил бы в этом кабинете. Но за окном был век нынешний, и не кино снималось, а реальная жизнь диктовала условия игры. Поэтому и не было белых перчаток и батистовых платков…

Аристарх усмехнулся, неторопливо обогнул стол и направился к выходу. У тяжелой дубовой двери задержался, разглядывая массивную, блестящую позолотой задвижку с деформированным концом: похоже, эту дверь частенько приходилось запирать изнутри, дабы сотрудники не мешали просматривать молоденьких актрис!

Не оборачиваясь, Аристарх вышел в коридор, готовый в случае чего мгновенно отреагировать на выпад охранника, если тот попытается его задержать. Кто его знает, вдруг у Барсукова есть какая-то потайная кнопка вроде тех, что в банках устанавливают: нажал незаметно — и на выходе посетителя уже ждут. Охранник сидел на своем месте за столом. Увидев Аристарха, он улыбнулся и встал, провожая актера глазами.

Не было у Барсукова потайной кнопки.

Когда захлопнулась дверь и стихли шаги в коридоре, Барсуков вскочил на ноги, первым делом запер дверь на задвижку, а потом подошел к большому зеркалу, долго рассматривал себя. Левая щека горела огнем, левое ухо тоже покраснело и распухло. Барсуков скрипнул зубами, скривился и прошипел:

— Ну, Аристарх Крутой, ты у меня попляшешь, козел! — Он сплюнул кровавый сгусток на ярко-красный ковер и, поставив на место свое кресло, сел за стол. Схватил телефонную трубку и стал лихорадочно нажимать кнопки аппарата. Подождав с минуту, он грязно выругался и снова принялся тыкать пальцем в кнопки. — Але, девушка, — сказал он, услышав ответ. — Девушка, скажите, пожалуйста, Петр Яковлевич Нигилист там?

— Позвоните ему по телефону… — ответил приятный женский голос.

— Да я знаю, знаю номер его личного телефона, — скороговоркой объяснил Барсуков. — Но там никто не берет трубку. Может быть, Петр Яковлевич у Степана Петровича? Это Геннадий Барсуков звонит, очень срочное дело!

— Да, Петр Яковлевич здесь, он участвует в совещании и подойти к телефону не может, — ласково сказала девушка.

— Сука! — промычал Барсуков, на мгновение зажав микрофон ладонью, а потом, отняв ладонь, продолжил самым обольстительным тоном, на который был способен. — Девушка, пожалуйста, передайте ему, что звонит Барсуков, Петр Яковлевич все знает, вы только передайте, что я хочу поговорить с ним по очень срочному делу.

— Пожалуйста, подождите, — строго ответила секретарша. В трубке зашуршало. Спустя минуту легкое шуршание заставило Барсукова выпрямиться в кресле, но это была снова секретарша. — Але, господин Барсуков, Петр Яковлевич просил передать, что сейчас не может уделить вам время, решается очень важный вопрос. Но если вы будете у своего телефона, он непременно перезвонит вам в течение часа. Всего доброго.

Барсуков швырнул трубку на аппарат и сжал кулаки.

— Подождем, — процедил он сквозь зубы.

2

Белые французские шторы закрывали оба окна в кабинете генерального директора концерна «Сингапур» Степана Петровича Шеварова. За шторами неслышно работали кондиционеры, выгоняя в унылый арбатский переулок густой сигаретный дым.

За длинным полированным столом сидели три человека: коммерческий директор «Сингапура» Петр Яковлевич Нигилист, финансовый директор Аркадий Семенович Уральцев и руководитель новой структуры концерна, ТОО «Сингапур +», Радик Назимов. Четвертый, сам хозяин кабинета, привычно занимал председательское кресло.

Судя по всему, разговор подходил к концу. Шеваров, пожилой плотный мужчина с безукоризненным пробором в седых волосах и красным мясистым Носом, постучал «Паркером» по столу.

— Ну что, господа-товарищи, — низким, хорошо поставленным голосом сказал он. — Будем принимать решение? Лично мне доводы Уральцева кажутся вполне убедительными, а кандидатура Радика не вызывает сомнений. Что молчишь, Петр Яковлевич?

— Образно выражаясь, мы выиграли сражение, завоевали территорию, — бесстрастно сказал Нигилист, приглаживая ладонью густой ежик курчавых рыжих волос. Отличительной особенностью его лица был длинный нос и близко посаженные водянистые глаза. — Вы, Степан Петрович и Аркадий Семенович абсолютно правы: пришло время укреплять нашу территорию, наше, так сказать, жизненное пространство, и сделать это можно лишь одним: торговлей. Она станет корнями нашему дереву, густо покрытому зелеными… — он сделал паузу, глядя на Шеварова.

— Листочками! — захохотал Радик, верзила с огромным крючковатым носом и выпученными глазами.

— Тут возражений у меня нет, — продолжил свою мысль Нигилист. — Но есть сомнения, что господин Назимов справится со своими обязанностями. Насколько я знаю, он специалист в несколько иной сфере деятельности.

— Цицерон, — покачал головой Шеваров. — Красиво говоришь, Петр Яковлевич. Но, что касается Радика, ты ошибаешься, и я знаю почему. Старая обида не позволяет тебе реально оценить ситуацию.

— Радик именно тот специалист, который нужен для становления торговли на стадии дикого накопления капитала, — прошамкал Уральцев, сухой старичок с темным морщинистым лицом. — Его связи и влияние известны, поэтому за судьбу «Сингапура +» можно не беспокоиться. Ну а что касается стратегии деятельности нашего ТОО, тут мы поможем Радику. Я — за.

— Я тоже, — сказал Шеваров и посмотрел на Нигилиста.

— И я — за, — Радик поднял вверх руку, будто пионер-отличник, готовый отвечать выученный урок.

Три пары глаз устремились на Нигилиста. Хотя решение принималось простым большинством, никто не хотел, чтобы в ограниченном кругу высшего руководства возникали серьезные разногласия. К чему это приводит — хорошо известно.

— Присоединяюсь к большинству, я человек дисциплинированный, — холодно сказал Нигилист. Его длинный, наводящий тоску нос брезгливо дернулся.

— Банкет в «Праге» сегодня в семь, — обрадованно сказал Назимов. — Приглашаю всех. Петра Яковлевича особенно.

И снова три пары глаз остановились на Нигилисте.

— Я дисциплинированный человек, — тем же холодным тоном повторил Нигилист. — Но сегодня у меня весь вечер занят. Дела, не терпящие отлагательства. Однако, если господин Назимов перенесет банкет на завтра, я смогу принять участие.

— Да-да, — неожиданно поддержал его Шеваров. — Давай перенесем на завтра, Радик. У меня, понимаешь ли, тоже сегодня вечером неотложные дела.

— Завтра так завтра! — не стал спорить Назимов. — Слушайте, какая разница? Если сегодня есть проблемы — их надо решить, а завтра со спокойным сердцем хорошо посидеть за хорошим столом, попить-покушать в свое удовольствие. Ну? Отлично! Значит, завтра в семь в «Праге».

— Все, друзья мои, вопрос решен, — подвел итог Шеваров. — Будем считать совещание законченным. Радик, ты завтра с утра доложишь мне о том, что сделано, что нужно сделать по выполнению принятого нами плана. Подробнее — о деталях. В три мы обсудим твой доклад уже как полноправного руководителя Сингапура +», а потом и на банкет будем потихоньку собираться. Вот видишь, и у Тебя сегодня вечером возникнут проблемы. Решай их. Все свободны. Петр Яковлевич, а тебя попрошу задержаться. Нужно кое-что обсудить.

Степан Петрович умел разговаривать с людьми, и не просто умел — долгие годы номенклатурной работы отточили это умение до совершенства. Да, номенклатура, элита советского общества… Теперь она называется по-другому: «новые русские», хотя имена многих «новых» давно уже вызывают оскомину у простых русских. Но, как и прежде, их мнение никого не интересует.

— Все еще злишься на Радика? — негромко спросил Степан Петрович, когда Уральцев и Назимов ушли. — Не можешь ему простить, что Наташа ушла от тебя?

— Это в прошлом, — спокойно ответил Нигилист. — Вы знаете, что я живу будущим, прошлого для меня не существует.

— Неужто и вправду не вспоминаешь Наташку? — удивился Шеваров. — Красивая девка была, красивая. Завидовал я тебе даже, по-хорошему, конечно, по-дружески, но завидовал. Не знаешь, где она теперь, чем занимается?

— Замуж вышла, но меня это не интересует.

— С тебя станется, — вздохнул Шеваров. — Ты у нас гениальный стратег, а гении они все немного не того… Я тебя, Петя, вот о чем хочу спросить. Ты знаешь Ирину Таранову? Барсуков говорит, она подруга твоей бывшей жены, Наташки.

— Знаю. Студентка… Щепкинского, кажется. Или Щукинского, я все время их путаю, эти училища. Свидетельницей была у меня на свадьбе. А что? Почему вы спрашиваете, Степан Петрович?

— Да понимаешь, в чем дело, — лукаво усмехнулся Шеваров. — Этот негодяй Барсуков как-то показал мне кадры, не вошедшие в один дурацкий фильм. И там была эта Ирина. Ну, скажу я тебе, и девка! Это что-то невероятное. Такая, понимаешь, любовная сцена, страсть, ненависть… Эх! Запала она мне в душу, покоя нет. А Барсуков, подлец, говорит, живет она с мужем кое-как, денег нет, играет в студенческом театре… Вы, Степан Петрович, говорит, станьте ее спонсором, с вашими, дескать, возможностями, всего можно достигнуть. И сегодня хочет затащить меня на спектакль их театра, познакомить с этой девкой. Ну и что ты думаешь по этому вопросу?

— Ирина эффектная женщина, — спокойно сказал Нигилист, — страстная. Я с нею не спал, но по тому, как она пренебрежительно относилась ко мне, знаю: большая эгоистка, если что ей не нравится, отшвырнет, не задумываясь. Ну а если понравится… Вот и делайте выводы. Сумеете расположить ее к себе, вполне можете рассчитывать на продолжение. Нет — лучше сразу уйти.

— Значит, надо суметь, — определил свою задачу Шеваров. — А ее муж… тоже какой-то, понимаешь, актеришка… он бучу не подымет? Ты знаешь, моя Инга — баба спокойная, но скандалы никому не нужны, особенно нам, людям солидным, так сказать, уважаемым в обществе. Не станет, понимаешь, следить, козни всякие строить?

— Чтобы нейтрализовать мужа, есть одно замечательное средство, — бесстрастно сказал Нигилист. — Нужно с ним познакомиться, побывать у него дома, произвести приятное впечатление. Пусть думает, что, если жена задерживается, она в обществе хорошего человека, большого поклонника ее таланта.

— Да? — с недоверием спросил Шеваров. — Думаешь, не станет возмущаться?

— А кто он против вас? Вы просто подавите его волю своим превосходством. Кроме того, специалисты говорят, это дает ни с чем не сравнимое ощущение истинной власти, когда люди подчиняются не потому, что вы начальник и обеспечиваете их зарплатой, а потому, что понимают: они — ничтожество против вас.

— Ну ты и сказал! — довольно хохотнул Шеваров. — Но — помог мне, спасибо, Петя. Я твой должник.

— Пожалуйста, — сказал Нигилист.

Выйдя из дверей серого двухэтажного особняка, в котором располагалось руководство концерна «Сингапур», Нигилист резко повернул голову вправо, влево, оценивая обстановку. Мощная служба безопасности контролировала ситуацию в этом и близлежащих переулках, но… осторожность еще никому не помешала в нынешнее время, когда кровавые разборки вспыхивали чуть ли не каждый день в разных районах Москвы.

Черный «мерседес-600» проехал метров десять и плавно остановился рядом с Нигилистом. Петр Яковлевич открыл дверцу, сел на переднее сиденье, старательно пристегнул ремень безопасности. Потом повернулся к водителю, вопросительно взглянул на высокого белобрысого мужчину с короткой стрижкой.

— Какие новости, Олег?

— Все нормально, Петр Яковлевич, — сказал Олег Ратковский, телохранитель, а зачастую и шофер Нигилиста. — Прикажете доложить оперативную обстановку?

— Зачем приказывать, слушай, сам доложишь, — невозмутимо сказал Нигилист, подражая акценту Радика.

Ратковский улыбнулся.

— Все-таки назначение состоялось?

— Я не особо противился. Пусть расслабится, почувствует себя большим начальником. Нам это не помешает. А ему — вполне возможно. Я даже принял приглашение на банкет. Завтра в «Праге», в семь. Все нормально, Олег. Главное, чтобы название концерна не изменили, вот за этим мы и будем следить. Ты помнишь, откуда такое название: «Сингапур»?

— Обижаете, Петр Яковлевич! Кто же этого не знает? Я имею в виду наших людей. Степан, ИНГА, Плюс Уральцев.

— Верно, — кивнул Нигилист. — Вряд ли мы обрадуемся, если он будет называться «СингапРАД» или что-то в этом роде. Но я надеюсь, что этого не случится.

— Давно хотел спросить, а почему вашего имени нет в названии? — сказал Ратковский, разгоняя машину. — Это ж несправедливо. Все знают, что самые прибыльные операции разрабатывали вы, а вся слава достается Инге и Уральцеву.

— Не вписывается в контекст. Шеваров был очень доволен, когда придумал «Сингапур», польстил своей супруге, а то она здорово обижалась на него за слишком частые командировки. Старик обалдел от этой находки так, что, будь Уральцев бомжем с чердака соседнего дома, все равно внес бы его фамилию в название. Ну а мое имя никак не вписывалось в эту идиллию. На «СингаПЯН» Шеваров все равно не согласился бы. Ну ладно, давай о деле.

— В четырнадцать тридцать артист с решительным видом вышел из своего театра и направился, как я понял, к Барсукову. Разбираться с подлым продюсером. В пятнадцать двадцать он вошел в здание, где располагается контора нашего кинодеятеля. Через двадцать три минуты вышел из здания, вид у него был вполне довольный. Поскольку у него вечером спектакль, он отправился обратно в театр. Я не стал за ним следить, зашел посмотреть, как себя чувствует Барсуков.

— Сильно он его?

— Все по порядку, Петр Яковлевич. Охранник подтвердил, что артист побывал здесь. Парень выглядел счастливым, оказывается, Таранов снимался в каком-то фильме про современную шпану, и фильм этот чуть ли не самый любимый у парня. Естественно, он пропустил Таранова к Барсукову. Меня — тоже. Дверь в кабинет была заперта, но когда наш кинодеятель услышал, что это я, обрадовался так, что задвижку не сразу мог отодвинуть. Ничего страшного. Артист просто отхлестал его по морде, как пьяницу-воровку на рынке. Морда у Барсукова была красная, одно ухо, по-моему, распухло. И настроение, конечно, самое мстительное. Убрать, уничтожить, истребить и все такое. Сказал, что звонил вам, но вы были на совещании у Шеварова и не смогли подойти к телефону.

— Да, мне Галя передала, что он звонил. Потерпит.

Машина, мягко покачиваясь на выбоинах, стремительно мчалась по Садовому кольцу. Нигилист, откинувшись на кожаное сиденье, задумчиво смотрел вперед.

— Вы будете звонить Барсукову? — спросил Ратковский.

— Да, попозже. Что еще он говорил?

— Что честно выполнил все ваши поручения и очень надеется, что вы защитите его от посягательств всяких негодяев, которые пытаются помешать вашей совместной работе.

— Давай расклад по времени на сегодня, — резко сказал Нигилист.

— В семь вечера у него спектакль. Заканчивается примерно в половине девятого. Полчаса на то, чтобы привести себя в порядок, час езды до дома на общественном транспорте. Итого, в районе десяти он будет возле своего дома. Если, конечно, не решит заглянуть куда-либо еще. Проследить?

— Нет, не надо. Судя по его поведению, вряд ли он решит куда-то заглянуть. К тому же надо ведь похвастаться жене, как он здорово расправился с Барсуковым. Я сам что-нибудь придумаю.

— Драка исключена, — серьезно сказал Ратковский. — Парень, похоже, неплохо знает карате, и вообще крепкий.

— Такой мне и нужен. Нет, Олег, колотить я его не собираюсь, к чему такие вульгарные методы? Придумаю что-нибудь более элегантное.

— Мое участие исключаете?

— Сегодня — да. К половине одиннадцатого можешь пригласить двух девушек. Мне — брюнетку, красивую, двадцати лет. Желательно, чтобы звали Наташей. Справишься?

Ратковский хотел было сказать, что Нигилист так и не смог забыть свою бывшую жену, но, взглянув на босса, прикусил язык.

— Знаешь что, Олег, — задумчиво сказал Нигилист, — ты не обидишься, если я сам доберусь до дому? А ты пока девушек поищешь или, если хочешь, возвращайся домой. Нужно побыть одному.

— Понимаю, Петр Яковлевич, — сказал Ратковский, уловив перемену в настроении босса. — А как быть с охраной?

— Держи на такси. — Нигилист протянул стодолларовую бумажку, давая понять, что разговор окончен. — С девушками я сам расплачусь вечером.

Когда Ратковский вышел, Нигилист перебрался на место водителя, резко рванул машину с места. Одной рукой придерживая баранку, другой взял радиотелефон, уверенно набрал номер.

— Але, Барсуков?

— Петр Яковлевич! — обрадованно закричал начальник кинокомпании. — А я вам звонил, но мне сказали…

— Я знаю, — оборвал его Нигилист. — Какие проблемы?

— Этот хам, Петр Яковлевич… да он же просто сумасшедший! Я такое от него вытерпел — невозможно рассказать.

— Я знаю. Получил по морде, рассказывать об этом несложно, если не играть в героев. Я возмещу тебе моральный ущерб.

— Деньги мне не нужны, Петр Яковлевич. Я хочу, чтобы этого наглого Аристарха прибили где-нибудь в темном углу. Он ведь может помешать плану, который мы с вами разработали. Ну как я с такой рожей приду на спектакль в студенческом театре, как буду представлять Степана Петровича Ирине?

— С артистом я разберусь. А ты разберись с собой. Сегодня все должно быть так, как решили. Загримируйся, ты ведь тоже какое-то отношение к актерам имеешь. И запомни: ни слова Шеварову о том, что идея познакомить его с Ириной исходит от меня. Знаешь почему?

— Честно говоря, не очень понимаю, Петр Яковлевич, — признался Барсуков. — Я все сделал, как вы сказали, но почему и зачем, не задумывался.

— У Степана Петровича проблемы с женой. Вот я и хочу, чтобы он немного развеялся в обществе молодой, приятной дамы. Но афишировать это ни к чему. Тебе не нужно вникать в детали, запомни главное: если Шеваров узнает, что идея исходит от меня, ты не получишь обещанных денег на постановку двух фильмов. И значит, фирма твоя лопнет. Поэтому даже во сне ты должен говорить: это я позаботился о том, чтобы уважаемый Степан Петрович немного отвлекся от трудов праведных, это я, я, я все придумал. А Петр Яковлевич Нигилист тут вовсе ни при чем. Ясно?

— Все понял, все, Петр Яковлевич, — угодливо затараторил Барсуков, опасаясь, как бы Нигилист и вправду не лишил его обещанных денег.

— В двенадцать позвони домой, расскажи, Как все вышло, — сказал Нигилист и, не прощаясь, прервал связь.

Проехав светофор, он свернул к обочине, остановил машину. Достал пачку «Мальборо», закурил. Руки его подрагивали. Интересно, Радик и вправду поверил в то, что он забыл о страшном летнем вечере в прошлом году, когда, попав в безвыходное положение, вынужден был оставить наедине с этим страшным Радиком свою жену Наташу? Зная, что за этим последует… Таково было условие Радика, такова была плата за собственную глупейшую ошибку. Он сделал это, и Наташа поняла, что он специально оставил ее наедине с бандитом.

Нигилист опустил голову на руль. Перед глазами стояло страшное видение: Наташа с измученным, отрешенным лицом, с мутными, невидящими глазами, в разодранной одежде… Они думают, он когда-нибудь забудет это? Плохо они знают Нигилиста. И Радик, который осмелился назвать такую цену, и Шеваров, который и не подумал выручить своего самого ценного сотрудника. Напротив, стал орать, что под угрозу поставлена выгодная сделка, что хочешь делай, но чтобы Радик был доволен и все договоренности остались в силе…

Сигарета догорела, обожгла пальцы. Нигилист вздрогнул, выбросил фильтр в окошко, тронулся с места, направляя машину в гущу движущегося транспорта.

Они оба заплатят за то, что принудили его к самой гнусной сделке, которую можно себе вообразить. За то, что Наташа все поняла, не смогла простить ему это и ушла. Теперь она замужем за другим человеком. Это не проблема. Но решать ее нужно после того, как Радик и Шеваров исчезнут с лица земли.

Это будет скоро, очень скоро. Они и не подозревают, как скоро это случится!

3

Наташа вошла в квартиру, оставила у двери сумку с продуктами. Сняла дубленку, стащила сапоги, потом аккуратно распределила продукты на кухне: что в холодильник, что в морозилку, а что на полку. И устало присела на стул.

Скоро должен вернуться Андрей, нужно позаботиться об ужине, но заниматься чем-то сейчас не было ни сил, ни желания. «Весна, — подумала Наташа, — витаминов мало ем, вот и устаю к концу дня. Говорят, весной в городе все устают быстрее, чем летом или осенью…»

Но дело было не только в витаминах.

Наташа работала в фирме «Тачанка», где главным начальником был один из давних знакомых Андрея. Такое странное для девяносто третьего года название объяснялось просто: хотели назвать фирму «Таганка», где жил начальник, да потом выяснилось, что это название уже занято, вот и решили, не мудрствуя лукаво, назваться «Тачанкой» — вроде похоже на то, что хотели, и никто не придерется. К тому же название вряд ли было известно москвичам и гостям столицы, оно присутствовало только в накладных и договорах.

Фирма занималась продажей одежды и всякого ширпотреба, но торговали наемные люди в основном в Лужниках и у стадиона «Локомотив» в Черкизове. Утром приезжали, брали товар, а вечером привозили выручку и остатки товара, если много не распродавали. Наташа была там диспетчером: обзванивала клиентов, распределяла, кому, когда и сколько товара выделить, решала, кого позвать на подмогу, если работы было много, кому отказать.

За три месяца она прекрасно разобралась, у кого хорошо идет торговля, у кого плохо, кому следует доверять на слово, а кого три раза следует перепроверить.

И все было бы нормально, если б не сплошная бестолковщина в действиях начальства. То прикажут выделить большую партию товара людям, у которых он и за неделю не разойдется, то велят на какое-то время отстранить людей, умеющих торговать лучше других. Наташа пыталась ходить к начальству, доказывать, что так делать не следует, это ошибка, деньги не так скоро будут оборачиваться, а значит, жди убытков, но ей вежливо намекали, что следует заниматься своими делами и не лезть, куда не просят. И то, что один товар следует везти в Лужники, а другой — в Черкизово, а третьим лучше торговать у станций метро — всего лишь ее мнение, а у них, руководителей, есть свое.

Этого Наташа никак не могла понять. Ведь бизнесмены же, предприниматели, должны вроде в первую очередь о выгоде думать, а этого не было. Новые знакомые Наташи, такие же диспетчеры, как и она, пытались объяснить: этот знакомый генерального директора, этот родственник коммерческого, эта — чья-то любовница бывшая, если приказано работать с ними — вот и работай, тебе что, больше всех нужно? А прибыли начальникам с лихвой хватает на красивую жизнь, больше и не нужно.

А каким товаром торговали — это же просто тихий ужас! Наташа могла безошибочно определить свитера, которые линяли и растягивались после первой, самой аккуратной стирки, колготки, которые можно было выбрасывать на третий день, кроссовки, у которых кожзаменитель трескался на местах сгиба после первой же пробежки, а после пятой отваливалась задняя часть подошвы. Сердце кровью обливалось, когда представляла: эти вещи люди будут покупать, а поскольку стоят они дешевле фирменных, покупать их будут небогатые люди, может быть, на еде экономя, ходить же в чем-то надо…

И об этом пыталась говорить с начальниками, но тут уж ее не вежливо, а довольно-таки грубо прерывали, добавляя непременно: если не нравится, можешь уходить.

Разве от такой работы настроение улучшится, сил, желания что-то делать прибавится?

«Ни за что!» — сказал бы Сергей… Сказал бы, да не скажет. Вот уже полгода не видела его, хоть и живет он в этом же городе, в Москве. А как будто на другой край света уехал. Знает ли, что Наташа думает о нем каждый день, вспоминает чудесные мгновения прошлогодней весны, когда они были так счастливы вдвоем? И не просто вспоминает, а живет ими… И плачет, когда никто не видит. Никто не видит, никто не знает, как она любит, как хочет увидеть его, прикоснуться губами к мягким, слегка вьющимся каштановым волосам, прошептать на ухо какую-нибудь глупость и услышать в ответ смешливое «Ни за что!». Как сжигает душу загнанная в самые дальние уголки ее тайная любовь. Да и кому это нужно знать, если сам Сергей, наверное, уже и думать забыл о своей Наташе. У него жена есть, может, и дети скоро будут…

И у Наташи есть муж, Андрей. Хороший человек, добрый, заботливый и любит ее крепко, искренне, да только она его не любит. В народе говорят «стерпится — слюбится», может, для кого-то оно и так, а вот у нее не получается. Нет любви, одно лишь терпение. Конечно, Андрея не сравнить с ее прежним мужем, никогда не улыбающимся Петром Яковлевичем Нигилистом, того она побаивалась, а в последнее время перед разводом просто ненавидела за то, что пытался отдать ее на вечер страшному бандиту Радику. Андрей совсем другой, и уважает она его всей душой…

Но разве уважение к мужу и добрая, спокойная семейная жизнь может заменить сумасшедшую страсть, ослепительно-прекрасные вечера с любимым человеком?

— Ни за что… — прошептала Наташа.

В прихожей хлопнула дверь, это Андрей вернулся со службы. Он работал в небольшом частном издательстве.

— Дома ли моя прекрасная Наташа? — закричал он с порога.

Наташа тряхнула головой, отбрасывая грустные мысли, вышла в прихожую.

— Только что пришла, — сказала она. — Рассовала продукты, а ужин приготовить не успела. Ты не голоден? Подождешь полчаса?

— Тебя могу ждать хоть всю жизнь, — улыбнулся Андрей, снимая пальто. — Погода на улице отвратительная. А дома — красота! Это ты красота, Наташа. — Он подошел ближе, обнял ее, заглянул в бездонные черные глаза, почти шепотом спросил: — Устала? Опять за правду боролась, все пытаешься повернуть «Тачанку» на путь истинный, чтобы по своим не стреляла?

— Да ну их! — сердито сказала Наташа, отстраняясь. Тепло и покойно было в объятиях мужа, но после недавних воспоминаний о Сергее не хотелось этого тепла.

— Неужто все так сложно? — озабоченно спросил Андрей. — А я ведь не раз говорил тебе, Наташа, не бери ты в голову всякую чепуху. Все они такие, эти новоявленные бизнесмены — проходимцы и шарлатаны. Но если уж ты пошла служить в фирму, то сиди там спокойненько, делай свое дело и не пытайся бороться за всеобщую справедливость. Ее не было, нет и не будет.

— Ни за какую справедливость я не борюсь, — раздраженно сказала Наташа. — Но ты бы видел, какие куртки и туфли мы отпускали нашим продавцам! Дилерам! Они же через неделю станут такими, что проще будет выбросить. Я никому ничего не говорила, но, ты думаешь, приятно понимать, что мы обманываем людей, стараемся всучить им залежалый, третьесортный товар и за это получаем деньги? Да это же грех!

— Не это грех, Наташа. — Андрей снова обнял жену, наклонился, легонько поцеловал в губы и, не дожидаясь, когда она снова отстранится, направился в кухню. Наташа пошла следом. — Грех — то, что делают наши нынешние правители, которые довели народ до скотского состояния, а сами теперь дачи себе на Рублевском шоссе строят. Двухэтажные, да с архитектурными излишествами. Вот кто всучил людям гнилой товар и крупно нажился на этой афере. А ты и твоя «Тачанка» — это пустяки, способ выживания в подлое время.

— Я не согласна с тобой, Андрей, — сказала Наташа, включая газовую плиту. — Если те, кто правит, обманывают нас, это не значит, что мы должны обманывать таких же бедных людей.

— Не значит, — согласился Андрей, присаживаясь за стол. — Не хочешь обманывать — живи честно на свою зарплату врача, учителя, редактора, музыканта, инженера, какого-то там слесаря-сборщика, шахтера. Пожалуйста, никто этого не запрещает.

— Легко сказать — живи на зарплату! — покачала головой Наташа. — А как на нее жить, если денег даже на еду не хватает. А у кого дети, их же обувать-одевать надо! И самим тоже хочется купить симпатичную вещь, жизнь-то проходит и другой уже не будет.

— Верно, — засмеялся Андрей. — Вот поэтому и нужно обманывать себе подобных, крутиться, открывать свой бизнес, если хочешь жить по крайней мере нормально. Об этом прямо тебе говорят теперешние партия и правительство.

— Партии-то уже нет, — сказала Наташа.

— А куда ж она делась? — удивился Андрей. — Партия была, есть и будет. Помнишь фильм «Приключения итальянцев в России»? Там мафиози кричал: «Мафия бессмертна!» Так вот и партия, она, как мафия, бессмертна. А может, она и есть мафия, потому и бессмертна?

— Ты сегодня прямо философ, — покачала головой Наташа. — Небось тоже несладко на службе?

— Скорее всего, проголодался. Пока добирался домой по этой гнусной погоде, мечтал: вот приду, сразу пообедаю и поужинаю вместе. Но увидел красавицу-жену и про голод забыл. С красивым человеком хочется и разговоры красивые вести. Давай поговорим о поэзии, о мудрости жизни…

— Суп разогрею, яичницу с ветчиной сделаю, колбасы порежу. Будешь? Ничего серьезного готовить не хочется.

— Вот это мудро, — кивнул Андрей. — А еще мудрее будет, если к этому добавить рюмку водки. Или даже две рюмки.

— Думаешь, надо? — с сомнением спросила Наташа. — Вроде бы сегодня не праздник и даже не выходной.

— Просто необходимо. Чтобы не рассуждать о гнусном времени, а вспомнить что-то хорошее.

— Меня не уговаривай, я пить не хочу, — сказала Наташа, вытаскивая из холодильника кастрюлю с супом.

— Давай помогу, — предложил Андрей. — Или сам все приготовлю и накормлю тебя.

— Я не хочу есть. Ты сиди, можешь порассуждать пока о поэзии. Про мудрость уже говорил.

— О поэзии только с тобой и можно разговаривать, — хмуро сказал Андрей. — Но это будет невеселый разговор, Наташа.

— Почему?

— Да потому, что как раз сегодня в наше издательство пришел парень с пачкой стихов. Кое-что на машинке отпечатано, кое-что от руки… Я ему стал объяснять, мол, мы стихи не печатаем, не пользуются они сейчас спросом. А он привязался: ну хоть прочитайте, мнение свое выскажите. Я стал читать. И что же? Хорошие стихи пишет парень. Лучше многих маститых наших поэтов, которые завалили страну стихами в славные застойные годы. — Андрей вздохнул, с сожалением покачал головой. — Но что я с ними делать буду? Конечно же, парня нужно публиковать, большой поэт из него может получиться. Но как? Делать тираж тысячу, две тысячи экземпляров — себе в убыток, да и тот не продашь. Советую ему искать спонсора, издавать книгу за свой счет. А он не знает, как это делать. Ведь нам годами вдалбливали в головы, что стихи нужно нести в редакции да издательства, а не каким-то спонсорам… Я ему растолковываю, что с финансовой точки зрения стихи сейчас невозможно издавать, — не понимает. Как же, говорит, в такой стране, в России — и стихи не нужны? Быть такого не может. Я и сам это понимаю, а ничего сказать не могу. И вправду ведь — не нужны сейчас России стихи!

— Я уже слышала это, — сказала Наташа, глядя на сковородку. — Когда жила в общежитии Литинститута, один поэт, Иван Шерстобитов, — не знал такого? нет? — вот он тоже плакался, что стихи теперь никому не нужны. А потом так расстроился, бедный, что порезал себе вены.

— Так вот и живем, — вздохнул Андрей. — А мне этот парень говорит: я накопил сто тысяч, можно на них за свой счет книжку издать? Я говорю: нет, этого мало. Тогда он сказал… Представляешь такое? У меня, говорит, есть дом, я его продам и все, что в нем есть, тоже продам. Тогда можно будет выпустить мою книгу? Что тут скажешь? Я посоветовал ему ничего не продавать, дождаться лучших времен. А ведь парню нужны публикации, просто необходимы. Иначе засохнет, завянет, как деревце без полива.

Неожиданно Наташа почувствовала раздражение: вот трагедия — стихи не печатают! Сколько людей не знают, как детей накормить, сколько беженцев мыкаются по стране, бросив свои дома, а кому-то жить невозможно, потому что его стихи не печатают.

— Если он настоящий поэт, — сказала она, не поворачиваясь к Андрею, — пусть пишет себе в тетрадку, потом когда-нибудь напечатают. Ведь ему же не деньги важны, а само сочинительство.

Андрей покачал головой.

— Нужно видеть результаты своего труда, хотя бы раз понять, как относятся к нему люди, почувствовать, что цель твоя — не ошибка, а именно то, что дает тебе высшее блаженство. Вот, к примеру, если бы ты не знала, какое счастье быть вдвоем с Сергеем, а только смотрела бы на него со стороны — это все равно что писать стихи в тетрадку, — ты бы не думала о нем так часто. — Он грустно усмехнулся.

Наташа резко повернулась к нему.

— Отку… откуда ты знаешь это?

— Я старый человек, Наташа, знаю много больше, чем говорю.

— Андрей… — Наташа подошла к нему, обняла, поцеловала в щеку. — Ну какой же ты старый, еще и сорока нет. Пожалуйста, не говори глупости.

— Ну, по сравнению с тобой… почти двадцать лет разница, — грустно вздохнул Андрей.

— Ну и что? Я этого даже и не замечаю. Только когда вспомню, что у тебя в Челябинске есть дочка, которая скоро школу заканчивает, удивляюсь. А еще мне немного страшно думать, как мы будем общаться, когда она летом приедет к нам. Ведь мы почти ровесницы, — заворковала Наташа, уводя разговор от опасной темы.

— Я думаю, она не приедет летом ко мне, — сказал Андрей.

— Почему?

— Потому что помешает мне наслаждаться твоим обществом, дорогая жена. Квартира у нас однокомнатная, возникнут сложности, а я не хочу упускать ни единого мгновения, отпущенного мне для тебя.

— У нас все впереди, — неуверенно сказала Наташа. — Таких мгновений еще сколько угодно будет.

— Нет у нас ничего впереди, — твердо сказал Андрей. — Я знаю, что ты от меня уйдешь. Хоть и говорят, что перед смертью не надышишься, но я все же хочу попробовать… — И, заметив, что Наташа пытается возразить, крепко прижал ее к себе, жадно поцеловал, потом, опустив голову, сказал: — И давай больше не будем об этом говорить, хорошо?

— Как хочешь… — тихо сказала Наташа.

Она мягко отвела его руки, шагнула к плите. Остановилась, посмотрела на мужа широко раскрытыми глазами, в которых застыли слезы.

Андрей грустно улыбнулся.

— Извини, что так получилось. Ты ведь знаешь, я очень люблю тебя, Наташа…

Взметнулись вверх и замерли длинные ресницы, крупные слезы покатились по щекам Наташи. А за спиной у нее кипел в маленькой кастрюльке суп и дымилась на сковородке ветчина.

4

Аристарх вышел из метро, поднял воротник своего светлого плаща, машинально дернул за козырек замшевую кепку, натягивая ее поглубже. Холодный, сырой ветер гулял по Остоженке, распугивая и без того редких в этот час прохожих. Обычно от «Кропоткинской» Аристарх шел к дому пешком. И в этот холодный мартовский вечер не изменил своей привычке, торопливо зашагал по Остоженке к улице Дмитриевского, рассеянно думая, что зря поверил утреннему солнцу, выглянувшему наконец из-за грязно-серых, как сугробы подтаявшего снега, туч и оделся по-весеннему. К вечеру погода испортилась, весной уже и не пахло.

Хорошо, хоть зонтик догадался прихватить, можно было прикрыться от мелких, обжигающе-холодных капель, падающих с неба.

На улице Дмитриевского у бордюра дремал черный «мерседес». Аристарх прошел мимо, торопясь в желанное тепло своей квартиры. Неожиданно «мерседес» резко сорвался с места, догнал Аристарха. Правое колесо машины плюхнулось в круглую выбоину на асфальте как раз в тот момент, когда Аристарх поравнялся с нею.

Жидкая грязь упругой струей брызнула на светлый плащ. Все это произошло так стремительно, что Аристарх не успел отпрыгнуть в сторону. Светлый плащ стал похож с левого боку на маскировочный халат, или, как это называют теперь, «камуфляж».

— Ах ты скотина! — закричал Аристарх, складывая зонтик, хотя мелкий противный дождь и не думал прекращаться. Но сложенный зонтик — хоть какое-то оружие против того дурака, который сидит в шикарной машине. — Ты что, гад, делаешь?!

«Мерседес», рванувшийся было вперед, пружинисто замер, будто носом ткнулся в надутый пластиковый пакет размером с контейнер. Аристарх тоже остановился, сжимая в правой руке зонтик. Ну пусть вылезает этот идиот, можно и поговорить. Пьяный он, что ли? Или совсем одурел от легких денег?

— Поговорим, поговорим, — пробормотал Аристарх, стискивая зубы. — Если, конечно, у тебя пистолета нет.

Но «мерседес» помчался вдруг задним ходом, приемистая машина, ничего не скажешь! Аристарх взмахнул зонтиком, но не успел опустить его на стекло машины — струи грязи из-под колес прервали движение руки. Светлый плащ уже не походил на камуфляж, он стал просто грязным плащом.

— Ну, сволочь, ну, идиот, я т-тебя достану… — в бешенстве повторял Аристарх, оглядываясь по сторонам.

Что зонтик? Нужна палка, толстая палка, хороший дрын, чтобы обломать бока этому блестящему лимузину и тому, кто сидит за рулем! Или подходящий булыжник — можно швырнуть, разбить стекло, фару, оставить хорошую вмятину, потом пусть удирает. Ну а если водитель выйдет, тогда у него морда станет, как фара. Только бы пистолета у него не было. Но, как назло, ничего подходящего рядом — ни палки, ни булыжника.

— Морду набью, — стиснув зубы прорычал Аристарх. — Ну давай, вылезай, скотина!

«Мерседес» ударил по глазам ярким светом фар и рванул вперед, прямо на Аристарха. Он шарахнулся в сторону, запоздало соображая, что водитель намеревался сбить его, смешать с мартовской грязью под ногами.

И уже не только ярость пронизывала сознание, но и страх. Машина едва-едва не сшибла, не раздавила его. Спасла отличная реакция. Промедли он хоть секунду — и все…

Еще стояли перед глазами красные задние огни, хотя сама машина уже исчезла за поворотом. Номера ее Аристарх не запомнил. Может, его вообще не было.

Аристарх покачал головой, отгоняя кошмарное видение, перевел дух, чувствуя, как предательски Подрагивают коленки. Его только что хотели убить. Или покалечить. Или напугать, предупредить. И, кажется, можно понять почему. Барсуков! Или он сам был в машине, или подослал какого-то дебила в кожаной куртке и зеленых штанах. Барсуков. Решил отомстить.

И снова ярость вытеснила из груди страх. Барсуков? Это ничтожество решило его проучить?! Аристарх достал носовой платок, вытер лицо, кое-как смахнул грязь с плаща, бросил платок в лужу, отметив про себя, что это, пожалуй, чересчур театральный жест, не так уж много у него носовых платков, чтобы ими разбрасываться. И торопливо зашагал к своему дому. Нет, он не опасался нового нападения, не убегал — хотел поскорее набрать телефонный номер этого ничтожества и сказать, что завтра еще раз придет в его поганую киностудию и тогда уже будет совсем другой разговор.

Войдя в подъезд, Аристарх немного успокоился и понял, что предупреждать о новом визите не следует, а то не прорвешься, лучше нагрянуть без предупреждения. А еще лучше подкараулить его у дома, вряд ли он с телохранителями домой возвращается. Но позвонить необходимо прямо сейчас!

У знакомой, обитой черным дерматином двери Аристарх вздохнул с облегчением и нажал на кнопку звонка. Раз, другой, третий — за дверью царила тишина. Возвращаясь домой после Ирины, Аристарх редко пользовался своими Ключами. Нравилось ему, когда у порога встречает любимая женщина, целует, провожает на кухню, где на столе уже и ужин приготовлен… Правда, если жена тоже актриса, хоть и будущая, о провожании на кухню и приготовленном ужине можно было только мечтать, но хоть встретит, улыбнется, поцелует…

Никто не откликнулся на его настойчивые звонки. Аристарх встревожился, торопливо всунул ключ в замочную прорезь. Если Ирки еще нет дома — где она может быть? Ведь уже поздно!

В квартире было тихо, только из ванной доносился шум льющейся воды. Любимая женщина Аристарха была дома и принимала душ, поэтому и не смогла встретить мужа у порога.

— Ирка! — Аристарх легонько стукнул кулаком в дверь ванной. — Ты уже дома?

— Нет, я еще участвую в спектакле государственного, академического, студенческого, любительского театра, — со смехом пропела Ирина.

— А меня «мерседес» грязью заляпал, — пожаловался Аристарх. — Открой, пожалуйста, нужно умыться.

— Замечательно! — пропела в ответ Ирина. — Тебе здорово повезло, дорогой. Представляешь, как было бы досадно, если б тебя обляпал грязью «запорожец»? А «мерседес» — так это даже гордиться можно.

— Вот я и горжусь, — пробурчал Аристарх. — Открой, нужно хотя бы с лица смыть предмет бесконечной гордости.

— Размечтался! Я же здесь голая. И ты, грязный, сразу увидишь это. И станешь приставать. А мне нравится, когда пристают чистые мужчины. Пойди, Арик, на кухню, там умойся.

— Ты замечательная жена, — вздохнул Аристарх. — Там, на кухне, ты и ужин мне приготовила, правда, моя дорогая?

— Конечно приготовила, любимый, — томно сказала Ирина. — Но ты так долго не приходил, а мне так захотелось кушать, что я его нечаянно съела. Простишь ли ты мне когда-нибудь этот грех? — Она не выдержала и рассмеялась.

— Будем договариваться, — оживился Аристарх. — Мои условия таковы: ты немедленно открываешь дверь, я умоюсь, потом посмотрю, какая ты голая… нет, пожалуй, сначала посмотрю, а потом умоюсь. И прощу тебе мой безвременно съеденный ужин.

— Я принимаю твои условия! — закричала Ирина. — Ты непременно посмотришь, и все, что хочешь, увидишь, но чуть позже, когда мы ляжем в постель. А сейчас иди умываться на кухню, не мешай мне наслаждаться водными процедурами. Спасибо, дорогой, ты очень любезен и невероятно великодушен!

Аристарх усмехнулся, пожал плечами. Вот за это он и любил свою жену. Бросив грязный плащ в угол прихожей — а куда его еще можно было пристроить, не в шкаф же вешать! — он пошел на кухню, умылся. Вытерся давно не стиранным кухонным полотенцем, поставил на плиту чайник и направился к телефону.

Домашний номер Гены Барсукова в старой записной книжке был не на странице «б», и не на странице «г», а на странице «с» — секретарь комитета комсомола. Да, именно так, ибо не фамилией, не именем, и не особым талантом известен был в училище студент Барсуков, а своей должностью, весьма опасной для тех, кто не считал ее высокой.

Аристарх набрал номер и вскоре услышал знакомый голос.

— Геся? Это Аристарх, мы встречались сегодня, надеюсь, ты помнишь об этом. Только не бросай трубку, а то я всю ночь буду тебе звонить.

— Да пошел ты, идиот несчастный! — развязным тоном сказал Барсуков, присовокупив еще пару не лестных выражений. — У меня, между прочим, телефон «Панасоник», заблокирую твой номер — и звони хоть неделю, плевать мне на твои звонки, понял?

— Короче. Твой «мерседес» заляпал меня сегодня вечером грязью? — грозно спросил Аристарх, только теперь понимая, что если бы за рулем был Геся, вряд ли он подошел бы сейчас к телефону. Они ведь жили в разных концах города.

— У меня не «мерседес», а «БМВ», — важно сказал Барсуков. — А тебя, значит, грязью заляпали? Ты себе представить не можешь, как я рад!

Аристарх задумался. Стоит ли говорить ему о том, что «мерседес» не просто заляпал его грязью, но и хотел сбить?

— Я тебя хочу предупредить, комсомольский ублюдок, если это твоих рук дело, я просто еще раз набью тебе морду. Но уж на самом деле, не так, как сегодня, — сказал он после секундного замешательства.

— Ты не просто бездарь, — презрительно сказал Барсуков, — но и дурак. Если я пошлю к тебе «мерседес», то он не просто заляпает тебя грязью, а смешает с ней! Кстати, я так и хотел сделать, да умные люди отсоветовали, сказали, не стоит связываться с жалким, несчастным человеком. Но если ты будешь доставать меня своими угрозами — я все-таки поговорю с кем нужно.

Короткие гудки в трубке возвестили о том, что кинодеятель бросил трубку. Аристарх задумался. Геся не знал о том, что водитель «мерседеса» и вправду хотел его сбить, поэтому и грозился смешать его с грязью. Если бы он нанял людей с этой целью, вряд ли стал говорить об этом по телефону.

Выходит, это не Барсуков? Кто же тогда? Или случайный, пьяный водитель решил покуражиться?

Аристарх задумчиво жевал бутерброд с позавчерашней вареной колбасой, запивая жидким чаем, когда на кухню пришла Ирина. Высокая, под стать ему, длинноногая, с тяжелыми прядями русых волос на плечах — она была прекрасна.

— Арик, — сказала она, — ты почему оставил свой грязный плащ в прихожей на полу?

— Извини, ошибся, — с трудом пережевывая черствый хлеб, сказал Аристарх. — Сейчас повешу его в шкаф, рядом с твоей любимой розовой курткой.

— Ой, нет, не надо. Но ты, пожалуйста, придумай что-нибудь, а то вдруг кто-нибудь из друзей в гости заскочит. Про тебя подумают, что напиваешься и падаешь в лужи, а про меня — что я отвратительная жена, не могу мужу плащ почистить.

— Так будь же хорошей женой! — воскликнул Аристарх, прожевав наконец бутерброд. — Постирай мой плащ, и если кто-то придет в гости, я расскажу, какая ты у меня чудная жена.

— А если не придет? Тогда, значит, я зря буду возиться с этим ужасно грязным плащом? Знаешь, Арик, я думаю, сегодня уже никто не придет к нам в гости, — лукаво сказала Ирина.

— Придется мне рассказывать о том, какая ты умная жена, все на десять ходов вперед просчитываешь, — засмеялся Аристарх, обнимая жену.

Ирина кокетливо улыбнулась и села к нему на колени. Она была красивая, горячая, благоухала ароматами заграничных кремов, лосьонов и возбуждала его так сильно, что все тревоги и волнения этого сумбурного дня были в одно мгновение забыты. Сейчас во всем мире не было ничего такого, что могло бы отвлечь Аристарха от этой спокойной, уверенной в себе, ироничной и прекрасной женщины.

— Рассказывай, рассказывай, — улыбнулась она. — А я за это расскажу, какой ты замечательный муж и как сильно я люблю тебя, несмотря на то, что кто-то осмелился забрызгать тебя грязью.

— Я и вправду замечательный, — с гордостью сказал Аристарх. Он решил не вспоминать больше о «мерседесе» — наверное, какой-то обалдевший от безнаказанности «новый русский» решил покуражиться, ну и черт с ним. Есть ведь и другие новости, которыми можно порадовать жену. — Ты даже и не представляешь, какой я замечательный.

Он легонько куснул мочку ее розового уха.

— Ох, как интересно. — Ирина взъерошила его короткие черные волосы. — Ну расскажи, а то я сгораю от любопытства. Может, я, глупая, совсем не за то люблю тебя?

— Может быть. Если, конечно, ты любишь меня за что-то конкретное. Я-то люблю тебя просто так. Ну хорошо, слушай. Я сегодня отхлестал по морде Барсукова за гнусное предложение сниматься в гнусном фильме. Видела бы ты, как он ползал на четвереньках по ковру в своем кабинете!

— Ох, Арик, не нужно было этого делать. Он подлый, этот Барсуков, гнусный, с ним лучше не связываться. Станет говорить про нас гадости на каждом углу, потом ни одного стоящего предложения на съемки не дождешься. — Ирина помолчала, что-то вспоминая, а потом неуверенно предположила. — А может, и нет. Что-нибудь и предложат все-таки…

— Как?! — воскликнул Аристарх. — Ты не рада, что я наказал мерзавца, который осмелился предложить тебе такое?

Ирина пожала плечами.

— Даже не знаю, зачем это нужно было делать, — серьезно сказала она. — Я ведь отказалась, и в мыслях не было работать с этим странным Барсуковым. Если б другой режиссер или продюсер предложил роль, а с Барсуковым… Даже не знаю, зачем он стал говорить со мной об этом, понимал же — я не соглашусь.

— Наверное, знает, что и мне сейчас ничего не предлагают в кино, а в театре зарплата такая, что все время возникают у нас проблемы с наличностью. Вот и решил воспользоваться ситуацией, — предположил Аристарх.

— Но ты все равно молодец, — наконец-то похвалила его Ирина. И, снова перейдя на дурашливый тон, провозгласила: — Ты поступил как настоящий мужчина, мой дорогой Аристарх, за это я тебя сегодня вознагражу по-царски.

— Надеюсь. Я это честно заслужил.

— Ну тогда пошли, завалимся в постель. Немножко телевизор посмотрим, если удастся… — Она смущенно опустила глаза.

— А кто плащ будет стирать?

— Ты думаешь, его все же нужно стирать?

— Я бы выбросил, да жалко. Фамильная реликвия, от прадедушки достался, — пошутил Аристарх. И строго погрозил пальцем: — Но ты не вздумай засыпать до моего прихода!

— А ты, пожалуйста, стирай побыстрее.

— Как в армии, — притворно вздохнул Аристарх. — Только там старшина говорил: «Спи побыстрее, Таранов…»

Светящийся экран телевизора наполнял комнату дрожащим голубоватым светом. Аристарх привстал, опершись на локоть, откинул в сторону одеяло и замер, не в силах оторвать глаз от прекрасного женского тела, распростертого на простыне. Матово-белая кожа, казалось, сама излучала магическое свечение, привораживающее взгляд, а плавная гармония линий могла свести с ума. Почти каждый день Аристарх с жадностью разглядывал это красивое тело, олицетворение гармонии и красоты, и не мог насмотреться, и знал, что долго еще не сможет насытить свой взгляд.

Обессиленная, разгоряченная долгой, упоительной сценой страсти, Ирина лежала, раскинув руки и ноги. Дыхание ее было прерывистым, хрипловатым, длинные ресницы прикрыли голубые глаза, а сухие губы, напротив, были приоткрыты.

Аристарх смотрел, как подрагивают белые купола грудей, как передается это подрагивание плоскому животу, в низу которого живет своей жизнью пушистый островок. Он, словно единственный зеленый кустик на белом пространстве пустыни, с особенной силой притягивает взгляд, держит, не отпускает.

Женщина… Красивая женщина, любимая. Как сладостно было целовать ее умопомрачительное тело, все — от пяток до мочек ушей, как будто прикасаешься пересохшими от жажды губами к холодной, прозрачной влаге источника. И чувствовать, как оно отвечает на ласки и поцелуи: грациозно изгибается, то напрягаясь, то расслабляясь, дрожит от нетерпения, а потом бьется, трепещет, как птица, попавшая в сети, и пронзительные стоны, сопровождающие последние судороги, намного приятнее слышать, чем музыку великого Моцарта. Тишина, которая потом неизменно приходит, — самая прекрасная тишина в мире. А слова и мягкие, нежные прикосновения, возникающие в этой тишине, — просто чудо.

Иногда Аристарху приходило в голову странное сравнение: женское тело — это красивый и сложный, тонкий и нежный музыкальный инструмент, который подарит чарующую мелодию, но лишь тому, кто любит его и умеет играть. Аристарх умел. От первых объятий и поцелуев до тишины, приходящей потом, он долго и самозабвенно трогал нужные струны и клавиши прекрасного инструмента, и мелодия, звучавшая в комнате, наполняла восторгом все его существо.

Но он ни разу не сказал Ирине об этом сравнении. Опасался, вдруг не поймет, обидится. Это ведь для него, мужчины, она кажется в постели прекрасным инструментом. Для нее же все может выглядеть совсем по-другому, она ведь не играет, лишь позволяет играть ему. Правда, сегодня она превзошла все его ожидания, была такой, какой ему втайне хотелось ее видеть, но попросить об этом он не решался.

По-царски отблагодарила за то, что наказал подлеца Барсукова. Аристарх усмехнулся, чувствуя, что готов каждый день отлавливать и наказывать барсуковых, если за это его ждет награда, подобная сегодняшней.

— Холодно же, Арик, укрой меня, — попросила Ирина, открывая глаза.

Аристарх наклонился, нежно коснулся губами соска ее левой груди, потом старательно укрыл свое сокровище одеялом и лег рядом на спину. Ирина прижалась к нему, положила голову на подушку над его плечом.

— Ты тоже красивый, Арик, — горячим шепотом сказала она. — Я тебя тоже люблю.

— Почему «тоже»?

— Ты смотрел на меня так, будто все время повторял, что я красивая девушка и ты очень любишь меня. Ну и я тоже… Или ты совсем о другом думал? А ну признавайся!

— Признаюсь, — сказал Аристарх. — Ты правильно догадалась, именно об этом я и думал, когда смотрел на тебя. Что ты самая прекрасная девушка на свете, и я люблю тебя. Когда ты рядом, как сейчас, жизнь кажется прекрасной. А вообще-то она большей частью пошлая и подлая. И трудная.

— Насчет трудностей ты прав, — сказала Ирина. — По-моему, на нас надвигаются очередные проблемы с наличностью. Между прочим, твое любимое выражение.

— Нравятся мне проблемы с наличностью, — пробурчал Аристарх, досадуя, что она завела об этом разговор. Все настроение испортилось. — Ничего, как-нибудь решим их. Со следующего месяца нам обещают зарплату увеличить. Двадцать пять тысяч будут платить.

— Тоже мне, деньги! — фыркнула Ирина. — Это в марте прошлого, девяносто второго, года на двадцать пять тысяч можно было неплохо жить, а в этом году — ни фига. Нужно или в кино сниматься, или… — Она многозначительно посмотрела на мужа.

— С кино все ясно. Пока. А что значит второе «или»?

— Или найти себе спонсора. Знаешь, на наши спектакли в училище приходят разные люди, есть и богатые бизнесмены.

— Это еще что такое? — удивился Аристарх. — Ты хочешь найти себе богатого любовника? Запомни, Ирка: узнаю — убью! Хватит с меня того фильма, в котором тебя Барсуков снял.

— При чем здесь это, — наморщив лоб, серьезно сказала Ирина. — Просто мне кажется, что многие проблемы можно решить, если найти себе богатого спонсора. Чтоб он любил искусство, театр, помогал молодым дарованиям. Сейчас все так делают.

— Ты хоть представляешь себе, что такое богатый бизнесмен? — возмущенно спросил Аристарх, вспомнив сумасшедший «мерседес» на улице неподалеку от дома. — Да они же все чокнутые извращенцы, да ты вспомни Барсукова!

— Не обязательно. Могут быть и серьезные пожилые люди, влюбленные в искусство, — упрямо сказала Ирина.

— Значит, импотенты, — сердито сказал Аристарх.

— Вот и хорошо, тебе нечего за меня волноваться.

Аристарх с изумлением посмотрел на жену. Она что, всерьез этот разговор затеяла?

— Ирка, импотенты — самые страшные извращенцы, между прочим. Многие маньяки были импотентами. Ну представь себе эдакого пожилого, богатого ценителя искусств! Все время крутится, бабки зарабатывает, а раз в неделю или там в месяц вспоминает, что у него есть жена и надо бы ее удовлетворить. Ночью заползает к ней в кровать, у них же наверняка отдельные кровати, она покорно раздвигает ноги, ждет, он забирается на нее, секунд двадцать сопит, а потом отваливается с чувством великого собственного достоинства. Как же — осчастливил!

— А она ждет продолжения? — понимающе спросила Ирина.

— Она уже ничего не ждет. Но он соображает, что мельчает в ее глазах. И начинает говорить. Примерно так: слышь, мать, нончи я купил двадцать тонн макухи по семнадцать копеек килограмм и продал ее полякам по двадцать центов. Но у нас же невозможно работать, кругом сплошные жулики, вымогатели чертовы! Тому дай, этому, другому, третьему! Нет, невозможно честно работать в этой чертовой стране. Полтыщи долларов туды-суды — и нету. Всего-то и заработал меньше двух тысяч этих проклятых долларов в день. Представляешь? Ну, ничего, мы тебе шубу песцовую справим. Или хочешь на Канары смотаться? Ну давай, решай, а я пойду спать, завтра дел много, тут нам керосин предлагают, мы его уже давно папуасам обещали. Нужно быть в форме…

Аристарх замолчал, внимательно глядя на Ирину. Поняла?

— Ты замечательный актер, Арик, — сказала она, — но этот монолог тебе не удался. Знаешь почему? Тебя злит, что они богатые, а мы бедные, поэтому ты и не любишь их.

— Да за что ж мне любить их? — возмутился Аристарх.

— Любить и не нужно. Достаточно уважать умного, интеллигентного человека, который будет каждый месяц отстегивать, к примеру, сто долларов на развитие советского искусства.

— Советского искусство больше нет.

— Ну, российского, какая разница. Понимаешь, все будут довольны. И сам он, что участвует в творческом процессе. И потом, я бы могла рекламировать его фирму. Нарисовала бы на маечке название какое-нибудь, хоть «Нибельмес», и в ней выступала бы. Спортсмены же так делают и неплохо зарабатывают. Почему же нам нельзя?

— Да потому, что ты ничего не поняла, — огорчился Аристарх. — Я тебе рассказал, как он жену свою не удовлетворил и компенсировал ей это деньгами. Но себя-то он тоже не удовлетворил. Это как-то нужно компенсировать?

— Да может, ему двадцати секунд хватило для полного счастья.

— Нет, Ирка, ошибаешься. Он к жене со своими странностями не полезет, она ведь соратник, надежный тыл, если что — передачи носить будет. Он для своих особенных, тайных желаний найдет на стороне какую-нибудь… скажем, не очень знаменитую, но симпатичную актрису. На тебе сто долларов, еще сто, и вот она — молодая, красивая — уже на крючке. Тут он и даст волю своему буйному воображению: а сюда, а вот куда, потом — и сюда… Не нравится? А ты, милая, постарайся, отрабатывай денежки! Ты актриса, играй так, чтобы я игры не заметил! В зале мужики слюни пускают, глядя на тебя, а я кручу-верчу тебя, как пожелаю, потому как — бизнесмен, сильный человек в этом мире.

Аристарх сделал глубокий вдох и посмотрел на Ирину. Теперь-то поняла, что и думать о каких-то спонсорах — глупое, да и опасное занятие?

— Могу сказать то же самое, что и Лев Толстой об Андрееве: ты, Арик, пугаешь, а мне не страшно.

— Потому что внутренне готова к этим мерзостям, — разозлился Аристарх.

— Ну пожалуйста, перестань, Арик. — Она ласково погладила его по голове. — Ты же прекрасно знаешь, что я люблю тебя, что никого мне, кроме тебя, не нужно.

— Тогда зачем начала этот разговор?

— Чтобы подсказать тебе, что есть возможность забыть о проблемах с наличностью. Вот и все. Если тебе не нравится, я больше не буду об этом говорить.

— Не нравится, — решительно сказал Аристарх, поворачиваясь к ней. — Знаешь, что мне нравится?

— Мне тоже это нравится, — промурлыкала Ирина, запрокидывая голову и опуская ресницы.

5

На девятом этаже красивого бело-голубого дома неподалеку от метро «Юго-Западная», в большой комнате, обставленной элегантной итальянской мебелью, светила причудливая итальянская же лампа, стоящая на журнальном столике. Рядом с нею, утопая в мягчайшем кресле, с мрачным видом сидел Петр Яковлевич Нигилист с рюмкой популярной шведской водки «Абсолют» в руке. Напротив него, в другом кресле, тесно сжимая коленки, сидела красивая брюнетка в коротенькой эластичной юбочке. В руке она тоже держала рюмку с водкой, но, в отличие от хозяина, так и не решилась пригубить крепкий напиток, с надеждой поглядывая на столик, где рядом с лампой и литровой бутылкой «Абсолюта» стояла ваза с апельсинами, конфетами и крекерами.

Квартира была двухкомнатной и выходила бронированной дверью в узкий коридорчик, тоже отделенный бронированной дверью от лестничной площадки. В коридорчик выходила еще одна квартира, однокомнатная, которую занимал Олег Ратковский, всегда готовый в случае необходимости прийти на помощь.

Сейчас Ратковский занимался своей девушкой, он выбрал длинноногую блондинку, а боссу доставил брюнетку по имени Наташа, как тот и просил.

Нигилист выпил водку, поставил рюмку на столик, хмуро посмотрел на девушку.

— Пей, — жестко сказал он. — Закусишь апельсином. Или конфетами, как хочешь.

Девушка согласно кивнула, зажмурила глаза и залпом осушила свою рюмку. Поморщившись, она поспешно схватила апельсин, принялась сдирать толстую кожуру. Нигилист молча наблюдал за ней.

— Вообще-то я водку не пью, — пояснила девушка. — Предпочитаю ликер, ну там, «Амаретто» или «Киви». А водка мне не нравится, очень крепкая.

— Тебя действительно зовут Наташей? — спросил Нигилист.

— Да. Хочешь, паспорт покажу, — девушка потянулась к сумочке, лежащей на коленях.

— Не надо, — взмахнул рукой Нигилист. — И так вижу, что Наташа, да… — Он стиснул зубы, покачал головой.

— Не ваша? — осмелев, с улыбкой продолжила девушка. — Ошибаешься, рыженький. Я твоя, на всю ночь сегодня твоя. А хочешь, останусь с тобой. Ты мне с первого взгляда понравился. И вообще… классно у тебя тут. Мебель такая, обалденная.

— Нормальная мебель, — мрачно сказал Нигилист. — Ты что, никогда не видела такую?

Он специально задал этот вопрос, потому что в душе зародилось сомнение: уж не на улице ли подцепил Ратковский эту девчонку? Если так, то лучше сразу ее выгнать, не то заразить может какой-нибудь гадостью.

— Видела и получше, — девчонка смелела прямо на глазах. — У банкиров была, даже с тремя депутатами Госдумы познакомилась. Да только все они женатые были, понимаешь? У них ведь как это делается? Отправляют жен в круиз по Средиземному морю или вокруг Европы, а сами трахаются, как оглашенные, каждый день с новой, а то сразу двух, трех приводят, групповуху устраивают. Говорят, расслабляются после тяжелой государственной деятельности. А ты, как я посмотрю, холостой еще?

— Как ты догадалась? — спросил Нигилист, тяжелым взглядом вдавливая девчонку в кресло.

Но она уже не боялась мрачного хозяина.

— Когда в квартире постоянно живет женщина, это сразу видно, даже если хозяйка сейчас в круизе. Ну так я правильно сказала или нет? — Наташа налила себе еще рюмку водки, выпила, закусила апельсином и с видом умудренной опытом женщины посмотрела на Нигилиста.

— Правильно.

— Ты — лапочка! И сидит, грустный такой, обиженный на весь мир. Тебя Петей зовут, верно? Петенька, ну чего ты куксишься? — приторным голосом сказала Наташа. — Все будет хорошо, твоя Наташа с тобой, она многое умеет, она поможет тебе забыть все неприятности на бирже и на службе. — Девчонка улыбнулась, довольная, что сказала такую длинную и такую складную речь.

Нигилист еще крепче стиснул зубы, поморщился.

— Ты и вправду многое умеешь? — спросил он.

— Сейчас покажу тебе.

Она поднялась с кресла, подошла к Нигилисту, встала перед ним на колени, с игривой улыбкой заглянула в бесстрастные светлые глаза, потом положила обе ладони на живот Нигилисту, медленно повела их вниз.

— Ой, кто здесь спрятался, — пропела она. — И не хочет показываться, такой стеснительный симпатяга. Не бойся, малыш, твоя Наташа с тобой, она познакомит тебя кое с кем, ты так обрадуешься, что сразу станешь большим и крепким.

Девчонка расстегнула верхний крючок брюк, потом опустила лицо, зубами ухватила замок «молнии», потащила его вниз, расстегивая ширинку.

Нигилист почувствовал ее губы и язык, потянулся, взял со стола бутылку и стал пить прямо из горлышка. Позже, когда девчонка с показным удовольствием причмокивала, он молчал, разглядывая потолок. Впрочем, это длилось недолго. Минуты не прошло, как она подняла счастливое лицо.

— Тебе лучше, Петя? Ты замечательный мужчина. Хочешь, чтобы я в ванную сходила?

Нигилист кивнул. Пока она отсутствовала, он сосредоточенно растирал пальцами виски, не понимая, зачем это делает. Уж не затем, чтобы стать хоть немного трезвей, потому что в следующее мгновение налил себе рюмку водки и выпил.

— Ну как тебе Наташа? — спросила девчонка, вернувшись из ванной. — Это же только начало, мы еще такое с тобой устроим, твой маленький петушок будет трудиться без устали.

— Разденься, — приказал Нигилист.

— Только для тебя! — с радостной улыбкой объявила девчонка. — А если ты включишь какую-нибудь музыку, то увидишь классный стриптиз. В кабаке такое не показывают.

— Включи сама, — Нигилист кивнул на музыкальный центр.

Девчонка уверенно поставила кассету, включила музыку. И, танцуя, стала раздеваться под разудалое пение Филиппа Киркорова. Танцевала она хорошо, грациозно сбрасывая юбчонку, потом блузку, лифчик. Оставшись в ажурных белых трусиках и черных чулках, поддерживаемых черным поясом, она соблазнительно покачивала бедрами прямо перед носом Нигилиста. И вправду, умела это делать отлично. Но Нигилиста ее умение лишь раздражало все больше и больше. Его нос презрительно дергался, казалось, еще немного — и Петр Яковлевич скажет знаменитую рекламную фразу: «А запах!»

А запах был приятным, любой другой вдыхал бы его с наслаждением.

Вот она легко стянула чулки, избавилась от пояса, одним движением сбросила трусики. Нигилист скользнул взглядом по острым грудям, потом мрачно уставился на бритый лобок, над которым торчал короткий столбик волос, будто усы у Гитлера.

Он зажмурил глаза, заскрипел зубами.

— Хватит! — крикнул он. — Все, убирайся отсюда!

Девчонка в изумлении замерла посередине комнаты. Улыбка медленно сползала с ее губ.

— Но почему?..

— Потому, что я не хочу. Ты все поняла? Немедленно одевайся и уходи. Все. Ты не нужна мне больше.

— Но мы ведь договаривались на всю ночь, — робко сказала она.

— Пошла вон! Немедленно!

— А деньги?

— Сколько тебе обещали заплатить?

— Триста долларов…

— Держи свои триста. — Нигилист выдернул из внутреннего кармана пиджака пачку купюр, отсчитал три бумажки, швырнул на журнальный столик.

Девчонка торопливо натянула трусики, юбку, блузку. Чулки, пояс и лифчик запихнула в сумочку. Получив деньги, она совсем по-другому смотрела на Нигилиста. С презрением. А он, опустив голову, молча сидел в кресле. Прижав сумочку к груди, девчонка попятилась к двери, но вдруг остановилась, посмотрела на Нигилиста уже не презрительным, а жалостным взглядом.

— Тебе нужно или вернуть свою Наташу, или обратиться к экстрасенсу, чтобы помог избавиться от нее, — сказала она. — Теперь я понимаю, почему ты понравился мне. Такое в наше время не встретишь.

— Убирайся! — заорал Нигилист, и девчонка, вздрогнув, поспешно исчезла за дверью.

Петр Яковлевич так и остался сидеть в кресле, обхватив руками голову. Он думал о Наташе, о своей Наташе. Она никогда не говорила с ним таким глупым, фальшивым тоном. Приехала из деревни кое-как одетая, не знала, что такое тостер… Он дал ей все, все, о чем только может мечтать современная женщина. И не только в России — где угодно!

Она даже не пыталась притвориться любящей женой, воспринимала свое новое положение, как должное. Она была спокойной и холодной в театре и на приеме, дома, за столом и в постели. Его это устраивало. На приемах он чувствовал на себе завистливые взгляды мужчин, дома уделял ей внимания ровно столько, сколько считал необходимым. Это была именно та жизнь, к которой он стремился.

Но подлая выходка наркомана из Наташиного поселка, который привез в Москву «план», передал его людям Радика, а потом позвонил в милицию, испортила все. И поскольку он, Нигилист, свел наркомана с людьми Радика, ему нужно было выпутываться из этой истории. Радик наотрез отказался от денег за своих арестованных бандитов. Его условием было — вечер с Наташей. Шеваров, к которому Нигилист бросился за поддержкой, и слушать его не захотел. Радик занимался вопросом поставки тюменской нефти концерну «Сингапур», если бы он обиделся, «Сингапуру» грозили бы крупные неприятности, Поэтому Шеваров приказал: делай что хочешь, но чтобы Радик был доволен сотрудничеством с нами. И Нигилист сделал. Он уступил.

Наташа поняла это и вскоре ушла от него. Она не смогла простить предательство. Тогда только он понял, как любит ее, как дорога она ему. Даже такая — холодная, равнодушная. А ведь она может быть и нежной, любящей… Мысли о том, какая она — нежная, любящая, страстная, неистовая, не давали ему покоя ни днем, ни ночью. Особенно ночью… Они были похожи на кошмар, наваждение.

Вернуть Наташу — теперь это стало его главной целью в жизни. Но сначала он уничтожит Радика и Шеварова. Ничто не спасет их, никто! Нигилист не прощает такого отношения к себе.

Наташа… Разве может эта глупая девчонка называться Наташей? Если б знал, что придется выслушивать такую ахинею, такую фальшь, предпочел бы сам себя удовлетворить. Наташа — только одна в мире, никто ее не заменит.

Зазвонил телефон. Нигилист снял трубку.

— Петр Яковлевич, — услышал он подобострастный голос Барсукова. — Все нормально. Я познакомил их, рыбка на крючке.

— А рыбак?

— Степан Петрович был очень доволен. Он прямо-таки сиял от счастья, давно не видел его таким.

— Хорошо, — сказал Нигилист. — Наш договор остается в силе. Деньги получишь дней через десять. Ищи сценарий, собирай актеров. — И положил трубку, несмотря на то, что Барсуков пытался о чем-то еще говорить.

Наташа… Как больно думать о том, что она сейчас с другим мужчиной, позволяет этому другому прикасаться к себе, целовать себя… Как он смеет, подлец?! Не понимает — прикасаться к ней может лишь один человек — Петр Яковлевич Нигилист! Когда поймет, пожалеет, кровавыми слезами будет плакать! Кто бы мог представить, что он способен переживать из-за женщины? И сейчас никому в голову не придет такое.

Наташа… Наташа!

6

Балконную дверь Наташа не заклеивала на зиму, все равно ведь приходилось бегать на балкон: банки, бутылки пустые вынести или продукты оставить на морозе, если небольшой холодильник был полон. И теперь, когда дул сырой, пронизывающий до мозга костей ветер с юга, он легко просачивался в щели, и волны холодного воздуха гуляли по полу. Даже толстое ватное одеяло и байковая ночнушка не спасали от холода.

Ветер с юга… Он-то и доставлял много неприятностей Наташе, потому что окна квартиры выходили на юг. Туда, откуда она приехала в Москву почти год назад. В апреле девяносто второго это случилось, и был тот апрель таким же холодным и сумрачным, как этот март. Но как же счастлива она была той неласковой весной, какой восторг царил в ее душе, наполняя кипучей энергией тело, согревая и в самую отвратительную погоду!

Потому что рядом был Сергей. Потому что она любила его, так любила, что ничего и никого больше не замечала вокруг. И думала только об одном: скорее бы закончился день, скорее бы они закрыли свою коммерческую палатку на Калининском, где работали вместе, скорее бы очутиться в комнате общежития — вдвоем, вместе с Сергеем, Сережкой… Кроме стола, стульев и кровати, ничего в той комнате не было, ничего и не нужно было им — она и Сергей составляли вдвоем целый мир, прекраснее которого Наташа не знала. Жареная картошка была для них изысканным яством, грязная кухня в унылом коридоре с зелеными стенами — верхом современной бытовой техники. А уж сколько радости дарила расшатанная деревянная кровать!

Конечно, приличной женщине, замужней женщине не следовало так часто вспоминать о том, что было в кровати, — так считала Наташа, но ничего не могла поделать с собой, возвращаясь в мыслях к тем сумасшедшим, горячим, сладостным, блаженным ночам, когда они с Сергеем дурачились почти до утра, засыпая на два-три часа, чтобы, проснувшись, с нетерпением ждать наступления вечера.

Разве можно забыть, как Сергей, лежа рядом с нею, рассуждал с притворной важностью: «Этот замечательный профиль, — и показывал пальцем на свое лицо, — говорит: ты не просто самая красивая девчонка в Москве, ты еще и умница, каких поискать надо». А она притворно сердилась, кричала: «Ты опять нахальничаешь! Вот тебе за это, вот!» — и колотила кулачками по его груди. Тогда он нырял под ее руки, обнимал за талию, прижимался щекой к горячему животу и шептал: я больше ничего не хочу, остановись, мгновенье, ты прекрасно! Где же ты, Мефистофель, черт тебя побери, останови это мгновенье, ничего мне больше не нужно… Она уже не колотила его, а ласково перебирала пальцами волнистые каштановые волосы: ох, Сережа, ты, наверное, обманываешь меня, лучше сам, по-хорошему признайся… «Ни за что!» — говорил он.

Как это можно забыть?

Андрей негромко похрапывал, повернувшись к ней спиной. Вечером, после двух рюмок водки, настроение его улучшилось, и, когда они легли в постель, он потянулся к ней. Но, увидев, как напряглась и застыла, стиснув зубы, Наташа, все понял, обиделся, отвернулся и вскоре уснул.

Ей стало жаль Андрея, он хороший человек, добрый, заботливый, умный… Но что же делать, если она так и не смогла по-настоящему полюбить его?..

Холодно было в постели, озноб не давал уснуть. Наташа легко выскользнула из-под одеяла, сунула ноги в тапки и пошла на кухню — налить в грелку горячей воды. Может, с грелкой удастся уснуть?

Открыв кран, она долго ждала, когда стечет остывшая вода, а потом, наполнив грелку, присела на стул, уронила голову на руки и заплакала.

При чем тут злой южный ветер, если все в жизни пошло наперекосяк, если нет радости ни на работе, ни дома? А теперь не только сама мучается затянувшейся неопределенностью, но и другого человека мучает. Он-то в чем виноват? Столько для нее делает, из кожи вон лезет, чтобы ей угодить, на службу устроился, плюется, а ходит, чтобы ей лучше жилось. И ждет за это лишь одного: чтобы она ласково посмотрела на него, чтобы приголубила по-женски, успокоила, мужики, они что дети — им тоже ласки хочется. А она, как ни старается, все не то выходит. Он мужчина умный, опытный, все понимает, все чувствует. И страдает не меньше, чем она.

Что же она такая совсем никудышная, никому радости от нее нет? С Сергеем как хорошо все было, а потом она обиделась, не пошла вместе с ним в палатку, а его в тот день ограбили, столько денег взяли, что хозяева пригрозили убить, если долг не вернет. Он деньги нашел, да у своей бывшей крали, которая за это потребовала, чтобы не виделся он больше с нею, с Наташей. Так и расстались по-глупому…

Она решила, что это предательство, и тут же выскочила замуж за богатого бизнесмена со странной фамилией Нигилист, который настойчиво предлагал ей свою руку. Сердце? Нет, сердце свое он никому не предлагал и не предложит, такой человек, странный, как и его фамилия. Выскочила… А что еще оставалось делать? Из общежития, куда устроил ее Сергей, попросили убраться, там несчастье случилось, поэт Иван Шерстобитов покончил с собой, комиссии, проверки всякие ожидались, а она ведь нелегально там жила. Домой, в Гирей, возвращаться не хотелось, вот и стала она… нигилисткой. А Сергей все-таки женился на своей богатой крале, добилась она своего.

Да хоть бы счастлив был с нею, так чует сердце — нет. Хоть и не виделись они вот уже сколько месяцев, и не ищет он ее, даже позвонить не хочет, мог бы номер телефона у Ирки спросить, а ясно, дальше некуда — плохо ему, бедному. Ой, Серега, Серега… — вспомнилась песня Алены Апиной. Слезы градом покатились из Наташиных глаз.

И первый законный муж, мрачный, никогда не улыбавшийся Петр Яковлевич Нигилист, хорошо к ней относился, но поехали вместе на родину ее, в Гирей, познакомился он там с Валентином Плешаковым, который и подвел его. Да так, что деньгами, хоть и много было денег у Нигилиста, расплатиться не мог. Сама же за это и пострадала. Теперь вот Андрей рядом с нею совсем грустный ходит.

Плакала Наташа, растирая ладонями слезы по лицу, а рядом, на кухонном столе, остывала грелка с горячей водой.

Скрипнула дверь. Наташа подняла голову и увидела Андрея.

— Холодно, — сказал он, придвинул стул, сел рядом, достал сигарету, но закурить не решался. Наташа уткнулась носом ему в плечо и плакала навзрыд.

Андрей ласково обнял ее трясущиеся плечи, провел ладонью по черным, распущенным волосам.

— Ты-то чего хнычешь? — с горькой усмешкой спросил он. — Мне бы надо плакать, а почему-то не могу. Не получается. А у тебя какая беда? Совсем еще юная, красавица, все у тебя впереди, Наташа. Все будет замечательно, я ничуть не сомневаюсь в этом.

— Такая я плохая… — рыдала Наташа. — Всем со мною плохо. Ну почему так получается, Андрюша? И ничего мне уже не хочется, и ничего не видится, ну почему, почему так? Скажи, ты же умный, ты все знаешь. Ну прямо руки опускаются, хоть ложись и помирай!

Андрей засмеялся.

— Что тут смешного, Андрюша? — обиженно спросила Наташа, судорожно обнимая его.

— Все тут смешное, малышка, — ласково сказал Андрей. — То, о чем ты говоришь, — просто Временные трудности. И не трудности даже, а так, шероховатости. Нужно всего ничего: потерпеть. Стиснуть зубы, когда очень уж невмоготу покажется, — именно, покажется, — и потерпеть. Сама не заметишь, как все наладится.

— Я только и делаю, что терплю, — сквозь слезы вымолвила Наташа. — Терплю, терплю — а что толку?

— Ну, в общем-то все мы только и делаем, что терпим и ждем, — рассудительно сказал Андрей. — Потому-то счастливые мгновения и не забываются, хотя они — всего лишь мгновения в долгой человеческой жизни. Относительно долгой. Ты понимаешь меня?

— Не очень, — призналась Наташа, размазывая слезы. — Ты вот, например, меня терпишь, но не очень долго. А до этого что терпел?

— Глупышка… — Андрей поцеловал ее волосы. — Тебя я люблю и наслаждаюсь твоим обществом, даже когда ты хмурая и озабоченная какими-то неведомыми или ведомыми мне проблемами. Это не терпение, а счастье. Знаешь, я все-таки иногда верю, что придет время, и ты полюбишь меня по-настоящему, тогда мне и сам черт не будет страшен. Ради этого стоит не принимать близко к сердцу твои капризы, хотя это порою не так просто. Но ты права, я тоже терплю, зубы стискиваю.

— Если не меня, то что же? — Наташа перестала всхлипывать, заглянула в глаза Андрею. — Или — кого?

— Да многое, — покачал головой Андрей. — Глупость, хамство, невежество. Посмотри, что на книжных лотках творится. Сплошные американские детективы. Правда, они у них неплохие, и фантастика тоже. А вот на бульварные романчики про любовь смотреть тошно. Я тут прочитал по заданию начальства пять таких книжонок и поразился. Они же все одинаковые. Сиамские близнецы, можно, не открывая книгу, пересказать убогое содержание. А еще наше начальство хочет продолжение этих кошмарных мексиканских телесериалов выпускать. Да хоть бы писали их люди, умеющие это делать! А то я прочитал одну рукопись, принес какой-то мальчик, да за такое сочинение в третьем классе двойку поставят! И никому нет дела до настоящей, серьезной литературы. Я о поэзии уж не вспоминаю, вечером говорил тебе о ней. Ну и как тут жить мне, писателю, пусть не знаменитому, но серьезному, о котором немало хороших слов критики говорили? А так — терпеть.

— Но если люди читают простенькие романчики про любовь, значит, им хочется этого? — спросила Наташа. — Ты же не сможешь запретить им читать такие книги?

— Разумеется, нет. Но это знаешь, о чем говорит? Об уровне культуры общества. Падает она, стремительно падает. И это нелегко осознавать, и это приходится терпеть.

— А ты не терпи, а возьми да и напиши свой роман про любовь, такой, чтобы не был похож на другие, — предложила Наташа. Она уже успокоилась, подолом ночнушки вытерла слезы, обнажив длинные, смуглые, стройные ноги.

Андрей замер, не в силах глаз оторвать от чарующего видения. Наташа с любопытством следила за ним и не спешила натягивать подол на коленки. Все же не одни лишь неприятности приносит она тем, кто рядом, но и радости тоже. И это приятно было осознавать.

— Вот про них и напиши, — сказала она.

— О них поэму нужно писать, а я не могу сейчас, такой разброд в душе, беспорядок… — как бы по инерции пробормотал Андрей. Потом взглянул на нее и вдруг преобразился, озорные искры заблестели в глазах. Куда подевался унылый писатель, рассуждающий о падении культуры в стране! — Ничего не нужно писать, Наташа, никуда не нужно убегать от реальности, когда она прекрасна! — воскликнул он. — Есть только одно средство выжить в нынешнем подлом мире!

— Какое? — спросила она.

— Прижаться губами к этой красоте и послать все к чертовой бабушке, — с улыбкой сказал Андрей. Приподнял ночнушку и коснулся горячими, дрожащими губами ее красивой ноги.

Наташа погладила его коротко стриженные волосы и смущенно улыбнулась.

— Пойдем спать, Андрюша?

— Пойдем! — Андрей подхватил ее на руки, крепко поцеловал и понес в комнату.

Наташа засмеялась, размахивая в воздухе ногами. А синяя грелка так и осталась лежать на кухонном столе.

7

Было уже за полночь, но никто из гостей, собравшихся в просторной квартире полковника Вадима Катунина, домой не собирался. Общее мнение было таковым: вечеринка только начинается, самое время немножко побесчинствовать, в смысле — пожить в свое удовольствие, не тяготясь рамками приличий. Благо, места для этого хватало: в одной комнате был накрыт роскошный стол, где теперь, когда, собственно, ужин закончился, стояли бутылки с напитками на любой вкус, блюда с закусками, вазы с фруктами и конфетами. Во второй в полумраке уединялись любители потанцевать, в третьей играли в преферанс, курили так, что дым стоял коромыслом, а в четвертой беседовали о жизни и политике. Впрочем, беседы о политике велись и за столом с едой, и за преферансом, и даже во время танцев.

Сергей Мезенцев, высокий шатен с каштановыми, слегка вьющимися волосами, играл в преферанс, потягивая через соломинку мартини со льдом из высокого фужера. Его жена Лариса, пухлая крашеная блондинка в черных, плотно облегающих пышные бедра легинсах, стояла сзади, положив руки на спинку стула. Ларисе, одной из немногих, не нравилось общее мнение, хотелось домой, но говорить об этом вслух она не решалась, понимая, что Сергей лишь разозлится, услышав ее просьбу. Да и Вадим Катунин, сероглазый тридцатипятилетний полковник, ее непосредственный начальник в фирме, продающей оружие, обидится, если она уйдет раньше других. И не просто обидится, ночь спать не будет, пытаясь понять, что бы это значило, ведь Лариса была дочерью генерала Козлова, руководителя фирмы и покровителя Катунина.

— Не идет масть, — Сергей бросил на стол карты. — Видно, сегодня не мой день.

— День уже давно ничей, — сказал Катунин. — Кончился он, Серега. Зато ночь — вся наша.

— Вот поэтому я решил пойти потанцевать, по-моему, это все же приятнее, чем карабкаться в гору, все выше и выше.

Лариса обняла его, надеясь, что танцевать он пойдет с нею.

— Надо бы пулю дописать, — недовольно сказал краснолицый майор Боря, фамилию его Сергей не запомнил.

— Жена заменит меня на боевом посту, — сказал Сергей. Он поднялся, отодвинул стул, посмотрел на Ларису. — Она умеет находить выход из сложных ситуаций, а у меня не всегда получается.

— Я совсем плохо играю, Сережа, — запротестовала Лариса.

— А ты, Сергей, между прочим, проигрываешь уже около двадцати баксов, — сказал Катунин. — Я бы не рисковал на твоем месте.

Сергей положил руки на плечи Ларисы, заставил ее сесть, подвинул стул к столу.

— Я и не рискую, — усмехнулся он. — Все равно долг будет жена платить. Баксы она зарабатывает, мне «деревянными» дают, и не так много, чтобы на них в преферанс играть. Ну, давай, Лариса, вперед. Мизер не объявляй, пасуй потихоньку, они сами себе курганы воздвигнут.

И, сунув руки в карманы джинсовой куртки, он покинул обитель азарта. В комнате для танцев был выключен свет. Открыв дверь, Сергей увидел Марину, стройную брюнетку, с которой несколько раз уже Танцевал этим вечером. Она сидела на диване, обхватив колени, прикрыв глаза и раскачиваясь в такт его любимой мелодии «Битлов» — «Yesterday». На музыкальном центре зеленые неоновые столбики, казалось, плясали вприсядку.

— Грустишь? — спросил Сергей, присаживаясь рядом.

— Тебя жду, — не открывая глаз, сказала Марина. — Ты ведь обещал, что мы еще потанцуем. Я, правда, не была уверена, что ты придешь, супруга твоя очень сердито смотрела, когда мы танцевали. Если Вадим не заступится, завтра его секретаршу могут вытурить с работы.

— Тогда я напишу возмущенное письмо генералу Козлову и пригрожу ему, что, если в его фирме будут нарушаться права человека, опубликую в «Московских новостях» статью об этом ужасном безобразии. Он испугается и тут же снова примет тебя на работу, и еще моральный ущерб возместит, — сказал Сергей, обнимая ее. — Потанцуем?

— Для чего же еще я, по-твоему, сижу здесь?

— Чтобы танцевать под «Yesterday». Какое совпадение — только я появился и сразу зазвучала любимая мелодия?

— Это не совпадение. Я просто запрограммировала коробку, — Марина кивнула в сторону музыкального центра, — на двадцать повторений одной песни.

— Гениально, — одобрил Сергей.

Он крепко прижимал к себе Марину, так, что упругие соски вдавливались ему в грудь, а горячие бедра сливались с его бедрами. Марина легонько царапала длинными ногтями его спину, губы ее были приоткрыты, глаза смотрели томно и многообещающе.

— Мы не очень спешим? — спросил Сергей.

— Не очень, — улыбнулась Марина. — Скоро придет твоя сердитая жена, и все кончится. Жаль, правда?

— Жаль, — машинально повторил Сергей.

— Ты красивый… Девки наши говорят, изменяешь Ларисе направо и налево, и непременно с черноглазыми брюнетками. Это правда? Или врут, хотят насолить Ларисе? Ее у нас не больно-то жалуют, дочка хозяина, корчит из себя великосветскую даму.

— Ты тоже хочешь ей досадить? — вопросом на вопрос ответил Сергей.

— Знаешь, приятно понаблюдать, как она боится тебя. Видел бы ее в конторе, понимал бы. Но ты и вправду красивый, Сережа. А я самая настоящая черноглазая брюнетка. Ну так почему бы нам не потанцевать? — она встала на цыпочки, потянулась к Сергею губами.

Он наклонился, поцеловал ее. Потом решительно запустил ладони под короткую юбку, крепко сжал упругие ягодицы, обтянутые тонким шелком.

Марина охнула, откинула назад голову.

— Знаешь, что я сейчас сделаю? — хриплым шепотом спросила она.

— Закричишь?

— Нет. Я сейчас… — она снова потянулась к нему губами, прошептала одно лишь короткое слово.

— Отлично, — усмехнулся Сергей. — А я уж было испугался, подумал, сейчас начнешь кричать, звать на помощь.

— Ты плохо меня знаешь, если думаешь, что я не буду кричать.

— Да я тебя совсем не знаю… Познакомимся?

Его правая ладонь скользнула под юбку спереди, протиснулась под тугую резинку трусиков, уверенно накрыла пушистый бугорок, будто созданный для его ладони. Потом пальцы продвинулись еще дальше, в нежную, липкую теплоту.

— Видишь, я уже готова, — выдохнула Марина.

— Я тоже, — пробормотал Сергей.

Он был пьян, но не настолько, чтобы овладеть ею прямо здесь, хотя и очень хотелось. Нужно было срочно найти подходящее место. Различные варианты вспыхивали и гасли в его затуманенной алкоголем голове. Ванная? Туалет? Выйти из квартиры — и в лифте? А может быть, на улицу? В телефонной будке?

Любой вариант годится при удачном стечении обстоятельств, и любой не годится, если не повезет. Он так и не успел ничего придумать. Марина вдруг ахнула, испуганно отодвинулась, одновременно выдергивая его ладонь из своих трусиков. Сергей стоял спиной к двери и поначалу не понял, что ее напугало. Потом заметил, что в комнате стало светлее, медленно обернулся.

В дверном проеме стояла Лариса. Лицо ее даже отсюда, из глубины комнаты, казалось мертвенно-бледным, а глаза — злыми.

— Я проиграла десять долларов, — сдержанно сказала она. — Отыграть все, что ты профунькал, не хватило времени.

— Молодец, — одобрил Сергей. — Теперь пойди выиграй десять долларов и будешь при своих.

— Нет, мы сейчас поедем домой, — решительно сказала Лариса.

Марина присела на диван, искоса поглядывая на сердитую супругу и начальницу и дочку самого большого начальника в фирме, где она работала секретаршей и была довольна своей работой. Но мысли о том, что совершена ошибка, рассыпались при взгляде на Сергея. Нет, Марина не жалела о случившемся.

— Поезжай, — спокойно сказал Сергей. — Ты не пила, машина ждет на стоянке, вот и давай, вперед. А я на такси доберусь.

— У тебя есть деньги на такси? — злобно спросила Лариса.

Сергей нахмурился, скрипнул зубами так, что Марина услышала. Внимательно посмотрел на жену.

— Найдутся, — сказал негромко, но жестко.

— Я никуда без тебя не поеду, — заявила Лариса. — Не могу позволить тебе остаться с какой-то дрянью, которая позволяет тебе лезть под юбку и думает, что об этом никто не знает!

Марина хотела было обидеться и возмутиться, но теперь она видела перед собой не тихую, покорную жену, а высокомерную и властную Ларису, которую привыкла видеть в фирме. Нет, не следовало сейчас возмущаться. Марина молча встала и вышла из комнаты, оставив супругов наедине с их проблемами.

— Ты что себе позволяешь, в конце-то концов?! — с яростью продолжала Лариса. — На меня уже пальцем показывают, как на дурочку! Мало того, что в фирме бабы шепчутся о твоих похождениях, так ты и здесь не можешь успокоиться! Решил выставить меня на посмешище?! Как тебе не стыдно!

— Успокойся, Лариса, ты сама себя выставляешь на посмешище, ну сама посуди, станет ли прилично воспитанная дама устраивать мужу истерику в гостях? — с издевкой сказал Сергей. — Поезжай домой, отдохни, тебе завтра вставать рано.

— А я сказала — поехали вместе! И не надейся, я теперь ни на шаг от тебя не отойду! Пусть думают, что глупая, невоспитанная, я тебя за рукав буду держать! — закричала Лариса.

— А в чем, собственно, дело? Мы тут спокойно танцевали с приятной девушкой, почему ты так расходилась? Можешь и ты с кем-нибудь потанцевать, можешь даже кое-что позволить ему, я не возражаю. Знаешь, ученые говорят, таким образом снимается стресс. Сними немножко, полегчает, — усмехнулся Сергей. И, неожиданно сощурившись, жестко добавил. — А если будешь меня доставать, наживешь себе головную боль. Надолго. Ты ведь знаешь, я не люблю, когда мне приказывают.

— Ты ведешь себя, как последний подонок! — Лариса с ненавистью смотрела на мужа. — Ты все время пытаешься меня оскорбить! Не только пытаешься, но и оскорбляешь! Долго мне еще терпеть эти выходки?

— О чем ты, не понимаю, — равнодушно пожал плечами Сергей.

— О том, что уже пол-Москвы знает! Ты все время думаешь о своей гнусной лимитчице, даже во сне разговариваешь с ней! И бегаешь по бабам, у которых черные волосы. Я знаю, что обо мне болтают: я, светлая, надоела, и тебя потянуло на темненьких. Но я знаю и настоящую причину твоего подлого поведения! Ты не можешь забыть ту деревенскую сволочь, вот в чем дело!

— Она не сволочь, — жестко сказал Сергей. — Пожалуйста, выбирай выражения, дорогая. И вообще, пора бы прекратить этот концерт по заявкам. Остановись.

Но Ларису уже трудно было остановить. Все, что накипело в душе за полгода совместной жизни, выплеснула она наружу.

— Она сволочь, шлюха трамвайная, лимитчица, сука! И ты напрасно думаешь о ней — ее нет здесь, нет, нет! И никогда не будет, понял?!

— Тебе от этого спокойней стало? Тогда прекращай истерику.

— Это не истерика!

— Тогда прекращай не истерику.

— Чтоб она сдохла, подлая тварь! — Лариса закрыла лицо руками и с рыданием бросилась на диван, где сидела ее соперница.

Сергей, наморщив лоб и сунув руки в карманы куртки, стоял посередине комнаты, лениво поглядывая на плачущую жену. Ни злости, ни жалости не было в его глазах.

В дверь заглянул встревоженный Катунин.

— Что случилось? Почему Лариса плачет?

— Ничего страшного, — сказал Сергей. Достал сигарету, закурил и, видя, что хозяин не уходит, добавил: — Женское недомогание, знаешь, это бывает.

— Знаю, — поспешно кивнул полковник.

— И в этот период они обостренно воспринимают всякие мелочи, капризничают. А еще она выпила сегодня много, вот и расстроилась из-за пустяка.

— А мне показалось, она ничего не пила, машину собиралась вести, — удивленно сказал Катунин.

— Ты просто не видел, а я-то ее хорошо знаю. Такие вот дела, — подвел Сергей итог разговору. — Не женись, полковник, на генеральских дочках, вон они какие. Шучу. Ты извини, Вадим, покидаем мы тебя. Я бы еще остался, но ты же и сам видишь: труба зовет. — Он помолчал и добавил: — Иерихонская.

— Тебе помочь довести ее до машины?

— Нет, спасибо, Вадим. Еще раз извини, что так получилось. — Когда полковник ушел, Сергей подошел к Ларисе, похлопал ее по плечу. — Вставай, дорогая. Случилось то, о чем ты весь вечер мечтала: мы едем домой.

— Сережа! — Лариса вскочила, судорожно обняла мужа, чуть с ног его не свалила. — Ну почему ты таким нехорошим бываешь? Что я тебе плохого сделала?

— Только хорошее, только хорошее. Просто пить меньше надо, тогда и не будет чертовщина мерещиться, — сказал пьяный Сергей совершенно трезвой Ларисе, подталкивая ее к двери.

8

Утро казалось таким отвратительным, что не хотелось открывать глаза. Сергей и не открывал их, лежал, притворяясь спящим, и понемногу вспоминал события вчерашней… нет, уже сегодняшней ночи. Он пил, танцевал с симпатичной черноглазой девушкой, Марина ее, кажется, зовут. Потом играл в преферанс, потом снова танцевал с Мариной, не только танцевал, было там и еще что-то… Было, было. На этом приятные воспоминания заканчивались. Пришла Лариса и устроила скандал, настоящую истерику закатила. И конечно же, вспомнила Наташу, как всегда, принялась поливать ее грязью… Отвратительная сцена.

А девчонка была ничего, симпатичная. Стройная, черноглазая, а какой страстной оказалась! Жаль, что ничего не получилось, нужно будет узнать ее телефон, позвонить. Да, вот что интересно, оказывается, у них в фирме знают о его любовных похождениях, мало того — и Лариса об этом знает! Интересно, откуда? Генерал Козлов слежку организовал, что ли? Он-то сам, Сергей, к этой фирме никакого отношения не имеет. Ну, бывал там несколько раз, ну познакомился… То-то и оно! Ох, женщины, не умеют держать язык за зубами.

Нет, совсем не хотелось открывать глаза. Лариса уже встала, как только увидит, что он проснулся, опять начнутся упреки, истерика, слезы. Кошмар! Как бы пролежать с закрытыми глазами до тех пор, пока она не уедет в свою фирму?

Надо же, как Лариса ненавидит Наташу! Все понимает, знает кошка, чье мясо съела. Или не кошка, а собака? Да это и неважно, главное, знает.

И знает еще что-то. Как ни пытался он понять, что же случилось прошлой холодной весной, что разлучило его с Наташей — не мог. Но в том, что к этому как-то причастна Лариса, не сомневался. Другое дело — как?

Это ведь Лариса подкараулила их в подземном переходе, бросилась на шею и стала болтать, что многих его временных подружек она терпела, потерпит и эту. Наташа, пугливая и нежная Наташа, услышав такие слова, обиделась и убежала. И вечером не впустила его в свою комнату в общежитии, где им было так хорошо вдвоем.

Это случилось из-за Ларисы.

Он переночевал у приятеля, они много выпили, а утром один пошел на работу. Последние дни они с Наташей, его сменщицей, работали вдвоем, невозможно было расстаться даже на несколько часов. А тут он пошел в свою коммерческую палатку один, потому что Наташа обиделась. И его ограбили, кучу денег унесли. А он же, как проснулся, пиво пил, опохмелялся. Понятно дело — виноват. И сразу приговор: или в течение недели деньги вернешь, или… Словом, пеняй на себя, у хозяев руки длинные.

И это тоже случилось из-за Ларисы. Если б не она, Наташа была бы с ним, он был бы трезв, да и грабители вряд ли сунулись бы в палатку, где сидят два продавца. А потом выяснилось, что деньги взять негде. И жизнь его стала такой хрупкой штукой: одно неосторожное движение — и нет ее. Тогда-то и появилась Лариса. С деньгами и с условием: чтобы он целый год и близко не подходил к Наташе. И он согласился.

И в этом она виновата. Хотя как виновата? Ее можно понять, хотела прибрать его к рукам, вот и прибрала. А в переходе она могла случайно встретить его и Наташу, случайно сказать то, что в общем-то было правдой, — у него действительно было немало знакомых среди прекрасного пола. И уж точно не она организовала самоубийство какого-то неврастеника, из-за чего Наташу попросили выехать из общежития, и не она подсунула бизнесмена хренова с предложением Наташе. Как раз в это время…

Вроде бы так, но сердцем он чувствовал, что Лариса приложила свою руку, чтобы разлучить его с Наташей. И разлучила. А потом каких только гадостей не говорила о ней! И по всяким приемам разъезжает, и мужу изменяет с бандитами, и, когда бизнесмен ее, продажную и гнусную, выгнал, Наташа стала работать проституткой, а потом совсем опустилась и уехала в свой Гирей.

Он пытался не верить ей, но… Ведь и вправду вышла замуж за бизнесмена, почему ж не бывать на приемах, в театрах? Это ж вроде как приложение к такому мужу, светская жизнь. А потом… Всякое могло случиться. Она ведь здесь одна осталась, никто не поможет, никто не защитит девчонку. Да, всякое… И винить ее в этом у него нет права.

А самое главное — она ведь ни разу не позвонила, даже не спросила, как он живет, о чем думает. Ведь знала же телефон. Ну а сам он, конечно же, не искал встречи с нею. Зачем? Что он ей вместо «мерседеса» и несметного количества шуб предложит? Свою любовь? Нужна ли ей любовь?

И опять сердце подсказывало, что он ошибается, Наташа не такая, чтобы могла променять любовь на богатство, не богатство искала она в замужестве, а просто выхода другого не было. Но гордость так и не позволила Сергею искать Наташу.

Он женился на Ларисе, знает, что Наташа уехала из Москвы, вроде бы мог успокоиться, жить себе без всяких волнений, да вот не получается. И хотя бы уважать Ларису — тоже не получается. Все же она виновата в том, что он потерял свою любимую, пусть не прямо, косвенно. И простить это — выше его сил. Поэтому и поступает так, как вчера. Специально, чтобы позлить ее, заставить уйти. Лучше б ей держаться подальше от него.

Сергей услышал легкие шаги в комнате и сжал кулаки под одеялом. Она еще не ушла на службу! Сейчас опять начнется… Не то чтобы он боялся Ларису, просто на душе было так мерзко, что ее нервозность могла стать последней каплей, переполняющей чашу его терпения.

— Сереженька, милый мой, вставай, уже утро наступило, пора тебе в редакцию собираться, — пропел над ухом сладкий голос.

Сергею показалось, что она спятила. Он открыл наконец глаза и с изумлением увидел перед собой жену с подносом, на котором дымилась чашка кофе. Точно, спятила. А может, решила выплеснуть на него кипяток?

— Твой кофе, — с улыбкой сказала Лариса, протягивая ему поднос. — Просыпайся же скорее, соня.

Сергей с недоверием взял поднос и, лишь когда чашка оказалась в его руках, успокоился, внимательно посмотрел на жену, все еще не понимая, что это с нею происходит. Улыбающаяся, в полупрозрачном пеньюаре, она выглядела очень соблазнительно. Ведь могла, очень даже могла быть счастлива с другим мужчиной, он бы на руках ее носил. Да и сам тоже мог бы наслаждаться такой женщиной рядом. Если б не Наташа… Эх, Наташка, Наташка, что же ты наделала? Разве не знала, что сравнивать тебя можно лишь с идеалом, который в мечтах живет, а забыть невозможно…

— Спасибо, Лариса. Даже не верится… Мне показалось, ты вчера обиделась, что-то нехорошее заподозрила. Нет?

— Да, — улыбка на лице Ларисы стала еще шире. — Страшно обиделась, стала подозревать во всех смертных грехах. Но потом поняла, что была несправедлива к тебе.

— Неужели? — не поверил Сергей. — Выходит, я и вправду не совершал всех смертных грехов?

— Ты такой смешной был потом, все пытался убедить меня, что я пьяна, даже хотел машину вести сам.

— Это я зря хотел, — согласился Сергей. — А дальше?

— Ты пытался петь песни, но все время забывал слова. Мы вернулись поздно, твои родители уже спали. А вот потом… — Она прикрыла глаза, медленно облизнула пухлые губы. — Ты был таким лапочкой, таким страстным, яростным, неутомимым, что я поняла: все мои подозрения — женские глупости. Ты любишь только меня, хочешь только меня одну. Все остальное чепуха.

— Да? — Сергей озадаченно почесал затылок. — Оказывается, в человеке такие тайные возможности скрываются, о которых он и не подозревает.

— Вот и я о том же подумала. Ну что, ты будешь вставать или хочешь, чтобы я к тебе забралась и мы продолжили?

— Я бы с удовольствием, но надо вставать, — поспешно сказал Сергей. — На службу опаздываю.

Когда Лариса вышла из подъезда, довольная улыбка играла на ее губах. Думала: вот и подобрала она ключ к своему красивому, но несерьезному супругу. Оказывается, не нужно ревновать, закатывать истерики, придумывать наказания, обижаться, не разговаривать по три дня. Проще всего не замечать его выкрутасов, делать вид, будто все хорошо, все нормально. Самой знать твердо и всегда это подчеркивать: он любит только ее, он хочет только ее. Немного времени пройдет, и он в это поверит. Вон, как удивился сегодня, о тайных возможностях человека заговорил.

А эти тайные возможности — невероятная любовь к ней, о которой он и не подозревает. Вот так, Сереженька.

Ну конечно, нужно придерживать его, откуда-то вовремя уводить, куда-то вовремя не пустить и не просто запрещать, а с умом, незаметно, придумывать что-то более интересное, чем то, на что он настроился. О, это будет сложная игра. Но и интересная. А самое главное — необходимая.

И никуда он не денется! И никаких деревенских наташ, никаких смазливеньких марин! Любящая, заботливая и любимая жена Лариса — вот солнце, вокруг которого будет вращаться эта красивая, сумасбродная планета.

Придется и потерпеть, как сегодня ночью, когда она, закусив губу, мерзла под одеялом, а он храпел, отвернувшись к стенке, когда в порыве внезапно нахлынувшей страсти пыталась растормошить его и руками, и губами, и всем своим телом, а он лишь мычал что-то несуразное и все дальше отодвигался к стене, пока не приклеился к ней так, что не отодрать было. Тогда она, глотая слезы, пыталась удовлетворить себя своими же руками, но лишь еще больше разжигала страсть. Страсть и ярость родили в душе дикую, животную ненависть к лежащему рядом мужчине, убила бы его! Но потом, успокоившись, она поняла, что нужно делать.

Мужчины на улице с интересом поглядывали на пухлую блондинку в короткой дубленке, черных легинсах и черных ботинках с меховой оторочкой. Лариса усмехнулась. Наверное, думают: аппетитная штучка, вот бы познакомиться поближе… Она и сама знает, что аппетитная, только знакомиться ни с кем не желает. Было дело, пробовала отомстить Сергею, изменив ему. Тогда они еще не были женаты. Но потом так противно было на душе, что раз и навсегда решила для себя: это не способ. А если и способ, то из разряда тех, про которые говорят: «Назло кондуктору куплю билет и не поеду».

Не дойдя трех метров до красной «девятки», свадебного подарка генерала Козлова, Лариса нажала кнопку дистанционного управления охранной сигнализацией. Машина как будто завопила: «Ой, ой, ой, не делай мне больно».

У Сергея тоже были водительские права, но он предпочитал ездить общественным транспортом, предоставив машину в полное распоряжение жены. В этом была и своя выгода: если они ехали в гости, на обратном пути за рулем сидела Лариса. Поэтому она в гостях строго придерживалась «сухого закона», а Сергей пил, сколько хотел. Если же она просила его поменяться ролями хоть на один вечер, Сергей неизменно отвечал: «Любишь кататься — люби и саночки возить».

Фирма, где работала Лариса, занимала три этажа в огромном сером доме на Мясницкой, неподалеку от здания Министерства обороны, которое и являлось учредителем мало кому известной фирмы.

Дождь кончился, но влажный, скользкий асфальт и плотные ряды транспорта в центре Москвы не позволяли расслабиться. Лариса напряженно следила за дорогой, поэтому не сразу услышала какое-то движение позади себя. А когда взглянула в зеркальце, чуть не обмерла от страха, дернула руль влево, потом вправо, потом, не обращая внимания на возмущенные сигналы других водителей, свернула к обочине и остановила машину.

На заднем сиденье, ухмыляясь, сидел Валет. Этого невысокого, смуглого парня с наглыми, цепкими глазами побаивались многие московские коммерсанты. Не так давно он вместе с Ларисой работал в коммерческой торгово-закупочной конторе, но после того как хозяин обанкротился, пути их разошлись. Не только работа, но и кое-что еще связывало их, однако об этом Лариса не хотела вспоминать. Кошмарный сон, да и только!

— Ты как здесь оказался? — растерянно спросила Лариса, поворачиваясь к нему. — Машина была… была на сигнализации…

— Еще не придумали такую сигнализацию, чтобы Валету отказала, — усмехнулся незваный пассажир.

— Если машину украдут, теперь я знаю, кто это сделает, — сказала Лариса, приходя в себя. — Что тебе нужно?

— С этой сигнализацией многие уже подружились. — Валет развалился на заднем сиденье, как у себя дома. — Но ты не переживай, машину не тронут, это я тебе обещаю.

— Да?! — Лариса разозлилась, с негодованием посмотрела на Валета. — Для этого ты и залез в машину? Чтобы пообещать ее сохранность?! А ну, вылезай! И немедленно, расселся тут! Я вполне серьезно, уходи, Валет, некогда мне с тобой разговаривать.

— Ну и поезжай потихоньку, по дороге и побазарим, прикинем, что к чему. Есть у меня к тебе разговор.

— Вылезай немедленно! — закричала Лариса. — А не то я сейчас милицию позову. Ну?!

— Ты хоть бы спросила, о чем разговор, — вкрадчиво начал Валет, но, увидев ее злые глаза, недобро усмехнулся. — Нервишки пошаливают, раздухарилась… А было дело, по-другому со мной говорила, сама приходила, сама предлагала, бери что хочешь и как хочешь. Забыла?

— У тебя три минуты, — с тихой яростью сказала Лариса, догадываясь, о чем пойдет речь.

— Уложимся. Ты, конечно, извини, что я тут не такой уж джентльмен, сама понимаешь, трудно, когда на тебя орут. Ну ладно. Дело вот какое, Лариса. — Он нахмурился, принуждая себя высказать задуманное. — Короче, давай как-нибудь встретимся у меня еще разок?

— Это все, что ты хотел мне сказать? — презрительно сощурилась Лариса.

— Почти все, — кивнул Валет, не обращая внимания на столь холодное отношение. — Понимаешь, я тут полгода с другими делами крутился, после того как прежний наш босс пролетел с финансами, в общем, все нормально было. А тут весна подскочила, сплошные ломки начались, все время тебя вспоминаю. Прикинь: лягу на кровать и сразу прямо-таки вижу, как мы там с тобой очень даже хорошо время проводили. Вроде как сама кровать помнит тебя. Я так думаю, тебе тоже приятно было.

— Ужасно. — Лариса даже передернулась от отвращения, вспоминая грязную, пропахшую мужским потом комнату в доме на Дорогомиловской.

— Но ты же сама приходила, — настойчиво сказал Валет. — И все, о чем просила, было исполнено точно и в срок.

— За это ты деньги получил.

— Деньги само собой. За одни только деньги ты ни хрена не найдешь фраеров, которые грабанут любого, на кого пальцем покажешь, и потом будут молчать. За «потом» еще больше нужно платить, такие дела. А я — никому ничего. Могила. Даже не мешал тебе прибалдеть от семейной жизни с Серегой, которого по твоей просьбе так классно в палатке на Калининском обработали, до сих пор никто ничего не пронюхал. Никаких неприятностей. Потому что я к тебе — с полным уважением за все хорошее. Только давно это было, надо бы освежить в памяти.

— Ты же минуту назад сказал, что все помнишь! Вот и вспоминай, как повезло тебе когда-то. А для освежения найди какую-нибудь проститутку.

— А ты простячка, честная давалка, да? Когда нужно будущего мужа на счетчик поставить, когда нужно телку деревенскую, на которую он запал, припугнуть, да и самому намекнуть: Лариса дает бабки с хозяевами рассчитаться, у вас уговор. Нарушишь его, у твоей телки будут неприятности. Москва город большой, загадочный, тут все может случиться. Когда тебе все это нужно, ты приходишь ко мне, раздеваешься и делаешь все, что надо. Классно у тебя это получается. А потом и знать меня не желаешь, так?

— Да, я приходила, мы договорились о совместных действиях, которые… которые считала необходимыми! — зло сказала Лариса. — И я сполна расплатилась, выполнила все твои мерзкие требования… Потом три часа блевала за домом. — Она с таким неподдельным отвращением посмотрела на Валета, что он в ярости скрипнул зубами. — Вот и все. Мы в расчете. И не вздумай мне угрожать, что машину угонишь или расскажешь кому про ограбление Сергея, будто я его заказывала или что-то в этом роде! Я тебя, Валет, хорошо знаю. Доказать, что я заказывала ограбление, невозможно. А вот доказать, что ты его организовал — запросто. Нужно только взять твоих помощников. Так что, вали из машины и постарайся больше не подходить ко мне ближе, чем на километр.

— Ну ты даешь, телка! — Валет изо всех сил сдерживал себя. — Я ж не собираюсь тебя закладывать. И не надо целку из себя строить, хорошо тебе было со мной, я что, в бабах не разбираюсь? Если б я эту Наташу, которую ты припугнуть просила, трахнул, так ей было бы плохо, это дело ясное. А ты вопила от удовольствия, на всех этажах было слышно. Ну так чё ломаешься? Давай повторим это удовольствие, приходи ко мне сегодня вечерком, джин с тоником, который ты любишь, будет.

— Ты что, совсем свихнулся, хам?! — У Ларисы задергалось от напряжения правое веко. — Как ты смеешь предлагать мне такое? У меня есть муж, он мне нравится и меня любит. И я не собираюсь ему изменять в какой-то грязной конуре с немытым бандитом. Ты сам уберешься или милицию позвать?

Валет резко выбросил вперед руки, цепкими пальцами прижал Ларису к спинке сиденья.

— Про какого мужа ты мне толкуешь? Про Серого? Так ты ж ему потом, когда от телки деревенской отвадила, про любовь пела, а ко мне приходила трахаться. Или я что-то путаю? Что сейчас мешает? Сознательной стала? Перевоспиталась? Не можешь просто так прийти — я заплачу. Не как проститутке, деньгами, а какой-нибудь услугой, рано или поздно я тебе все равно понадоблюсь. Сама придешь, только цена будет совсем другой. Ну?

— Пошел вон! Чтобы я с таким мерзавцем!.. Немедленно отпусти меня и вообще не смей прикасаться, дрянь!

— Ну, смотри сама, — с угрозой сказал Валет, нехотя опуская руки. — Если ты такая важная стала, с мужем балдеешь, а про меня и думать не желаешь, я ведь запросто могу все это разрушить. Смекаешь, о чем речь? Никаких ментов, никаких блатных разборок — семейная трагедия. Она его любит, а он ее — нет.

— На что ты намекаешь?

Валет нехотя вылез из машины, наклонился к переднему левому окошку:

— Сегодня вечерком заглянешь? Джин с тоником я приготовлю, ну а ты все остальное, что всегда носишь с собой. Лады?

— Сволочь ты! — не выдержала Лариса, хотя и намеревалась еще поговорить, постараться убедить его отвязаться по-хорошему. Но слишком велика была ненависть, чтобы спокойно разговаривать с этим подонком. — Попробуй только сделать какую-нибудь гадость, всю жизнь потом жалеть будешь, ублюдок!

— Все понял, — сказал Валет.

Губы его растянулись в ухмылке, а глаза смотрели так, будто пытались прожечь две дырки в Ларисе. Потом он неторопливо поднял воротник короткой кожаной куртки, сунул руки в карманы и вразвалку пошел прочь.

А Лариса еще долго сидела без движения в машине, приходила в себя.

9

Наташа с раздражением посмотрела на телефон. Кто бы это мог быть? Андрей уже ушел на службу, она выходила из дома позже, «Тачанка» хоть и пыталась быть «Таганкой», но располагалась не так далеко по московским понятиям — у метро «Октябрьское поле». Один перегон от «Полежаевской». Выходила позже, но все равно должна быть уже в пути, Ирка знает об этом. Не брать трубку, что ли?

А вдруг это мать решила позвонить из Кропоткина? В Гирее междугороднего телефона не было, поэтому Клавдия Ивановна всякий раз, когда приезжала в Кропоткин на базар, звонила дочери в Москву. Но это случалось обычно по воскресеньям.

Телефон звонил, не переставая. Наташа как была в расстегнутых сапогах, так и направилась к журнальному столику, на котором верещал аппарат.

— Да! — крикнула она в трубку. — Я слушаю вас.

И — услышала.

— Наташа, — сказал низкий голос с заметным акцентом. — Это Радик, может, помнишь такого?

У Наташи задрожали коленки, и она медленно опустилась в кресло. Еще бы не помнить! Огромный, гориллоподобный нерусский с выпученными глазами и дурным запахом изо рта, неожиданный отъезд мужа, Нигилиста, в «Шереметьево», какие-то сложности возникли на таможне со срочным грузом… Да никаких сложностей не было, и груза не было, Нигилист специально оставил ее наедине со страшилищем. Она и Радик в спальне… Разодранная кофточка, грубые руки на груди, попытки стащить с нее джинсы… И жуткое отчаяние, потому что вырваться из его лап было так же невозможно, как невозможно остановить мчащийся «КамАЗ»… Потом — хлесткая пощечина, от которой потемнело в глазах и во рту появился привкус крови…

Но выход все-таки был, и она нашла его. Сказала, что будет податливой, ласковой, только стесняется, пусть он отвернется, она сама разденется. Он поверил. Рядом с ней не было ничего такого, чем можно было оглушить верзилу. Да и вряд ли она смогла бы это сделать. Зато в ящике трюмо лежал пистолет, который подарил ей Нигилист, опасаясь, что жену такого важного бизнесмена могут похитить. Он-то и спас Наташу.

Разве такое забудешь? Этот страшный человек снова нашел ее, знает, где она живет, ее номер телефона… Ох, Господи, что же делать?! Как отвязаться от этого проклятого насильника? Андрей?.. Что он может сделать с бандитом?

— Наташа, ты что, не узнала меня? — прогудел Радик. — Я вел себя очень плохо, я был дурак, но теперь не надо меня бояться.

— Что… что тебе нужно? — дрожащим голосом спросила Наташа.

— Ты нужна, — прямо заявил Радик. — Но не думай, что я опять буду скотиной, пальцем к тебе не притронусь, клянусь. Ты очень хороший человек, слово свое держишь. Мужики не все умеют, а ты, такая красивая женщина, умеешь, никто не узнал, что ничего там не было, даже Петр Яковлевич думает, что я тебя… что мы… Если б ты сказала ему правду, опозорила меня, он бы всю жизнь на руках тебя носил и смеялся бы надо мной. Но ты не сказала.

Тем страшным вечером безумный взгляд Наташи и пистолет в ее руке принудили Радика сказать, что он поступил, как скотина, пытался изнасиловать ее, но ничего не получилось и поклясться никогда больше не причинять ей зла. А она записала это на магнитофонную кассету. И пообещала никому не говорить о ней, если Радик сдержит свое слово. Конечно, она могла бы прокрутить ее Нигилисту, пусть знает, что бандит не овладел ею, но зачем? Он ведь специально оставил ее в квартире с Радиком, вот пусть и мучается, и не возражает против развода. К тому времени жизнь с Петром Яковлевичем стала совсем невыносимой.

— А ты поклялся, что не станешь больше приставать ко мне, — напомнила Наташа, понемногу успокаиваясь.

— Клятва — святое дело, — заверил ее Радик. — Ты мне — сестра. Кто обидит, скажи, будет с Радиком иметь дело.

— Что же тебе нужно? — Наташа глубоко вздохнула. Кажется, ничего страшного, даже интересно, почему он звонит ей. — Говори быстрее, я на работу опаздываю.

— А, работа! Слушай, какая работа? Подождет, куда денется?

— Так что же?

— Наташа, я теперь тоже большим начальником стал, понимаешь. Генеральный директор «Сингапур +», такая новая фирма. Торговля, понимаешь, очень важное дело. Надо директора нового магазина.

— Чтобы продавать китайские кроссовки и гнилые колготки? — усмехнулась Наташа.

— Нет, что ты! Все будет самое настоящее, фирменное. Лучшие страны, какие хочешь — все будут с нами работать, товар свой давать. Самый лучший.

— Ну и что?

— Директор нужен, я же тебе говорю, Наташа. Оклад пока будет пятьсот долларов и процент от прибыли. Магазин в хорошем месте, на Сретенке.

— А я-то здесь при чем? — не понимала Наташа.

— И машина, шофер будет привозить домой, и на работу, и куда надо — везде привезет. Потому и звоню тебе.

— Я должна порадоваться за тебя или что? Объясни толком.

— Наташа, все время объясняю, почему не понимаешь? Иди, будешь директором. Все уже говорил, если еще что хочешь — скажи сама.

— Я — директором?! — изумилась Наташа. — Ты шутишь? Или решил поиздеваться надо мной?

— Зачем поиздеваться! — возмутился Радик. — Серьезно говорю.

— Серьезно? Да ты где-нибудь видел директора, которому всего двадцать лет и у которого нет высшего образования?

— Сколько хочешь видел. Банками руководят в двадцать лет, крупными компаниями — без высшего образования, даже с самым низшим бывает. Партией, страной руководили вообще без образования, а Гайдар полком командовал — даже моложе тебя был. Не этот Гайдар, у которого морда в телевизор не помещается, а тот, настоящий, понимаешь? Сколько еще можно уговаривать? Иди, Наташа, директором.

Наташа задумалась. Пятьсот долларов, машина с шофером — с ума можно сойти! Сейчас она получала около семидесяти пяти, и это считалось неплохо. Да Андрей около ста, если считать по курсу. И ничего, жить можно было. А пятьсот? Да еще проценты от прибыли? Что-то здесь не так.

— Нет, — сказала она, качая головой. — Спасибо за предложение, но я не смогу. Опыта нет, и не специалист я.

— Зачем «спасибо», зачем «специалист»?! — рассердился Радик. Именно рассердился, а не рассвирепел, как в тот ужасный вечер, и поэтому сейчас Наташа не боялась его. — Слушай, я знаю, где ты работаешь, чем занимаешься. Звонил твоим начальникам, разговаривал с ними. Сказали — хорошо работаешь, только все время свой нос суешь, куда не надо. Товар тебе не нравится, а где они другой возьмут? Какой есть, таким и торгуют. Потом, какой товар, где продавать, как продавать — все хочешь по-своему делать.

— Уже не хочу, — сказала Наташа. — Все равно никакого толку от этого нет, одна нервотрепка.

— Ну вот, — констатировал Радик. — Иди директором, будешь все по-своему делать. Везде свой нос можешь совать, решать, как надо правильно. Не нужно быть специалистом, понимаешь? У тебя товаровед есть, бухгалтер есть, продавцы есть, надо дизайнер — будет, надо строитель — будет. Я есть! Приди, скажи: хорошая идея в голову пришла, если будем делать — прибыль будет. Расскажи, а лучше посчитай. Если так — иди, делай свою идею, что надо — я дам. Что думаешь, Наташа? Сколько можно уговаривать?

Наташа зажмурила глаза, пытаясь представить себя важным директором большого магазина, и не смогла. Более того, где-то в глубине души зашевелились подозрения: чего это он такой добрый? Небось рядом куча женщин, которые более внимательны к нему, чем когда-то Наташа, может, и настоящие специалисты по торговле есть… Да за такие деньги, на таких условиях академики-экономисты согласятся работать. А он ей, неопытной девчонке, предлагает. Что-то здесь не так.

— Ты скажи мне, Радик, только честно: почему ты именно мне позвонил и предложил эту работу? — прямо спросила Наташа.

— Много причин. Я виноват перед тобой, нехорошо поступил — раз. Ты не стала позорить меня, кричать везде: я смелая, а Радик Назимов не мужчина вообще, трус. Тебе даже кричать не надо было, только показать запись Петру Яковлевичу. Он бы все, как положено, сделал. Значит, два. И потом…

Наташа поняла, что «три» будет самым главным.

— Ну-ну, — нетерпеливо сказала она. — Выкладывай все, что думаешь.

— Я думаю так… — сказал Радик и замолчал, а Наташа поняла, что он решает, стоит ли говорить ей то, что он думает на счет «три». — Наташа, об этом никто не должен знать. Поняла, да?

— Поняла, поняла. Ты же знаешь, я не болтливая.

— Петр Яковлевич, когда узнает — ты директор, очень станет нервничать. Мы будем работать, все скажут — хороший магазин, молодцы! Он совсем с ума сойдет. Пусть нервничает, да?

— Смотри, Радик, если Нигилист разозлится — это очень опасно, — предупредила Наташа.

— Боишься его?

— Нет.

— И я — нет. Я сам — очень опасно. Ты идешь директором? Слушай, некогда говорить, дело надо делать.

— Не знаю, мне нужно с мужем посоветоваться, — неуверенно сказала Наташа.

— Что муж, слушай! — Наташе показалось, что она увидела, как он раздраженно взмахнул рукой. — Давай, я сам поговорю с ним, скажу, народ хочет Наташу директором.

— Ох, нет, не надо, — поспешно сказала Наташа. — Спасибо за предложение, завтра я скажу тебе, согласна или нет. Должна же я подумать, в конце концов?

На том и порешили. Наташа положила трубку, откинулась на спинку кресла и стала думать, забыв, что на ногах незастегнутые сапоги, а рабочее время В «Тачанке» уже началось.

10

Театр «Фокус», где работал теперь Аристарх, в недалеком прошлом был обычной театральной студией в клубе имени Фрунзе завода «Центролит». Тогда в ней скрашивали свое существование домохозяйки из окрестных домов и заводская молодежь из тех, кто считал, что путь к сердцу любимого человека ближе всего — через театральную сцену. А потом пришел новый руководитель, который хотел называться не иначе, как «главный режиссер», и театральная студия превратилась в театр-студию.

Режиссер оказался не только честолюбивым, но и довольно-таки энергичным руководителем: пригласил профессионалов, благо, молодых актеров, не нашедших или потерявших место в труппах знаменитых московских театров, было предостаточно. Выбил зарплату, договорился с администрацией, что за аренду платить не будет, стал зазывать на спектакли театральных критиков. Поил их чаем с сушками, рассуждал о бедственном положении культуры вообще, о сложностях его театра, в частности, чтобы потом воскликнуть: и в такое время, в таких условиях мы играем! Открываем новые драматургические дарования! А какой спектакль вы только что видели! Это же шедевр!

Одними сушками дело тут, конечно, не обходилось. Но, выпив коньячку или водочки, критики неизменно приходили к выводу: спектакль и вправду удался, не в каждом академическом нынче такое увидишь. В газетах время от времени стали появляться благожелательные рецензии, о «Фокусе» заговорили понимающие люди, в общем, рождение нового театра состоялось.

Аристарх пришел сюда из Театра Советской Армии, где числился в труппе два месяца, но так и не получил ни одной стоящей роли, да и в массовках всего три раза выходил на сцену. И, когда позвонил друг и бывший однокашник Борис Котляров и сказал, что в «Фокусе» подобралась довольно-таки симпатичная актерская бригада и еще есть вакансии, Аристарх, не раздумывая, ушел из Театра Советской Армии.

Поначалу трудно было привыкнуть к грязной, скрипучей сцене клуба имени Фрунзе, к двум раздевалкам вместо гримерных, да и то одна из них постоянно была закрыта. Конечно, это был не тот театр, о котором мечтал Аристарх, но работать в нем было можно, и даже — работать с удовольствием. Ибо неистощимый на выдумки главный ставил действительно интересные спектакли и вовремя платил зарплату.

Главного звали Валерий Петрович Аристов, а за глаза его величали не иначе, как Эйнштейном, за седые, торчащие в разные стороны волосы. В шутку поговаривали, что он по утрам включает вентилятор, и когда волосы вытянутся в горизонтальном направлении, закрепляет их лаком, дабы выглядеть, как истинный маэстро.

Сейчас он с тремя актерами репетировал новую пьесу никому не известного молодого драматурга на современную тему. Забавная была штучка: студент, подрабатывающий в торговле, случайно знакомится с молодой, красивой женщиной. Они встречаются в общежитии, потому что женщина замужем за довольно-таки преуспевающим предпринимателем, почти ровесником студента. Однажды, когда студент провожал свою возлюбленную домой, они в троллейбусе встретили ее мужа, который навещал свою бабушку и поленился выводить из гаража «вольво», решил проехать две остановки на троллейбусе, вспомнить время, когда был простым советским инженером. Красавица знакомит кавалера с мужем, а тот приглашает студента домой, познакомиться, поговорить, надо же знать, с кем его жена встречается, а вдруг с плохим, невоспитанным человеком? Студент, не желая, чтобы его заподозрили в трусости, соглашается. И что там дальше было!

Студента играл Котляров, респектабельного мужа — Аристарх, а красавицу Шура Ланкина. Все трое репетировали с удовольствием, вспоминая развеселые студенческие времена, Эйнштейн был доволен и на следующую субботу назначил премьеру, не сомневаясь, что спектакль станет событием в театральной жизни Москвы.

Но сегодня Аристарх пришел в клуб имени Фрунзе с плохим настроением. Никак не выходил из головы вчерашний разговор с Ириной. Ее желание найти себе спонсора. Какой, к черту, спонсор может быть у молодой, красивой женщины? Кто за просто так станет платить деньги, да еще в теперешней России с ее богачами, которые либо новые и дикие, либо старые и развратные?! Не спонсора, а состоятельного любовника она может себе завести. Мужика, который просто будет платить ей деньги за вполне определенные услуги. Может быть, не так откровенно и грубо, как проститутке, но ему-то от этого не легче!

А самое ужасное, что она этого не понимает. Просто не хочет понять. Уж как он пытался ей объяснить вчера, что тут к чему, да все без толку. Кошмар! Мало он времени ей уделяет, слишком мало. Днем на репетициях, вечером занят в других спектаклях, по выходным Эйнштейн устраивает выездные спектакли в Москве и Подмосковье, какая-никакая, а все же прибавка к зарплате. Но Ирка — очень красивая женщина, она привыкла к вниманию, ей нужно где-то бывать, слышать комплименты. Он же и цветы ей не так часто дарит. А выбраться куда-нибудь в ресторан или на концерт заезжей знаменитости никак не получается, денег только-только на еду хватает.

Можно, конечно, прогуливаться по набережной и вокруг пустующего бассейна «Москва». Но в такую погоду, когда хороший хозяин и собаку из дому не выгонит, какие, к черту, прогулки!

Ирка воспринимает это спокойно, с юмором, но он-то должен предвидеть, что рано или поздно ей это надоест?!

Может быть, Наташку с Андреем пригласить? Или самим в гости напроситься? Но Наташка — Иркина подруга, Ирка и должна об этом думать. А он? Должен ведь как-то отвлечь Ирку от глупых мыслей о спонсоре! Но как?

В раздевалке уже сидели на лавочке Борис Котляров и Шура Ланкина.

— Привет, — сказал Котляров. — Твое счастье, что Эйнштейна вызвали к директору завода, а то бы он устроил тебе нагоняй за опоздание.

— Привет, привет. — Аристарх бросил на лавку свою сумку, невесело усмехнулся. — Что-то настроение у меня сегодня хреновое. Погода, что ли?

— Погода сегодня лучше, чем вчера, — с кокетливой улыбкой сказала Шура. — Дождик кончился, и муж мой уехал в командировку, кажется, в Испанию.

— Можно приходить в гости? — спросил Котляров, невысокий, светловолосый крепыш. — Я согласен. Продолжим репетиции у Шуры дома, раз муж уехал в Испанию.

— Да я же не тебе это говорю, Арику, — капризно сказала Шура, махнув рукой на непонятливого Котлярова. — Какой ты заторможенный, Боря.

Аристарх улыбнулся, глядя на невысокую, курносую шатенку с карими глазами и короткой стрижкой — томная, грациозная, эдакая мимозочка, мамина дочка. Но сколько страсти угадывалось в ее неспешных, вроде бы вялых движениях, в капризном голосе. Аристарх догадывался, что нравится Шуре: всякий раз, когда муж ее, полковник из Министерства обороны, куда-то уезжал, она непременно сообщала об этом Аристарху, а на репетиции последней пьесы, играя его жену, время от времени довольно-таки вольно трактовала сценарий, позволяя себе обнимать и целовать сценического мужа. Аристарх особо не противился — кто ж станет возражать, если его целует симпатичная женщина, но на сообщения о командировках мужа не реагировал.

— Я не заторможенный, — возразил Котляров. — Я уже просчитал, что получится из твоего важного сообщения, и сделал соответствующие выводы. Лучший вариант — провести репетицию у тебя дома без Эйнштейна.

— Почему лучший?

— Потому что Аристарх любит свою жену.

— Ну и что? Я разве сказала, что не люблю своего мужа? Только то, что он уехал, кажется, в Испанию.

— Там тепло, — мечтательно сказал Аристарх. — Наверное, и купаться можно.

— Да что ты, Арик! В марте там тоже холодно. Скучно и неуютно, вот. А здесь может быть просто замечательно, если испанский гранд Аристарх…

— Возьмет гитару и будет орать под окном: раз муж уехал в Севилью, скорей брось мне веревку, Инезилья! — сказал Котляров и сам рассмеялся.

— Точно заторможенный, — сказала Шура. — Арик, тебе никто не говорил, что ты похож на испанского гранда? Еще бы тебе усы и бородку, как у…

— Дон-Кихота, — подсказал Котляров.

— Если он Дон-Кихот, ты, Боря, по внешнему виду больше, чем на Санчо Пансу, не тянешь. Нет, Арику нужна другая бородка, испанская, аристократическая… донжуанская. Я вот посмотрела на него и вспомнила, что мой муж уехал вроде бы в Испанию. Если он в Испании, почему я не могу пригласить в гости испанского гранда? Арик, приходи сегодня вечером ко мне в гости.

— Не могу, — Аристарх покачал головой. — Котляров ревновать будет, и наше замечательное трио распадется, захлебнется в пучине интриг и сплетен.

— Какой Котляров, вот этот?

— Этот, этот, — подтвердил Котляров. — Шурик, ты такая лапочка, что я просто не могу позволить Аристарху безнаказанно приходить к тебе в гости. Если это случится, я машинально сделаю на сцене знаешь что? Когда впервые увижу его в троллейбусе?

— Поймешь, что третий — лишний. И сгинешь, — серьезно сказала Шура.

— Не-е-ет! — замотал головой Котляров. — Я брошусь на него с кулаками и закричу: «Так это ты тот самый подлый муж, который всё деньги зарабатывает и совсем не уделяет внимания своей прекрасной жене?! Убью, скотина!» Он обидится и не пригласит меня в гости. И — все. Спектакль кончился.

Эта шутка раздосадовала Аристарха. Ведь и вправду, если муж зарабатывает много денег и поэтому уделяет жене мало внимания, она найдет себе развлечения на стороне. А если муж еще и денег зарабатывает мало?.. Спонсор, черт бы его побрал! Это ж надо было до такого додуматься!

— Арик, — Шура дернула его за рукав куртки. — Не обращай внимания на Котлярова. У него психология голодного холостого мужчины. А мы с тобой люди семейные, сытые, понимающие толк в изысканной экстравагантности.

— А я, выходит, не понимаю? — обиделся Котляров.

— А ты зачем ко мне в гости напрашиваешься?

— А ты зачем Аристарха приглашаешь?

— Потому что он мой муж по пьесе. И я должна знать все его сильные и слабые стороны.

— А я твой любовник по пьесе.

— Там про это не написано. Встречались — вот и все. А что они делали во время этих встреч — никто не знает.

— Ну как что? Понятное дело! — засмеялся Котляров.

— Вот я и говорю, что у тебя психология холостяка. Арик, ты почему такой хмурый сегодня? У испанского гранда проблемы?

— Проблемы, — вздохнул Аристарх, внезапно понимая, что он должен сделать. — Кто-нибудь займет мне тысяч пять? Срочно деньги понадобились.

— У меня… — начал было Котляров и замер, глядя на Шуру.

— Да все знают, что у тебя нет, — растягивая слова, сказала она. — Арик, тебе только пять или больше?

Аристарх наклонился, коротко поцеловал ее в губы.

— Но в гости к тебе я не пойду.

— Господи, да твой поцелуй стоит намного дороже, Арик. И потом, это же не последняя командировка моего мужа. — Она порылась в сумочке, достала пятитысячную купюру, протянула Аристарху. — Отдашь, когда станешь знаменитым.

— Никогда не отдаст, — сказал Котляров.

Шура поднялась с лавки, встала на цыпочки, потянулась и смачно поцеловала Аристарха в губы.

— Во всем этом есть особенное, изысканное наслаждение, — с улыбкой продекламировала она. И добавила, глядя на Котлярова: — Непонятное слишком прямолинейным личностям.

— Точно непонятное, — согласился Котляров. — А какое это наслаждение, Шурик?

Аристарх засмеялся. В раздевалку влетел запыхавшийся Эйнштейн, приглаживая на ходу свои знаменитые волосы.

— Заждались? Был у директора, говорили о повышении зарплаты. Сопротивлялся, но я убедил его. Приказ подписан. А теперь — прошу на сцену. Начнем со второго действия. Они в квартире…

— Они в квартире, — повторил Котляров, обнимая Аристарха и Шуру. — А нас туда не приглашают… Очень обидно, очень.

11

Сергей вышел из редакции «Московских новостей», с надеждой посмотрел вверх. Может быть, небо смилостивилось, вспомнило наконец, что по календарю уже весна?

Куда там! Грязно-серые тучи бесконечной чередой ползли над унылыми домами. Для цвета весны, синего, в небе не было места. Но фонари еще не зажглись на шумной Пушкинской площади, и это хоть немного согревало душу. День заметно прибавился, и скоро, как бы погода ни капризничала, небо станет голубым.

Слева, по Тверской, с монотонным грохотом мчались потоки машин, и прямо перед глазами, по Пушкинской площади к Страстному бульвару, — машины, машины, машины. Сергей попытался представить себе центр Москвы без железных коробчонков на колесах — Господи, да это же была бы совсем другая Москва! Такая, в которой и погрустить приятно, сидя на лавочке на том же Тверском бульваре и наблюдая за чинно проезжающими экипажами…

Когда-то здесь так и было. Сейчас же не только машины, но толпы людей, рвущихся поскорее, до наступления темноты, завершить свои дела, заколачивали грусть в глубину души, где она превращалась в черную тоску.

Шумно, грязно — и над всем этим возвышается бронзовый Александр Сергеевич. Вид его был мрачен. Такое же настроение было и у Сергея. День прошел совершенно бездарно. В редакции только и говорили о предстоящем референдуме по Конституции, обсуждали различные политические ситуации после него, гадали, что скажет народ: да-да-нет-да или нет-нет-да-да, и все это называлось будущим политическим устройством России.

Сергей еще раз взглянул на Пушкина, почему-то не сомневаясь, как бы ответил великий поэт на призывы политических попугаев кричать вместе с ними да-да или нет-нет: послал бы их всех далеко-далеко.

Бурный людской поток подхватил Сергея, понес его вниз, в подземный переход, потом направо и еще раз направо — к Пушкину. Ведь именно там, у знаменитого памятника, почти год назад он впервые назначил свидание Наташе. Глупенькая деревенская девчонка приехала поступать в Экономическую академию, поверив объявлению в газете. Конечно, ничего из этого не получилось, а когда старый профессор, обещая всяческую помощь, пытался залезть ей под юбку, тут же получил по морде. Сергей тогда работал в коммерческой палатке на Калининском и оказался в толпе разгневанных абитуриентов по чистой случайности: пришел посмотреть, как новые Морозовы и Мамонтовы не жалеют денег для того, чтобы в России стало еще больше Морозовых и Мамонтовых. Поступать в эту академию он не стремился, но и не отказался, если бы предоставилась возможность. Конечно, можно было запросто устроить себе вакансию через мать, недовольную, что ее единственный сын, выпускник журфака МГУ и бывший сотрудник «Литературной газеты», работает в коммерческой палатке, но Сергей привык всего добиваться сам. Тогда он, как и Наташа, ничего не добился.

Она выскочила из дверей вся в слезах, обиженная, злая и… невероятно красивая. Опустив голову, почти бегом пошла прочь от ненавистного здания. И он, не раздумывая, помчался следом. Не так-то просто было догнать длинноногую девчонку, не так-то просто было говорить с ней, объяснять, что он хочет помочь. А уж как мучительно было стоять у памятника Александру Сергеевичу и думать, что, если она не придет, он больше никогда не увидит ее, потеряет навсегда. Но она пришла. С этого все и началось.

Сергей остановился у памятника, вглядываясь в лица идущих мимо людей, как будто надеялся увидеть среди них Наташу… Глупое занятие. Наташа уехала в свой далекий Гирей. Он все же потерял ее, потерял навсегда…

Кто-то хлопнул его по плечу, Сергей вздрогнул, обернулся. Невысокий смуглый парень в кожаной куртке смотрел на него наглыми, цепкими глазами.

— Привет, Серый, давно не виделись.

— Привет, Валет. Ты, наверное, дань собираешь, а я уже не работаю в коммерческой палатке, — хмуро сказал Сергей, но руку Валету пожал.

— Да ладно, какие дела, — развязно протянул Валет. — Мы с тобой давно знаем друг друга, в одной школе учились, так что же, просто поговорить не можем?

— О чем?

— Да хотя бы о женщинах. Я же не случайно приканал сюда, от дверей твоей конторы иду следом.

— Вот как? Интересно. Ну давай, говори, только побыстрее, а то холодно тут стоять.

— Может, пойдем в мою машину?

— Я и в своей-то сидеть не люблю, — усмехнулся Сергей. — Говори здесь.

— Ты помнишь черненькую телку, с которой прошлой весной балдел в своей палатке? Наташей ее, кажется, зовут.

— Только не надо называть ее телкой, — резко сказал Сергей. — Я уж терплю, когда жена говорит о ней всякие гадости, но если и ты туда же — это будет перебор.

— Вот-вот… Короче, дело вот какое. — Валет говорил негромко, но жестким, властным голосом. — Друзьями мы с тобой никогда не были, но ты свой человек, плохого мне не сделал. А я как-то сотворил тебе подлянку. Твоя жена, сука, уговорила. Она спала и видела, как бы загнать тебя в угол, а потом приказать: ну-ка брось эту Наташу.

Сергей придвинулся к Валету, испытывая сильное желание схватить его за отвороты щегольской куртки и тряхнуть так, чтобы все подробности того, что он сказал, в одно мгновение вылетели наружу. С трудом удержал себя.

— И как же ты это сделал? Приказал своим подонкам ограбить меня? Так это — ты, Валет?! Поставил меня на счетчик? А если бы я не взял деньги у Ларисы, не согласился бы временно оставить Наташу и получил нож в спину или кирпич на голову, ты бы спокойно развел руками: сам виноват… Да?!

— Про «если бы» думай сам. Ты ничего не сможешь доказать, поэтому просто слушай и делай выводы. И не дергайся, я тебе услугу оказываю. Все это организовала твоя жена. Она пришла ко мне и предложила такую плату, от которой я не смог отказаться. Сам понимаешь. Она и потом сидела вечером с тобой, утешала, говорила про любовь. — Валет ухмыльнулся. — А после прибегала ко мне, платить за тебя. И когда женой твоей была, как только ты начинал выпендриваться, она была у меня. С этим у нее просто. Она еще хотела, чтобы я пришил твою Наташу, но я на это не пошел. И так подлянку тебе сделал. Не с ней — она сама хотела. А с ограблением и прочей хренотенью.

— Сука! — с ненавистью сказал Сергей.

— Точно, — согласился Валет.

— И ты сука! — Сергей посмотрел на него так, что Валет попятился. — Что по вашим законам делают с такими людьми?

— У нас теперь нет законов. Все как в Польше: у кого больше, тот и пан. Я про зеленые. Короче. Материально ты не пострадал, подставила тебя Лариса и заплатила бабки она. Я, конечно, был неправ, извини…

— На хрена мне нужны твои извинения! — зло сказал Сергей. — Все равно теперь ничего не исправить. Для чего ты мне все это рассказал?! Теперь только, когда столько времени прошло, когда ничего нельзя изменить? Ну и сволочь же ты, Валет! Мы хоть и не были друзьями, но все же я тебя человеком считал.

— Заткнись! — хрипло сказал Валет. — Что было, то было, я перед тобой извинился. Для чего? Да чтоб ты знал, как все было на самом деле. Чтоб Ларисе жизнь медом не казалась.

— Понимаю… Мою жену хочешь прибрать к рукам, гаденыш?! — заорал Сергей, хватая Валета за плечо. — Она тебе — от ворот поворот, так ты теперь меня против нее науськиваешь?

— Спокойно. Люди смотрят. — Валет резким ударом сбил со своего плеча тяжелую руку Сергея. — Точно, динамит она меня теперь, думает, если ты муж, сама запросто с тобой справится. А насчет моих слов — можешь спросить у своей Наташи, как я ее на следующий день к себе затащил, попугать нужно было. Знаешь, почему она согласилась поехать? Я сказал, что ты ее ждешь, это Лариса придумала. Можешь вспомнить, кто тебя к человеку, у которого есть деньги, к Ларисе послал, когда ты не знал, что делать. Я. Все правда, сам знаешь, я на бабский базар-вокзал не способен.

— У Наташи теперь не спросишь, ты это прекрасно знаешь!

— Почему? — ухмыльнулся Валет. — Не можешь доехать до «Полежаевской», я тебе телефончик дам, позвони, спроси.

— Телефончик?.. — Сергей судорожно глотнул воздух, поморщился, будто горло обжег. — Ты хочешь сказать, что Наташа… что она — в Москве?

— Понятно, — кивнул Валет. — Лариса сказала, что она сдернула к себе в деревню, так?

— Так. Развелась с мужем, он ее выгнал за то, что изменяла ему с какими-то бандитами, — и уехала, — торопливо сказал Сергей, на какое-то время забыв о том, что намеревался прибить этого подонка прямо здесь, у памятника Пушкину.

— Изменяла Петру Яковлевичу? — презрительная ухмылка застряла на тонких губах Валета. — Она даже в магазин ходила с его телохранителем, бывшим гэрэушником, а тому Петр Яковлевич доверял, как самому себе, и до сих пор доверяет. Какое там, на хрен, изменить! Но что-то там случилось, и они расстались. По-хорошему. Петр Яковлевич оставил ей квартиру, она жила там, пока не выскочила замуж.

— Значит, то, что Наташа стала проституткой, спилась, а потом уехала в Гирей — ложь?! — с изумлением спросил Сергей.

— Ты у Ларисы спроси, а потом позвони Наташе и сравни показания. Сам поймешь. — Теперь Валет смотрел не так злобно, понял, что все идет, как он и задумал. Лариса сама себя перехитрила, выдумывая небылицы.

— Дай телефон, — сказал Сергей.

— И мы расстаемся без обид?

— Слишком много чести для тебя — обижаться.

— Знаешь, кореш, — наморщил лоб Валет, — я не очень переживаю, когда таким вот самоуверенным фраерам, как ты, сую пику под ребра. Ты бы думал, что говорил.

— Телефон! — с угрозой сказал Сергей.

— И — без обид? — спокойно повторил свой вопрос Валет.

— Хорошо. — Сергей понял, что силой телефон не узнать. Уйдет этот подонок, исчезнет — и как он отыщет Наташу в огромном городе? Если она замужем, у нее и фамилия может быть другая… — Без обид. Надеюсь, нам больше не приведется встречаться.

— Я не напрашиваюсь. — Валет вытащил из кармана смятый листок с телефонным номером, сунул его Сергею и, круто развернувшись, вразвалку зашагал прочь.

Сергей долго смотрел на кривые цифры, шевелил губами, повторяя их. Потом поднял глаза к печальному Пушкину и сказал:

— Спасибо, Александр Сергеевич.

Сергей не помнил, как добрался домой. Мир вокруг него на какое-то время перестал существовать — таким сложным и напряженным был мир внутри его. Два равных по силе чувства, любовь и ненависть, одновременно вспыхнули в груди, и оба требовали немедленного действия.

Он не может больше видеть Ларису в своей квартире, в своей комнате — ни минуты, ни секунды!

Он не может больше жить без Наташи. Если она действительно здесь, в Москве, нужно ее отыскать, встретиться… Господи, даже возможность просто поговорить с нею казалась чудом, ведь он уже привык к мысли, что никогда не увидит Наташу!

Но Лариса так просто не уйдет, не для того она затевала самое настоящее преступление, чтобы теперь отказаться от него, Сергея.

А Наташа так просто не вернется, не зря же она молчала столько времени, даже не позвонила ни разу.

И значит, нужно что-то делать. Делать, делать, делать.

Что?!

Выходя из лифта, Сергей понял: первое, что нужно сделать, — позвонить по номеру, который дал ему Валет. Вряд ли он способен соврать так нагло, но все же следует проверить, правда ли Наташа в Москве. Он не станет разговаривать с нею, просто услышит ее голос — этого достаточно, чтобы потом…

Потом, наверное, будет самая отвратительная сцена, но ее нужно пережить, и чем быстрее, тем лучше.

Едва он вошел в дверь, Лариса выбежала из их комнаты, бросилась на шею.

— Сережа! Как я рада, что ты вернулся! Как отработал, нормально? Ты выглядишь уставшим, раздевайся, а я пока ужин приготовлю. Родители уже поели, а я тебя ждала. — Она заглядывала ему в глаза, словно хотела выяснить: узнал он про нее то, что не положено знать, или нет?

Сергей понял, что Валет встречался с нею сегодня. На какое-то время ненависть его ослабла: она не согласилась встретиться с бандитом, изменить ему, Сергею, хотя после его вчерашнего поведения вполне могла бы. Но тут же вспомнилось время, когда длинными, тоскливыми вечерами пытался привыкнуть он к страшной потере, смириться с мучительной мыслью о том, что Наташа, его нежная, ласковая Наташа теперь живет с другим мужчиной… Да разве такое можно забыть? И все это время рядом была Лариса, успокаивала его, пыталась отвлечь от тоскливых мыслей. Он думал — понимает, сочувствует, наверное, потому и женился в конце концов. А она просто осуществляла свой грязный план, который и принес ему столько боли и страданий. А после шла к Валету платить… После трогательной заботы и заверений, что он единственный, любимый, — глазом не моргнув, шла к Валету!

Сергей мягко отстранил ее, сбросил сапоги, повесил куртку в шкаф и, подхватив «дипломат», направился в свою комнату.

— Ты чего молчишь, Сережа? — встревоженно спросила Лариса. — А ужинать мы будем или нет?

— Потом, — сухо сказал Сергей. И, видя, что она остановилась на пороге комнаты, ожидая разъяснений, добавил: — Мне нужно сделать один срочный звонок, после этого мы поговорим. Пожалуйста, подожди меня на кухне.

— У тебя появились секреты?

— Я сказал: пожалуйста, подожди меня на кухне, — раздраженно повторил Сергей.

Лариса пожала плечами и вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Сергей сел на диван, глубоко вздохнул и принялся неторопливо набирать номер, записанный на мятом листке из записной книжки. Длинные гудки в телефонной трубке били по нервам, заставляя их напрягаться до предела. Почему-то казалось, что если к телефону подойдет Наташа, она поймет, что это звонит он.

— Але, — зазвенел в трубке знакомый, родной, невыносимо прекрасный Голос. Сергей стиснул зубы, чтобы не отозваться. — Але, я вас слушаю. Ну говорите же или перезвоните, ничего не слышно. — Неожиданно голос Наташи дрогнул, изменился. — Почему вы молчите? — почти шепотом, с болью произнесла она.

Сергей положил трубку. В комнату вошла Мария Федотовна, мать Сергея, внимательно посмотрела на сына.

— Что случилось, Сережа? Почему Лариса стоит у двери и плачет?

— Давай мы спросим ее, — решительно сказал Сергей и крикнул: — Лариса, зайди, пожалуйста, теперь можно и поговорить.

Лариса неуверенно вошла в комнату, остановилась у двери, вытирая платочком глаза.

— Я знаю, почему ты вернулся такой злой, — сказала она. — Тебе Валет всякие гадости обо мне наговорил, а ты и поверил. Забыл все, что я для тебя делала.

— Такое не забывается, — сказал Сергей.

— Какой Валет? Объясните же мне, в чем дело, — Мария Федотовна смотрела то на сына, то на невестку. — Я ничего не понимаю.

— Валет — это бандит, бывший сослуживец и любовник Ларисы, — сказал Сергей.

— Сережа! — негодующе сказала Мария Федотовна. — Как тебе не стыдно говорить такие глупости?

— Подожди, мама, давай по порядку. — Сергей повернулся к Ларисе. — Скажи, пожалуйста, Наташа и вправду уехала в Гирей?

— Мне сказали — уехала! — с вызовом ответила Лариса.

— Опять эта Наташа, — поморщилась Мария Федотовна. — Сережа, когда ты говоришь об этой несчастной девочке, ты сам на себя становишься непохожим.

— Мама, — резко сказал Сергей, — ты всегда защищала Ларису. И это правильно. Но теперь или послушай, или уйди, лучше уйди, мы сами попытаемся разобраться, а потом скажем тебе, что из этого получилось.

— Пожалуй, уйду. — Мария Федотовна, качая головой, вышла из комнаты.

Сергей плотно прикрыл дверь, повернулся к Ларисе.

— Я все знаю. А голос Наташи только что слышал по телефону. Она не проститутка, не спилась и не уехала, как говорила мне ты. Эта ложь доказана. Что скажешь в свое оправдание?

— Тебе Валет наговорил, да?

— Неважно. Я хочу услышать, что ты скажешь об этом.

— Ничего я не стану тебе говорить. Сережа… Ну почему ты веришь всяким подлецам и бандитам? Почему не хочешь поверить мне? Я же люблю тебя, Сережа, я для тебя все что хочешь сделаю. — Она всхлипнула, прикладывая к глазам платочек.

— Уже сделала. Заказала ограбление. После него мне сказали: или возвращаешь в недельный срок деньги, или копай себе могилу. Денег нужно было столько, сколько я в своей палатке мог заработать за сорок два месяца. Это — без процентов. Богатых друзей и знакомых у меня нет, дать их могла только ты и только на определенных условиях. Если бы я знал, что так получится после, что Наташа выйдет замуж за другого, я бы отказался. И знаешь, где бы я был сейчас? На кладбище. Вот это ты для меня сделала. Вот так ты любишь меня.

— Ты ошибаешься, Сережа! Ничего такого не могло быть. Валет мне обещал, что, если дело дойдет до крайностей, мы сами вернем деньги твоим хозяевам… — Лариса запнулась, поняв, что сказала лишнее, по сути — выдала себя.

Сергей присел на диван, закрыл лицо ладонями. Лариса шагнула было к нему, но не решилась подойти ближе, осталась стоять посередине комнаты, со страхом ожидая продолжения.

— Значит, все-таки — Валет? — спросил Сергей, отнимая вспотевшие ладони от лица. — Ну а за помощь такого специалиста, как известно, нужно платить. Да?

— Я ему дала деньги. Вернее, половина того, что у тебя взяли, там же было очень много, осталась им, — еле слышно сказала Лариса.

— И еще кое-что, не так ли?

— Что ты имеешь в виду?

— Оплату моих мучений.

— Сережа, послушай… Валет сегодня тайком забрался в мою машину, спрятался на заднем сиденье, а когда я выехала на проспект, вылез. Я чуть не врезалась в кого-то… Он хотел, чтобы я снова пришла к нему, ты слышишь, Сережа? Но я сказала, что видеть больше не желаю эту мразь, я выгнала его. Он угрожал мне, но я все равно выгнала его, Сережа. Я знала, что он расскажет тебе, но я надеялась… Ты поймешь, как я люблю тебя, простишь то, что было. Давай забудем об этом, Сережа…

— Если ты и вправду любишь меня, должна понять, как больно терять человека, которого любишь.

— Да, я понимаю, мне страшно…

— А меня ты не понимала, когда задумала разлучить с Наташей? А ее понимала? У тебя здесь квартира, папа с мамой, которые сделают все, чтобы развлечь дочку, приласкать, приободрить. А у Наташи — никого здесь не было! — закричал Сергей. — Она одна осталась, совершенно одна, потому что я, идиот, предал ее, согласился на твои условия! Но и этого тебе было мало, ты велела Валету затащить ее к себе и напугать! Я представляю, как он пугал ее!

— Сережа, неужели ты не понимаешь, что эта деревенская дура неспособна сделать тебя счастливым? Прошло бы немного времени, и ты бы сам ее бросил. Я только ускорила это. Ради тебя, я делала все только ради тебя, Сережа! Ну сам подумай, что такое твоя Наташа? Неграмотная, грубая девка, которая приехала в Москву за приключениями. Их сейчас много таких.

— Это ты ничего не понимаешь, — холодно сказал Сергей. — В таком случае и объяснять вряд ли стоит. Уходи.

— Нет, Сережа, нет!

— Да.

Она вдруг почувствовала, как ледяная, обжигающая, омертвляющая тело волна коснулась ее ступней и медленно поползла вверх. Выше и выше, вот уже нежная, ослепительно-белая кожа бедер покрылась ледяной коростой. Полыхнуло огнем в низу живота, словно пыталась женщина победить или хотя бы отогнать ледяное наваждение. Но этот внезапно вспыхнувший огонь был сродни предсмертному крику. Холод, убивающий всякую чувствительность, коснулся гладкого, без единой морщинки, живота…

Лариса метнулась к Сергею, схватила его за руки, затрясла, задергала, бормоча охрипшим, прерывающимся голосом:

— Погоди, Сережа, послушай. Я люблю тебя, я не могу без тебя жить, понимаешь? Не прогоняй меня, если хочешь — можешь встретиться с Мариной, с которой ты танцевал вчера, или с кем-нибудь еще, я потерплю. Я буду… буду сама себя удовлетворять, накажи, как хочешь, избей меня, но только не прогоняй, умоляю тебя, Сережа!

Она готова была встать на колени, в глазах ее пульсировал страх загнанного в западню животного. Сергей почувствовал невыносимую усталость. Он больше не мог злиться, кричать, доказывать — пора было заканчивать этот мерзкий разговор.

— Это не нужно ни мне, ни тебе, Лариса. Все кончено. Я не люблю тебя и никогда не любил. А теперь, когда смотрю на тебя, чувствую только отвращение. Но мне это чувство не нужно. Поэтому уходи. Уходи, уходи! Мы не будем ссориться, кричать, какие-то вещи делить — нет. Возьми все, что хочешь. И уходи. Это мое последнее слово…

— Последнее… — холодными губами повторила Лариса. Она медленно отошла к двери, уже понимая, что вернуть прошлое, а прошлым стало и сегодняшнее утро, невозможно.

— Да.

— А ты побежишь разводить с очередным мужем деревенскую сволочь? — злобно усмехнулась она. — Будешь умолять ее вернуться к тебе, обратить, наконец, внимание…

— Извини, но это тебя не касается. Вначале я разведусь с тобой. Надеюсь, ты способна адекватно оценивать ситуацию и не станешь возражать.

— Нет, Сережа, меня это касается, очень даже касается! Ты и представить себе не можешь — как!

— Я себе другое отлично представляю… Впрочем, уже достаточно сказано. Уходи!

— Хорошо, я уйду, — сказала Лариса. Теперь ничто не напоминало в ней о женщине, которая мгновение назад со слезами на глазах умоляла о прощении. Холодная ненависть застыла в ее глазах, оттененных голубыми полукружьями под нижними веками. — Но запомни, если ты хоть раз встретишься с той деревенской шлюшкой, я убью ее. Найду людей, которые сделают это. И заплачу им все, что попросят. Никогда, слышишь — никогда ты не будешь с нею счастлив! Запомни это, Сережа!

Она вышла из комнаты, старательно притворив за собою дверь. Сергей повалился на диван, сраженный невыносимой усталостью. Сейчас и змея под подушкой не смогла бы заставить его сдвинуться с места.

12

Аристарх долго звонил в дверь своей квартиры, понапрасну распаляя воображение сценой радостной встречи: он входит, вручает Ирке три красные розочки, бутылку итальянского шампанского и флакончик французских духов «Камелия», она бросается ему на шею, целует, благодарит, а потом они вдвоем устраивают праздник со свечами и шампанским. Разгоряченная вином, преисполненная благодарности, Ирка вытворяет что-то невероятное…

Зря он так сильно хотел этого. Наверное, спугнул, потому что, когда открыл дверь своим ключом, в квартире никого не было. Одиннадцатый час вечера, а его жена, студентка второго курса Щепкинского театрального училища, еще не вернулась домой.

Странно.

Даже если у них был спектакль студенческого театра, не длиннее же он, чем тот, в котором участвовал Аристарх? Да и ехать от «Охотного ряда» до «Кропоткинской» куда ближе, чем ему от клуба имени Фрунзе.

Аристарх заглянул в ванную, запоздало соображая, что коли света нет и вода не включена, то и жены там быть не может, а потом отправился на кухню, изо всех сил надеясь, что Ирка уже была дома, приготовила ужин и куда-то выбежала…

На кухне все было так же, как и утром, когда он уходил. И грязная посуда, второпях оставленная в раковине, была на месте.

Аристарх поставил на стол бутылку, коробочку с духами, положил цветы, сел рядом с потускневшими декорациями несостоявшегося праздника и стал думать, что же случилось?

Скорее всего, Ирка после спектакля заглянула в общежитие. Он и сам не раз так делал, когда был студентом того же Щепкинского… После спектакля заваливались шумной компанией в чью-то комнату, а там — вино, гитара, белогвардейские песни, тогда еще запретные, танцы, объятия, страстные поцелуи, а потом — постель с девчонкой, которая казалась самой симпатичной в этот вечер. В групповухах он не участвовал, но свободную комнату, на худой конец койку, всегда находил.

Ну так он же тогда был неженатым… А с другой стороны, сколько женатых ребят и девчонок, второпях выскочивших замуж, приходили в общагу вспомнить прошлое? И как вспоминали!

Вот чертовщина! Теперь что же — представлять себе Ирку в такой же шумной компании?

Аристарх тоскливо посмотрел на синий картонный кубик, в котором скрывался флакончик с духами, — вряд ли они французские, самые дешевые купил, на другие денег не хватало. Скорее всего, сирийские, а может, и вообще польская подделка. И шампанское выбрал в коммерческой палатке самое дешевое. А розочки — немного подвядшие…

Ну и что? Все равно ведь не о себе думал, не бутылку водки с приятелем выпил в подъезде, а жене подарок купил и шампанское выбрал полусладкое, какое она любит.

Да что там — с приятелем выпить! Он к Шуре не пошел, симпатичная женщина чуть ли не за рукав домой к себе тащила. После репетиции, поцеловав его в губы, она с надеждой заглянула в глаза и совсем уж откровенно спросила: «Может, хоть на полчасика заглянешь, Арик? Так грустно одной…» И тогда он, актер, привыкший к игре на сцене, да и в жизни тоже, почувствовал себя неловко. Потому что это была не игра, а почти мольба о помощи. Не пошел. И утопающего не бросился бы спасать, ибо в мыслях уже был дома, видел радостные глаза Ирки, слышал ее негромкий, волнующий голос… Три свечи в подсвечнике на паласе посередине комнаты, бутылка шампанского, оркестр Поля Мориа из магнитофона, нежные поцелуи, медленное раздевание, восторг и страсть, а потом — снова холодное шампанское, вопросы и ответы шепотом, которые лишь в такой обстановке и возможны, а потом снова…

Да куда же она подевалась? Если знала, что задержится, почему не позвонила ему в «Фокус», почему, черт побери, не предупредила?

Аристарх в сердцах шлепнул ладонью по столу, да так сильно, что ладонь отбил, замахал ею в воздухе, кривясь от боли. Физическая боль прошла быстро, тогда как душевная все усиливалась. Мелькнула спасительная, как показалось, догадка: а может, Ирка поехала к Наташе? Подруги ведь, почему бы не встретиться? И чего тут думать, нужно позвонить и спросить! Аристарх бросился к телефону.

— Я слушаю вас. — Голос Наташи в телефонной трубке показался настороженным, как будто она ждала и боялась этого звонка. А рядом бубнил Андрей, не в силах прервать свой монолог: «…самая настоящая авантюра! И ничего хорошего из этого не получится, можешь не сомневаться».

— Привет, Наташа. Скажи Андрею, что женщины все большие авантюристки.

— А, это ты, Арик, — с облегчением вздохнула Наташа. — Привет. Да мы тут спорим весь вечер. Понимаешь, мне предложили стать директором фирменного магазина, а мой Андрюша возмущается, говорит, что я должна отказаться.

— Зачем же отказываться? Жена — директор магазина, это для творческого человека вроде пожизненной пенсии, — пошутил Аристарх. — Дает возможность не думать о хлебе насущном и сосредоточиться только на творчестве.

— Так я ему об этом и говорю! — обрадовалась Наташа, почувствовав поддержку. — Такие условия, ты только представь: полная свобода действий, личный водитель с машиной, пятьсот долларов в месяц оклад, и еще…

— Сколько? — вырвалось у Аристарха. Он вдруг понял, что речь идет не о железной клетушке с ширпотребом, которых расплодилось в Москве видимо-невидимо, а о чем-то серьезном. И это предлагают Наташе, двадцатилетней девчонке, понятия не имеющей, как вести сложные торговые операции. Похоже, Андрей не зря переживает, просто так подобные вещи не случаются.

— Пятьсот. Долларов, — повторила Наташа. — И ты думаешь, что я не заслужила таких денег, да? Послушай, Арик, ну почему, если предлагают тридцать тысяч рублей в месяц, это мало, плохо, но с другой стороны — нормально, а если пятьсот тысяч, это и плохо и ненормально? Андрей тоже в общем-то не возражал, пока не узнал, сколько мне собираются платить.

— Понимаешь, — осторожно начал Аристарх, — дело в том, что такие деньги пока еще и президент не получает. И если их предлагают очень красивой девушке, то либо потому, что она специалист мирового класса в этой области, либо…

— Проститутка, ты это хочешь сказать, Арик? Ох, ну ты прямо как Андрей. Вот я обоим вам и докажу, что ошибаетесь. Сперва я сомневалась, а теперь точно знаю — пойду и докажу. Сделаю самый лучший магазин в Москве. Чем там Ирка занимается? Дай-ка ей трубку, расскажу про магазин, а то от мужиков никакой поддержки не добьешься.

— Она сейчас в ванной, — соврал Аристарх, понимая, что жены у Наташи нет. И не было сегодня. — Я вот по какому поводу звоню. Что-то мы давно не встречались, может, заглянете в гости как-нибудь в выходные? Посидим, поговорим.

— Да надо бы, — вздохнула Наташа. — И правда, сидим по своим норам, как… барсуки все равно. В одном городе живем, а виделись в последний раз аж на Рождество. Ну вот я разберусь с этими делами магазинными, и встретимся обязательно.

— Договорились. Ну ладно, не буду мешать вам, решайте свои жизненно важные вопросы. Пока, Наташа. Привет Андрею. — И Аристарх положил трубку.

Ну и где она может быть? Уже не только раздражение, но и тревога переполняли душу Аристарха.

Минут десять он сидел в кресле, тупо глядя на телефонный аппарат, пока резкий, неожиданный звонок в дверь не заставил его вздрогнуть и вскочить на ноги.

Ирка небрежно бросила роскошный букет на пылесос, который в свободное от работы время исполнял роль пуфика в прихожей, и крепко обняла Аристарха, всем телом прижимаясь к нему.

— Арик, я тебя люблю! — воскликнула она.

Тесную прихожую наполнил запах спиртного и дорогих духов, такими пользовалась Шура Ланкина и на такие у Аристарха не было денег. Огромные красные розы, свежие, будто минуту назад срезанные с куста, почему-то не пахли.

— Ты где была? — хмуро спросил Аристарх.

— Задержалась после спектакля, меня пригласили в ресторан. Ой, как там здорово было, ты себе представить не можешь. Помоги мне раздеться, а потом я тебе все расскажу.

— Могла бы позвонить, предупредить. Я тут сижу, не знаю, что и подумать. Время уже позднее, а тебя нет и нет.

— Я не знала, что меня пригласят, а потом ты как раз ехал домой, а когда ты приехал, я не позвонила потому, что сама ехала домой. Ну, не сердись, Арик.

— Да ну тебя! — сердито сказал Аристарх и, оторвавшись от Ирины, побрел на кухню.

— Ты ревнуешь, дорогой? Ты любишь меня, да? — пробормотала вслед ему жена, стаскивая куртку.

Аристарх сел за стол, уперся взглядом в чахлые розочки. Они и раньше-то были не самыми красивыми, а теперь, в сравнении с букетом, лежавшим на пылесосе в прихожей, и вовсе казались не розами, а жалкими бедными родственниками роз. Он торопливо сунул цветы на подоконник, туда же поставил шампанское и синий картонный кубик с флакончиком духов, задернул занавеску.

Теперь нужно было решить, как вести себя. Точнее говоря, какую роль сыграть — сурового мужа, способного решительно пресечь легкомысленное поведение жены; сторонника эмансипации, допускающего, что женщина, тем более актриса или студентка театрального вуза, имеет право задержаться после спектакля, посидеть с кем-то в ресторане; или современного, уверенного в себе мужчину, который и мысли не допускает, что женщина может изменить ему, а посему даже внимания не обращает на то, что жена где-то задерживается.

Он так ничего и не решил, потому что в голове прочно застряло слово «ресторан» и билось до тех пор, пока не вытащило откуда-то из глубины души другое, так разозлившее его вчера вечером. Спонсор?! Уже?!

Ирина пришла на кухню, положила на стол рядом с Аристархом букет огромных роз, присела рядом на стул.

— Ты обижаешься, Арик?

— А что я должен, по-твоему, делать?

— Должен сказать: Ирочка, дорогая моя, как я рад, что ты дома, что мы вместе, я так соскучился по тебе за день. — Она потянулась к нему ярко накрашенными губами.

Аристарх внимательно посмотрел на Ирину.

— Ты хотела рассказать мне, где и с кем изволила задержаться, — холодно сказал он.

— А целоваться не хочешь, да? Ну какой ты смешной и глупый, Аристарх Таранов! Где была, где была… В ресторане была. Мы там очень мило посидели с одним пожилым человеком, которому безумно понравилось, как я играю. Он здорово разбирается в театре, столько комплиментов я за всю свою жизнь не слышала.

— Понятно, — сквозь зубы процедил Аристарх, опуская глаза. — Значит, все-таки нашелся пожилой, богатый поклонник прекрасного. Или он давно был, только вчера легализовался?

— Как это понимать — давно был? — обиделась Ирина. — Ты за кого меня принимаешь, дорогой? Он появился, пригласил меня в ресторан, мы там пили какой-то ликер, ели очень вкусное мясо в горшочках и с грибами, разговаривали об искусстве, а еще он подарил мне духи. Представляешь, настоящие французские, «Опиум» называются. Кажется, тысяч восемьдесят или даже больше они стоят. Я попыталась отказаться, но он и слушать не захотел. Ну я и взяла. Теперь твоя Ирка будет благоухать. Ты считаешь, не надо была брать, да?

— Опиум для народа, — пробормотал Аристарх, чувствуя, что больше не может сдерживать нарастающий в груди гнев. — Значит, духи тебе подарил какой-то хмырь, в ресторан затащил! А в постель ты к нему не успела прыгнуть?!

Судя по выражению его лица, понимающим и многое прощающим сторонником эмансипации Аристарх не был.

— Да ты что, Арик! — замахала руками Ирка. — Он даже пальцем не притронулся ко мне. Только ручку поцеловал, да и то разрешения спросил. Ты бы видел, какой он вежливый, предупредительный.

— Это ты бы видела! — заорал Аристарх. — Как я ждал тебя, как хотел обрадовать, нашел денег, купил цветы, духи, шампанское… — Он резко отдернул занавеску. — А ты все испортила, дура! Конечно, мои цветы не такие, как этот веник, мои духи не восемьдесят тысяч стоят, но я отдал за них последние свои деньги!

— Ой, Арик, какой ты умница! — воскликнула Ирина, с восхищением глядя на подоконник. — Ой, спасибо тебе, дорогой! Теперь у меня будут разные духи на все случаи жизни. Так здорово!

— Одни для ресторанов, другие на случай, если в колхоз пошлют? — недобро усмехнулся Аристарх.

Он схватил синий картонный кубик, разорвал, выхватил пузатый флакончик и с силой запустил его в кафельную стену над мойкой. Флакончик разлетелся вдребезги, наполняя кухню густым ароматом. Ирина выбежала из кухни и через мгновение вернулась с красивой черно-зеленой коробкой, достала оттуда флакон и тоже швырнула в стену над мойкой.

— Вот так! — крикнула она. — Как ты, так и я! Между прочим, другими духами я бы действительно пользовалась, если бы мы куда-то выходили, а твоими — когда в постель бы ложилась. С тобой. Вот какой колхоз. Сам ты колхоз!

В кухне дышать было нечем, духов из двух разбитых флаконов вполне хватило бы для ароматизации всего дома. Аристарх поднялся, распахнул форточку. Потом схватил чахлый букетик и вышвырнул его на улицу.

— Мои цветочки! — закричала Ирина и снова выбежала из кухни.

В открытую дверь Аристарх видел, как она торопливо набросила на плечи куртку и, как была — в домашних тапочках, — помчалась из квартиры. Аристарх пожал плечами и отвернулся к форточке, жадно вдыхая холодный, сырой воздух. Он не повернулся, когда в прихожей снова хлопнула дверь. Ирина вошла на кухню, прижимая к груди чахлый букет из трех подвядших розочек.

— Это мои цветочки, — сказала она. — И не смей их обижать, они самые красивые. А эти можно выбросить. — Она взяла букет, подаренный спонсором, швырнула в форточку. — А ты, Арик, мог бы сразу обо всем сказать, я же ничего не знала… Я бы никуда не пошла, после спектакля побежала бы домой и выглядывала бы в окно, когда ты придешь. A-а, ты злой, чего я тебе объясняю. Ну и пожалуйста, можешь злиться, сколько угодно.

Аристарх долго сидел на кухне, постепенно понимая, что и суровый муж из него вряд ли получится. Чтобы хоть как-то спастись от невыносимого аромата духов, он открыл окно, надел два свитера, лыжную шапочку. Бутылка с шампанским наполовину опустела, но выпитое вино никак не сказывалось на настроении Аристарха, не улучшало и не ухудшало его. Знал бы, что так получится, — купил бы водку.

Шел первый час ночи, когда Аристарх боковым зрением увидел на пороге кухни Ирину. Сквозь розовый полупрозрачный пеньюар светились ее стройные ноги. Аристарх поспешно вскочил, закрыл окно.

— Я все еще виновата? — спросила она, подходя ближе.

— Это я виноват. Бедность есть бедность, и не нужно было мне выпендриваться, пытаться тебя удивить. С такими деньгами удивить невозможно, а раздосадовать — запросто. И себя самого тоже.

— Ты не прав, балбес, — сказала Ирина, обнимая его сзади. — Это никакая не бедность, это богатство. И щедрость. Ты же все свои деньги потратил, чтобы сделать мне приятное, Арик. Ну скажи, кто еще способен на такое? Ты думаешь, твои розочки хуже, чем те, которые мне подарил почитатель? Может, они не такие шикарные, зато родные и любимые. Вот так.

— Не успокаивай меня, Ирка.

— И не думаю. Твои розочки мне дороже всех цветов Москвы. Потому что, например, Ален Делон очень красивый мужчина, а я же люблю тебя, Арик. Может, предложишь даме шампанского? А то, наверное, грустно пить одному.

Аристарх засмеялся, обнял Ирину, посадил ее на колени, протянул свой фужер, наполненный до краев.

— Лучше пить одному, чем с какими-то почитателями в ресторане. Тебе не кажется?

— Ой, как здесь холодно… И ужасно воняет. Арик, ты не мог раскокать свои духи в другом месте? Выбросил бы их в окно.

— А ты свои?

— Да я же все делаю, как ты. Вот и получилось, что теперь дышать невозможно.

— Теперь тебе утром, чтобы хорошо пахнуть, нужно будет зайти на кухню и постоять минут десять, — усмехнулся Аристарх. — Я думаю, тут аромата на год хватит.

— А я вообще не буду пользоваться духами, — беспечно сказала Ирина. — Ты не разлюбишь меня без французских запахов?

— Естественный запах твоего прекрасного тела в сто раз приятнее французских духов, — сказал Аристарх, дурашливо принюхиваясь. Он, как бы ненароком, отодвинул в сторону легкую ткань пеньюара, нежно коснулся губами белой округлости груди.

— Тут холодно, Арик, — Ирина спрыгнула на пол. — Бери бутылку и пошли в комнату, там же у нас одеяло есть.

13

Наташа растерянно остановилась у неказистого двухэтажного дома. Хотя Радик объяснил ей, как выглядит здание, в котором располагается штаб концерна «Сингапур», она ожидала увидеть что-то совсем иное. Есть же и двухэтажные здания очень красивые, или современные, или, напротив, старинные. Это же было самым заурядным. Правда, около него стояло много иностранных машин, но на двери даже вывески никакой не заметно.

Весь прошлый вечер Наташа и Андрей спорили, нужно ли ей принимать предложение Радика или нет. Андрей был убежден, что она должна отказаться, иначе попадет в какую-то нехорошую историю. Наташа, раззадорившись, доказывала ему, что служить в «Тачанке» ей надоело, ничего другого пока что не светит, а значит, почему бы не попробовать? В конце концов, если не понравится, она всегда может уйти.

Довела Андрея до белого каления. Уж на что сдержанный, спокойный всегда был, а тут кричать стал, доказывая, что современная торговля — это самая настоящая мафия, а выйти из мафии можно только вперед ногами.

На что Наташа невозмутимо ответила, что она поработает немного в мафии, узнает все тамошние законы и расскажет Андрею, а он сядет и напишет замечательный разоблачительный роман.

Андрей размахивал руками и еще громче кричал, что связываться с мафией не намерен и ей не позволит. Они, мафиози, и так повсюду, куда ни глянь, ну и черт с ними, а он, серьезный писатель, на дешевку размениваться не собирается.

Тогда Наташа сказала, что если мафия и так повсюду, то, наверное, лучше как-то ладить с ней. Может, и порядка будет больше. Андрей аж позеленел, когда услышал, что с мафией нужно ладить.

В общем, крепко они поспорили. Но потом Андрей только рукой махнул, мол, поступай как хочешь, и пошел спать. А ночью даже не повернулся к Наташе, обиделся. Она же долго уснуть не могла, все представляла себе, как это будет выглядеть: она — директор магазина, настоящего, большого, красивого. Ведь по большому счету не зарплата ее привлекала, а возможность делать то, что хочет, что считает нужным, полезным всем — и хозяевам и покупателям, ведь можно же так работать.

Но теперь, стоя у заурядного серого здания, Наташа сомневалась, что магазин у нее будет большой и красивый. Если сами хозяева работают в таком домишке, на что же ей надеяться?

Утром она позвонила в «Тачанку» и попросила отгул, сказала, что неважно себя чувствует, хочет побыть один день дома, чтобы не брать больничный. Говорила жалобным тоном, старательно покашливая в трубку, но коммерческий директор Леонид Васильевич не поверил. Пригрозил лишением премии и намекнул, что такие работники их фирме не нужны. Наташа положила трубку и в сердцах подумала: «Ну, зараза такая, скоро я вообще уйду из твоей паршивой фирмы! Начальник выискался!»

Она уже решила, что «Тачанка» осталась в прошлом. А чтобы узнать про будущее, нужно было войти в двери неказистого серого дома в пустынном переулке.

Наташа несмело толкнула тяжелую дверь, вошла в просторный вестибюль и замерла, удивленная открывшейся картиной: мраморные стены, хрустальные светильники, ковры под ногами, пальмы и фикусы в кадках вдоль стен. Вот это уже более походило на то, что именуется нерусским словом «офис». А снаружи — контора, да и только.

Высокий, плечистый парень в пятнистой военной форме с тяжелым пистолетом на боку тотчас же подошел к ней, строго посмотрел и коротко спросил:

— К кому?

— Да я к Радику, — совсем оробела Наташа. — К Назимову…

Парень внимательно посмотрел на нее, ироническая усмешка мелькнула в его глазах… Или это показалось? Он попросил у Наташи паспорт, убедился, что перед ним действительно Наталья Николаевна Колесникова, и сказал, возвращая документ:

— Второй этаж, налево по коридору, третья дверь, на ней написано. — И посторонился, пропуская Наташу.

Увидев ее, Радик поспешно выбрался из-за стола, улыбаясь, пожал ей руку, потом, видимо, вспомнив о правилах хорошего тона, позволил себе смачно облобызать Наташе тыльную сторону ладони. После чего пододвинул к столу глубокое кресло, пригласил сесть и вернулся на свое место.

Он выглядел смешным и неуклюжим в дорогом костюме, белой рубашке и при галстуке, с жестами Человека, который где-то видел, как ведут себя большие боссы, но сам привык совсем к другой жестикуляции, совсем к иным словам. И теперь скрепя сердце вынужден был менять свои привычки.

Тысячи радикоподобных всех мыслимых и немыслимых национальностей уже чувствовали себя хозяевами в Москве, ездили в шикарных лимузинах, не задумываясь платили те же суммы, что и простые москвичи, но — в долларах, однако не торопились облачаться в костюмы и стягивать шеи галстуками, предпочитая, чтобы костюмы и галстуки склонялись перед их кожаными куртками и пляжными рубахами. Но время идет, и вот уже обстоятельства диктуют приказ: надеть костюмы! Повязать галстуки! Научиться разговаривать без мата, пить не стаканами, а из рюмок, закусывать, поддев грибочек вилкой, и не чавкать! Улыбаться, даже когда тебе хреново, и целовать дамам ручки. И они подчинялись, понимая, что обстоятельства не шутят, управлять огромной страной и своенравным народом в кожаной куртке и пляжной рубахе не получится. Ради этого стоит пожертвовать привычками.

Труба звала новых комиссаров к неслыханным доселе вершинам — легальной, реальной власти в стране. Похоже, в России никогда не прекратятся революции.

— Ты красивая, Наташа, — сразу же перешел к делу Радик, вытаращив свои и без того выпученные глаза. — Очень красивая женщина. До сих пор переживаю, зачем так плохо сделать хотел? Надо было на колени встать перед тобой, цветы под ноги бросать — розы, тюльпаны, гладиолусы, — ходи по цветам!

— Что было, то было, — сказала Наташа, настороженно глядя на Радика. Кресло под нею было такое мягкое, прямо засасывало, сразу и не вскочишь в случае чего. — Давай о деле поговорим.

— О деле, конечно, о деле! Только сперва я хотел сказать тебе, Наташа, не надо обижаться на меня. Я мужчина, я увидел красивую женщину, я хочу ее, понимаешь? Нет, я не буду набрасываться — думать буду. Но твой муж, Петр Яковлевич, сказал — пусть будет, как ты хочешь, я уйду. Я никогда бы так не сказал, я бы стал драться за тебя, сам бы сдох, но такого не сказал бы. А он говорит — не возражаю. Раз так, я подумал, что он совсем тебя не уважает, совсем плохой считает. Тогда почему я должен тебя уважать, думать — хорошая? Как я ошибся, слушай, как ошибся! До сих пор простить себе не могу.

Наташа почувствовала себя уверенней, слушая запоздалые сожаления.

— Но ты не думай, — сказала она. — Ничего такого между нами никогда не будет, понял? У меня есть муж, и вообще, лучше сразу скажи, это действительно серьезная работа или ты задумал что-то нехорошее?

— Какой нехорошее! Клянусь, Наташа, ничего такого не хочу делать. Я же тебе сразу сказал — ты как сестра. Разве сестру обижают, пристают к ней? Сама подумай.

— Ну хорошо, а теперь объясни подробнее все, что ты мне говорил по телефону. Условия работы, мои права и обязанности, какой штат, кто будет набирать, где магазин, когда выходить на работу, в общем — все. И тогда я скажу тебе точно, возьмусь за это дело или нет.

— Почему не возьмешься? Уже сказала, что согласна. Я приказ подготовил. Трудовую книжку принесла? Все запишем, как полагается, договор оформим, ты его прочитаешь и подпишешь, у нас все по правилам. Слушай, столько мороки с этими бумагами!

— Принесла трудовую. Но еще не решила, буду работать директором или нет. Все-таки у меня абсолютно никакого опыта… Да и странно это: сразу директор. Подумают, что-то здесь не так.

— Кто подумает? Я хозяин, я начальник, как скажу, так и будет. Хочу — найду человека с двумя дипломами и чтоб десять лет стажу имел, хочу — без диплома назначу. Ладно, расскажу все еще раз, а ты думай, Наташа, уже работать надо. Значит, так, магазин на Сретенке, раз, — Радик принялся загибать пальцы. — Там заместитель директора Любовь Борисовна и товаровед Игорь Сергеевич, два. Они подчиняются тебе, три. Сколько нужно продавцов и кто их будет набирать — сама решай, четыре. На работу надо уже завтра, пять. Ремонт сделан, но завтра будет дизайнер, с ним решите, как оформить все внутри, шесть. О товаре мы сейчас с тобой поговорим, семь. Зарплата пятьсот долларов в месяц и три процента от прибыли, восемь. Если будут вопросы, звони сразу мне, девять. Начнешь работать, через два дня напишешь все свои соображения, как сделать магазин очень хорошим, десять. Водитель твой Паша, приедет, куда скажешь и когда скажешь. — Радик посмотрел на свои кулаки — все пальцы были загнуты. Подумал и сказал: — Одиннадцать.

— И много у тебя таких магазинов?

— Восемь.

— И что, всем директорам полагается машина с водителем?

— Зачем всем? У них свои машины есть, у тебя нету. Им не надо, тебе надо. Я правильно рассуждаю?

— Понятно, — сказала Наташа. — Значит, вы закупаете товар и отдаете его в магазин на реализацию, верно? Все заинтересованы в том, чтобы деньги поскорее оборачивались. Правильно я понимаю?

— Не совсем. Конечно, все хотят, чтобы деньги крутились быстро, инфляция. Но ты можешь не спешить, главное — чтобы магазин стал хорошим. Почему так?

— А правда, почему?

— Ты пойдешь директором?

— Пойду, — тряхнула головой Наташа, вытаскивая из сумочки трудовую книжку. — Попробую.

— Правильно думаешь. Тогда я тебе, своему человеку, немножко расскажу, как получается твой товар. Ты об этом никому не говори, но сама знай. У нас богатая страна, понимаешь, все есть: нефть, алюминий, марганец, лен, приборы хорошие… Тот, кто это делает или добывает, должен почти все продавать государству, например, по пятьдесят рублей. Это, понимаешь, просто цифра, ничего не значит.

— Понимаю, — кивнула Наташа.

— Продает государству, а оно деньги не дает полгода — нет денег. За границу продавать нельзя — скажут, у самих нет, народное добро разбазаривают. Тогда приходит российский концерн «Сингапур» и покупает по восемьдесят рублей. Деньги сразу дает. Выгодно продавать «Сингапуру»? Конечно! И это не заграница, своя фирма, никаких нарушений. У нас лицензия, мы продаем за границу. Товар стоит двести рублей там, но мы отдаем по сто восемьдесят, чтобы им тоже было выгодно. Понимаешь?

— И покупаете одежду, обувь, другие товары, да?

— Мы по бумагам продаем за границу — по сто рублей, понимаешь? Купили по восемьдесят, продаем по сто. Прибыль есть, но не сумасшедшая, налоги есть, но — небольшие. Все хорошо, никакая налоговая инспекция ничего плохого не подумает. А на восемьдесят наши заграничные партнеры дают хороший товар, какой хотим. Заключаем контракт, как будто платим валюту, как будто из той прибыли, что получили, а на самом деле ничего не платим, потому что, кроме ста рублей, они нам должны еще восемьдесят. Это в четыре раза больше официальной прибыли. Наши люди в Мюнхене или Париже выбирают хороший товар, хорошие фирмы, и все это у тебя в магазине.

— Хитро придумано, — покачала головой Наташа. — А нам газеты мозги полощут: нужен начальный капитал, знание рынка, удачливость, и тогда мало-помалу дело пойдет…

— У нас наоборот, — довольно хмыкнул Радик. — Сразу появляется конечный капитал, а когда его вкладывают в дело, то мало-помалу… прогорают. И не очень огорчаются, потому что в дело вкладывают десятую часть своих денег, а остальные — в банке за бугром.

— А как же те, кто за границей покупает ваш товар? Ведь если они купят очень дешево, как по вашим бумагам, а продадут по нормальной цене, у них же, наверно, налоги будут огромные?

— Э-э, слушай, зачем тебе знать это? Есть страны, где налоги вообще не платят, есть кто не продает наш товар, а пускает в производство, кому какое дело, за сколько купил, да? Есть хитрецы разные, понимаешь. Люди придумывают законы, почему другие люди не придумают, как их обойти? Обязательно придумают. Но ты об этом не думай. Сейчас я покажу тебе список товаров, ты выберешь, какие хочешь, для своего магазина. Определишься, понимаешь? Профиль и все такое. Надо так, чтобы к тебе люди шли, чтобы им нравилось ходить к тебе в магазин. Завезут со склада быстро. Ну как, Наташа, справишься?

— Постараюсь, — улыбнулась Наташа. — Значит, завтра выходить на работу? А мои помощники уже будут там?

— Все будут. Ты тоже к десяти приезжай. Мы сегодня все сделаем, оформим, а потом Паша отвезет тебя домой. Скажешь ему, во сколько завтра приезжать. У меня завтра с утра дел много, но ты не стесняйся, познакомься с людьми, посмотри, что и как надо будет делать, а потом я подскочу, помогу, если какие-то сложности появятся.

— Как мне вести себя с подчиненными? Я могу, скажем, настаивать на своем мнении или слово специалистов — закон?

— Как хочешь, так и веди. Ты хозяйка. Кто не нравится — выгоняй, скажешь, Радик разрешил.

14

На синем экране компьютера нескончаемым потоком ползли сообщения крупнейших информационных агентств мира. Сергей внимательно просматривал информацию, отмечая и загоняя в память ту, которая могла пригодиться для дальнейшей работы. Потом он рассортирует ее: что-то пойдет на полосы еженедельника в неизменном виде, как интересные факты, курьезные случаи, что-то — с комментариями политических обозревателей или специалистов, а что-то вообще не увидит свет, но послужит основой для написания злободневной статьи или очерка о проблемах, которые интересуют многих читателей.

Но это — в конце дня, сейчас нужно просто отбирать весь интересный материал.

Когда на мониторе твоего компьютера сообщения со всех концов земного шара, кажется, что мир сошел с ума. Землетрясения и наводнения, засухи и пожары, убийства и дерзкие ограбления, террористические акты и войны, забастовки и политические скандалы, катастрофы… Потому что ни одно уважающее себя агентство не специализируется на сообщениях о том, что погода хорошая, взрослые работают, дети учатся, а влюбленные целуются, в общем, все так, как и должно быть в человеческой жизни. Ведь людям не интересно знать о том, что все нормально, они хотят читать, слушать, видеть всякие катаклизмы. И радоваться, что это случилось не с ними.

Работа не клеилась. Всего несколько сообщений отобрал Сергей, да и те не казались ему очень уж Интересными. Все, что творилось в мире, было серым и скучным по сравнению с тем, что происходило в его душе.

Вчерашний день резко изменил его жизнь. Лариса ушла, вряд ли она посмеет вернуться. Ненависти к ней он уже не испытывал, только облегчение — слава Богу, все позади, и отвратительные сцены ревности, и грязная ложь про Наташу, и внезапные порывы страсти, вызывающие раздражение и головную боль.

Свободен.

Вдруг стало ясно: за полгода семейной жизни он ни минуты не чувствовал себя по-настоящему счастливым. И непонятно было, зачем же терпел эту жизнь? Эту чужую, нелюбимую женщину, которая хоть и утверждала, что любит его, на самом деле любила только себя, и если бы ей захотелось жить с его головой, она бы нашла способ отделить ее от туловища!

Сергей не спрашивал себя, что делать с обретенной свободой, ответ был только один: вернуть Наташу. Сделать все, чтобы они снова были вместе. Но — как? С чего начать?

Вот над этими вопросами он и ломал себе голову, глядя на экран монитора. На рабочем столе, перед компьютером, лежал фирменный бланк с семью цифрами. Сергей переписал на него номер Наташиного телефона.

Позвонить?

Или узнать ее адрес и сразу встретиться? Как она выглядит, как живет, чем занимается? Невыносимо хотелось увидеть Наташу, но и страшно было. Может, все-таки сначала позвонить?

Сергей не заметил, как сзади подошел Василий Одинцов, редактор из отдела политической жизни.

— Бурлит? — спросил Одинцов, кивая на монитор.

— Что? — не понял Сергей.

— Мир, спрашиваю, бурлит?

— Бурлит…

— Там-то пусть бурлит, а вот здесь… Я сегодня узнал, что красно-коричневые дебилы снова поднимают голову. Собираются на первомайские праздники демонстрации устраивать. Ты представляешь? Как будто не было позапрошлогоднего августа!

— Почему они дебилы? — рассеянно спросил Сергей.

— Ну ты даешь! Люди будут ходить по Москве с красными флагами, кричать «Да здравствует Ленин! Да здравствует Сталин!», а мы должны терпеть все это? За что, как говорится, боролись?

— За то, чтобы люди могли выйти на улицу не только с правительственными лозунгами, а и с теми, которые сами считают нужным поднять. По-моему, так.

— Вот-вот, — с презрительной усмешкой кивнул Одинцов. — За что боролись, на то и напоролись. Будут всякие ублюдки про Сталина горланить, а им даже рот заткнуть нельзя. С такой демократией мы быстренько скатимся опять к тоталитаризму. Запретили же компартию, значит, и все, кто ее поддерживает, — вне закона.

— Суровый ты мужик, Одинцов, — хмуро сказал Сергей, не зная, как избавиться от коллеги, про которого за глаза говорили: «Заставь дурака Богу молиться, он и весь лоб расшибет». — Между прочим, рты людям не стоит затыкать. Ну и пусть забавляются, прославляют кто что хочет: Сталина, пиво, Чиччолину — да ради Бога! А потом будут выборы, народ сам скажет, чего он хочет. Ты же демократ, Одинцов, а демократия — это власть народа.

— По-твоему, пусть орут, какой замечательный вождь был Сталин? Ты что, Мезенцев, забыл про ГУЛАГ? Считаешь, нормально, что кто-то теперь оскверняет память безвинно погибших? Да я бы таких… красно-коричневых!..

Сергей разозлился. Он и прежде не мог терпеть политических краснобаев, а сейчас и подавно. Вот принесла нелегкая ретивого демократа!

— К стенке бы ставил, да? Ну и чем ты отличаешься от тех, кто при Сталине так и делал? И тоже кричал: дебилы, ублюдки, оскверняют память жертв революции. По-моему — да пусть каждый верит в то, во что ему верится. Есть у людей такое право.

— Значит, пусть орут? — язвительно повторил свой вопрос Одинцов.

— Если у меня под окнами — то нет, орать не нужно. Не люблю, когда орут под окнами, кто бы то ни был: реакционеры, демократы, коты, вороны. А если подальше от жилых домов и не очень орут — пожалуйста.

— Странный ты человек, Мезенцев, — с сомнением покачал головой Одинцов. — Твоя мать в Союзе журналистов отстаивает принципы свободной, демократической прессы, а ты…

— Сын за мать не отвечает, — усмехнулся Сергей, перефразируя известную реплику Сталина.

— Вот-вот, я и думаю, зачем ты работаешь в нашей газете? Здесь же все такие, как я, а ты — другой.

— Слушай, Одинцов, — Сергей поднялся со стула, — тебе что, делать нечего? Вали отсюда, не мешай работать. Можешь докладную главному написать, мол, противопоставляет себя коллективу и вообще — враг народа.

— Ох-ох, какие мы психованные! — Одинцов пожал плечами и пошел из кабинета, судя по всему — искать других собеседников, которые могли бы разделить его озабоченность по поводу коварных планов красно-коричневых.

Сергей сел за стол, уперся взглядом в номер телефона. Какое-то время мысленно материл коллегу, отвлекшего своими идиотскими соображениями от главного, от самого важного, что происходило сейчас в мире.

Наташа… Позвонить прямо сейчас? Снять трубку и позвонить? Если она подойдет к телефону, сказать… Что сказать? Как объяснить все, что пережил он с тех пор, как они расстались? А может, и не нужно ничего объяснять? Она или сама все знает, или давно уже не думает о нем, не вспоминает, и все его переживания не интересны ей?

На синем экране монитора плавно скользили сверху вниз белые строчки информации. Казалось, они стремились побыстрее пройти синее поле, поскорее исчезнуть, потому что не нужны, не интересны человеку, сидящему у компьютера.

Сергей так и не решил, что лучше: сначала позвонить или сначала встретиться с. Наташей. Красный телефон на его столе сам зазвонил, отвлекая от мучительных размышлений.

— Да, — коротко бросил Сергей в трубку.

— Привет, — услышал он мягкий женский голос. — Я, конечно, помешала важной и срочной работе?

— Марина? Привет. Как ты узнала мой номер телефона?

— Не волнуйся, у Ларисы не спрашивала. Ну как ты себя чувствуешь? Вспоминаешь про то, как мы танцевали?

— Вспоминаю. — Сергей усмехнулся. — Хорошо танцевали, разве такое забудешь? Ты была великолепна, Марина.

— Жена до сих пор не может простить? Какая-то она раздраженная, такое впечатление, что жутко хочет искусать всех, кого видит, и еле-еле сдерживается. Вы что, поругались?

— Рассказывать обо всем по порядку или сразу выложить самую главную семейную тайну?

— Да меня в общем-то не интересуют ваши тайны. Я звоню просто так, приятно послушать голос красивого мужчины. А может, если повезет, он скажет о своих планах на будущее.

— Ни за что! — привычно сказал Сергей. — Сие есть тайна за семью печатями.

— Знаешь, Сережа, по-моему, глупо останавливаться на полпути. Я вот подумала и пришла к выводу, что было бы совсем неплохо пройти эту дистанцию. — Сергею показалось, что она смущенно улыбалась в этот момент. — А ты как считаешь?

— Не возражаю. И вообще, насколько я разбираюсь в спортивной терминологии, сходить с дистанции не следует, даже если ты безнадежно отстал, и вообще — последний. Хоть ползком, но приди к финишу. Так нас учили в школе партия и правительство.

— Ну, я думаю, ты далеко не последний, — засмеялась Марина.

— Спасибо за откровенность. Но зато и не первый, так ведь?

— Я не то хотела сказать, я имела в виду, что ты не самый худший… бегун, понимаешь?

— Это приятно слышать.

— А если захочешь быть последним… в том смысле, о котором подумал, я не возражаю.

— Мы встретимся, и ты после этого подашься в монастырь? — удивился Сергей.

— Ну зачем же? Последний мужчина не означает последний раз, — засмеялась Марина. — Я очень отвлекаю тебя, Сережа?

— Да есть тут у меня работа… Вот что, Марина, оставь свой телефон, я тебе на днях звякну, идет? Сейчас, как ты понимаешь, я на особом положение, комендантский час и все такое.

Сергей прикрыл глаза, пытаясь вспомнить ночной танец в пустой комнате, полумрак, «Yesterday», горячее тело девушки, дрожащее в его объятьях. Но вспомнил совсем другое: печальный взгляд Наташи прожег его душу. Сергей машинально поднял руку, словно так можно была защититься от него, чуть было не крикнул: не надо, не смотри на меня так!!! А Марина что-то говорила, говорила в трубку, кажется, она прекрасно понимала, что сейчас ему трудно вырваться из-под бдительной опеки жены.

— Ты записываешь? — спросила она.

— Да, конечно, — поспешно откликнулся Сергей.

Он записал номер телефона этой симпатичной, страстной девушки, с которой можно будет встретиться позже, если… так захочет Наташа. Если она отвергнет его.

Но даже мысль о том, что она может его отвергнуть, невыносимой тяжестью давила на сердце.

Минут двадцать он сидел не двигаясь, в позе роденовского «Мыслителя», а потом тряхнул головой, схватил телефонную трубку и стал торопливо, словно опасался, что кто-то помешает, набирать номер, записанный на бланке.

Длинные, тягучие гудки, как электрические разряды, впивались в голову. Нервы были напряжены так, что авторучка в левой руке хрустнула пополам, а Сергей не заметил этого. «Пожалуйста, пожалуйста, возьми трубку, Наташа, скажи мне хоть что-нибудь!» — мысленно умолял он.

15

— Давай махнем куда-нибудь? — предложил Аристарх. — Погода, правда, гнусная, но мы оденемся потеплее, возьмем зонтики и двинем, к примеру, на Калининский, или как там он теперь называется? Новый Арбат? Погуляем, посмотрим…

— Зайдем в «Печору» или «Метелицу», что-нибудь перекусим, спляшем под оркестр, — продолжила Ирина.

— С этим пока напряженка, — вздохнул Аристарх. — Но мы можем прихватить с собой бутерброды с колбасой, а потанцуем потом, когда вернемся домой. Под магнитофон.

— Сядем на корточки у какой-нибудь палатки, будем есть бутерброды и смотреть на людей, так, что ли? — фыркнула Ирина.

Засмеялся и Аристарх, представив себе эту сцену.

— Можем и на ходу съесть их. Мы так редко бываем вечером вместе, то у меня спектакли, то у тебя… спонсоры паршивые. Поэтому и хочется придумать что-то неординарное.

— Ты считаешь это неординарным событием, ходить по Новому Арбату без денег и жевать бутерброды на ходу? В такую погоду? Лучше мы дома съедим их. Здесь хоть тепло.

— И духами на кухне воняет. Надо же, целый день окно открыто, а запах так и не выветрился. Наверняка это запах твоих духов, которые спонсор подарил.

— Вчера были разбиты два флакона моих духов, — грустно сказала Ирина. — Теперь не различишь, какой запах сильнее.

— Значит, не хочешь пойти погулять?

— Нет. Не выдумывай, Арик. Ну куда ты собрался в такую погоду и без денег?

— Деньги, деньги! Ну нельзя же все время думать о деньгах, Ирка! Ты же понимаешь, сейчас — провал, мертвый сезон. Актера Аристарха Таранова узнают в сибирской деревне, узнают в Москве, но никто не предлагает ему подходящую роль. Я думаю, тут не обошлось без влияния Барсукова. Еще раз набить ему морду? Так ведь все равно ни хрена не изменится! Ну хочешь, я брошу театр к чертовой бабушке и пойду работать каким-нибудь охранником в богатую фирму? Я драться умею…

— К Наташке, охранять ее магазин, — усмехнулась Ирина. — Она снова на коне — директор! Возьмет тебя без проблем, и оклад в валюте положит… — Она согнала с лица улыбку и сказала серьезно: — Не дури, Арик. Твои родители не переживут, если ты уйдешь из театра.

— Да, им только этого для полного счастья не хватает, — вздохнул Аристарх. — Отца уволили по сокращению штатов, мать в школе смешно сказать, сколько получает. И взаймы не попросишь… Слушай, Ирка, а может, мне купить гармошку и песни петь где-нибудь в подземном переходе? А на груди табличку повесить: «Ваш любимый Мишка Крутой нуждается в помощи».

— Лучше балалайку возьми напрокат, — невесело улыбнулась Ирина. — И у моих родителей проблемы, спиртзавод в Гирее дышит на ладан. Может, написать отцу, пусть канистру спирта пришлет, пока директор, это для него не проблема, а мы разольем в бутылки и продадим как будто водку?

— А может, еще немного потерпим, а, Ирка? — Аристарх обнял жену, заглянул в ее глаза. — Мы ведь договорились: не ныть, у родителей помощи не просить. Они и так много сделали для нас. Мои квартиру разменяли, у нас теперь собственная есть, как ты хотела, твои помогли обставить ее. Жить можно.

— А хорошо жить — еще лучше, — вспомнила Ирина знаменитую фразу из «Кавказской пленницы». И засмеялась, обвивая руками шею Аристарха.

— Точно, — басом сказал он, подражая Бывалому. — Слушай, а ты почему в юбке и кофте, не переоденешься? Я-то и гулять предлагал, потому Что увидел тебя при параде и подумал…

Резкий звонок в дверь не дал ему закончить фразу. Ирина встала с дивана, изящным движением руки поправила плиссированную юбку и направилась в прихожую.

— Спроси, кто там! — крикнул вдогонку Аристарх, не сомневаясь, что это соседка пришла занять лаврового листа или соли, такое частенько бывало, да и сам Аристарх нередко заглядывал к пожилой женщине с теми же самыми проблемами.

Но, к великому его удивлению, в прихожую ввалились два мужика: пожилой, толстый, в дорогом сером пальто, и молодой, наверное, ровесник Аристарха амбал под два метра ростом с раздутой пластиковой сумкой в руках. Обоих он видел первый раз в жизни. Мелькнула мысль: грабители?

Но Ирина отогнала ее.

— Арик, — с улыбкой сказала она. — К нам гости, иди сюда, я вас познакомлю. Степан Петрович, раздевайтесь, пожалуйста. А это… я не знаю, как его зовут…

— Миша, — добродушным баском сказал Степан Петрович. — Мой, так сказать, телохранитель. Не беспокойтесь, Ириночка, он посидит здесь, в прихожей, если позволите. А это, насколько я понимаю, хозяин, Аристарх?

— Добрый вечер, — сказал Аристарх, выходя в прихожую. На самом деле он так не думал, сообразил, что это поклонник Иркиного таланта заявился в гости. Это что, теперь так принято или она его пригласила? Могла бы предупредить! Ну ладно, потом он поговорит с нею. Теперь же ничего не оставалось, как изображать вежливого хозяина. — Простите, не имею чести знать вас. К сожалению, жена не предупредила, что у нас будут гости.

— Это Степан Петрович, — невозмутимо сказала Ирина. — А это мой муж, Аристарх.

— Очень приятно, Аристарх, очень приятно. — Степан Петрович радостно пожал Аристарху руку. — Славное у вас имя, старинное, античностью, так сказать, отдает. Так и слышится: Архимед, Аристотель, Архи…

— …пелаг, — подсказал Аристарх.

— И это тоже. Миша, — Степан Петрович повернулся к телохранителю, — отнеси, пожалуйста, продукты на кухню. Ждешь меня здесь.

Пока огромный Миша двигался к кухне, Аристарх сказал:

— Я, честно говоря, не совсем понимаю причину вашего визита. И почему Миша должен сидеть в прихожей?

— Причина простая, Аристарх, позволите так называть вас? Я просто хотел познакомиться с вами, посидеть, так сказать, в домашней обстановке с молодыми, талантливыми артистами. Ириночка пригласила меня, она считала, что вы будете… как бы это выразиться… обижаться, если не познакомитесь со мной. Верно я говорю, Ириночка?

— Верно, — кивнула Ирина. — Правда, я думала, что вы предупредите, когда захотите прийти к нам, теперь даже не знаю, чем вас угостить…

Степан Петрович снял пальто, шляпу, повесил их на гвоздик в шкафу, пригладил седые волосы и направился в кухню, откуда уже вернулся Миша и с безразличным видом уселся на пылесос. Аристарх бросил на Ирину сердитый взгляд и направился следом за шумным, уверенным в себе гостем.

— Что-нибудь придумаем с угощением, — говорил Степан Петрович, вытаскивая из пакета бутылки, железные и стеклянные банки, свертки, коробки.

Аристарх с раздражением смотрел на растущую гору продуктов на кухонном столе. Икра, грибы, маслины, семга, селедка в каком-то необыкновенном соусе, диковинные колбасы, корнишоны, кусок осетрины килограмма на два, бастурма, окорок…

«Ни хрена себе! — с тоскою подумал Аристарх, чувствуя, что не к добру эти якобы дармовые деликатесы, цена которым превышает его годовую зарплату. — Он что, удивить меня решил или унизить, показать, как живут настоящие мужчины?»

Словно угадав его мысли, Степан Петрович похлопал Аристарха по плечу и доверительно сказал, вытаскивая вслед за коробками и пачками со сладостями бутылку «Абсолюта»:

— Не смотрите так грустно, Аристарх. Это все, — он ткнул пальцем в продукты, — чепуха. Не сомневаюсь, что скоро ваш холодильник постоянно будет забит ею, и вы перестанете обращать внимание на еду. Я не хочу вас удивить или, так сказать, поразить. Видите ли, я недавно увидел вашу очаровательную супругу в спектакле по пьесе Олби… Честно вам признаюсь, я даже не слышал раньше о том, что такой драматург существует. Увидел и был потрясен. Вы себе представить не можете мое тогдашнее состояние. Мы познакомились, и мне очень захотелось сделать что-нибудь приятное для нее, для вас, понимаете?

— Простите, Степан Петрович, — решительно сказал Аристарх, — но я не могу принять все это. Пожалуйста…

— Аристарх, перестань, — обиженно сказала Ирина. — Ты что, не видишь — Степан Петрович хочет сделать для нас что-то хорошее. Он может, он многое может, ну почему ты недоволен?

— Спасибо Степану Петровичу за добрые намерения. Но я не хочу и не могу принимать от незнакомого человека дорогие подарки.

— Это подарки? — Степан Петрович засмеялся. — Это просто выпивка и закуска. Скажите, пожалуйста, разве обидно для хозяев, когда к ним приходят с бутылкой и банкой кильки? Нет. Считайте, что пришел поклонник вашего таланта и таланта вашей прелестной супруги с бутылкой и банкой кильки. Это ведь вполне естественно. Я знаю, как живут сейчас актеры, трудно, незаслуженно трудно. Ну так давайте на часок забудем обо всем, выпьем, закусим, поговорим о прекрасном. Вот и все, что мне хочется.

— Но это слишком дорогая… килька, — возразил Аристарх, понимая, что упрямиться бесполезно. Что бы ему ни казалось — реальность такова, что человек пришел к нему в дом с выпивкой и закуской, с добрыми словами, выгонять его неприлично.

— Это? Да перестаньте, Аристарх. Не знаю, помните вы или нет, но было время, когда американские джинсы были для студентов пределом мечтаний. А это просто-напросто, извините, штаны. И сейчас, когда бедные пенсионеры ходят в джинсах, студенты не мечтают о джинсах. Так и с едой. Сейчас она кажется вам чересчур дорогой, потому что пока недоступна. Но пройдет немного времени, и вы будете считать это нормальным столом. Это же не мозги молодой обезьяны, обычные — мясо, рыба, овощи. Только хорошо приготовленные.

— Спасибо вам, Степан Петрович, — улыбнулась Ирина и чмокнула спонсора в щеку. — Все так замечательно…

— Поцелуй актрисы! — со значением сказал Степан Петрович, разводя руки в сторону. — Сколько прелести, загадки в нем! Ну что же мы стоим? Приглашайте гостя к столу. Ириночка, может быть, найдутся какие-нибудь рюмочки, тарелочки, так сказать, а?

— Сейчас достану, — засуетилась Ирина.

Степан Петрович присел на стул, потянулся, взял с разделочного стола две фарфоровые чашки, нож, ловко откупорил бутылку «Абсолюта», налил по полчашки.

— Пока будущая звезда российской сцены хозяйничает, давайте выпьем, Аристарх. Чтобы, так сказать, снять излишнее нервное напряжение. Ну, ваше здоровье, — он поднял чашку.

Аристарх, поколебавшись, взял свою, чокнулся и выпил. Степан Петрович отхватил ножом кусок осетрины прямо на упаковке, протянул Аристарху.

— Закусывайте. А вот когда мы откроем корнишончики и маслинки, да селедочку в винном соусе, это уже будет ближе к истине. Кстати, у вас тут хорошими духами пахнет довольно сильно. Это что, так сказать, положено в доме актрисы?

— Это я виновата, — капризно сморщила носик Ирина. — Нечаянно разбила вчера духи, которые вы мне подарили…

— Ну, это бывает, — успокоил ее Степан Петрович. — Это мелочи, не огорчайтесь, Ириночка. Я вам другие подарю, флакон из небьющегося стекла. — Он усмехнулся. — Если и захотите расколотить — не получится.

Аристарх думал, что водка незваного гостя колом встанет в горле, — ничего подобного. Так легко проскользнула в желудок, можно было и не закусывать. А белая, с желтыми прожилками осетрина горячего копчения оказалась невероятно вкусной. И вот уже приятное тепло разливается по всему телу, смазывая острые углы, сглаживая острые ощущения. Ну, приперся почитатель Иркиного таланта, ну, притащил всякой всячины, никто его не просил, сам додумался — и черт с ним! Если б хотел еще чего-то, скорее всего постарался бы затащить ее на дачу или в другое подходящее место. Но нет — пришел в дом засвидетельствовать свое почтение, познакомиться с мужем, не с пустыми руками пришел. Не выгонять же, не делать обиженный вид… Потом все равно нужно поговорить с Иркой, а пока — черт с ним!

— Может, вашего Мишу пригласить сюда? — сказал Аристарх. — Что же он там сидит один в прихожей? Некрасиво как-то получается, обидится человек.

— Все нормально, — успокоил его Степан Петрович. — У него работа такая — сидеть там, откуда может грозить опасность. Забудьте, Аристарх, за это ему деньги платят. К тому же он за рулем, пить, как вы понимаете, нельзя. А смотреть, как пьют и закусывают другие… До этого он еще не дорос.

— Тогда пусть он пройдет в комнату, включит телевизор или магнитофон, — сказала Ирина, сноровисто расставляя тарелки и рюмки.

И снова недоброе предчувствие шевельнулось в душе Аристарха. Даже в первые недели после их свадьбы Ирка никогда не суетилась на кухне с таким усердием, как сейчас. Когда он возвращался из театра уставший и голодный, она обнимала и целовала его, шептала всякие глупости, готова была отдаться в комнате, на кухне, в ванной в любую минуту, если он захочет, но усадить за стол, накормить горячим, вкусным ужином — такое и представить было трудно. Не перед ним, любимым, красивым, сильным мужем, суетилась она на кухне, а перед незнакомым почти, толстым мужиком… И не потому, что он восхищен ее игрой в спектакле по пьесе Эдварда Олби. Значит, все-таки деньги?

«Но может быть, она хочет казаться радушной, умелой хозяйкой перед гостем? — попытался возразить себе Аристарх. — Может, все дело в том, что он — гость? Слабенькое возражение… Разве она так старалась, когда в гости приходили родители или Наташка с Андреем? Напротив, любила подчеркнуть, что она — никудышная хозяйка. Наташка в этой кухне чувствовала себя куда уверенней Ирки. Деньги, ну конечно, деньги…»

— Понимаете, Ириночка, дело в том, что Миша в некотором роде мазохист. Чем меньше удобств, тем уверенней себя чувствует. Например, ночью, на какой-нибудь заброшенной стройке, среди мусора, бетонных плит, всяких там канав, он — само совершенство, и я не завидую тому, кто попытается застать Мишу врасплох. Он просчитает все возможные варианты нападения и на любой отреагирует с быстротой молнии. Да-да, именно так. Но посадите его на мягкий диван, дайте в руки чашку с чаем — и это уже совсем другой Миша, его можно взять голыми руками.

— Неужели диван так расслабляет? — не поверила Ирина. — Можно ведь и на диване быть внимательным и сосредоточенным.

— Он в какой-то мере машина, эдакий, знаете ли, терминатор. Его чутье и реакция — вроде датчиков, но все время держать их включенными нельзя, энергии не хватит. Поэтому они автоматически выключаются в определенных ситуациях. Например, когда он сидит в кресле или на диване.

— Надо же, — покачал головой Аристарх. Он выглянул в прихожую — мазохист-терминатор, скрестив руки на груди, молча сидел на пылесосе в прихожей.

— Мы все время говорим, так сказать, о другом. Ириночка, Аристарх, давайте же перейдем, наконец, к тому, зачем я пришел. Поговорим о театре, об искусстве. Поведайте мне что-нибудь интересное, почитайте, покажите. Ну, разумеется, сначала мы выпьем с хозяюшкой, для нее — «Бенедиктинчик»…

— Ну вот и все, — с улыбкой сказала Ирина, когда они остались вдвоем. — Посидели полтора часика, поразговаривали, и он ушел. Ты замечательно читал «Демона», я следила за Степаном Петровичем, он балдел, когда слушал тебя, Арик.

— Все же лучше взять гармошку и пойти в подземный переход, — пробормотал Аристарх.

— Ты поможешь мне убраться?

— Да, конечно… Чуть позже, хорошо?

Аристарху вдруг захотелось еще раз посмотреть на незваных гостей, как они уезжают. Может быть, презрительно усмехаются, вспоминая, как он читал, как изображал всякие вещи, вроде того, что делал Ярмольник в какой-то телепередаче? Аристарх быстро прошел в комнату, погасил свет, прижался лбом к оконному стеклу, пристально вглядываясь в пустынное пространство перед домом.

Рядом с подъездом стоял блестящий черный… «мерседес»!

И сразу вспомнилось: грязь на плаще, странные маневры на темной ночной улице, слепящие фары и машина, летящая прямо на него. Черный, лакированный бок, просвистевший в каком-нибудь сантиметре…

Это он!

Из подъезда вышел Степан Петрович, за ним — громадная фигура терминатора-мазохиста Миши. Квакнула охранная сигнализация, Миша забежал наперед, услужливо открыл заднюю дверцу перед своим боссом. Нет, они не смеялись и, наверное, вряд ли вспоминали о том, что он декламировал за столом. Похоже, у них были совсем другие замыслы.

Какие?!

Аристарх вернулся на кухню. Ирина стояла у стола с грязной тарелкой в руках, раздумывая, куда бы ее поставить, ибо в мойке уже не было места. Это была настоящая Ирка, его жена, любимая женщина, плохая хозяйка, но он любил ее именно такую. А кого он видел минувшие полтора часа? Дуру, поверившую подлецам? Врага, замыслившего его гибель? Хитрую, расчетливую бабу, готовую за деньги продать и себя, и его?!

Резко, неуловимо метнулась вперед-вверх рука, тыльная сторона ладони врезалась в нарумяненную щеку женщины. Выскользнула и разлетелась по полу мелкими осколками грязная тарелка. Черным крылом хлопнула плиссированная юбка, задралась, обнажая стройные белые ноги на полу среди осколков. Белые ноги, белая полоска шелка… Дрожащие руки поднялись, закрывая бледное лицо: не надо, не бей меня, пожалуйста, не бей…

Аристарх тряхнул головой. Разве он мог ее ударить? И страшно стало от того, что смог себе представить это.

— Арик, ты долго будешь злиться? Помогай мне, а то я одна не управлюсь, видишь, сколько посуды, не знаю уже, куда ставить, — капризно сказала Ирка. — Давай, ты будешь мыть, а я тебе подносить… патроны. — Она засмеялась.

— Может, сразу начнешь стрелять? — пробурчал Аристарх. Он подошел к мойке, засучил рукава, пустил горячую воду.

— Нет, правда, Арик, у меня же маникюр облезет, если я стану мыть посуду. Потом возиться с ним… А я уже хочу поскорее забраться в постель с моим гениальным Аристархом. Сейчас уберемся, потом выпьем еще по рюмочке сами, без этого занудливого толстяка, и — в постельку. Ты хочешь, Арик? Ну признайся, уже думаешь об этом? Я — думаю.

— Ирка, — сказал Аристарх, рассеянно протирая ершиком тарелки. — Пожалуйста, никогда больше не приглашай в дом незнакомых людей. Тем более, не посоветовавшись со мной.

— Да я и сама не знала, что он сегодня припрется. Ирина обняла его, страстно поцеловала в губы, давая понять, что можно и не ждать, когда они лягут в постель. — Он сам напросился, говорит, ваш муж талантлив, и я не хочу, чтобы он обижался на меня, мол, встречаюсь с его женой, приглашаю в ресторан… Надо познакомиться, все должно быть честно и благородно. Ну я и сказала, если хотите, приезжайте к нам, там и познакомитесь.

— Не знала, да? Но погулять со мной отказалась и переодеваться в халат или тренировочный костюм не стала. Это все случайно или как?

— Ну… я думала: а вдруг? И, представь себе, угадала. Но давай больше не будем об этом, Арик? Что нам, заняться больше нечем? Смотри, сколько всего осталось, какая вкуснятина! И ликер, и водка. И мы с тобой вдвоем… Арик, вот теперь мы устроим настоящий праздник! Положим на блюдо всего понемногу, возьмем бутылки и пойдем в комнату. Зажжем свечи, устроимся на паласе и начнем праздновать. Скажи, Арик, ты хочешь этого? Ну давай, скорее признавайся! — Она снова поцеловала его.

Аристарх думал, говорить ей о черном «мерседесе» или нет. И решил промолчать. Ирка ведь может проговориться, и тогда они поймут, что он о чем-то начинает догадываться. К тому же «мерседесов» теперь в Москве — как собак нерезаных, любимое выражение Эйнштейна. Не исключено, что тот автомобиль не имеет никакого отношения к толстому Степану Петровичу.

— Послушай, Ирка, — сказал Аристарх, — мне совсем не нравится этот визит. Понимаешь, я чувствую, добром это не кончится. Я ни в чем тебя не упрекаю, ничего не запрещаю, я просто прошу тебя: дай ему понять, что ты не нуждаешься ни в его внимании, ни в его визитах. Держись от него подальше. Сможешь?

— Запросто! — лихо махнула рукой Ирина.

— Ирка, я вполне серьезно. Ну его к черту с его деньгами, из-за них мы можем потерять друг друга. Я не хочу потерять тебя, Ирка, я люблю тебя. Ты понимаешь?

— Ну конечно, Арик! Ну его к черту! И деньги его — тоже к черту! Что ж тут сложного? Только вот эти всякие деликатесы — не надо к черту, они нам еще пригодятся.

— Ты у меня дура несусветная, — улыбнулся Аристарх, обнимая жену. Она прильнула к нему всем телом, дрожа от внезапно нахлынувшей страсти. — И за что я тебя только люблю?

— А я тебя за то, что ты у меня — Мишка Крутой, — хрипло засмеялась Ирина.

Они медленно опустились на пол, забыв на время о горячей воде, льющейся на гору невымытой посуды.

16

Андрей сидел на диване, положив рядом толстую папку с рукописью очередного коммерческого романа. Сил не было еще и дома читать эту ерунду. Фразы вроде «прикидывал, куда он ее закидывал» и «сначала начинали есть закуску» встречались почти на каждой странице. А когда в романе наступала зима, персонажи почему-то «опускали уши». Женщины, едва появляясь на странице, первым делом раздевались, соблазняя в меру тупого, но решительно и непременно с огромными бицепсами героя.

Наташа склонилась над выдвинутым ящиком гардероба, что-то искала там. Андрей задержал взгляд на упругой попке, обтянутой синим халатом, и тоже стал думать о женщинах. Как и всякий писатель, он много раз пытался понять страшную силу, сокрытую в этом символе, — созидательную и разрушительную, притягательную, завораживающую мужчину и раздражающую его.

Вот он, мужчина средних лет, много повидавший на своем веку, сидит и глаз не может оторвать от женской попки. И уже чувствует легкое волнение. Почему? Он ведь прекрасно знает, что если снять с Наташи синий халат, под ним будут голубые трусики, а под ними — то, что в книгах называют «бугорком Венеры», «райскими кущами», «пугливым зверьком, прячущимся в складках кожи»… То, что есть у каждой женщины, что он видел-перевидел, но всегда, как в первый раз, дрожит от нетерпения, пробираясь туда рукой или глазами. И когда видит красивую женщину в метро или на улице, невольно задерживает на ней взгляд, частенько, чего греха таить, пытаясь представить ее без одежды. А что нового он может увидеть там? То, что в общем-то даже и некрасиво, но разве думаешь об этом, когда смотришь?

Человек стремится к чему-то, достигает и — привыкает к тому, что еще недавно казалось чудом. К этому нельзя привыкнуть. Невозможно. Ты можешь всю ночь, до полусмерти заниматься сексом, а утром, увидев красивую женщину, придумывать, как бы познакомиться с нею поближе. Инстинкт? Да. Природа так создала… ну разумеется! И еще что-то, игра, которая может быть очень жестокой, которая приводит иногда к гибели, сумасшествию.

Один из приятелей Андрея коллекционировал женщин, с которыми переспал: записывал в толстый еженедельник физические данные и особенности поведения в постели — получалось что-то вроде аннотированного справочника. Он с гордостью называл себя охотником, наверное, и вправду испытывая азарт сродни охотничьему. Но где это видано, чтобы охота велась на существо, которое в общем-то не возражает против этого? Напротив, ставит свои условия… охоты? Игры! И в результате трудно понять, кто на кого охотится. По крайней мере, приятель попал в лапы тигрицы, которая посадила его вместе с тетрадкой в клетку, где он и по сей день с грустью перечитывает аннотации своих былых побед, в то время как тигрица гуляет направо и налево — сама по себе, она ведь из породы кошачьих.

Почему он думает об этом? Потому, что Наташа стоит к нему задом, склонившись над ящиком гардероба? Потому, что она есть у него, Наташа, и он любит ее так, как никогда и никого не любил. Говорят, последняя любовь самая сильная. Последняя? Страшно об этом думать. И о том, что проигрывает тот, кто любит сильнее.

Андрей не сомневался, что скоро потеряет Наташу. Она, красивая, безумно дорогая птица, случайно запорхнула в его квартирку и осталась здесь. Но придет хозяин и заберет птицу. Мысли об этом преследовали Андрея постоянно.

Он ведь не красавец, не супермен, не богач, чуть ли не вдвое старше Наташи… Лет пять назад он бы удержал ее. Не вылезал бы с нею из ЦДЛ, знакомил со знаменитыми писателями, возил бы в Пицунду, Коктебель и, конечно же, в Переделкино. Он бы щедро тратил на ее капризы свои гонорары, так закружил бы в вихре богемной жизни, что на молодых красавцев-суперменов она бы смотрела, как на глупых пацанов. Теперь ничего этого нет. Притягательная аура писательского неординарного бытия разрушена полностью. Он, Андрей Логинов, не только постарел на пять лет, но еще и опустился по социальной лестнице далеко вниз…

Тогда зачем она залетела к нему, зачем осталась? Чтобы минуты счастья сменялись долгими часами душевной боли? Чтобы сейчас, глядя на нее, мучительно думать о том, что без Наташи он не сможет жить…

Она почувствовала его взгляд, обернулась.

— Почему ты так странно смотришь на меня, Андрей?

— Да вот, все пытаюсь насмотреться, но пока что не очень получается. Хочется еще.

— Ну тебя, Андрей, выдумываешь чепуху всякую. Я никак не могу найти брошку, где-то она была, а вот где — не знаю. Ты, случаем, не видел? Такая, на бабочку похожа.

— Ну, милая моя, кто же теперь бабочек ищет? Бесперспективное это занятие, скажу я тебе.

— Почему?

— В это время года бабочки либо куколками стали, либо червячками. Ты не пробовала искать брошку в форме червячка?

— По шее не хочешь получить?

— Хочу. По крайней мере, это намного приятнее, чем читать коммерческий роман.

— Не нравится? Да куда ж она подевалась, эта брошка? Знаешь, хочу завтра выглядеть… ну, как бы это сказать… серьезной, представительной, все ж таки первый день на работе, с людьми нужно знакомиться.

— Хочешь выглядеть серьезной? А при чем здесь бабочка? По-моему, больше подойдут пышные усы — серьезнее не бывает.

— Какой же ты вредный, Логинов! Нет, чтобы помочь жене подготовиться к директорской должности, все шутишь и шутишь.

Зазвонил телефон.

— Директора хотят, — усмехнулся Андрей. — Возьми трубку, Наташа.

— А если тебя, я назло скажу, что ты уже спишь, — шутливо пригрозила пальцем Наташа. — Чтобы не гонял меня без толку к телефону. Между прочим, время уже позднее, можно и не подходить к телефону. Алло, я слушаю вас.

По тому, как вспыхнули ее глаза, как задрожали от напряжения пальцы, сжимающие телефонную трубку, Андрей понял: это он, хозяин, зовет свою птицу. Наташа умоляюще посмотрела на мужа. Андрей неторопливо собрал рукопись и, согнув плечи, пошел на кухню. Наташа метнулась следом, плотно прикрыла дверь в комнату, бегом вернулась к телефону.

— Привет, — сказала она, стараясь казаться спокойной. — Вот уж не думала, что когда-нибудь позвонишь…

— Я и сам не думал, — честно признался Сергей. — Только вчера узнал, что ты, оказывается, в Москве. А мне говорили, что уехала в Гирей навсегда.

— Слушай больше тех, кто тебе говорит такое.

— Я вообще много чего узнал вчера… Господи, Наташа, как я счастлив, что ты здесь, в Москве! Что я слышу твой голос! Это же чудо.

— Интересно, чего это ты такой счастливый? Думал, как только позвонишь, так сразу и побегу к тебе? У меня, между прочим, есть муж, очень хороший человек, писатель. А у тебя — жена.

— Я все понимаю, Наташа. Но у меня больше нет жены. Мы вчера расстались навсегда. Оказывается, это она с помощью Валета подстроила то ограбление, и вообще, она оказалась такой дрянью, что и говорить не хочется.

— Надо же! А я тебе сразу сказала, что это ее пук дело, так ты все не верил.

— Ты не только сразу сказала, ты еще и вышла замуж сразу после того, как мы расстались, — напомнил Сергей. — Богатый бизнесмен, «мерседес» у него. А что я мог предложить тебе взамен?

— Дурак ты, Сережа, — тихо сказала Наташа. — Сам же знаешь, что мне деваться было некуда. А ты после этого дурацкого ограбления и подойти ко мне боялся.

— Боялся. Знаешь, почему? Валет был свидетелем, когда Лариса давала мне деньги и ставила условия. Он предупредил, что если я нарушу их, тебе будет грозить опасность. Я за тебя боялся, Наташа. Ведь Валет обманом затаскивал тебя к себе?

— Затаскивал… Сказал, что ты скрываешься у него от хозяев, хочешь поговорить со мной. Я сперва отнекивалась, а потом поехала. Он и мне говорил, что, если буду встречаться с тобой, обязательно случится что-то ужасное. Только я не испугалась, если бы ты сам не захотел, никогда бы не послушала этих бандитов. А ты говоришь: «мерседес», богатый бизнесмен… Да нужен он был мне вместе со своим «мерседесом»!

Наташа села в кресло, прикрыла глаза, представив себе Сергея с телефонной трубкой в руке. Он был такой же красивый, как и тогда, в апреле прошлого года, и такой же родной. Слезы покатились из ее глаз. Она крепилась изо всех сил, но все же не выдержала и зарыдала прямо в трубку.

— Наташа, — встревожился Сергей, — Наташка, любимая, ты плачешь? Почему ты плачешь, Наташа? Я люблю тебя, я люблю тебя еще больше, чем прежде. Ты слышишь, Наташа? Не плачь, пожалуйста, прошу тебя, любимая…

— Лучше б ты никогда не звонил, — сквозь рыдания выкрикнула Наташа. — Я живу себе спокойно, у меня есть муж, работа хорошая, но ты позвонил… и все пошло наперекосяк! Что тебе нужно от меня, Сережа? Зачем ты позвонил?

— Я люблю тебя.

— Ну и что? Ты уже говорил это… А что получилось?

— Наташа, нам нужно встретиться. Пожалуйста, скажи, где и когда? Завтра. Наташа, ты слышишь меня?

— Зачем?

— Я хочу увидеть тебя.

— Зачем?

— Чтобы дальше жить… Наташа, ты уже успокоилась? Ты не плачешь? У меня тоже слезы на глазах. Глупо, правда? Ты можешь представить себе такого меня? Я и сам не могу…

— Нет, Сережа, лучше нам не встречаться, — твердо сказала Наташа, размазывая слезы по щекам. — Ни к чему это.

— Я должен тебя увидеть. Ну пожалуйста, Наташа! Я умоляю тебя.

— Я же тебе сказала, что у меня есть муж, и я не собираюсь его бросать. Он замечательный человек, талантливый писатель и очень любит меня. Не надо нам встречаться.

— А ты?

— Что — я?

— Ты его любишь?

— Тебе-то зачем это знать? — Наташа успокоилась, говорила более уверенно. — И вообще, мне завтра вставать рано, очень трудный день предстоит, так что, прощай, Сережа. И не звони мне больше.

— А где ты работаешь?

— Еще не работаю, завтра первый день выхожу. На Сретенке есть магазин «Сингапур +», вот я там и работать буду. У тебя все? Я кладу трубку. — Она снова всхлипнула.

— Погоди, Наташа, еще минуту… Ты вспоминала обо мне?

— Какое тебе дело?

— А я только и думал о тебе. И разговаривал во сне с тобой. Жена злилась… Все не то, не то, не то! Наташа, я люблю тебя, не могу без тебя, Наташа. Ну да, я виноват в том, что мы расстались, если б знал, что так получится, если б я знал… Почему же ты даже встретиться со мной не хочешь? Я знаю, ты меня тоже любишь.

— Ты не виноват, Сережа… Никто не виноват, уж так получилось. И теперь ничего не изменишь. Напрасно ты позвонил, только расстроил меня… Больше не звони, слышишь — не звони! Это никому теперь не нужно… — Наташа медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, положила трубку.

Слезы катились по щекам, разъедая очертания предметов в комнате, а тишина, окружившая Наташу, казалась мягкой и липкой среди зыбких, дрожащих линий. Прошло несколько минут, и тишина вокруг Наташи превратилась в страх, который холодным, серым туманом заполнил ее грудь.

Она прервала разговор с Сергеем, бросила трубку, не захотела увидеться с ним. Почему, ну почему она это сделала? Почему забыла бессонные ночные часы, когда вспоминала его, когда самой большой радостью на свете казалось — услышать его голос?! А если он больше не позвонит, поступит так, как она просила? Господи, Господи! Да что ж это за наказание такое?

Она могла бы не спрашивать себя: почему? Ответить на этот вопрос было проще простого. Потому, что у нее был Андрей и она не могла бросить его одного в этой квартире, тем более — обманывать, встречаясь с Сергеем тайком. Да-да, именно поэтому она прервала разговор, пожалела Андрея, не о себе — о нем подспудно думала. Однако, если бы Андрей вошел сейчас в комнату, попытался ее успокоить — Наташа с такой бы злостью набросилась на него, о какой он вряд ли подозревал.

Но Андрей сидел на кухне и яростно вычеркивал из рукописи коммерческого романа слова и целые абзацы.

А ведь хотела выспаться хорошенько, отдохнуть, чтобы со свежими силами приехать на работу и в хорошем настроении поговорить с людьми, посмотреть, что сделано, что еще нужно сделать, какой товар из того списка, который показывал ей Радик, уже есть в магазине, а какой нужно заказать. Ох, сколько же всего нужно было сделать!

Но так получилось, что полночи не спала, все думала о разговоре с Сергеем, вспоминала его голос, его интонации. Андрей лег поздно, часа через два после того, как Наташа забралась под одеяло. Она чувствовала, что он понял, кто звонил и как Наташа относится к этому звонку, ждала запоздалых упреков и грубых попыток овладеть ею в отместку за то, что предала его. Ждала и внутренне была готова уступить. Но Андрей повернулся лицом к стене и даже не прикоснулся к Наташе.

А утром, когда она проснулась, его уже не было в квартире. Так рано он никогда не уходил из дому.

Наташа долго занималась макияжем, но, когда все косметические резервы были исчерпаны, посмотрела в зеркало и сказала: надо же, какая уродина!

Паша, водитель ее персонального, довольно-таки заурядного «жигуленка-восьмерки», был толстым, лысоватым мужчиной с огромными мешками под глазами. Лет ему было по меньшей мере — пятьдесят. Наташа сразу поняла, что он дорожит своей работой, вчера был преувеличенно вежлив и предупредителен. А сегодня решил установить с юной начальницей дружеский контакт.

— Вы уж простите меня, — начал он, глядя на дорогу. — Да только никак не получается называть вас по имени-отчеству. Может быть, вы не будете возражать, если я стану говорить просто Наташа?

— Почему я должна возражать? — не задумываясь, ответила Наташа. — Меня ведь и вправду зовут Наташей.

— Да разные есть начальницы… А вы меня, значит, просто Пашей зовите, — заулыбался водитель, решив сложную, по его понятиям, проблему.

— А как ваше отчество?

— Иванович, да это ни к чему. Паша — и все тут.

— Давайте договоримся, Павел Иванович, — решительно сказала Наташа. — В машине вы можете говорить мне «ты», при посторонних обращайтесь на «вы». А я вас буду называть Павел Иванович, мне так проще и удобнее. Договорились?

— Согласен, — кивнул водитель. Помолчал до следующего поворота и спросил: — А ты, Наташа, родственница этому Радику Ивановичу или как?

— Нет, просто знакомая.

— Понятно, — сказал Паша. В голосе его чувствовалось разочарование.

Наташа не сразу поняла, что за внешне нейтральным «понятно» скрывалось раздраженное: «Докатились до ручки! Своих любовниц, ни на что не годных, кроме постели, начальницами назначают!» А когда поняла, разозлилась, внимательно посмотрела на водителя.

— Павел Иванович, я не любовница Радика и никогда ею не была. Если не верите, я при нем повторю вам это.

— Да что ты! — Паша так резко крутанул руль, что Наташа уперлась плечом в дверцу. — У меня и мысли такой не было. Просто подумал, молоденькая ты, наверное, родственница… А иначе, как же можно такую молоденькую директором ставить?

«Действительно, странно, — подумала Наташа. — И все в магазине будут гадать теперь, как да как я стала директоршей…»

Рассказывать о том, что она при помощи пистолета отбила у Радика охоту приставать к ней — нельзя. Но и давать пищу для сплетен и пересудов тоже нельзя. Нужно как-то объяснить причину столь высокого доверия коммерсантов. А ведь она была, очень простая причина!

— Вы правы, — с улыбкой сказала Наташа, — просто так никого директором не назначат. Дело в том, что я не совсем посторонний человек в концерне «Сингапур». Есть там один большой начальник, Нигилист, так он — мой бывший муж. Теперь мы разошлись, так уж получилось, но он заботится обо мне.

— Петр Яковлевич? Как же, знаю, знаю. Замечательный мужик, настоящий босс, очень деловой. Как-то раз мне велели подвезти его домой. Свою машину он то ли в сервис отправил, то ли кого-то на ней в аэропорт повезли. Так ты представляешь — всю дорогу молчал. А у своего подъезда вытащил из кармана десять долларов, на, говорит, вылей за здоровье Наташи… — Водитель с удивлением посмотрел на юную красавицу, сидящую рядом, и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. — Так это ты и есть Наташа?! Надо же! Выходит, я за твое здоровье уже пил. Ну конечно, такой человек, как Петр Яковлевич… Что ж ты развелась с ним? Такого мужика упустила!

— Павел Иванович, — резко сказала Наташа. — Давайте не будем об этом, хорошо? Теперь вы знаете, почему девчонку назначили директором, это все, что я хотела вам сказать.

У массивной деревянной двери — трудно было догадаться, что дубовые доски скрывают стальные пластины сантиметровой толщины, — Наташа остановилась, задержала взгляд на больших пластиковых буквах по фасаду здания: «Сингапур +». Подумала, что это ведь общее название сети магазинов фирмы, хорошо было бы придумать ее магазину свое название. И толкнула дверь.

Радик сказал, что ремонт закончен, кое-какой товар уже завезен и можно в ближайшие дни открывать магазин. Так оно и было. Наташа с удовлетворением смотрела на полированные прилавки, никелированные дуги вдоль них, блестящие вешалки, стеллажи, хрустальные светильники… Это был красивый, но пока еще чужой магазин, однако из него несложно было сделать красивый и — ее, Наташин.

У дальнего прилавка скучали немолодая женщина и мужчина средних лет. «Наверное, Любовь Борисовна, мой заместитель, и товаровед Игорь Сергеевич ждут не дождутся начальницу», — подумала Наташа.

Из-за зеркальной колонны вышел кряжистый парень в пятнистой униформе. Наташа вспомнила, как охранник посмотрел на нее в главном офисе «Сингапура», когда сказала, что идет к Радику Назимову, и стиснула зубы. Пусть только попробует ухмыльнуться — мигом вылетит отсюда!

— Магазин еще закрыт, красавица, — сказал охранник, откровенно разглядывая Наташу. — Приходи денька через два, здесь, говорят, будет много интересного для симпатичных девушек.

— Не пропускаешь, значит? — спросила Наташа.

— Значит, нет. Мне очень жаль, тебя бы я пропустил без очереди, можешь не сомневаться.

— А ты кто такой здесь? — Наташа опустила глаза, предвкушая изумленные глаза парня, когда он узнает, с кем так нахально разговаривает. А еще подумала: может быть, и хорошо, что не выспалась и настроение с утра дрянное, зато проще будет разговаривать с людьми, которые наверняка с подозрением и недоверием станут смотреть на юную директоршу.

— Для тебя — просто мужчина с очень большими возможностями во всех сферах, интересующих таких симпатяг, как ты. — Он даже не улыбнулся, когда говорил это. — Один вечерок со мной доставит тебе столько удовольствия и положительных эмоций, сколько за всю последующую жизнь может и не быть.

— Ты так уверен в себе? А начальник тут есть какой-нибудь?

— Зачем тебе начальник? Я же сказал, магазин еще закрыт, начальницу ждут, говорят, красивая женщина, Натальей Николаевной зовут. Но, — он с сожалением развел руками, — они еще не прибыли-с… Может, встретимся вечерком, когда освобожусь? У меня есть отличный уголок, где нас никто не увидит.

— Значит, говоришь, возможности у тебя большие?

— Могу показать, — хохотнул парень.

Люди у дальнего прилавка внимательно присматривались к ним. Наташе показалось, что Любовь Борисовна догадалась, кто к ним пожаловал, но молчала, наблюдая, как отреагирует директорша на фамильярную болтовню охранника.

— Не надо! — отрезала Наташа. — У меня они здесь все равно больше. Когда ты увидишь мои возможности, я думаю, здорово удивишься и прикусишь язычок.

Парень нахмурился, не сводя глаз с Наташи. Похоже, он начинал догадываться, что Наташа заглянула в магазин не ради любопытства, но тогда зачем? Продавцом будет работать, что ли? Так бы и сказала, чего выпендриваться!

В магазин вошел Павел Иванович, зачем-то снял кепку, солидно кашлянул и сказал:

— Наталья Николаевна, вы не станете возражать, если я отлучусь на часок?.. — Он замялся, не зная, стоит ли объяснять, что ему срочно нужно перевезти больную тещу из дома сына в дом дочери, или и так все ясно.

— На часок? — Наташа посмотрела на часы. — Засекаю время, Павел Иванович. Пожалуйста, отлучайтесь, но через час мне может понадобиться машина.

— Да я раньше обернусь, — заверил ее водитель.

— Ты — Наталья Николаевна? — удивленно спросил охранник. Впрочем, удивленным был только его голос, а лицо выражало задумчивость, как будто человека попросили сосчитать, сколько будет, если двести шестьдесят восемь умножить на сто тридцать семь.

— Хочешь работать здесь? — резко спросила Наташа.

— Я и работаю. Я же не знал, что ты… что вы — директор магазина. Мало тут всяких любопытных заглядывает?

— Ну и как тебе мои возможности? — Наташа шагнула вперед, сердито глядя на парня.

Тот попятился.

— А я что? Все нормально… — Он смотрел на нее так, как смотрит на дрессировщика лев, послушно прыгающий через огненное кольцо. Съел бы нахала, да нельзя.

— Кто тебя принимал на работу?

— Меня? Любовь Борисовна. А что?

— А то, что выгоню тебя я. Если еще хоть раз позволишь себе так разговаривать. Не только со мной, а с любой покупательницей. Это понятно?

— Усек, — пробурчал парень. — Извините, Наталья Николаевна.

Любовь Борисовна, невысокая, худая женщина бальзаковского возраста, торопливо приближалась к Наташе, за нею размеренно шагал солидный господин лет сорока от роду и с пышными усами — товаровед Игорь Сергеевич.

— А вот и наша Наталья Николаевна! — радостно пропела Любовь Борисовна. — Наконец-то. Заждались мы вас, голубушка. Ну и как вы находите наш магазин?

Сладенький был голос, а в глазах — ехидная усмешка. Знала, с кем разговаривает охранник, и молчала. Ждала, как девчонка отреагирует на бравого пятнистого.

— Как — ваш магазин, — вежливо улыбнулась Наташа, холодно глядя на заместителя. — Будем делать из него мой магазин. Игорь Сергеевич? Надеюсь на вашу помощь. Пожалуйста, покажите мне мой кабинет и вообще, давайте посмотрим накладные, поговорим о ценах, ассортименте, предполагаемой прибыли и о том, как будем работать.

Любовь Борисовна молча пошла к синей двери за прилавками. Глядя ей в спину, Наташа подумала, что работать с этой женщиной будет непросто.

В комнатке, размером чуть поболее кухни в квартире Наташи, стояли два письменных стола: солидный, двухтумбовый, и попроще, с одной тумбочкой. Наташа уверенно села за большой стол, сдвинула в сторону бумаги, очки, чужую авторучку, посмотрела на замерших у дверей коллег. Любовь Борисовна еле сдерживала свое негодование, Игорь же Сергеевич смотрел на женщин с любопытством, пряча в усах снисходительную усмешку.

Вряд ли Наташа смогла бы вести себя так уверенно и решительно, если бы она хорошенько выспалась, отдохнула, приехала на работу в прекрасном настроении. Вчерашняя истерика, мучительная ночь и отвратительное самочувствие утром теперь, как ни странно, помогали ей. Просто не было робости перед людьми, которые старше и, конечно, намного опытнее ее. Хуже, чем вчера вечером, уже не будет — так думала Наташа.

— Садитесь, — она показала на второй стол и два кресла рядом. — Любовь Борисовна, у нас есть бухгалтер?

— Разумеется, Наталья Николаевна, — холодно ответила женщина. — Завтра она выйдет на работу. Что касается продавцов, я занимаюсь этим вопросом.

— Продавцов я уже нашла, — сказала Наташа. — Я пригласила женщин, которые работали со мною в «Тачанке».

— Где-где? — удивленно спросил Игорь Сергеевич.

— В «Тачанке», это фирма такая, торгово-закупочная.

— А руководит ею случаем не Василий Иванович Чапаев?

— Нет. Теперь что касается ассортимента. Мы вчера обсуждали этот вопрос с Радиком Ивановичем, я привезла с собой список товаров и название фирм, с которыми мы постараемся наладить деловые отношения. Но сейчас — главное. Наш магазин должен стать солидным торговым предприятием, которому будут доверять люди и богатые, и не очень.

— Ваш магазин, — не сдержавшись, язвительно напомнила Любовь Борисовна.

— Когда он будет таким, каким я себе представляю его, он будет по-настоящему наш, — спокойно отреагировала Наташа. — В связи с этим большие надежды я возлагаю на ваш опыт, умение и чутье, Игорь Сергеевич. Товар должен быть качественным.

— Ну разумеется, Наталья Николаевна.

— Схема проста, — продолжала Наташа. — Вы предлагаете, убеждаете меня на словах, потом привозите образцы, потом, если все нормально, мы определяем размер партии. Любовь Борисовна занимается техническими и финансовыми вопросами. Кстати, вы, Любовь Борисовна, несете полную материальную ответственность за нашу деятельность.

— По-моему, это нонсенс, — поджала губы Любовь Борисовна. — Ответственность всегда лежит на директоре магазина. Директоров обычно сажают, а не заместителей.

— Мы с Радиком Ивановичем обсудили этот вопрос и решили, что теперь посадят заместителя, если он будет плохо работать. Вам не нравятся эти условия? Можете найти другие, которые более вам подходят, — резко сказала Наташа.

— Но как же я могу отвечать, если приказы будете отдавать вы? — возмутилась Любовь Борисовна.

— Приказы по организации торговли и обеспечению необходимого ассортимента магазина, — подчеркнула Наташа. — А вот техническая сторона и финансовая деятельность, где, собственно, и случаются накладки, полностью в вашем распоряжении. Командуйте. Если, конечно, согласны работать здесь. На завтра, пожалуйста, обеспечьте бригаду ремонтников, мы кое-что переделаем в торговом зале. Сегодня я хотела бы встретиться с дизайнером.

— Хорошо, — кивнула Любовь Борисовна.

— А теперь поговорим непосредственно об ассортименте, — сказала Наташа, доставая из сумочки пачку бумаги с компьютерной распечаткой.

Спустя два часа, выйдя из кабинета, Игорь Сергеевич улыбнулся, покачал головой и сказал:

— У этой Натки-пулеметчицы амбиции Наполеона, не так ли, Любовь Борисовна?

17

Весь день Лариса не выходила из своей квартиры в доме на площади Восстания. Утром сказала отцу, что плохо себя чувствует, и не поехала на службу. Поскольку ее отец, генерал Козлов, был самым большим начальником в фирме, где служила Лариса, больничный у нее никто не требовал.

Она и вправду неважно себя чувствовала, но не поэтому осталась дома. Страшнее одиночества были недоброжелательные, двусмысленные взгляды в кабинетах и коридорах фирмы, тихие разговоры, прерываемые, едва она подходила ближе. Казалось, все только и говорили о том, что Сергей выгнал ее, злорадствовали по этому поводу.

Может быть, она ошибалась, ведь и прежде сотрудницы фирмы не очень-то откровенничали в ее присутствии — все-таки дочь начальника, скажешь не то — и вылетишь на улицу без объяснения причин. Может быть, но теперь невмоготу было терпеть еще и это.

Когда она, бледная, растерянная, вернулась в квартиру родителей, генерал Козлов не очень расстроился. Обнял дочку, чмокнул в лоб и поинтересовался:

— Ну что, развод и девичья фамилия?

Лариса не стала откровенничать, просто сказала, что нужно какое-то время пожить врозь, а то все вместе и вместе, похоже, надоели друг дружке. Генерал с сомнением покачал головой, такие половинчатые решения были не в его духе. Он еще в прошлом году, едва узнав о предстоящем замужестве, не делал тайны из того, что выбор дочери его сильно разочаровал: что это за муж, не то лавочник, лабазник, не то журналист; человек необязательный, политически аморфный, и самое ужасное — не уважает генералов!

Поэтому Козлов заявил с солдатской прямотой:

— Плюнь ты, дочка, на этого паршивого интеллигентика, мы тебе найдем мужа с кремлевскими корнями.

Очевидно, генерал имел в виду не вертикальные корни, уходящие в глубь времен, а горизонтальные плети, лианы, опутавшие многострадальную страну. Хоть и временные, а тоже корни, кормят ствол и ветви куда как неплохо!

Однако мать Ларисы, Изабелла Васильевна, была другого мнения. И Сергей ей нравился, и чувства дочери она уважала, и, вспоминая прошлое, понимала, как непросто бывает ужиться молодым, если рядом чьи-то родители. Изабелла Васильевна прикрикнула на генерала, чтобы не очень-то язык распускал, не в армии, и, обняв Ларису за плечи, увела в свою комнату, надеясь мягко, по-женски, выведать причину размолвки, а потом и решить, как помочь дочери.

Все она сделала правильно, одного лишь не учла — перед нею стояла не девочка-колокольчик, синеглазая отличница Ларисочка, а циничная, изворотливая женщина, которая, глазом не моргнув, удовлетворила самые невероятные сексуальные прихоти бандита за то, чтобы тот организовал ограбление будущего мужа, оставив Сергею лишь две возможности: или к ней на поклон, или вперед ногами…

Чувствовала Изабелла Васильевна — что-то здесь не так, догадывалась, что Сергей не тот человек, который будет на глазах жены ухлестывать за другими женщинами, но добиться большей откровенности от дочери не сумела. И решить, как помочь ей, не смогла. Хотела поехать к Мезенцевым, поговорить с Сергеем, но Лариса, как услышала об этом, ударилась в истерику: ты все окончательно испортишь, и думать не смей! Только одно и оставалось: ждать, когда же молодые сами решат свои проблемы, да удерживать генерала от решительных действий.

Лариса весь день бесцельно слонялась по квартире, а вечером, когда вернулись домой родители, заперлась в своей комнате. Но и здесь не могла даже полчаса усидеть на одном месте.

Диван, мягкое кресло, письменный стол, пуфик у трельяжа, снова диван, окно… На площади Восстания, у светофора, замерли ряды машин в ожидании зеленого огонька. Теперь эта площадь называется Кудринской… Черт-те что, прежде и дураку было понятно, когда скажешь: в высотке на площади Восстания, а теперь попробуй объясни, где находится дом на Кудринской площади, если не прибегать к старым названиям! Ну и для чего все это было затеяно? А от Баррикадной к улице Герцена ползут, ползут разноцветные букашки. Остановились. Теперь поползли по площади — от Новинского бульвара в сторону Садово-Кудринской и наоборот… Паршивые машины, гнусная погода, и больше ничего, ничего, ничего нет там интересного!

Лариса бросилась в кресло, стукнула кулаком по мягкому валику, стиснула зубы и сказала самой себе:

— Нигде нет ничего интересного, потому что Ларисе плохо. Потому, что она сидит и ничего не делает.

Иногда она успокаивала себя таким образом, настраивала на решительные действия. Сегодня же повторила это заклинание, наверное, в сотый раз.

Теперь, когда за окном смеркалось, Лариса знала, что нужно делать. Оставалось только решиться. Все ее беды, все трудности связаны с тем, что где-то здесь, в Москве, ошивается деревенская дура, на которой зациклился Сергей. Надеялась отвлечь его, сделать так, чтобы он забыл о ней, перестал думать, — ничего не получилось. Яснее ясного — пока дура здесь, пока есть, у нее, Ларисы, будут возникать проблемы. Все то, что она делала до сих пор, — борьба со следствием, а нужно было устранить причину. Устранить! Навсегда. Сергей, конечно, огорчится, побузит немного, а потом вернется к ней, законной жене.

Но пока деревенская грязная дура ошивается в Москве, он будет о ней думать и при первой же возможности помчится куда угодно, чтобы увидеть ее мерзкую рожу!

Чтоб ты провалилась, тварь! И провалишься! Туда, откуда уже никогда не выберешься! Не влезешь в чужую жизнь, не отнимешь ни у кого жениха! Не так уж сложно это организовать, есть люди, которые сделают что угодно, если Лариса очень хорошо попросит.

Нужно только решиться.

Лариса придвинула к себе телефон, неторопливо набрала знакомый номер, одновременно прокручивая в мыслях будущий разговор.

— Але, Валет? Это я, Лариса…

— Ну да?! Ух ты! Бедную девушку черви изнутри гложут, вот она и вспомнила про Валета. Так?

— Будешь хамить, брошу трубку.

— А про червей — это хамство? Ладно, не буду. Ну и чего ты от меня хочешь, лапуля?

— Поговорить. Есть к тебе серьезное деловое предложение.

— Даже так? Ну, я тут подпрыгиваю до потолка от нетерпения. Давай сразу про оплату. Ты подготовила свои маленькие штучки, смазала, чтоб нигде не скрипело, не заедало?

«Сволочь! — подумала Лариса, скрипнув зубами. — Подлая, грязная свинья!»

— Жаль, что у нас не получился разговор, — растягивая слова, сказала она.

— Не дергайся, лапуля, не надо нервничать. Выкладывай, какие дела у тебя? Отмстить неразумным хазарам хошь, али какая другая нужда возникла? — кривлялся Валет; чувствовалось, не сомневался, что, если она решилась позвонить ему после всего, что было, теперь уже никуда не денется.

— При чем здесь месть? — сдерживая себя, сказала Лариса. — Просто мы оба совершили однажды ошибку. Теперь надо бы поправить ситуацию. Я надеюсь на тебя.

— Поправим, — заверил ее Валет. Помолчал и спросил: — А какую?

— Ты же сам сказал, что, если возникнут проблемы, я могу рассчитывать на тебя, верно? — продолжала Лариса.

— Ну! Выходит, уже возникли? Короче, я так понял, по телефону про это не разговаривают, да? Приезжай, побазарим. Цену ты знаешь, ну и мое слово — тоже. Джин с тоником приготовить?

— Приготовь, но…

— Что «но»? — зло спросил Валет.

— А то! — решительно сказала Лариса. — Выпьем, если договоримся. Дело серьезное.

— Кончай туфту лепить! Для Валета нет серьезных дел, если его просит киска по имени Лариса. Короче, жду тебя, лапуля.

Положив трубку, Лариса встала с кресла, подошла к окну, с ненавистью посмотрела на хмурый, нахохлившийся город, словно и он был виноват в том, что ходила по его улицам деревенская девка, дрянь, из-за которой столько неприятностей! Конечно, виноват. Приехала из деревни шустрая, наглая бабенка, а ей здесь, в Москве, повсюду зеленый свет! Не просто ходит по улицам, а все время дорогу перебегает ей, коренной москвичке Ларисе!

Вспомнилось: «Москва слезам не верит…» А она и не плачет. С детства привыкла, стиснув зубы, добиваться своего. И теперь добьется, недолго той дряни осталось шастать по Москве, перебегать дорогу! Правда, придется потерпеть… Лариса брезгливо поморщилась, представляя, что она вынуждена будет терпеть. Зато потом все будет так, как она хочет, — это успокаивало и помогало настроиться на нужный лад.

Валет встретил ее у двери, довольно усмехаясь, проводил в свою комнату. Там было все по-прежнему: скудная мебель и застоявшийся, засохший букет мерзких запахов из сигаретного дыма, мужского пота, грязного белья и французских духов.

— Ты же умная баба, Лариса, — сказал Валет. — Не могла сообразить, что со мной лучше по-хорошему? Согласилась бы сразу, не пришлось бы слушать Серегины маты. А может, он отлупцевал тебя? Суровый мужик, на меня чуть с кулаками не бросился, когда я рассказал ему. Прямо на Пушкинской площади!

«Сволочь немытая, — подумала Лариса. — Сделал подлость и спокойно говорит об этом, ублюдок!»

Однако заставила себя улыбнуться, расстегнула дубленку, присела на край скрипучей кровати. Валет присел рядом.

— Классная у тебя юбка, — осклабился он, похотливо глядя на ее пышные бедра. — Только жутко длинная, даже не вспомню, когда видел тебя последний раз в такой. Слушай, давай сделаем ее чуток покороче? У меня ножницы есть. У тебя ножки — объеденье, так на хрена ж их прятать?

— Проще вообще снять, чтоб не мешала, — сказала Лариса, задерживая взгляд на столе. Там стояла бутылка джина «Bols», пластиковая емкость с тоником и хрустальные фужеры. — Но сначала поговорим о деле. Ты верно заметил, я умная… баба. Поэтому и не согласилась тогда, в машине. Интересно было понаблюдать за твоим поведением и за реакцией Сергея. И сделать соответствующие выводы.

— Не понимаю, — сказал Валет, цепким взглядом уставившись на гостью. Ларисе на какой-то миг почудилось, что этот взгляд высасывает жизненные соки из ее лица.

— Не перебивай, послушай и все поймешь. Так вот, выводы получились очень интересными. Все, что мы с тобой задумали и осуществили в прошлом году, было неправильным.

— Нет, не все. Не знаю, что там было не так, но здесь, — он хлопнул ладонью по кровати, — все было клево.

— Я о деле, а не о плате. Мы сделали не то. И теперь пришло время исправлять ошибки. Ты поможешь мне?

— Об чем речь! Джина с разбавителем глотнешь?

— Сперва договоримся. Я буду приходить к тебе раз в неделю ровно год. Кроме того, заплачу. Три тысячи баксов.

Валет опустил голову, усмехаясь чему-то своему.

— А может, прошвырнемся в какой-нибудь приличный кабак? — неожиданно предложил он. — Поторчим, как белые люди? Учти, только тебе предлагаю, ты у меня на особом счету.

— Да? Если так, мог бы проветрить свою конуру, а лучше — купил бы себе приличную квартиру и обставил так, чтобы женщине приятно было приходить. Что, денег нет?

— Квартиру? Я же тебе говорил, к такому классному мужику, как Валет, бабы должны валить куда угодно. Это какому-нибудь старому козлу нужна навороченная хата, чтоб телок молоденьких совращать. Но для тебя могу и купить.

— Ты согласен?

— Квартиру купить? Только для тебя. Даже две, если хочешь. В одной будем днем балдеть вусмерть, в другой ночью.

— Я спрашиваю про мои условия, — раздраженно сказала Лариса. — Ты согласен?

— Клевые условия, я — за. Но ты за это и хочешь много, правильно секу? Похоже, речь идет о «мокром» деле. Три тысячи баксов за такую работу — не деньги.

— И за пятьсот можно найти человека.

— Найти-то можно, сделает он работу за пятьсот. А сколько потом потребует за то, что никто не узнает о заказчике?

— Пусть попробует доказать! — запальчиво крикнула Лариса.

— А зачем доказывать? Не в ментовку же он попрется. Есть родственники, люди, которые хотят отомстить… Непростое это дело, лапуля.

— Год, — сказала Лариса. — Целый год я — твоя.

— А это другой разговор. — Валет вскинул голову и снова тяжелый взгляд ударил по глазам. — Короче. Я сделаю это для тебя. Только для тебя. Потом прикинем всякую мелочевку, давай главное. Кого?

— Ту сучку деревенскую, которую ты пугал в прошлом году. Помнишь? Из-за которой ограбление Сергея было. Нужно было сразу убрать ее!

— Ого! — Валет покачал головой. — Ну ты даешь, лапуля! А я думал, только в романах бабы отравляют и топят других баб.

— Согласен? — Лариса придвинулась к Валету, взяла его за руку. — И я — твоя, целый год твоя, такая, какой ты помнишь меня, какой знаешь… Прямо сейчас и начнем, это будет задаток.

Валет мгновенно вспомнил то, о чем не знала Лариса. Как он, по заданию своего тогдашнего босса, пытался ограбить какого-то лоха, Андрея Логинова, как там случайно оказалась Наташа и все дело испортила, пригрозив рассказать о нечистоплотности босса своему бывшему мужу, Петру Яковлевичу Нигилисту, с которым тот имел общие дела. Короче, повезло тогда хозяину квартиры, Логинову, и не повезло боссу. Не Наташа, а Валет заложил его Нигилисту, разорил надутого придурка и тем самым завоевал еще большее уважение Петра Яковлевича. А он — человек серьезный, умный и платит щедро. Вспомнил и жесткий, немигающий взгляд Нигилиста, когда сказал про Наташу «эта телка», и рубленые слова о том, что она хоть и не жена теперь, но — под его опекой находится. Валет понял. Петр Яковлевич хорошо заплатил за ценную информацию и предложил: пятьсот баксов в месяц за мелкие услуги, если будет серьезная работа — за отдельную плату. Валет не раздумывая согласился. И ни разу не пожалел об этом.

— Нет, — сказал он. — Эту девчонку трогать нельзя.

— Нет? — изумилась Лариса. Она была не готова к такому повороту событий. — Эта шлюшка — такая важная особа?

— Над нею зонтик очень важный, — пояснил Валет.

— Ты серьезно? Может быть, боишься? Струсил, Валет?

— Давай кого-нибудь другого замочим. Ради тебя — сделаю. Но только не Наташу.

— Да что в ней такого?! — яростно крикнула Лариса.

— Замяли этот вопрос. Поехали дальше. По-моему, пора избавиться от юбки, на хрена тебе такая длинная? А потом прикинем, что я могу для тебя сделать за этот вечер. Только про Наташу больше ни слова. Я свое сказал.

— Ах, так!..

— Не кипятись, ты возбуждаешь меня, лапуля.

— Ты негодяй, ублюдок, трусливый бандюга! Если не можешь справиться с какой-то деревенской девкой, и думать обо мне не смей, понял?! — Такая ненависть слышалась в ее голосе, что даже Валет невольно втянул голову в плечи.

Ненадолго. Снова окинув ее оценивающим взглядом, он ухмыльнулся. Какая страсть! Эту бы энергию да в мирных целях, с ним! Валет почувствовал сильное возбуждение. А что ругается — так это ж не мужик. Баба она и есть баба.

— Ну ладно, кончай дурить, а то все силы потратишь на злость, — сказал Валет. — Все равно пришла, зря, что ли, время тратила? — Он потянулся к ней.

Лариса вскочила на ноги, отпрыгнула к двери.

— Стриптиз хочешь увидеть? — неожиданно спросила она, приподнимая подол юбки. — Ой, что там есть для трусливого воришки…

Валет замер, глядя, как нижний край юбки медленно ползет вверх, обнажая молочную белизну ног под черными колготками. Выше, выше юбка, белее и белее ноги, еще чуть-чуть… А это что за хренотень?..

Широкая резинка опоясывала правую ногу, а под ней с внутренней стороны бедра чернел пистолет.

«Как же она ходит? — почему-то подумал Валет. — У нее полные ноги, так и мозоли можно натереть…»

Пистолет был уже в руке Ларисы, черное дуло смотрело ему в лицо. Ни хрена себе шуточки! Да за такие дела!..

— Убери, — облизнув пересохшие губы, приказал Валет. — Я не люблю, когда меня пугают. Ты ведь напугать меня хочешь? Если выстрелишь, даже папа-генерал не спасет доченьку от тюряги. Ну?!

— Страшно? — злобно усмехнулась Лариса. — Это тебе за донос, ублюдок! — и она нажала на спусковой крючок.

Валет взвыл, закрывая лицо ладонями, пошатываясь, двинулся к окну — поскорее раскрыть его. Лариса бросила пистолет в сумочку и, зажав нос пальцами, стремительно выбежала из комнаты.

Пистолет был газовым.

18

Наташа внимательно смотрела на Игоря Сергеевича и Любовь Борисовну, стараясь понять, почему они, умные, опытные люди, пытаются так грубо обмануть ее? Совсем дурочкой считают, что ли? Кого-то, может, и обманули бы, но она, работая в «Тачанке», столько всего узнала о ширпотребе, сколько в институте за все время обучения не узнаешь. Уму-разуму учили опытные люди, которые не первый год занимались торговлей с рук. Сперва сами за границу мотались, потом, когда этот бизнес стали прибирать к рукам крупные фирмы, вроде «Тачанки», стали продавцами на договоре. Подсказывали, советовали, показывали маленькие хитрости, с помощью которых можно было определить страну-производителя и качество товара. Теперь она многое знает!

— Пожалуйста, объясните мне, как попала к нам эта партия колготок? — повторила вопрос Наташа. — Игорь Сергеевич?

— Как и все прочие, со склада, — пожал плечами товаровед. — Не вижу здесь ничего криминального.

— А я вижу. Вы же товаровед, не так ли? Значит, должны разбираться в товаре. Это не итальянские колготки, китайские. Содержание лайкры в них намного ниже, хотя здесь, — Наташа постучала пальцем по целлофановому пакету, — о лайкре вообще ничего не сказано. Но товаровед, по-моему, должен и так определить, что за товар перед ним. Посмотрите внимательнее, Игорь Сергеевич.

— Я знаю, что эти колготки менее качественные, чем основная партия, — спокойно сказал Игорь Сергеевич. — Ну и что? Продадим, не беспокойтесь.

— По цене фирменных? А они потом разлезутся на третий день, что о нас люди подумают? Что мы — обманщики, жулики, которых и без нас хватает повсюду?

— Наталья Николаевна, по-моему, вы напрасно нагнетаете напряжение, — сухо сказала Любовь Борисовна. — В каждой партии товара имеется определенный процент брака. Это естественно. Кому-то не повезет, ну что ж… Если придет жаловаться — заменим.

— Сто колготок — значит, сто покупателей или придут жаловаться, или вообще никогда не придут в наш магазин, — с горечью сказала Наташа. — А все потому, что кто-то хочет продать дешевый левый товар по цене качественного. Похоже, это не ошибка, а самое обыкновенное надувательство. А я ведь вчера так старалась, объясняла, каким должен быть наш магазин. Выходит, вы не поняли?

— Ошибка это, ошибка, — согласился Игорь Борисович. — Вы же сами знаете, готовимся к открытию, суета, ремонтники шляются… Виноват, не доглядел. Вернее, видел, но, признаюсь вам честно, подумал — ничего страшного, это же не тот товар, который определяет нашу торговую марку. Колготки!

— Это мнение не товароведа, а товаровреда, — сказала Наташа. — Пожалуйста, впредь будьте более внимательны. Эту партию чтобы я в магазине больше не видела. Так же, как и партию вроде бы французского женского белья и якобы канадских свитеров. Вы, как я Вижу, основательно взялись за дело.

— На складе не всегда имеется необходимый товар, уважаемая Наталья Николаевна, — сказала Любовь Борисовна. — Поэтому приходится брать, какой есть. К тому же этот товар был получен до вашего прихода, кто же знал, что вы такая привередливая!

— Если на складе нет нужного нам товара — будьте добры, позаботьтесь о том, чтобы он появился там в кратчайший срок. Это ваша прямая обязанность. Что же касается тех небольших партий, о которых я говорила, — вы и сами прекрасно знаете, что это не с нашего склада.

— Откуда же, по-вашему? — запальчиво спросила Любовь Борисовна.

— Любовь Борисовна, стоит ли спорить из-за каких-то мелочей? — миролюбиво сказал Игорь Сергеевич. — Ну, ошиблись мы, Наталья Николаевна права. Будем исправляться.

— Пожалуйста, не делайте больше так, — сказала Наташа. — Мы ведь вместе работаем, я рассчитываю на вашу помощь. Поймите же, нельзя обманывать людей. И еще. Если в магазин придет покупатель с некачественной продукцией, купленной у нас, и выяснится, что этот товар попал к нам случайно, без моего ведома… — Она сделала паузу, посмотрела на своих коллег.

— Понятно, — вздохнул Игорь Сергеевич. — Компенсация покупателю — за счет виновных. Что ж, строго, но справедливо, как говорится. Хорошо хоть выговор с занесением по партийной линии теперь не объявляют.

— Зато можно лишить месячного процента от прибыли, — сказала Наташа и встала, давая понять, что разговор закончен.

В торговом зале ремонтники переставляли оборудование, разделяя зал на две части. Вчера Наташа долго беседовала с дизайнером, и вместе они решили, что для солидных клиентов, желающих одеваться не так, как все, нужно выделить автономный отсек, где бы продавались вещи с какими-то фирменными прибамбасами и, соответственно, по более высокой цене. Основная же часть торговой площади была разделена на несколько отделов: одежда, обувь, белье и трикотаж, косметика.

Дизайнер набросал схему, согласно которой необходимо было переставить торговое оборудование, этим и занималась с утра бригада ремонтников. Работы было не так уж много, и при желании ремонтники уже должны были выполнить ее, ведь оборудование было импортным, его легко было размонтировать, перенести в другое место, изменить конфигурацию, в общем, сделать так, как хочет хозяин.

Однако, несмотря на бурное наступление вроде бы капитализма, ремонтники у нас как были простыми советскими рабочими, так и остались. Хотя услуги свои оценивали непременно в долларах. Вялотекущий процесс переоборудования магазина едва перевалил за половину. Сил не было терпеть эту халтуру.

Наташа решительно подошла к бригадиру.

— Олег Павлович, ваши люди плохо работают. Я думала, уже закончили, а оказывается — еще ого-го сколько. Так не пойдет.

— Ну шо ж, ребята и перекурить не могут? — сердито сказал краснолицый полный мужчина предпенсионного возраста. — Шо они, как метеоры должны носиться туда-сюда?

— Как специалисты, которым платят большие деньги, — жестко сказала Наташа.

— Послушай, девушка, — начал было бригадир, но Наташа перебила его:

— Наталья Николаевна.

— Что? — не понял бригадир.

— Девушки там, на улице, а здесь — Наталья Николаевна. Не хотите работать добросовестно, я не настаиваю. Пожалуйста, дайте мне телефон хозяина вашей фирмы.

— А это еще зачем? Ты… вы что, хотите пожаловаться?

Наташа уже привыкла, что люди не сразу понимают, с кем имеют дело, и поначалу все время говорят ей «ты». Но если им напомнить, кто здесь начальник — мигом исправляются.

— Я хочу сказать вашему хозяину, что либо мне не нужны такие ремонтники, либо ему не нужен такой бригадир. Пусть выбирает, что ему больше подходит.

— Погодите, погодите, — замахал руками бригадир. — Нельзя же так рубить… с плеча! Посмотрите — оборудование новое, фирменное, с ним нужно обращаться осторожно, не дай Бог, перепутаешь гайки, потом концов не найдешь. А вы гоните нас в шею! Послушайте, Наталья Николаевна…

— Олег Павлович, — сердито сказала Наташа. — За такие деньги я сейчас приглашу с улицы трех парней, они тут за три часа разберутся и управятся. А вы уже пять часов вшестером возитесь. Не стыдно так работать?

Бригадир насупился. Очень хотелось ему послать девчонку куда подальше, чтоб не корчила из себя начальницу, но ведь и вправду позвонит хозяину, а тот и думать долго не станет. Выгонит его к чертовой бабушке, и все. Никто ж теперь не заступится, не поможет.

— Ну, давайте не будем ссориться, Наталья Николаевна, — примирительно сказал бригадир. — Вы уж не обижайтесь, у меня дочка намного старше вас, понимаете… Мы сейчас исправим положение. Сколько времени вы нам даете?

— Час, — жестко сказала Наташа.

Любовь Борисовна и товаровед с интересом наблюдали, как Наташа тормошит ремонтников.

— Все правильно, — сказал Игорь Сергеевич. — Настоящая хозяйка пришла. Знаете, а она мне нравится.

— Шею себе свернет быстро, — привычно поджав губы, ответила Любовь Борисовна.

— Все может быть, — не стал спорить товаровед. — Но мне кажется, она далеко пойдет. Знает, чего хочет, а это — большое дело. Когда человек по-настоящему хозяин, это, что ни говорите, всегда приводит к хорошим результатам.

— Она хозяйка знаешь где? — зло сказала Любовь Борисовна. — В штанах нашего нерусского босса…

И прикусила язык, потому что в магазин вошел Радик.

— Слушай! — воскликнул он. — Такую деятельность развернула, глазам своим не верю. Ну? Получается? Я смотрю — хорошо получается, ну! Мне дизайнер рассказал о твоем замысле, ему нравится, мне тоже понравилось, приехал посмотреть, как это будет. Молодец, Наташа!

— Стараюсь, — сказала Наташа.

— Начальник, — сказал Радику бригадир, — эта твоя Наташа… — Он покосился на юную директрису, с неохотой поправился: — Наталья Николаевна, ухайдакала нас. Требует, понимаешь, чтобы мы носились, как метеоры. Жаловаться собирается. Мы ведь не первый день работаем с вашей конторой, на хрена же нам портить отношения?

Радик посмотрел на Наташу, усмехнулся.

— Не хотят работать, да? Говорят, деньги давай, много денег, валюту, а дело делают, как при советской власти, так?

— Нет, они очень толковые ремонтники, но слишком много перекуривают, — сказала Наташа. — Я попросила их быстрее работать, нужно ведь и посмотреть, как все будет выглядеть в законченном виде. Подумать, как лучше разместить товар и оформление.

— Правильно, — одобрил Радик. — А он что, не хочет?

— Начальник, — жалобно сказал бригадир, — тут же осторожно делать надо, внимательно. Оборудование сложное, импортное, нельзя ничего перепутать. Вот мы и стараемся…

— Перепутаешь, я тебя найду и деньги заберу, — ухмыльнулся Радик. — Ты доллары за что берешь? Что не перепутаешь. Вот и не перепутывай. — Он повернулся к Наташе. — Пойдем, поговорим. Как народ, Любовь Борисовна, Игорь Сергеевич?

— Притираемся пока, — сказала Наташа. — Завтра выйдут продавцы, займемся окончательным оформлением интерьера, а послезавтра открываемся.

— Слушай, какие слова говоришь, а! Интерьер, ля-ля-бу-бу! Растешь на глазах, Наташа, совсем другая была. Я тоже молодец, слушай, что сказал: иди директором! — Он не выдержал, похлопал Наташу по плечу и даже приобнял слегка, так, что она не обиделась на этот дружеский жест. Потом, наклонившись, негромко сказал: — Когда мне было двадцать, тоже хотел стать директором. Даже — мечтал. У нас в селе был такой магазин, маленький, грязный, мух много, а директор — такой толстый, ленивый, ничего делать не хотел. Я думал: зачем он директор? Совсем ничего не делает… Если бы я стал директором — порядок был бы, мух всех выгнал, понимаешь? Очень хотел… Не получилось. Но я все время думаю: в таком возрасте нужно быть директором, все хочется делать хорошо, все получается!

Бригадир уже подгонял своих рабочих, и дело пошло значительно быстрее. К Радику и Наташе подошли Любовь Борисовна и Игорь Сергеевич. Любовь Борисовна испытующе посмотрела на Наташу, пытаясь понять: сказала она Радику о «левых» партиях товара или нет?

— Ну как? — спросил Радик, пожав руки своим работникам. — Настроение хорошее? У вас дело быстро идет, и перемены я вижу. Понравилось мне предложение Наташи, как надо оформить магазин. Очень хорошая идея.

— Но есть в ней и минусы, — сказала Любовь Борисовна. — Я предупреждала Наталью Николаевну, что у нас могут быть крупные неприятности.

— Предупреди и меня, дорогая, — серьезно сказал Радик. — Вместе подумаем и сделаем так, что неприятностей не будет. Слушай, кому нужны неприятности, да?

— Наталья Николаевна заказала оформление в виде фотомонтажа: американские знаменитости в одежде, которая продается в нашем магазине. Для мужчин — Сталлоне, Шварценеггер, Бельмондо; для женщин — Шарон Стоун, Ким Бессинджер, Настасья Кински в наших костюмах, рубашках, галстуках, трусиках, кофточках. Но ведь на самом деле это не так.

— Почему? — удивился Радик. — На самом деле голые там ходят, да? Совсем ничего не одевают?

— Я не об этом хочу сказать, Радик Иванович. Речь идет о рекламе. Чтобы кинозвезда подчеркнула, что предпочитает носить вещи какой-то определенной фирмы, нужно огромные деньги заплатить. А мы делаем фотомонтаж и даже разрешения не спрашиваем. Если те, кого мы нарядим в нашу одежду, узнают об этом, могут в суд подать и вообще — скандал получится.

— Ну, не так уж это и страшно, — пожал плечами Игорь Сергеевич. — В теперешней неразберихе до суда вряд ли дело дойдет. Скорее всего, кинозвездам приятно будет, что в Москве их знают и любят, а нам — выгодно. Я согласен с Натальей Николаевной.

— Я тоже, — заявил Радик. — Слушай, Любовь Борисовна, если эту Шарону сфотографируют в трусах, она что, скажет: не надо эти трусы, я хочу другие рекламировать, да?

— Она ничего не скажет, просто запретит использовать свое изображение и компенсацию за моральный ущерб потребует.

— Кабельные халтурщики фильмы гонят днем и ночью — ни копейки не дают кинозвездам и кинофирмам, везде кассеты продают — никто ничего не платит Америке. Почему, если красиво оформлен магазин, мы должны платить? — удивился Радик. — А человек зашел — ему приятно смотреть. Мужик думает: слушай, хочу тоже костюм, как у Бельмондо, рубаху — как у Арнольда. Женщина подумает: хочу белье, как у Настасьи Кински, муж смотрел по видику, глаз оторвать не мог. Я надену такое — на меня будет смотреть! Правильно Наташа придумала. А если скандал будет — хорошо, пусть будет. Нам же лучше.

— Я тебе еще о рекламе говорила, — сказала Наташа. — Нужно, чтобы люди заинтересовались, решили хотя бы заглянуть к нам, а уж мы убедим их сделать покупки.

— Будет реклама. Приглашай в кабинет, поговорим конкретно про товар. Все остальное у тебя — замечательно, Наташа.

Любовь Борисовна пожала плечами, мол, я предупредила, будут неприятности — пеняйте на себя.

Рабочий день приближался к концу. Ушли строители, выполнив остававшуюся половину работы в три раза быстрее, чем первую, уехал Радик, вполне довольный директорством Наташи. Отправились по домам Любовь Борисовна и Игорь Сергеевич. Уже несколько раз заглядывал в кабинет водитель Павел Иванович, однако Наташа все никак не могла встать из-за стола. Вроде и дела все закончены, а ехать домой не хочется. Андрей обиделся, молчит, не разговаривает, холодно, неуютно дома…

В приоткрытую дверь заглянул охранник Валера.

— Наталья Николаевна, там какой-то мужик вас спрашивает. Я ему сказал, что рабочий день закончился, а он говорит, что хочет видеть вас. Пропустить?

— Пропусти, — устало сказала Наташа.

Она не успела подумать, кто бы это мог быть, как в кабинет стремительно вошел… Сергей! Вошел и остановился, как будто все силы потратил на то, чтобы добраться сюда. Все тот же джинсовый костюм был на нем, те же волнистые каштановые волосы, только теперь в них проблескивала седина и в движениях не было прежней легкости, непринужденности. Он сделал еще один шаг, неуверенный, к ее столу, улыбнулся — тоже неуверенно.

— Не прогоняй, Наташа…

Наташа посмотрела на него усталыми, красивыми глазами, покачала головой.

— Ты же знаешь, я не могу тебя прогнать.

— Я просто хотел тебя увидеть, совершенно безумное, невыносимое желание. Увидеть тебя, услышать…

— Я тоже этого хотела, Сережа, — грустно улыбнулась Наташа. — Я страшно перепугалась, когда бросила трубку. Подумала, а вдруг ты никогда больше не позвонишь, снова потеряешься в этом огромном городе…

Сергей перевел дух, придвинул кресло ближе к Наташе, сел.

— Какая ты красивая, Наташка. Такая же, как и была, невероятно красивая… Это что, твой кабинет?

— Ну, не только мой, тут еще и заместитель, и товаровед, это их кресла и тот, другой стол… Ты тоже совсем не изменился, Сережа. Как будто вчера мы с тобой расстались, так глупо все получилось…

Сергей потянулся, погладил ее руку, лежащую на колене, потом склонил голову, нежно коснулся губами сухой, смуглой ладони.

— А еще сильнее хотелось тебя поцеловать, Наташа, — сказал он шепотом.

— И мне тоже, — как в забытьи откликнулась Наташа. Но тут же спохватилась, отдернула ладонь. — Ох, нет, Сережа, нет, нет, у меня есть муж, я не могу.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал Сергей, опуская голову. — Ну почему между нами все время кто-то стоит? Почему, Наташа? Твой муж, моя жена, какие-то деньги, проблемы? Ведь ясно же, что мы любим друг друга, мы созданы для того, чтобы жить вместе. А — не можем. Это несправедливо, это неправильно!

— Неправильно, если обманываешь человека, который делает тебе добро, если предаешь его, причиняешь зло, — сказала Наташа, думая об Андрее. — А то, что с нами происходит, наверно, судьба.

— Ты любишь меня, Наташка? С тех пор как мы расстались, не было дня, когда бы я не вспоминал о тебе. Ты снилась мне, такая красивая, такая… Знаешь, просыпаться не хотелось. А если мы расставались во сне, я плакал. Правда. Проснусь — подушка мокрая от слез. Но меня же убедили, что ты уехала, нет тебя здесь, в Москве. А где этот Гирей и где тебя там искать — я понятия не имел… Так и жил одними воспоминаниями.

— Да, я люблю тебя, Сережа. Я тоже все время думала о тебе, плакала не только во сне, но и наяву. Я люблю тебя, очень-очень люблю. Не хотела говорить об этом, но — сил больше нет скрывать, бояться, а вдруг ты воспользуешься моей слабостью и снова обманешь? Да, люблю… Тебя, только тебя.

— Тогда почему же…

— Не знаю.

— А я догадываюсь. Хочешь, скажу? Про меня — считай, что это шутка, про тебя — истинная правда. Мы оба красивые люди, Наташа, может быть, самая идеальная пара в мире, мы созданы друг для друга, но есть другие, которые хотят заполучить меня, тебя, у них деньги, большие возможности, они тащат нас в разные стороны, растаскивают, а мы к тому же сомневаемся, любим ли по-настоящему или это лишь игра? Когда мы будем верить, что не можем жить друг без друга, никто нас не разлучит. Наверное, так. А ты что думаешь?

— Наверное, так, — эхом повторила Наташа. Она поднялась из-за стола. — Пора ехать домой… Ты проводишь меня, Сережа?

— Конечно, — тихо сказал он, тоже поднимаясь.

Наташа сделала шаг вперед и оказалась прямо перед Сергеем. Она хотела сказать, чтобы он посторонился, пропустил ее, но вместо этого, неожиданно для себя, крепко обняла его, прижалась к нему всем своим дрожащим телом, простонала:

— Поцелуй меня… родной, любимый… Сереженька, я так устала без тебя…

19

— Ты что пьешь, Стас? Виски, коньяк или по-прежнему предпочитаешь водку? — Нигилист кивнул на журнальный столик, заставленный бутылками и банками с закуской.

Милицейский генерал поудобнее устроился в глубоком, мягком кресле, вытянул длинные ноги и посмотрел на хозяина насмешливыми серыми глазами.

— Я, Петя, остался верен старым комсомольским привычкам. Пусть эта новая шушера глушит виски, а мне налей водочки. Водяры, как говорят мои клиенты. Мне даже нравится теперь это настоящее русское слово: водяра! А?

— Слово русское, — согласился Нигилист, наполняя рюмки. — А водка шведская.

— Да, шведы мы, да, азиаты мы, — задумчиво сказал генерал, принимая рюмку и разглядывая прозрачную жидкость на свет, словно хотел визуально убедиться, что шведская водка лучше. — И это грустно, Петя. Ну, за что пьем?

— За добрый вечер, за встречу, — сказал Нигилист, протягивая свою рюмку.

— Хитер, черт, — усмехнулся генерал, чокнулся, выпил залпом, потянулся за маринованным огурчиком. — Хорошо пошла, умеют шведы… Как говорят мои клиенты: махнул стаканяру, классно пошла, гляжу, а моя Манька, сука, к Ваське жмется, думает, я косой, ни хрена не ботаю. Ну, я взял топор и обоих… Такой вот у нас народ бесшабашный.

— Это не народ, Стас, — сказал Нигилист. Он выпил половину рюмки, достал вилкой из стеклянной банки кусочек селедки, аккуратно положил в рот, вытер губы салфеткой. — Это пьянь и рвань, таких нужно каленым железом выжигать, что скоро и будет, я не сомневаюсь.

— Суровый ты мужик, Петя, всегда был суровым. Всех не выжжешь, потому что никто не знает, какая блажь взбредет ему в голову завтра. Сегодня — тихий, скромный бухгалтер, а завтра махнул стаканяру, и… Не угадаешь. А я смотрю, ты скромненько живешь, уровень чувствуется, но, как говорят у нас, излишеств не наблюдается. Что, туговато бизнес идет? Я вот одного никак не пойму, ты же у нас в аппарате был одним из самых перспективных, большие верха тебе прочили, оставалось научиться улыбаться — и все. А перемены разглядеть не сумел, не воспользовался случаем.

— Я их давно видел, еще когда Горбачев сельским хозяйством занимался.

— Почему же не поддержал гениального щенка с проектом комсомольской перестройки всей экономики?

— Потому, что он дурак.

— Дурак-дурак, а в правительстве теперь большими делами ведает. И те, кто ему помог, в таких кабинетах заседают, какие нам с тобой в ЦК и не снились. Просто тогда не было таких.

— Тебя, например, генералом сделал, — серьезно сказал Нигилист. — Ты доволен, Стас? Он в правительстве заседает, а ты, московский милицейский генерал, охраняешь его покой.

— Хорошая должность, — пожал плечами генерал, — и форма мне нравится. Когда надоест или проблемы возникнут — не пропаду. Обойма, она и есть обойма, из нее трудно выпасть случайно, только если сам очень захочешь или зарвешься дальше некуда. Все мы так живем. Давай-ка еще махнем по рюмашке, молодцы шведы, не иначе, у нас научились водку делать. — Он наполнил свою рюмку, долил в рюмку Нигилиста.

Петр Яковлевич снова отпил глоток, закусил селедкой, спокойно разглядывая гостя. Станислав Посувайло, как и он, заведовал некогда сектором в ЦК ВЛКСМ, звезд с неба не хватал, но когда началась перестройка, быстренько стал ярым демократом, беспощадным борцом с тоталитарным режимом. Его усилия не остались незамеченными, теперь вот — генерал.

— Ну и зачем ты меня пригласил, Петя? — поинтересовался генерал, хрустя огурчиком. — Угостить «Абсолютом»? Сколько тебя знаю, ты никогда ничего не делал просто так. Меня уж любопытство разбирает.

— Тоже любопытство разобрало, решил узнать: легко ли быть милицейским генералом? Вернее, легко ли стать? — совершенно серьезно сказал Нигилист.

— Как два пальца… — усмехнулся Посувайло. — Генералами у нас теперь становятся все, кому не лень. Говорят, вон в Грузии чуть ли не каждый десятый — полковник или генерал, а у нас то же самое. Ну, я — майор запаса был, шагнул, так сказать, через две ступеньки, что при нынешней политической ситуации в общем-то нормально. А вот когда шпана с улицы, бывшие осведомители становятся генералами, это, брат, хреново. — Он вздохнул, помолчал и добавил: — Про Юру Чурбанова кричали, мол, звания хватал незаслуженно, так он же зятем генсека был! А теперь шушера всякая в генералы лезет. Кошмар!

— Почему же? — Нигилист склонил набок голову, пожал плечами. — Нормально. Новые пришли, тоже хотят поскорее до красивых мундиров добраться. Вон у Наполеона даже маршалы были — вроде теперешней шпаны с улицы. Старых вытеснили…

— Да ладно тебе, вытеснили! — перебил его Посувайло. — Вытеснишь их, как же! Только идиот может поверить, что люди, которые держали в руках все нити управления страной, дернешь — нефть за кордон потечет, дернешь — танки поедут, самолеты полетят, что они сидят себе на дачах и ждут, когда пенсию принесут! Ты же сам с таким работаешь, вот и скажи мне: вытеснили товарища Шеварова или нет? А вместе с ним и товарища Нигилиста? Да ни хрена. Гэкачеписты и те, посидели в тюрьме, а потом вернулись и опять миллионерами стали. В том-то и прелесть нашей демократии, что и новым, и старым хорошо.

— Помнишь, что сказал по этому поводу товарищ О’Генри? — невозмутимо спросил Нигилист. — Боливар двоих не выдержит.

— Так это смотря какой Боливар, — усмехнулся генерал, по новой наполняя рюмки. Поднял свою, кивнул, мол, будем здоровы, залпом осушил, бросил в рот кусок осетрины и уставился на хозяина. — Ну давай, Петя, не томи. Говори, чего звал.

— Помощь нужна, Стас. Заплачу хорошо.

— Ну, ты мне про оплату не говори, — махнул рукой Посувайло. — Я все-таки человек государственный, взяток не беру. Но помочь по старой дружбе могу, если, конечно, это в моей компетенции.

— Чечены не дают, казанские не дают, люберы не дают, и все прочие — сколько их в Москве? — тоже не дают… — Нигилист должен был улыбнуться, давая понять, что шутит, но не улыбнулся, лишь посмотрел чуть мягче, чем обычно. — За что же ты терпишь их, Стас?

— Короче. — Генерал, наоборот, жестко прищурил глаза. — Ты, Петр Яковлевич, утверждаешь, что я беру взятки, и сам предлагаешь мне деньги, так?

— Помощи у тебя прошу, Стас, и готов отблагодарить за нее, как полагается. А ты целку из себя строишь. И вообще, ведешь себя не по-товарищески. — Он остановил свой взгляд на черном колпачке авторучки, торчавшем из нагрудного кармана генеральского мундира. Потом нехотя встал, подошел к Посувайло и, наклонившись к колпачку, отчетливо произнес: — Я, Петр Нигилист, предлагаю взятку генералу Посувайло, а он, честнейший генерал демократической России, отказывается, да еще и смотрит на меня, как на врага народа. Господа хозяева демократической милиции и всех ее генералов, объявите Стасу Посувайло благодарность и выдайте ему премию в размере двадцати процентов от должностного оклада. За неслыханную принципиальность.

— Кончай ломать комедию, Петя, — генерал усмехнулся. — Что ты хочешь сказать этим?

— Что благодарность тебе не объявят и премию не дадут, — невозмутимо сказал Нигилист. — Знаешь, почему? Твой диктофончик ни черта не записал. Не веришь — посмотри.

— На «пушку» берешь?

— Я вполне серьезно. Конечно, нехорошо для приватной беседы брать с собой шпионский диктофон, но я тебя понимаю, служба. И не обижаюсь, да ты не стесняйся, проверь, что получилось.

Генерал еще раз усмехнулся, полез во внутренний карман, достал миниатюрный диктофон, включил его, перемотал пленку назад, снова включил — тишина. Поднял голову, вопросительно посмотрел на Нигилиста. Тот вытащил из кармана пиджака плоскую коробочку, размером поменьше ладони, протянул генералу.

— Черт возьми! — воскликнул генерал. Он еще раз понажимал чуть заметные кнопочки, даже к уху прислонил аппаратик, надеясь что-то услышать. Не услышал, засмеялся, качая головой. — Я ведь знал, что Нигилист — собеседник опасный, хотел перехитрить тебя, Петя. Но ты оказался хитрее. Надо же — молчит! Ты бы знал, сколько раз эта штучка выручала меня! — Он осторожно взял в руки коробочку Нигилиста, повертел ее, рассматривая. — Хорошая игрушка. Знаю, что есть такие, но сам еще не обзавелся.

— Я бы подарил тебе, Стас, но тогда в твоих руках будет и диктофон, и антизаписывающее устройство, а разговор у нас серьезный. Но, если хочешь, можем поменяться.

— Давай, — без раздумий согласился генерал. — Только объясни, как ею пользоваться. — Он протянул Нигилисту диктофон с микрофоном в виде авторучки.

— Очень просто. Нажмешь кнопку, видишь — красный кружок загорелся — вот и все. А выключать — другая кнопка, рядом. — Нигилист сунул диктофон во внутренний карман пиджака, «авторучку» же пристроил в наружный, дождался, когда Посувайло разберется с устройством подарка и сказал: — Дело несложное, Стас. Мне нужно рассчитаться с одним подлецом, который испортил всю мою семейную жизнь. Однажды я ошибся, стал его должником. Пострадали его люди. Я предлагал деньги, большие деньги, он потребовал мою жену. На один вечер. Никто не помог, вот-вот должна была состояться очень выгодная сделка, и этот подонок мог сорвать ее… — Нигилист подошел к окну, отодвинул штору и минуты две молча рассматривал вечерний город.

— Вот и пришел бы ко мне тогда, — сказал генерал. Плеснул себе водки, выпил, вытер ладонью рот. — Что-нибудь придумали бы вдвоем.

— Нет, Стас, тогда я действительно ошибся. И согласен был заплатить, большие деньги предлагал, огромные. Но он понимал, что я на крючке. Уперся, сука: жену давай. Ничего другого не оставалось. — Нигилист вытащил носовой платок, вытер вспотевший лоб. — И я согласился…

— Ну и нравы у вас, капиталистов, покачал головой генерал. — И ты до сих пор не застрелил его?

— Нравы демократические, Стас. Моя жена поняла, в чем дело, и ушла от меня. Единственная женщина, которую я любил и люблю.

— Кошмар! Ну так что ты хочешь, Петя? Чтобы я застрелил подлеца или отряд омоновцев послал в твое распоряжение? Конечно, сочувствую, но ты понимаешь, я генерал на службе, подчиняюсь начальству и Уставу.

— Пять тысяч долларов твои, Стас, — жестко сказал Нигилист. — Делать ничего не нужно. Я все сделаю сам. Вернее, сделают люди, которые и понятия не имеют о Нигилисте и Посувайло. Тебе нужно только одно: найти настоящего убийцу и наказать его. А если я сам найду его и прикончу, — разрешение на пистолет у меня есть, — закрыть дело.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами генерал. — Искать преступников — моя прямая обязанность. За что же деньги?

— За то, чтобы не искал большего. Может быть, иногда скажешь мне, как продвигается следствие. Может быть, однажды лично приедешь в нужное место с надежными людьми, которым доверяшь, и сам накроешь преступников, вместе с неопровержимыми уликами. Я скажу, когда и куда. Все.

— А ты не боишься, что, если произойдет убийство человека, о котором ты говоришь, я приеду и возьму тебя тепленьким?

— Мое алиби подтвердят человек сорок. Но это мелочи. Ты ведь сам только что сказал, что перехитрить Нигилиста трудно. А если я очень серьезно примусь за дело — невозможно. И потом, Стас, помимо денег, я Ведь тоже когда-нибудь могу понадобиться тебе. Нас не так-то много осталось в Москве, я имею в виду тех, к кому за помощью можно обратиться, когда припечет.

— На таких условиях — нет проблем. А как… — Генерал замялся, пощелкал пальцами в воздухе.

— Деньги? Половину сейчас, остальное, когда все кончится.

— Лады. Но все же я опасаюсь, что ты какую-нибудь свинью мне подложишь, Петя.

— Зачем? Кроме того, что я сказал, — ничего! Клянусь.

— И действительно, зачем? — повеселел генерал. — За это надо непременно выпить!

Валет вошел в комнату, повинуясь кивку хозяина, сел в кресло, закинул ногу за ногу.

— Выпить хочешь? — предложил Нигилист.

Валет равнодушно скользнул взглядом по бутылкам на журнальном столике, отрицательно покачал головой.

— Я за рулем.

— А что с глазами? Конъюнктивит?

— Бандитская пуля, — мрачно ухмыльнулся Валет.

— Пальнул из газового пистолета в комнате?

— Так я ж не один бандит в Москве, Петр Яковлевич. Их тут столько теперь, хоть перепись проводи. И бандиток тоже. Это мелочи, вы не обращайте внимания. Вчера было похуже, но вроде отпускает понемногу. Бытовая ссора, последствий никаких.

— Ты не бандит, Валет. Ты хороший специалист, надежный исполнитель. И мой нештатный сотрудник. Пока все нормально, деньгами доволен?

— Вполне.

— Потом будет еще лучше. У тебя вообще какие планы на будущее?

— Нормальные, — пожал плечами Валет. — Поднакопить бабок и свалить куда-нибудь из этой паршивой страны. Говорят, на Кипре дома дешевле, чем в Москве квартиры. Вот туда и хочу махнуть. Море, бабы голые, пальмы — класс! Кое-что у меня уже есть, ну, еще годик-другой, и можно будет сваливать.

— За годик-другой много воды утечет, — сказал Нигилист. — Я предлагаю тебе заработать нужную сумму за пару недель, может, и меньше. Работа серьезная, опасная, ты с нею знаком. Как я плачу — тоже знаешь. На этот раз будет побольше. Тысяч семь, за каждого. Три сейчас, остальные, когда закроем операцию.

— А сколько их всего будет? — Валет нервно облизнул пересохшие губы.

— Четыре, пять… Посмотрим, как будут развиваться события. У тебя есть люди, которым ты мог бы доверять?

Валет вспомнил о своих верных помощниках — Шпинделе и Керосине. Они до сих пор надеются на него.

— Есть, но… Петр Яковлевич, в Москве менты — профессионалы, и потом — свои службы безопасности у крутых мафиози есть. На втором-третьем деле засекут, точно.

— Не засекут, — уверенно сказал Нигилист. — Во-первых, методы будут разными, во-вторых, не всех нужно убирать, а в-третьих, ты со своей командой иногда будешь только на подстраховке. Скажем, кто-то должен убрать кого-то. Ты следишь за этим. У исполнителя что-то не получилось. Ты должен довести дело до конца. Но в это время по улице проезжает бронетраспортер, случайно стреляет, и тот, кто должен был уйти, — уходит в мир иной. Ты поворачиваешься и тихонько уезжаешь оттуда. Оплата — как за полностью выполненную работу.

— Вы что, переворот хотите совершить? — насторожился Валет.

— Бронетраспортера испугался? — спросил Нигилист. — Не волнуйся, это я так, для примера. Запомни раз и навсегда — я в политических играх не участвую. Никакой политики, никаких деятелей. И, разумеется, никому ни слова обо мне, вообще о том, что мы знаем друг друга.

— Это понятно, Петр Яковлевич.

— Не очень ты все понимаешь, Валет. Я свое слово держу, деньги, которые обещал, плачу, так?

— Так.

— Но если ты хоть раз попытаешься меня обмануть, сыграть против меня — можешь не сомневаться, «вышка» тебе обеспечена. Мы играем в очень серьезные игры, поэтому ты должен полностью доверять мне. Будет это — будет у тебя все, я гарантирую. Ну? Твое слово. Можешь отказаться, и — этого разговора никогда не было.

— Я согласен, Петр Яковлевич. Я верю вам, — спокойно сказал Валет. — Если все будет так, как вы сказали. Разные методы, разная работа, и все это быстро, чтобы менты раскрутиться не успели.

— Подумай, Валет, — предупредил Нигилист. — Один из моих врагов — человек опасный. Но — нечистоплотный. За информацию может пообещать горы золотые, но вряд ли выполнит свое обещание. А то, что ты не жилец, если заложишь меня, — и дураку понятно. Так что выйти из дела невозможно.

— Согласен, — повторил Валет.

— Значит, договорились, — удовлетворенно сказал Нигилист. — Больше ты не приезжаешь ко мне. Послезавтра с шести до семи вечера будешь ждать меня на Ленинском проспекте. У старой «Электроники», там есть подземный переход. Увидишь мою машину, проголосуешь. Там и поговорим о деле, решим, где встретимся в следующий раз. Деньги, аванс, как и обещал, — сейчас.

— Прямо шпионские страсти, — ухмыльнулся Валет.

И мысленно поблагодарил судьбу за то, что не позволила ему согласиться на условия Ларисы. Ведь было такое желание — уж больно смачная баба, а какие радости обещала! Но осторожность взяла верх. Правильно, правильно сделал, Валет! Вылезать против этого босса — все равно что с финкой на танк идти. Ну а Лариса порадует его, вот закончится эта заварушка, будут у него бабки и билет на самолет, он придумает, как заставить ее заплатить за вчерашний выстрел из газового пистолета!

Нигилист долго сидел в кресле, не двигаясь и закрыв глаза. Еще и еще раз просчитывал комбинацию, выискивая в ней слабые звенья. Потом достал из кармана диктофон, перемотал пленку, включил. «А как… — раздался голос генерала, и послышались характерные щелчки. — Деньги? Половина сейчас, остальное, когда все закончится. — Лады…»

Нигилист кивнул, соглашаясь со сказанным, придвинул телефонный аппарат, неторопливо набрал номер.

— Але, Стас? — сказал он. — Как доехал? Волнуюсь, ты без водителя и выпил крепко.

— Нормально доехал, Петя! — послышался в трубке заплетающийся голос, видимо, генерал, вполне удовлетворенный видом сотенных купюр с портретом президента Франклина, решил еще и дома отметить удачную сделку. — Пусть бы только попробовали меня остановить! Да я этого гаишника в Сибирь отправлю, на каторгу! — рявкнул генерал и захохотал, довольный собой.

— Я рад, что все у тебя хорошо, — бесстрастно сказал Нигилист. — И вот еще что, извини, забыл тебе сразу сказать. О противозаписывающем устройстве. Когда горит красный кружок — это значит, кто-то тебя записывает. Потом нужно еще раз нажать ту же кнопку, загорится зеленый — это и есть подавление сигнала.

— Что ты сказал? — прорычал трезвеющим голосом генерал. — Значит… Значит… Ну ты и скотина, Нигилист! Ты и сейчас меня записываешь?! Черт, где же эти кнопки…

— Ладно, Стас, ты пока разбирайся с техникой и не бери дурного в голову. Я свое слово держу, ты знаешь. Скоро позвоню, пока. — И Нигилист положил трубку.

20

Опустив голову, Наташа торопливо миновала мрачную арку с грязными потеками на стенах, быстрым шагом пересекла небольшой дворик и шмыгнула в подъезд. Вот уже третий раз она приходит сюда и никак не может избавиться от ощущения, что все, кто видит ее входящей в подъезд, тычут пальцем и укоризненно качают головами, нехорошо, мол, поступаешь, некрасиво.

Она и сама это знала, но… ничего не могла с собой поделать. Долго, невыносимо долго пыталась убедить себя, что Сергей стал чужим человеком, у него своя жизнь, нужно забыть его, забыть все, что между ними было, — и не смогла этого сделать. А теперь, когда он снова ворвался в ее жизнь, красивый, любящий, ласковый, такой смешной, такой любимый, она думала только об одном: скорее бы встретиться с ним, побыть наедине хотя бы один час в сутки, ужасно короткий и невыносимо прекрасный час.

Наташа взбежала по лестнице, остановилась у двери, обитой черным дерматином, перевела дыхание и нажала кнопку звонка. Тотчас же дверь распахнулась, и Наташа, едва шагнув в прихожую, попала в жаркие объятия Сергея. Он жадно целовал ее губы, щеки, глаза, лоб, ее густые, черные волосы, пахнущие сиренью; он готов был опуститься на колени и целовать ее ноги в сапогах-ботфортах, и сами ботфорты, скрывающие смуглую, умопомрачительную красоту длинных, стройных ног.

— Сережа… подожди, ой, ну подожди, сумасшедший… — с улыбкой сказала Наташа. — Дай мне хоть отдышаться, я по лестнице бегом бежала.

— Ни за что! — покачал головой Сергей, на мгновенье отстраняясь и глядя на нее влюбленными глазами. — Хочешь мудрый совет, Наташка? В следующий раз ты по лестнице бегом иди или шагом беги, и все будет в порядке.

— Всегда ты придираешься к словам, — капризно сказала Наташа, сбрасывая дубленку. — Вот все время! Знаешь, когда ты был женат на своей жене, мне ужасно не хватало твоих придирок. Скажу какую-нибудь глупость — и никто даже и не думает поправлять. Как я все это вытерпела — не знаю.

— Но ты же тогда была замужем за своим мужем, — передразнил ее Сергей. — Он что, не мог корректировать твою речь?

— Он все время корректировал свой валютный счет где-то за границей, а меня — зачем? Это же ничего не меняло.

— Наверное, он попросту не знал русского языка, нужно было подсунуть ему учебник или толковый словарь, выгода очевидная — и ты была бы довольна, и он стал бы грамотнее.

— Холодно на улице, — вздрогнула Наташа. — Замерзла, пока шла от метро.

— Пошли, пошли скорее в мою комнату, — сказал Сергей, обнимая ее за плечи. — Я уже сварил кофе, сейчас буду отогревать мою Наташку. Ты хочешь кофе?

Наташа склонила голову ему на грудь, блаженно прикрыла глаза и улыбнулась.

— Хочу, — прошептала. — Все, что у тебя есть, — хочу…

— Еще есть сушки, пирожные-колечки, бутерброды с ветчиной, — дурашливо стал перечислять Сергей, загибая пальцы.

Наташа расстегнула две верхние пуговицы на его рубашке, ласково провела пальцами по груди.

— Жадина… Самое главное прячешь от меня…

Сергей крепко сжал ее хрупкие плечи, уткнулся губами в черные локоны.

— Так не бывает… — дрогнувшим голосом сказал он.

Наташа отстранилась, заглянула в его глаза, показалось — в них блеснули слезы.

— Ты чего, Сережа?.. — встревоженно спросила она.

— До сих пор не верю, что мы вместе, что так может быть — девчонка, которая меня с ума сводит, так любит меня, такая… Это же… сказка.

Он опустился на колени, прижался лицом к ее ногам с такой страстью, словно тепло их было живительной энергией, без которой не мог он существовать, словно времени для этого было отпущено совсем мало.

— Сережа, Сережа… — прошептала Наташа, тоже опускаясь на колени.

Она порывисто поцеловала его, обжигая судорожным, горячим дыханием, и он ответил ей долгим, яростным поцелуем. Оглушенные, ослепленные внезапно нахлынувшей страстью, они, обнявшись, повалились на ковер в прихожей. Не хватало терпения раздеться, лишь замельтешили руки, сбрасывая, стаскивая то, что мешало, казалось, единственной и главной цели в жизни обоих — соединиться. И он осторожно входил в нее, как гость, изумленный красотой чертогов, а она выгибалась навстречу, принимая его, как хозяина.

Потом Наташа лежала без движения, запрокинув голову и смежив длинные ресницы, хриплое, прерывистое дыхание сотрясало грудь, пересохшие губы жадно глотали воздух. Она чувствовала, что Сергей, приподнявшись на локте, смотрит на ее обнаженные ноги, но сладостная истома наполняла тело, делала его ватным, лень было поднять руку и хотя бы одернуть задравшуюся юбку. Наташа лишь сдвинула коленки — пусть смотрит, ведь это единственный мужской взгляд, который не вызывал поспешного желания прикрыться, напротив — приятно было чувствовать его.

— Ты меня с ума сводишь, — прошептал Сергей, нежно целуя ее ноги от бедер до коленок. — Ты колдунья, Наташа…

— Нет, — улыбнулась она, не поднимая ресниц. — Я просто очень-очень люблю тебя. Никогда и ни с кем ничего такого у меня не было, только с тобой, Сережа.

— То, что я знал, это было как будто нашел в темноте камешек, гладкий, приятный на ощупь — и все. То, что сейчас, — как будто на свету разжал ладонь и увидел, что в руке бриллиант, он сверкает так, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди от счастья, потому что бриллиант этот дороже всего, что есть в мире.

— Больно красиво ты все говоришь, — опять улыбнулась Наташа. — Я и не поняла, что же у тебя бриллиант?

— То, чем мы с тобой сейчас занимались. А свет — твои глаза, твой голос, вся ты.

— Значит, раньше для тебя это было камешком в темноте?

— А для тебя?

— Ох, не спрашивай. И вспоминать не хочу. — Наташа подняла наконец руку, одернула юбку, села, поправляя волосы. — Ты и вправду сумасшедший, набросился, как медведь… — сказала, лукаво поглядывая на Сергея.

— Ты бы закричала, позвала на помощь, — посоветовал он.

— Я и кричала, не слышал, что ли? Только почему-то никто не пришел… — Она с нежностью провела кончиками пальцев по его щекам, легонько поцеловала в губы. — Сереженька, мне нужно в ванную. Ты позволишь?

— Ни за что, — привычно сказал Сергей, и Наташа улыбнулась, услышав это. — Но если ты разрешишь мне помочь тебе, тогда я не стану возражать, и даже денег за пользование моей любимой ванной не потребую.

— А вот — ни за что! — Наташа показала ему язык и, вскочив на ноги, помчалась в ванную.

Но Сергей был начеку и настиг беглянку, когда она пыталась захлопнуть за собой дверь. Он раздевал ее с такой нежностью, будто перед ним стояла статуя из тончайшего фарфора, и целовал каждый участок ее смуглого тела, вызволяемый из шелкового плена. А потом Наташа стояла под горячими, упругими струями душа, а Сергей легонько касался губкой ее смуглых грудей.

— Ой, щекотно, — сказала Наташа.

— Тогда пойдем ниже, — прошептал Сергей, и она чувствовала, как напрягается его тело, и ахала, запрокидывая голову, потому что ниже ее касалась уже не губка, а его губы.

Все, что было дальше, не мог объяснить разум, но его и не тревожило тело, высвобожденное любовью из оков цивилизации, — оно само вытворяло, что хотело. Наташа и Сергей снова стали слепыми и глухими, их с головой накрыла бурная волна желания… доставить удовольствие друг другу, сделать так, чтобы любимый человек испытал наивысшее наслаждение. Когда оба стремятся к этому, оба и получают это.

— Знали бы мои подчиненные, чем я занимаюсь в обеденный перерыв! — сказала Наташа.

Она была в просторном тренировочном костюме Сергея, гладила свою юбку в его комнате. Сергей приготовил кофе, сделал бутерброды, и теперь все это ждало Наташу на письменном столе.

— Кстати, а как твоя торговля? — спросил он. — Я видел по телевизору рекламу, по-моему, ты придумала удачный ход с наряжанием американских кинозвезд в одежду из твоего магазина.

— Ой, сколько мороки было с этим, ты себе представить не можешь. То слайды не те нашли, то ракурсы не такие, то совместить не могут, халтурщики невероятные. Но получилось и вправду хорошо. — Наташа закончила гладить, взяла в руки юбку, посмотрела на Сергея. — Без толку просить тебя отвернуться, да, Сережа?

— А зачем?

— Потому что к этому нельзя привыкать, я где-то читала. Если бы женщины ходили с обнаженным бюстом, никто бы на это и внимания не обращал. Понятно?

— Разве можно к тебе привыкнуть, Наташка? Я, как в компьютер, загоняю в память каждое мгновение из тех, что были у нас. И храню. И вспоминаю, когда тебя нет рядом. Хочешь, расскажу, чем мы занимались в нашу первую ночь?

— Я и сама это отлично знаю. — Наташа сбросила тренировочный костюм, надела юбку, блузку, кофту, посмотрела на Сергея. — Ну как? Нормально?

— Отлично. Давай, Наташа, перекуси немного. Зря ты не хочешь, чтобы я разогрел тебе суп, сварил сосиски.

— Времени уже нет, пора возвращаться. Знаешь, сколько народу у нас бывает? И все со своими запросами. Я велела девчонкам, нашим продавцам, вести учет всех пожеланий покупателей, на основе этого будем корректировать наши заказы складу, и вообще, направлять наших оптовиков на путь истинный. А то, дай им волю, они напокупают китайского барахла!

— Наташка! — воскликнул Сергей. — Да ты стала настоящей акулой капитализма!

— Никакая я не акула, просто хочу, чтобы у меня был хороший магазин, чтобы люди, если купили у нас вещь, то радовались бы и говорили другим: этим торговцам доверять можно. Вот и все.

— Правильно, ты не акула, ты моя золотая рыбка. А вот подруга у тебя была, Ириной, кажется, ее зовут, она что, до сих пор назло тебе пытается стать актрисой?

— Почему назло мне?

— Ну, актриса — это все-таки не директор, — улыбнулся Сергей.

— Издеваешься над бедной девушкой? Нахал ты, Сережа.

— А кто у нас бедная девушка? Ирина?

— Как был врединой, так и остался. Не понимаю, за что я тебя люблю? У Ирки все нормально, учится в Щепкинском, вышла замуж за хорошего парня, он тоже актер. Аристархом зовут.

— Ну да? — удивился Сергей. — Что, правда — Аристарх? Надо же! Он случайно не древний грек?

— Он случайно отличный парень и талантливый актер. А теперь я буду спрашивать. Быстренько мне скажи, тебя отпускают с работы? Или ты без спроса убегаешь?

— Отпрашиваюсь. Прихожу к начальнику и говорю что-то вроде: у меня бабушка заболела, нужно срочно принести лекарства. Ну, к бабушкам у нас всеобщее уважение, конечно, отпускают.

— Третий день подряд бабушка заболевает? — засмеялась Наташа. — Или ты и про дедушек рассказываешь?

— Нет, вчера я сказал, что меня зачислили в отряд космонавтов, нужно срочно пройти медкомиссию.

— Ну ты и выдумщик, Сережка!

— А ты — невероятно красивая, Наташа. Я смотрю и просто выть хочется, когда подумаю, что скоро уйдешь и нужно будет снова ждать, считать часы до нашей встречи. И уже нет сил сопротивляться невыносимому желанию снова наброситься на тебя…

— Нет, Сережа, нет. Давай попьем кофе, бутерброды у тебя очень вкусные получаются, можешь мне парочку с собой дать?

— Конечно, Наташа. Знаешь, какая идея у меня появилась?

— А кофе ты не хочешь?

— Когда вижу тебя, я лишь одного хочу… Давай запасемся едой и не будем выходить из этой комнаты целый месяц. Может, потом я смогу, по крайней мере, спокойно смотреть на тебя. Сейчас я просто рассудок теряю, когда вижу мою Наташку. Я люблю тебя!

— А потом ты успокоишься и вообще не станешь смотреть на меня?

— Разве такое возможно? Ни за что! Просто, может быть, я не стану приставать к тебе в гостях, в магазине, в музее, на улице, в прихожей… смогу потерпеть до постели. Ты и вправду колдунья, Наташа. Господи, если б ты знала, как мне страшно, что кто-то может снова отнять тебя у меня!

— И я боюсь, Сережа…

— Прошу тебя, умоляю — переезжай ко мне, давай будем жить вместе. Я уже подал заявление на развод, Лариса пытается возражать, но у нее ни черта не получится, я займу денег, найду адвокатов, если нужно будет, сделаю все, чтобы поскорее стать свободным, и в тот же день мы станем мужем и женой, я уже знаю, как это можно сделать быстро.

— И я знаю… — прошептала Наташа.

— Ну зачем нам прятаться, убегать с работы, встречаться тайком, Наташа? А мне потом зубами скрипеть, как представлю, что ты возвращаешься к другому мужчине… Зачем?

— Может, лучше вначале стать мужем и женой? — неуверенно предположила Наташа. Отпила глоток кофе, помолчала, опустив голову, а потом добавила: — Андрей очень хороший человек, не могу себе представить, как скажу, что бросаю его…

— А я, Наташа?

— А ты мой любимый…

— И ты — моя любимая. Так что же нам мешает быть вместе? Хороший человек — это ведь не Монтекки и Капулетти! Возьми свои вещи и перезжай ко мне. Тогда и Лариса не станет противиться. Я уже говорил с родителями, они не возражают. Наташа! Ну пожалуйста, послушай меня.

— Я тебе завтра позвоню в редакцию, хорошо? — грустно сказала Наташа и поднялась. Посмотрела в его глаза, тяжело вздохнула, прошептала: — Пора мне, Сережа…

Наташа сидела в кресле и с преувеличенным вниманием смотрела на экран телевизора, откуда упитанный, похожий на молочного поросенка деятель в отлично сшитом костюме призывал обнищавших сограждан сказать на предстоящем референдуме «да» и «нет» в той последовательности, которая ему казалась наиболее верной. Андрей устроился на диване: рядом магнитофон, из которого звучат грустные песни.

— Ты чего все время молчишь, Андрюша? — не выдержала Наташа. — Обижаешься на меня, да?

— Нет, Наташа, почему я должен обижаться на тебя? Я сижу и слушаю Таню Буланову. Это именно то, что мне сейчас нужно.

— А, так это Таня Буланова, — кивнула Наташа. — Мне Ирка говорила, что она какая-то очень уж грустная певица.

— О вкусах не спорят, — пожал плечами Андрей. — Я понимаю, что женщинам эти песни могут и не нравиться. Они для мужчин. Как бальзам на душу, как уверенность, что в этом подлом и продажном мире есть женщина, которая может именно по-женски страдать без любимого, прощать ему всякие прегрешения, любить даже тогда, когда простить невозможно. Ты же не скажешь мне: «Не плачь, еще одна осталась ночь у нас с тобой…»

— Не скажу, — Наташа опустила голову.

— Я это знаю, поэтому слушаю Таню, а не тебя, Наташа. Тебя я вижу, люблю, но слова, которые мне очень хотелось бы услышать, говорит Таня. Если она говорит их, значит, такое возможно, просто мне не повезло… Так уж получилось. Но я хоть послушаю, как может вести себя любящая женщина, какие слова она скажет мужчине.

— А у нас в магазине сегодня опять было полно народу, — сказала Наташа. — Костюмы, в которые мы нарядили Шварценеггера и Бельмондо, за два дня расхватали, приличная была партия, теперь я еще заказала. Представляешь, даже на складе уже нет, они не рассчитывали, что их можно так быстро продать, цена-то немалая.

— Правда, иногда слова у Таниных песен не всегда грамотные, — невесело усмехнулся Андрей.

— Тебе совсем не интересно слушать про мою работу?

— …Иногда так и хочется сказать: Таня, «тебя везде я отыщу, где б не был ты» — неправильно. Нужно «где б ни был ты». А потом «я испишу тебе стихами все листы» — какие листы? Обоев, кровельного железа, газетные? А еще есть такие слова «я украду тебя от всех» — это же просто не по-русски.

— Андрюша, я завтра ухожу от тебя, — сказала Наташа.

— Но это чисто профессиональное, редакторское, — голос Андрея дрогнул. — А вообще-то ей не нужны мои подсказки, она прекрасно знает, что нужно делать, и делает, спасибо ей за это…

— Я ухожу завтра! — крикнула Наташа и заплакала.

Андрей внимательно посмотрел на нее, тоскливо улыбнулся.

— Я знал, что скоро это случится. Просто рядом со мной была моя любимая, наверное, последняя любимая женщина…

— Пожалуйста, не надо! — сквозь слезы сказала Наташа. — Не надо, я знаю, что ты хороший, умный, добрый, заботливый, ты столько сделал для меня, но я… я люблю другого.

— Поэтому я слушаю Таню Буланову. Она любит всех отвергнутых мужчин и утешает их. Что же ты плачешь, Наташа? Боишься, что в эту последнюю нашу ночь я попытаюсь насладиться твоей близостью на всю оставшуюся жизнь?

— Нет, Андрюша, я знаю, ты этого не сделаешь. Ты не станешь причинять мне боль.

— А если я свихнусь от отчаяния и буду насиловать тебя всю ночь?

— Тогда мне будет легче уйти от тебя.

— Прости, Наташа, я, кажется, глупость сморозил. Конечно, я не смогу сделать тебе больно. Кто бы обо мне подумал…

— Я думаю, Андрей, думаешь, так просто это сделать? Даже сказать, что ухожу от тебя, — как будто ударить хорошего человека. Но что же мне делать, скажи, что?

— Уходить, — с трудом разжимая губы, произнес Андрей. — Завтра? Ну что ж… по крайней мере, завтра все будет ясно. Чудесная птичка, случайно залетевшая в мою каморку, улетает к хозяину. Так и должно быть… — он тоскливо усмехнулся. — Я вроде того мужика из «Кавказской пленницы», которому случайно попала в руки дармовая кружка пива. Помнишь? Не успел он глаза к небу поднять, поблагодарить за подарок, а пиво уже отняли.

— Ты прекрасный человек, Андрей, — сквозь слезы говорила Наташа. — Ты найдешь себе другую красивую женщину, и все будет хорошо, а я буду вспоминать о тебе, хочешь, звонить буду?

— А вот еще одно сравнение, — Андрей разговаривал сам с собой, не слушая Наташу. — Ты — золотая корона, украшенная драгоценными камнями. Тот парень, к которому ты уходишь, должен быть королем, иначе он горько пожалеет о том, что присвоил тебя.

— Андрей! Ну пожалуйста, не надо всех этих сравнений.

— Вот, к примеру, я. Имел дырявую шапку, ходил спокойно по улицам, никого не боялся. А попала в руки золотая корона — из дому выйти страшно, и дома сидеть страшно, только и думаешь: куда б ее спрятать, как уберечь? Потому что богатые соседи спят и видят, как бы отнять золотую корону. И отнимут, хорошо, если не убьют нечаянного обладателя. Но и у них отнимет ее кто-то более сильный. Будут вырывать из рук, ронять в грязь, прятать в зловонных чуланах и сейфах, пока не попадет она к законному владельцу — королю. Вот так-то, Наташа.

Холодный южный ветер врывался в комнату сквозь щели балконной двери. Будто на балконе стоял мощный вентилятор. Волны ледяного воздуха плавали над полом, поднимаясь все выше и выше, затапливая комнату. И два человека в ней, мужчина и женщина, которые могли бы своей страстью айсберг растопить, не пытались даже пальцем пошевелить, чтобы согреть комнату.

Наташа достала одеяло, забралась в кресло с ногами, укуталась, превратившись из бабочки в бесформенную куколку. Она задержала взгляд на экране телевизора: там уже другой деятель предлагал свои варианты «да» и «нет». «Чтоб вы провалились!» — с тоской подумала она. Посмотрела на Андрея — он меланхолически щелкал клавишами магнитофона.

— Андрей…

— Что, Наташа?

— А почему мы не можем расстаться по-хорошему?

— С чего ты взяла, что мы расстаемся по-плохому? Разве мы скандалим, кричим, оскорбляем друг друга?

— Но ты сердишься на меня, переживаешь, хоть и молчишь, я же вижу. — Наташа снова всхлипнула, тщетно пытаясь сдержать слезы. — Мы не можем по-прежнему быть друзьями?

— По-прежнему? Наташа, мы и не были друзьями. Это называется немного иначе. Рядом со мной была любимая женщина. Друг она или нет, меня совсем не волновало. Любимая, и — рядом, со мной, вот что было важно. К этому люди стремились испокон веков. А когда любимая и — рядом с другим, это уже трагедия, изломанные судьбы, преступления, войны в конце концов. Вспомни хотя бы Троянскую.

— Все равно я буду с благодарностью вспоминать тебя, Андрюша, — дрожащим голосом сказала Наташа.

— Спасибо, — усмехнулся Андрей. И, как бы между прочим, добавил: — Если у тебя возникнут какие-то трудности, если счастливчик все-таки окажется не королем, приходи сюда в любое время дня и ночи, ключ оставь у себя. Навсегда, на неделю, на час, чтобы спрятаться или обсушиться после дождя, отдохнуть или успокоиться — приходи. Это и твой дом тоже.

Опустив голову, он включил магнитофон.

Не плачь, всего одна осталась ночь у нас с тобой,

Всего один раз прошепчу тебе: ты мой…

Всего один последний раз твои глаза

В мои посмотрят, и слеза

Вдруг упадет…

— пела Таня Буланова.

Крупная слеза катилась по небритой щеке Андрея, Наташа плакала, спрятав лицо в ладонях.

21

Весь день душу Аристарха терзали угрызения совести. На репетиции он был рассеянным, невнимательным, пропускал мимо ушей язвительные реплики Эйнштейна, чем здорово разозлил режиссера, который и без того был недоволен работой Аристарха в последние дни, даже премьеру отложил из-за этого. «Какая, к чертям собачьим, премьера, если спектакль сырой! — кричал он раз по десять на дню. — Я не желаю осрамиться перед солидной публикой! Такие люди приглашены, а что я вижу? Пшик!»

И вечером, в другом спектакле, Аристарх играл отвратительно. Сам понимал это, но ничего не мог поделать с собой. Мысли все время возвращались ко вчерашнему вечеру, когда у них с Иркой случилась небывалая ссора. И ведь так хорошо, так славно они жили несколько дней, а потом — на тебе! Ирка снова пришла домой поздно, от нее пахло спиртным, но это еще полбеды. В руке она держала большой пластиковый пакет с фирменным рисунком магазина «Сингапур +» на Сретенке.

— Степан Петрович в Наташкином магазине купил, — объявила она, радостно улыбаясь. — Ты видел рекламу по телевизору? Говорят, Наташка сотворила классный магазин, нужно будет как-нибудь заглянуть к ней. Заработай денег, Арик.

— Опять Степан Петрович? — разозлился Аристарх. — Я же просил тебя отшить этого толстопузого старика!

— Я и отшила, — засмеялась Ирка. — А он опять пришился, смотри, какой подарок мне преподнес. — Она бросила пакет на диван и с восторгом посмотрела на Аристарха. — Посмотри, Арик, разверни и посмотри, что там.

— И не подумаю!

— Тогда я сама тебе покажу. — Ирка достала из пакета ослепительно-белый костюм, разложила на диване красивый пиджак, короткую юбку. — В Наташкином магазине огромная фотография Шарон Стоун именно в этом костюме, представляешь? Ну а твоя Ирка вроде бы не хуже Стоун, только такого костюма у нее не было. Теперь есть. Хочешь, я надену его, Арик?

Даже в кабинете у Барсукова Аристарх не чувствовал такой ярости, как вчера, когда смотрел на подарок Степана Петровича.

— Или ты завтра вернешь костюм, или я уничтожу его! — заорал он.

— Почему я должна возвращать то, что мне подарили и что мне очень нравится? — возмутилась Ирка. — Можешь не надеяться.

— Ну, если так, тогда смотри, что будет дальше! — Аристарх сграбастал костюм и ринулся на кухню.

Ирка с криком побежала за ним, пытаясь отнять подарок, но Аристарх отшвырнул ее в сторону. Влетев на кухню, он схватил большой нож и принялся кромсать костюм на мелкие полоски. Ирка стояла за его спиной и скулила, глядя на это варварство.

Потом Аристарх засунул белые лоскуты в мусорное ведро и не поленился сбегать к мусоропроводу. А когда вернулся, Ирка лежала на диване, укрывшись одеялом с головой, и даже не повернулась, когда он позвал ее. Пришлось поставить на кухне раскладушку и спать на ней. Да разве он спал? Ужасная была ночь!

Подходя к дому, Аристарх твердо решил любыми средствами загладить свой вчерашний поступок. Просить прощения, обещать купить десять таких костюмов, каяться в несдержанности — он был готов на все. Невыносимо было видеть холодное, отчужденное лицо любимой женщины, брезгливо сжатые губы, чувствовать ненавидящий взгляд. Сорвался он вчера, ну что ж, бывает, она должна понять.

У подъезда он вдруг остановился, будто стукнулся лбом в стеклянную стену, скрипнул зубами и застонал. Прямо перед глазами нахально красовался черный «мерседес». Выходит, у него в квартире гости!

Забыв о прежних своих намерениях, Аристарх сжал кулаки и рванулся к лифту. Он не стал звонить, торопливо открыл дверь своим ключом. В прихожей навстречу ему тотчас же поднялся с пылесоса-пуфика огромный Миша. Взгляд его не предвещал ничего хорошего. Дверь в комнату была плотно прикрыта, оттуда слышалась громкая музыка и звонкий Иркин смех.

— А ну пусти! — процедил сквозь зубы Аристарх, намереваясь пройти в комнату.

— Ты не умеешь себя вести, — уверенно сказал Миша. — Посиди пока на кухне.

Аристарх не сразу сообразил, что происходит. В его квартире какой-то мужик уединился с его женой, а другой, телохранитель, советует ему, хозяину, мужу, посидеть на кухне?!

Эта минутная растерянность и подвела его Аристарх не успел среагировать на сильный удар Миши в солнечное сплетение. А когда он согнулся чуть ли не пополам, следующий профессиональный удар ребром ладони по шее свалил его на пол и выключил сознание.

Очнулся Аристарх на кухне. Он сидел на стуле, прислонившись спиной к стене. Болела шея, тошнота подкатывала к горлу, радужные круги плавали перед глазами. Напротив, заслоняя спиной выход из кухни, сидел Миша.

— Очухался, артист? Не надо было лезть на рожон. Я же тебе по-хорошему сказал: иди на кухню и не рыпайся.

— Ублюдок! — с ненавистью сказал Аристарх. — Ты хоть понимаешь, что творишь? Ворвался в чужую квартиру, напал на хозяина — за это придется отвечать.

— Никто никуда не врывался. Человек приехал поговорить с твоей женой насчет съемок в новом фильме, они спокойно беседовали, но тут ворвался ты и стал кричать, оскорблять, угрожал прикончить всех. Пришлось успокоить.

— Что ты мелешь, недоумок?!

— То, что трое свидетелей подтвердят в ментовке, если ты туда сунешься. А еще расскажут, как ты новый костюм, в котором жена сниматься должна, уничтожил по пьяной глупости. И теперь пьяный и глупый. Понял?

Лишь сейчас Аристарх почувствовал во рту горький привкус водки. И понял, что попал в ловушку Вот оно как получилось, каким боком повернулось нехитрое вроде бы желание заиметь спонсора, любящего искусство! И что же теперь делать, что, что?! Ждать, когда это кончится? Притвориться, будто его мало волнует все происходящее в его квартире? На это способен разве что дебил… Почему он должен притворяться, хитрить в своей собственной квартире, черт побери?! Да потому, что могут запросто убить и доказать потом, что пьяный дурак бросился с ножом на добропорядочных гостей, приглашенных женой. Кто его знает, какую роль на самом деле играет здесь Ирка? Может, и вправду ничего не соображает, а может, и наоборот… Скажем, понадобилась Степану Петровичу женщина с квартирой, и она не возражает против такого расклада. Кто тут лишний? Аристарх!

— Сволочь! — все же не выдержал Аристарх, с ненавистью глядя на Мишу.

— Ну вот что, — со значением ухмыльнулся телохранитель. — Я уже сказал: по официальной версии тебя пришлось успокоить. Я думал, это уже случилось, а ты все хочешь доказать, что нет. Заткнись, или я буду продолжать твое успокоение, понял, нет? Еще раз вякнешь — начну. До утра не оклемаешься, артист.

Аристарх устало прикрыл глаза — тошно было смотреть на эту образину. Два чувства боролись в нем. Но от мысли: в его квартире какие-то подонки вытворяют, что хотят, как разлитый бензин от искры, вспыхивало пламя ненависти, и хотелось вскочить, орать, бить, бить, бить, пока не уничтожит их или… пока его не уничтожат. Второе казалось намного вероятнее, ибо Миша с него глаз не спускал. То холодный рассудок диктовал: ситуация серьезная, ты же снимался в фильме, знаешь психологию таких людей, знаешь, на что они способны, нужно потерпеть, выяснить, что они хотят, а потом уж действовать. И снова ненависть, и снова трезвый анализ…

Прошло полчаса, а может, и больше, когда наконец в прихожей послышался довольный басок Степана Петровича и веселый голос Ирки. Миша поднялся, направился в прихожую. Аристарх яростно тряхнул головой, словно так можно было избавиться от кошмарного видения, и двинулся следом за Мишей.

— Ой, Арик, ты уже дома? А я и не заметила, когда ты пришел, — весело сказала Ирка. — А посмотри, какой костюм мне подарил сегодня Степан Петрович. — Она закружилась, подняв руки.

Аристарху показалось, что в глазах ее мелькнуло злорадство. А костюм и вправду был хорош — роскошный кожаный костюм, мечта чуть ли не каждой женщины в этой стране.

— Я же просил тебя не приближаться к этому ублюдку, — сказал Аристарх, чувствуя, как волна ненависти снова захватывает его. — Я же предупреждал тебя, что добром это не кончится! Шлюха! Все, можешь считать, что нашей семьи больше нет. Ты довольна? Есть у тебя кожаный костюм и этот вонючий козел — больше ничего!

Миша бросил взгляд на босса, тот понимающе улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Арик, как тебе не стыдно! — испуганным голосом пробормотала Ирка, похоже, она не думала, что он может сказать ей такое. — Степан Петрович просто хотел сделать мне приятное и тебе тоже…

— Он, похоже, выпил, — с сочувствием сказал Степан Петрович. — Аристарх, ну зачем вы так переживаете из-за какого-то пустяка? Костюм вчера разрезали, это ведь самый настоящий вандализм, дикость, так сказать.

— У моей жены будут только те костюмы, которые я ей подарю! — крикнул Аристарх. — Что вам обоим нужно здесь? Чего вы лезете в мою квартиру? Сволочи!

— А вот ругаться не следует, это не украшает интеллигента, — покачал головой Степан Петрович, взглядом приказывая Мише не двигаться. — Давайте рассудим здраво, Аристарх. Какая разница, кто подарил вашей жене, прекрасной Ирочке, костюм? Вы? Отлично! Я, еще какой-то почитатель, который может себе позволить такой подарок? Прекрасно! У Ирочки должно быть много костюмов, для современной женщины, актрисы, так сказать, это естественно!

— Дома старушке своей будешь рассказывать! — сквозь зубы процедил Аристарх, с ненавистью глядя на внешне безобидного, респектабельного господина. — Пошел вон отсюда и не забудь костюм с собой прихватить!

Он хотел разозлить, вывести его из себя, пусть покажет Ирке свою настоящую бандитскую морду! Но Степан Петрович лишь с сожалением покачал головой.

— Ты прямо какой-то совсем дикий стал, Аристарх, — сказала Ирина, испуганно глядя то на Степана Петровича, то на мужа. — Ведь Степан Петрович по-доброму с тобой разговаривает, а ты рычишь, ругаешься. И не стыдно говорить такие слова?

— Культуры у него, похоже, маловато, — с сожалением сказал Ирине толстый гость и повернулся к Аристарху. — Я не к вам приходил, дорогой мой, и не вам выгонять меня. Если Ирочка скажет, я никогда не переступлю порог этого дома. Но если она пригласит меня еще раз, будьте уверены, я приду.

— Попробуй только сунься! — Аристарх шагнул к нему, но между ними тотчас же встал Миша с угрожающим видом. Образине очень хотелось пустить в ход кулаки, но хозяин не позволял. — Я найду способ спустить тебя по лестнице!

— Аристарх! — закричала Ирина.

— А я найду способ научить вас разговаривать вежливо, — жестко сказал Степан Петрович. — И запомните, Аристарх: не вздумайте обижать Ирочку. Оскорбление женщин я не прощаю. Ну, всего доброго, моя дорогая. — Он галантно поцеловал Ирине ручку и пошел из квартиры, прикрываемый со спины Мишей.

— Ну? — спросил Аристарх, когда дверь захлопнулась и загудел лифт, унося незваных гостей вниз. — Ты хоть соображаешь, что делаешь?

— А ты? Ты совсем невменяемым стал, Арик! Ну что, что я делаю? Сижу, разговариваю с пожилым человеком, который подарок мне принес, что же здесь страшного?

— Подарки тебе глаза застят! — заорал Аристарх. — Ты сидишь в комнате, а меня этот ублюдок с квадратной рожей туда не пускает! Меня, твоего мужа! Это как понимать надо?! Какие секретные дела там происходят? Ты трахаешься с ним?! Тут у нас, может, публичный дом уже?!

— Да ты что, Арик?! Не смей говорить мне такое!

— Тогда объясни, почему твои гости ведут себя в моей квартире, как оккупанты? Почему я должен у себя дома слушать приказы какого-то дебила?!

— Я не знала об этом. Наверное, ты рвался оскорблять меня и Степана Петровича, вот он и удержал тебя. А так — мог бы спокойно войти, поговорить с нами.

— Не мог! Пока соображал, что происходит в моей квартире, он меня «вырубил», а потом водки влил, когда я отключился. И объяснил, что в случае чего ты подтвердишь в милиции, что я хотел вас убить!

— Чушь какая-то, Арик.

— Ты просто шлюха! — с ненавистью выкрикнул Аристарх. — Променяла меня, любовь нашу, семью — на паршивый костюм!

— Да что ты все время кричишь, оскорбляешь меня? Будешь так вести себя — и вправду уйду, вот так! Меня, между прочим, на Канарские острова приглашают, а я, дура, отказалась. Будешь орать — и соглашусь!

— Скатертью дорога! — сквозь зубы процедил Аристарх. — Мне тоже есть к кому уйти! — Он сорвал с вешалки плащ, схватил кепку и выбежал из квартиры.

— Ты куда?! — испуганно закричала Ирина.

С минуту она стояла у двери, растерянно глядя себе под ноги, а потом вспомнила, как он сказал, что Миша не пустил его в комнату. Что же получилось, она сидела в комнате со Степаном Петровичем, а мужа туда не пустили?.. Действительно, почему его не пустили?

— Арик, вернись! — закричала Ирина, выбегая на лестничную площадку.

Восторг и изумление светились в глазах Шуры Ланкиной, когда она открыла дверь и увидела Аристарха.

— Ари-ик! — протянула она. — Прямо как снег на голову. Хоть бы позвонил, неприступный испанский гранд.

На ней был ярко-красный махровый халат поверх малинового пеньюара.

— Ты же сказала, что будешь ждать меня, вот я и решил не звонить, — пробормотал Аристарх, искоса разглядывая богатый холл.

— Так и есть, — обольстительно улыбнулась Шура. — Ну входи же, входи, чего ты встал у порога?

— Спасибо, — сказал Аристарх. — Слушай, Шура, у тебя водка есть?

— Есть, налью непременно. Что с тобой происходит, Арик? Ты какой-то встревоженный, взъерошенный и весь день был таким. Неприятности дома? Твоя прекрасная жена загуляла?

— Есть неприятности, — буркнул Аристарх. — Но давай не будем сейчас вспоминать о них.

— Давай, — согласилась Шура.

Она провела его в спальню, где стояла огромная белая кровать, а на тумбочке переливался яркими красками экран небольшого «Панасоника», похоже, Шура лежала в кровати и смотрела какой-то фильм.

— Тебе водки с апельсиновым соком, с лимоном или просто со льдом? — спросила она, доставая из бара у стены бутылку «Смирновской».

— Просто без ничего, — мрачно сказал Аристарх, — и побольше.

Он выпил граммов сто пятьдесят, закусил конфетой с ликером, вздохнул, расправил плечи.

— Вот теперь полегче, — сказал.

Шура с любопытством наблюдала за ним, ожидая, что же будет дальше. Но Аристарх замолчал, предоставляя инициативу хозяйке.

— Я тоже выпью, — решительно сказала Шура, наполняя свой фужер. — Но только с апельсиновым соком. И не одна, а с тобой, мой прекрасный испанский гранд. Давай свою посуду.

Аристарх выпил еще, хотел поставить фужер на полку, но вдруг увидел прямо перед собой ждущие глаза Шуры. Он наклонился, коснулся губами ее губ. Шура привстала на цыпочки, обхватила его шею, жадно прижалась к его губам. Аристарх машинально обнял ее, раздумывая, куда бы поставить фужер.

— Я так рада, что ты наконец-то заглянул ко мне, — прошептала Шура, с восторгом глядя в глаза Аристарху. — Когда очень долго ждешь, уже никакой надежды не остается и вдруг все сбывается — это кажется фантастикой.

Воспользовавшись тем, что Шура разжала объятия, Аристарх подошел к белой тумбочке с тяжелыми бронзовыми ручками на ящичках, поставил свой фужер.

— Чувствую, что-то не то, — сказал он с глупой улыбкой. — А оказывается, мне этот стакан мешает. — Он помолчал, внимательно разглядывая фужер на тумбочке, будто надеялся прочесть на нем инструкцию, что делать дальше. — Так значит, говоришь, фантастика? Может быть, может быть… Для кого-то фантастика, а для кого-то трагедия, вот и получается фантастическая трагедия. Раньше была оптимистической, а теперь фантст… фант… Надо же, какое слово, сразу и не выговоришь.

— Ты ведь сам сказал, о неприятностях не будем говорить, — напомнила Шура.

— Нет, не будем.

— Я понимаю, Арик, ты пришел потому, что поссорился с женой, — сказала Шура. — Хочешь, чтобы я утешала тебя?

— Не хочу.

— А ванну принять хочешь?

— Понимаю, — кивнул Аристарх. — Тебе нравятся чистые мужчины.

— В ванне можно не только мыться, — улыбнулась Шура. — Я пойду с тобой, и мы придумаем что-нибудь интересное. Ну, Арик, перестань делать вид, будто ты совсем пьяный!

— А мыться там все-таки можно?

— Ну… если тебе очень уж надо…

Шура так смешно надула губки, что Аристарх улыбнулся, обнял ее, погладил по голове.

— Извини, Шурик, я и вправду, кажется, много выпил. Это не для меня много, а для такого кошмарного дня, понимаешь? Я приму душ и скоро вернусь, а ты ляжешь в постель и будешь меня ждать. Хорошо?

Велико было искушение напустить в голубую ванну горячей воды и полежать в ней без движения минут сорок. Но в голове шумело, язык заплетался, и Аристарх понимал — уснет. А это и для жизни опасно, и для хозяйки неприятно, она ведь ждет. Он включил холодный душ и, стоя под ледяными струями, принялся усиленно массировать себе виски.

Зачем он приехал к Шуре? Проще было бы отправиться к Борису Котлярову, он живет один. Переночевать у него, а утром… Не зря же говорят: утро вечера мудренее, что-нибудь придумал бы.

А Ирка сейчас… Аристарх до боли закусил губу, замотал головой. Такого оскорбления он себе и представить не мог. Наверное, поэтому, не раздумывая, поехал к Шуре — только так можно было отомстить Ирке за все, что случилось по ее вине. Или — по ее глупости. Или — потому, что мир вокруг свихнулся, и талантливый актер Аристарх Таранов, которому прочили большое будущее, влачит теперь жалкое существование, костюм жене купить не может, не говоря уже о большем. Неважно. Любимая женщина, близкий друг, оказалась предательницей. И это намного страшнее, чем предательство мужчины.

Ледяные, жесткие струи отрезвили, выбили из тела глупую расслабленность. Аристарх закрыл воду, принялся яростно растираться мохнатым полотенцем. Мышцы вновь обрели свою упругость, а голова — ясность мышления, которая оказалась совсем ненужной в данной ситуации, ибо теперь стало ясно, что абсолютно не хочется заниматься любовью с Шурой. И никогда не хотелось.

Шура не лежала, а сидела в постели, прислонившись спиной к подушке и прикрыв одеялом ноги. Верхняя половина ее тела словно призывала Аристарха: ну полюбуйся же мной!

— Нравится, Арик?

— Фантастика, — сказал Аристарх, глядя на большие, упругие груди с воинственно торчащими в разные стороны сосками.

Он погасил свет, сбросил одежду и торопливо забрался под одеяло.

— Ты зачем свет выключил? — спросила Шура, прижимаясь к нему. Тело ее было горячим, ждущим, жадным. — Не нравится смотреть на меня? Мужчины любят глазами, все сексологи об этом говорят.

— А женщина?

— О, это сложный вопрос. Женщины любят прежде всего себя, Арик, и того, кто удовлетворяет их потребности. Страсть к приключениям, к роскоши, к плотским удовольствиям, к самоотречению, к экзотике… Если узнаешь, к чему стремится женщина, поймешь, что тебя ждет с нею. Но узнать это невозможно, а сама она никогда не скажет.

— Поэтому и говорят о загадочной женской душе?

— Наверное, поэтому. Ох, Арик, я до сих пор не могу поверить, что это ты рядом со мной, столько думала, столько представляла себе, как это будет!..

— Не так?

— Так, Арик, так… — хрипло прошептала Шура, судорожно обнимая его. — Если это ты — все так…

Горячее, обнаженное тело красивой женщины ослепило разум, ни тоскливых мыслей, ни воспоминаний — только страсть, яростная, дикая страсть, не контролируемая нежностью и желанием доставить удовольствие любимому человеку.

Его объятия были жесткими, прикосновения грубыми, поцелуи причиняли боль женщине. И она не сдерживала себя, громко кричала, кусалась, то отбивалась, то набрасывалась на него, захлебываясь в собственной ненасытной страсти. А потом он резко повернул ее, поставил на четвереньки и навалился сзади, прорезая ее дрожащее тело. В левой ладони он соединил обе груди, словно пытался смять их в одну, пальцами правой вцепился в короткую прическу Шуры. И когда она задергалась, будто в машине, летящей вниз по ступенькам, он хрипло застонал, заскрипел зубами…

Одеяло свалилось на пол. Они лежали на белой простыне и молчали. Аристарх думал, что Шура, наверное, обиделась на него, уж больно он грубо и жестоко вел себя. Ну и пусть. Больше не будет приглашать.

Шура снова придвинулась к нему, положила голову на грудь Аристарха. Ее коротко стриженные волосы щекотали ему подбородок.

— Спасибо, Арик, — горячо прошептала она. — Это была самая настоящая фантастика. Я догадывалась, что испанские гранды — яростные и неистовые мужчины, но одно дело догадываться, а другое… У меня голова кругом идет. Сейчас я могу тебе точно сказать: я люблю тебя, Арик.

Аристарх молчал. Он думал о том, что чувствует сейчас полковник, муж Шуры. Хоть как-то догадывается, что в эти минуты в его постели лежит другой мужчина и жена признается ему в любви? Или — нет? Ответ оказался простым. А сам он чувствовал что-то, когда приближался к дому, где его Ирка уединилась в комнате с толстым, старым спонсором? Ни-че-го! А ведь Ирка могла в это время…

Ни-че-го.

— Ну что ты молчишь, мой испанский гранд?

— Думаю… О твоем муже.

— Он сегодня звонил из Барселоны. Сказал, что послезавтра прилетает. Что еще тебя интересует о моем муже?

— Не ревнует?

— Нет, ему не до этого. Он мне сразу сказал, что, если узнает об измене — убьет. А если не узнает, то ее и не было. Подозревать, следить, представлять себе всякие ужасы — это, по его мнению, слишком дорогое удовольствие для мужчины.

— А ты этим пользуешься?

— Почему бы и нет? Если это позволяет мне чувствовать себя женщиной, а не просто женой?

— Действительно, — пробормотал Аристарх, чувствуя, как в груди рождается неприязнь к Шуре.

А если его Ирка — такая же?

22

Выйдя из подъезда, Наташа на мгновение зажмурилась. Яркое весеннее солнце ослепило ее, заиграло ощутимо теплыми лучами на красивом, смуглом лице. И небо над головой было синим-синим, каким оно бывает весной в далеком Гирее.

Вот и в Москву пришла весна. Надолго ли?

В такой чудесный, первый по-настоящему весенний день она уезжала от Андрея, покидала навсегда не очень уютную, не очень теплую квартиру, которая, тем не менее, помогла ей пережить страшные дни одиночества и растерянности, оставляла в ней хорошего, доброго человека… Если думать только об этом, прекрасная погода могла показаться издевкой над ее чувствами. Но ведь уезжала она к своему Сережке, к единственному, любимому, к кому чуть ли не год стремилась всей душой. Выходит, там, на небе, одобряли ее поступок, напутствуя весенними, яркими лучами?

Наверное, так, но особой радости Наташа не чувствовала. Во-первых, переживала за Андрея, а во-вторых, страшно было, как-то сложатся ее отношения с родителями Сергея? Она лишь однажды виделась с его матерью, когда она и Сергей еще работали в коммерческой палатке, и до сих пор помнит презрительный взгляд хорошо одетой женщины, склонившейся к окошку.

Павел Иванович, подражая настоящим персональным водителям «настоящих боссов», галантно распахнул переднюю дверцу «жигуленка». Однако Наташа, поздоровавшись с водителем, не спешила сесть в машину. За нею шел Андрей с тяжелым чемоданом в руке. Наташа открыла заднюю дверцу, держалась за нее, пока Андрей заталкивал чемодан на заднее сиденье.

— Ты куда это собралась, Наташа? — удивился Павел Иванович.

— А я думал, водители обязаны говорить «вы» своему начальству, — усмехнулся Андрей.

— Так я ж на людях всегда говорю «вы» и «Наталья Николаевна», — стал оправдываться Павел Иванович. — А когда никого нет, что же… Наташа не возражает.

— Выходит, я — не люди, — покачал головой Андрей.

— Ты — замечательные люди, — сказала Наташа. Она подошла к нему вплотную, обняла, крепко поцеловала в губы. — Я буду думать о тебе, если почувствуешь очень сильное желание вымыть наконец посуду, так и знай, это я тебя заставляю.

— Похоже, я теперь вообще перестану мыть посуду, тебе сейчас не до меня будет… — Он склонил голову к ее черным, с золотинкой локонам, искрящимся в солнечных лучах, вздохнул. — Эх, Наташа, Наташа!..

Павел Иванович опустил глаза, чувствуя себя лишним. Он обошел машину, сел за руль, оставив переднюю дверцу рядом с Наташей открытой.

— Я буду звонить тебе, — сказала Наташа.

— Не надо. Вернее, так: если понадоблюсь, звони. А если возникнет желание утешить меня — не надо.

— Ну ладно, я поехала?

— А я пошел, мне тоже на службу пора собираться. Удачи тебе, Наташа, и помни, что я сказал вчера.

— Не обижайся на меня, ладно?

— И рад бы, да не могу. Так что и не надейся. — Он резко повернулся и, низко опустив голову, зашагал к подъезду.

Почти половину пути Павел Иванович молчал, внимательно глядя на дорогу, а потом не выдержал.

— Ты что, с мужем расходишься, Наташа?

— Да… — кивнула Наташа, осторожно, чтобы не размазать тушь, промокая глаза белым платочком.

— Неужели так плохо все? Нельзя было подождать, потерпеть, подумать? Ты извини меня, Наташа, не понимаю, как можно так быстро сходиться-расходиться? У нас-то, у людей, которые постарше, если такое и случалось, так это ж целая трагедия была. А у вас, молодых, раз-два, и готово. Я смотрю, даже прощаетесь — вроде как погостила и уехала.

— Терпела, Павел Иванович, ждала, думала… Вот и дождалась. И пожалуйста, давайте больше не будем об этом.

— Да ты не плачь, раз дождалась, так что ж слезы распускать? Радоваться надо. Послушай, Наташа, да ты же с чемоданом, а я в магазин еду! Может, куда в Другое место надо, хотел же спросить и забыл, эх, память стала, ты скажи, а?

— В магазин, правильно едем. Вечером за мной придут, отвезете по новому адресу, туда теперь и будете ездить, — сказала Наташа.

Сказала и испугалась: а вдруг Сергей не придет за ней? Мало ли что может случиться. Тогда хоть сквозь землю со стыда проваливайся!

Павел Иванович ехал медленно, потому что едва ли не все свои силы тратил на бесплодные попытки понять: как же такое можно? Вроде серьезная девушка, интересная и все при ней, а уже была замужем за Нигилистом — развелась, второй раз вышла — развелась, и уже третий появился! А еще ведь и этот Радик Иванович есть, хоть и говорила, что между ними ничего не было, да просто так директоршами не назначают. А может, Радик Иванович и есть тот самый третий? Вроде как у него имеется жена, да разве для таких законы писаны? Павел Иванович даже повеселел от неожиданной догадки, предвкушая, как вечером расскажет жене об этих новых хозяйвах жизни.

Степан Петрович Шеваров подошел к окну, пухлыми пальцами, похожими на отварные сосиски отечественного производства, отодвинул в сторону белый шелк французской шторы и довольно прищурился, подставив лицо ярким лучам весеннего солнца. Ни дать ни взять — толстый, важный кот, которого поглаживает любящая хозяйка.

— Распогодилось, — сказал он, поворачиваясь к Нигилисту. — Весна-то берет свое, а, Петя?

— Берет, — согласился Нигилист.

— Ну а как же ей не брать, ежели по календарю скоро апрель? А кровушка-то играет, ох как играет! — Он усмехнулся, с вожделением потирая ладони. — У тебя играет, Петя?

— Меня погода мало волнует, Степан Петрович, — бесстрастно ответил Нигилист. — Я ее просто не замечаю.

— Прямо-таки совсем не замечаешь? — ехидно спросил Шеваров.

— Ну, может быть, для того, чтобы знать, в рубашке выйти из дому или в пальто.

— Одно слово — нигилист, — усмехнулся Шеваров. — Ты у нас психолог, Петя, великий стратег, а я… старею, что ли? Так рад, что погода наконец-то установилась, как будто последняя для меня весна. Как ты думаешь, предчувствие это или обыкновенная старческая мнительность?

— Обыкновенная старческая мнительность, — сказал Нигилист.

— Да? — Шеваров непроизвольно подтянул живот, расправил плечи, строго посмотрел на своего коммерческого директора. — Ты думаешь, я мнительный старикашка?

— Это вы так думаете, Степан Петрович. Но, судя по вашей реакции, форма у вас — отличная. По-моему, вам просто не хочется лететь в Кемерово.

— Психолог ты, Петя, ох какой психолог, — усмехнулся Степан Петрович. — Прямо-таки насквозь видишь начальство, опасный человек! Да я шучу, шучу. Правильно мыслишь, не хочется мне лететь в это чертово Кемерово, разговаривать с шахтерами. Может, все-таки ты смотаешься, а?

— Я полностью нарисовал эту сделку, остались последние штрихи, так сказать, поправки мастера. Не могу взять на себя эту роль. Мастер — вы, Степан Петрович.

— Хитер, жук!

— К тому же вам проще будет разговаривать с местными руководителями — ваши друзья, бывшие подопечные.

— Это — да. Шеварова там знают и уважают, ничего не попишешь, прав ты, Петя. Нуты посмотри, какая погода! А эти чертовы шахтеры денег требуют больше, чем договорились. Им государство вообще ни хрена не платит, а они все равно задирают нос. Это как понять? Мы ведь можем и отказаться от сделки, вообще без денег останутся.

— Не останутся, Степан Петрович, — уверенно сказал Нигилист. — Судя по их тону, есть покупатели, которые дают больше, чем мы. Придется уступить, но немного, совсем немного. С одной стороны, идем навстречу, понимаем их трудности, а с другой — если заупрямятся — штрафные санкции лишат особой привлекательности их новую сделку. Все просто, но решить этот вопрос нужно мирно, по-дружески, нам с ними и дальше работать. Вот поэтому я и не могу лететь в Кемерово.

— А я не хочу! — засмеялся Шеваров, хлопая себя по животу. — У меня такие страсти начались, Петя, кому расскажи — не поверят! Но ты ж про это знаешь. Сам посоветовал мне заявиться домой к Иришке, с мужем познакомиться. Кстати, спасибо за совет, я твой должник, Петя.

— Познакомились? — как бы невзначай спросил Нигилист.

— А ты как думал? Это брат, удовольствие еще то! Бывало, прибежишь к бабе, делом занимаешься, а сам больше, чем про нее, думаешь: а вдруг мужик припрется раньше времени? Натерпелся. Теперь вроде как рассчитываюсь за свои страхи. Представляешь, он, парень этот, артистик, занервничал! Вчера набросился на меня, мол, убирайся, не приходи! А она цыкает на него: ты как со Степаном Петровичем разговариваешь? Мы ж с ней вдвоем в комнатке сидели, а Миша артиста на кухне держал. Правда, ничего такого еще не было, но будет, Петя, куда она, дура, денется! Подарочки-то нравятся, глазенки разбегаются, и то хочет, и это.

— После того, как вы ушли, он не прибил ее?

— В том-то и дело, что нет! Главное — психология, тут ты, Петя, гений. Ведь что получается? Он же не дурак, понимает: будет хамить ей, она еще больше ко мне потянется. Будет молчать, она его ночью отблагодарит за такое умное отношение к жизни. И будет он молчать! На хрена ж ему неприятности? А Степан Петрович станет приходить к ним, как к себе домой. Артисту бутылочку водки, сиди себе, забавляйся, жди своего часа, а Степану Петровичу девочку, вспомнить молодость. Каждому свое.

— Завтра в Кемерово летите, — напомнил Нигилист. — Не забудет?

— Послезавтра, Петя. Завтра к ней загляну, сегодня никак не получается, и полечу. Черт бы побрал это Кемерово! Но ты знаешь, у меня тут мыслишка появилась: а не махнуть ли нам с нею на Канары? Недельки на две? Имею я право на заслуженный трудовой отпуск или нет?

— Шахтеров загоните туда же, куда артиста, и летите, — невозмутимо сказал Нигилист. — Как нас в школе учили: сделал дело — гуляй смело.

— Слушай, Петя, — нахмурился Шеваров. — Тебе нужно все-таки научиться улыбаться. Я-то понимаю, что ты шутишь, а вот с людьми, которые плохо тебя знают, могут возникнуть проблемы. И уже возникали. То, что люди должны принимать как шутку и улыбаться, они считали серьезным нравоучением и обижались.

— Я постараюсь не шутить, — сказал Нигилист.

— Кстати, все никак не спрошу тебя, — вспомнил Шеваров, возвращаясь в свое кресло. — Ты знаешь, что твоя бывшая Наталья теперь трудится под руководством Радика?

— Да.

— Ну и как тебе это?

— Никак.

— Не верю. Чувствую, что-то здесь не так. После всего, что случилось, они должны держаться друг от друга подальше, а получается наоборот. Она что, спит с ним?

— Нет.

— Ага! — обрадовался Шеваров, будто старый дачник, поймавший наконец-то мальчишку, вытаптывающего грядки. — А говоришь — никак! Значит, держишь ее под колпаком?

— Просто интересуюсь.

— Ну и в чем тут дело? Наталья красивая баба, у нее муж есть, квартира, все вроде бы нормально. И вдруг — идет к Радику работать, хотя знает, что он за человек. И он ведь знает, какой камень у нее за пазухой может быть, а — берет. Выходит — верит? Или боится?

— Честно вам скажу, Степан Петрович, сам ничего не понимаю. Как выясню, тотчас же вам доложу.

— Не надо, — махнул рукой Шеваров. — Это твое личное дело, мне просто интересно стало. А ведь работает она хорошо. Я тут был недавно, костюмчик своей артисточке покупал. Народу полно, торговля идет полным ходом, охранник, ты представляешь, улыбается, зараза, хотя я никого не предупреждал и он меня не знает. Стал выбирать, продавщицы советы дают, подскочил товаровед, он-то меня узнал, потом все неинтересно стало. Молодец, Наталья, с размахом дело поставила.

— Я знаю, идея с кинозвездами была верна. И реклама организована умело. Почему бы эту идею не внедрить и в других магазинах? Прибыль увеличится, оборот возрастет.

— А вот — хрен им! Пусть сами кумекают, чужим умом жить и дураки могут. Наталья придумала — у нее оборот, магазин уже знают в Москве, а другие если не придумают — повыгоняю к едрене фене. За такие деньги я международный конкурс могу устроить. Кстати, Радик тоже так думает.

— То, что придумал сотрудник фирмы, принадлежит фирме, — жестко сказал Нигилист. — И в ее интересах внедрить ноу-хау во всех филиалах. Хорош был бы Форд, если б на одних его заводах стояли конвейеры и классные сборщики, а на других — верстаки и мудаки.

— У тебя, Петя, советский образ мысли. Выходит, директора других магазинов будут получать столько же и ждать, когда Наталья еще что-то придумает? Я и говорю — а вот хрен им! Ну ладно, с тобой спорить очень трудно, Петя, ты улыбаться не умеешь и признавать свои ошибки не научился.

— Потому, что не ошибался.

— Да? — Шеваров снова подошел к окну. — А погодка-то, погодка какая! Настоящая ранняя весна!.. Если ты не ошибался, тогда почему Наталья не твоя жена, а работает на Радика? То-то и оно!

— Погода и вправду весенняя, — сказал Нигилист.

23

Все, что случилось вчера: днем, вечером, ночью, — сегодня казалось Аристарху чем-то мелким, незначительным, таким, что и вспоминать не стоило. А то, о чем он, оскорбленный, уязвленный до глубины души, почти не думал, вдруг выросло до гигантских размеров, заслонив прекрасный солнечный день, и шумный, помолодевший город, и красивую женщину, которая не прочь была и днем устроить ночь, сразу после репетиции.

Такое ощущение, будто в опустевшей черепной коробке с жужжанием носилась обезумевшая муха. Это была мысль: а если Ирка ушла от него? Если он навсегда потерял ее?

Утром Шура накормила его: приготовила омлет, горячие бутерброды с сыром, налила стакан апельсинового сока, чашку кофе — все, как в американских фильмах. Ирке такой подвиг был не под силу, в лучшем случае могла бутерброды сделать да чай заварить. Но именно тогда, на кухне, где одних новейших бытовых приборов было столько, что пальцев на руках не хватило бы сосчитать, за красиво накрытым столом с вкусной едой, зажужжала в голове Аристарха страшная мысль, и мир потускнел, оставляя его наедине с нею.

А если Ирка ушла? Если он навсегда потерял ее? Навсегда, навсегда — потерял?!

Кто это спрашивал? Он сам? Или кто-то — у него?

Шура везла его в «Фокус» на своей «девятке» и всю дорогу болтала о чудесной погоде, которая вполне соответствовала ее настроению, о том, что она теперь знает, как играть жену неистового Аристарха. Откровенно предлагала после репетиции вернуться к ней, пообедать, а потом повторить то, что было ночью, или, наоборот, сначала повторить, а потом пообедать, или сочетать приятное с полезным…

Аристарх кивал невпопад, впрочем, получалось именно то, что было нужно Шуре, рассеянно улыбался, не понимая, о чем она говорит.

Погода? Какая может быть погода, если Ирка ушла из его, из их общего дома?

Репетиция? Какая, к черту, репетиция, если он, может быть, уже потерял ее навсегда?!

— Ага, — со значением сказал Борис Котляров, — вот я и засек вас на месте преступления. Пришли вместе, значит, репетировали без меня!

— А вот и неправда, — с улыбкой покачала головой Шура. — Может быть, мы у дверей встретились.

— Твоей квартиры? — уточнил Котляров.

— Клуба имени Фрунзе, бестолочь!

— Надо же, какое совпадение! То-то я смотрю, у Арика такой вид, будто он бежал за твоей машиной через весь город, чтобы вместе войти в наш замечательный клуб. Похоже, серьезная была репетиция, найдены новые творческие решения…

— Заткнись, Боря, — хмуро сказал Аристарх.

— Действительно, — покачала головой Шура. — Ты, Котляров, не имеешь представления, что можно говорить, а что нельзя.

— Ну, орлы, полетим мы или нет? — закричал, врываясь в раздевалку, Эйнштейн. — Еще парочка репетиций — и будем готовиться к премьере. Контрольных прогонов теперь нет. Прошу на сцену, господа лицедеи, прошу, прошу!

— Непременно полетим, Валерий Петрович, — с радостной улыбкой заверила главного Шура.

— Итак, напоминаю, о чем у нас идет речь, — объявил Эйнштейн, когда актеры заняли свои стулья на сцене. — Вы сидите в квартире, трое: муж, жена и любовник жены…

— А если б он был любовником мужа, — глубокомысленно заметил Котляров, — критики бы точно приняли нас за своих и мигом организовали бы гастроли на Бродвее.

— Размечтался! — сказала Шура. — У них самих туда очередь, как в женский туалет на вокзале.

— Спокойнее, не отвлекайтесь, — топнул ногой Эйнштейн. Жалобно заскрипели доски сцены под его грузной фигурой. — Продолжим. Значит, мужики крепко поддали и начинают выяснять отношения, не грубо, не оскорбляя друг друга, а вежливо. Любовник, бедный студент, Боря, внимание, не может понять, как законный муж позволяет такой красивой женщине встречаться с ним? Почему он не носит ее на руках, не дарит каждый день цветы, а равнодушен к ее проблемам и даже не пытается набить морду ему, любовнику? Это просто не укладывается в голове студента. Вспомнил, Боря?

— Да я и не забывал, — сказал Котляров.

— Отлично! А вот жене, Шура, твоя роль, ужасно скучно слушать эту пьяную болтовню. Более того, противно, что при ней обсуждают ее поведение. Ну да, она от нечего делать немного увлеклась, тайные встречи, немыслимый восторг в глазах парня, цветы и все прочее, но это всего лишь каприз! И он — там, за стенами дома, а здесь — ее крепость, надежная защита от всяких потрясений, понимаешь, Шура? Уверенность в себе! И вдруг — все смешалось. На ее глазах муж разрушает притягательность любовника, а тот разрушает надежность мужа! Она пытается прекратить этот кошмар, но они ее не слушают. И тебе, Шура, твоей героине уже не просто скучно — страшно!

— Понятно, — сказала Шура, старательно изображая на лице смертельную скуку.

— Страшно! — закричал Эйнштейн.

— Ох, батюшки, — запричитала Шура, всплеснув руками, — да чаво ж теперича делать-то?

— Каяться, — засмеялся Котляров.

— Серьезнее, друзья мои, серьезнее. Теперь Арик. Его роль, пожалуй, самая важная. Ты, Арик, — муж…

— Старый муж, грозный муж! — с обольстительной улыбкой продекламировала Шура.

— Да что с вами сегодня происходит?! — сердито закричал Эйнштейн. — Весна действует, что ли? Все, прекратили дурачиться, собрались, слушаем. Итак, муж. Умный, деловой, очень занятой человек. Ты решаешь стратегические, глобальные задачи. И вдруг понимаешь, что в стене твоей крепости появилась трещина. Жена встречается с каким-то бедным студентом. Что делать? Набить ему морду — она пожалеет или найдет другого. Запретить ей выходить на улицу, запереть в квартире — но это же несерьезно. Пригрозить, побить — и это не выход из положения. И ты приглашаешь любовника в дом, чтобы, как говорят, на пальцах разъяснить жене, что ее увлечение — опасная «романтика», за нею, кроме восторженных фраз да дешевых цветочков, ничего нет, а потерять, увлекшись ею, можно многое. Понимаешь?

— Вы каждый день это говорите, — мрачно сказал Аристарх.

— Говорю, говорю, а толку мало! Пожалуйста, отнесись к этому серьезно, вникни, вдумайся, представь себя на месте мужа. Он же прекрасно знает ее, понимает, что его любимая женщина готова совершить ошибку, и сейчас жестко, страстно, четко должен убедить ее в этом. Убедить! Иначе — потеряет ее.

Аристарх вдруг с ужасом понял, что ему придется играть самого себя. Почти самого себя. В пьесе — богатый бизнесмен, он — бедный актер. В пьесе жена устала от роскоши и бесцельного существования, пытается развлечь себя тайной связью с человеком иного круга, его жена устала от бедности и однообразия и тоже пытается развлечь себя… Господи, как же все похоже! Только он, Аристарх, не пытался вежливо, аккуратно убедить Ирку в опасности ее увлечения, он злился, кричал, просил не встречаться, угрожал… Он готов был избить непрошенного толстого гостя и сделал бы это, не будь рядом шкафообразного телохранителя!

— Ну-с, поехали! — хлопнул в ладоши Эйнштейн. — Боря!

— Зачем тебе жена, зачем тебе эта прекрасная женщина, если ты даже не знаешь, о чем она думает, что чувствует? — пылко сказал Котляров. — Ты же весь в делах, весь… в деньгах!

— А не пора ли вам расходиться, мои дорогие? — холодно сказала Шура. — Время уже позднее, я устала и хочу спать.

У Аристарха потемнело в глазах. Он увидел перед собой Степана Петровича, услышал будто бы его голос. «Зачем тебе жена, зачем тебе эта прекрасная женщина, если ты не можешь обеспечить ей достойную жизнь?..» — это, конечно же это хотел сказать толстый ублюдок! И говорил, не прямо, а намеками!

— Я убью тебя, сволочь! — со злостью сказал Аристарх.

— Нет, нет, Арик! — замахал руками Эйнштейн. — Ты должен сдерживать себя, импровизировать здесь не нужно. Ты говоришь: я знаю большее…

— Чушь собачья! — заревел Аристарх. — Беседовать в своем доме с ублюдком, который лезет к жене, — такого не бывает! Его нужно просто вышвырнуть или убить! Чтоб другим неповадно было! Уничтожить! — Он вскочил на ноги, схватил Котлярова за грудки и с такой силой тряхнул, что у Бориса перехватило дыхание. — Это моя женщина, ты понял, сука? Понял, понял?!

Он тряс Котлярова, и тот непроизвольно кивал головой, безуспешно пытаясь сказать что-то другое.

— Арик, Арик! Что с тобой? Прекрати сейчас же! — Шура ухватила его за руку, пытаясь оттащить от Котлярова.

— Прекрати?! Муж отдал тебе все, что у него есть, он верит, что ты будешь сидеть и хранить семейный очаг, пока он охотится! Потому что он вернется к нему, с добычей или без, усталый или смертельно раненный!

— Какая страсть, — пробормотал Эйнштейн. — Может быть, нам переделать пьесу?..

— А ты думаешь о своих развлечениях, о том, как бы трахнуться с негодяем, который случайно оказался рядом! Шлюха!! — Аристарх с такой силой толкнул Шуру, что она отлетела в объятия Эйнштейна, чуть не сшибла главного с ног.

— Это возмутительно! — завопил Эйнштейн. — Что ты себе позволяешь, Аристарх? Как ты смеешь?!

— Действительно, Арик, что с тобой? — с недоумением спросил Котляров, высвободившись из цепких пальцев Аристарха.

В глазах Шуры застыл ужас.

Аристарх замер, опустив голову. Потом зло усмехнулся, отчаянно махнул рукой.

— Да пошли вы все!.. — и зашагал в раздевалку.

Первым к нему подошел Котляров. Сел рядом на лавку, хлопнул приятеля по плечу, негромко сказал:

— Все будет нормально, Арик.

— Ты думаешь?

— Знаю. Сам через это прошел. Только Шуру ты зря обижаешь, она и вправду без ума от тебя. Мне кажется, если позовешь, бросит все и пойдет к тебе в шалаш.

— Кому от этого легче будет?

— Ей — точно. Ну что, успокоился? Эйнштейн обиделся, сказал, что это неслыханный провал, катастрофа, репетиция закончена, и убежал. Ты и его зря расстроил.

— Такой уж я дурак, — усмехнулся Аристарх.

В раздевалку вошла Шура, несмело приблизилась к Аристарху, опасаясь, что он снова закричит на нее.

— Прости, Шурик, — виновато сказал Аристарх. — Я… не знаю, что со мною было. Затмение нашло.

— Да ничего, Арик, это со всеми бывает, — осмелев, она села рядом, обняла его, ласково, как ребенка, погладила по голове. — Но ты был великолепен. Боря сказал, что репетиция закончена. Я могу тебя подбросить… куда скажешь.

Аристарх пожал плечами.

— А теперь, Шурик, меня прости, — сказал Котляров. — Но этому парню нужно немного расслабиться, забыть о женщинах вообще. Не навсегда, конечно, на денек-другой. Можешь забросить нас ко мне?

— Ты едешь к Борису, Арик?

— Да, — сказал Аристарх, поднимаясь.

— Как хочешь, — пожала плечами Шура. — Ну пошли, ребята, я, так уж и быть, послужу вам таксистом. Или — таксисткой?

— Эмансипация, — развел руками Котляров.

24

Павел Иванович положил чемодан в багажник, сердито захлопнул крышку и с мрачным видом уселся за руль. Настроение ему испортил парень, который к концу рабочего дня появился в магазине и прямым ходом направился в кабинет Наташи. Это был ее новый… жених, что ли? Обычный московский парень, длинный, симпатичный, в джинсовом костюме. Ну и как тут не огорчиться? Ведь целый день ждал этого момента, почти не сомневался — приедет сам Радик Иванович, увезет к себе Наташу, а он, водитель, вернувшись домой, расскажет жене! То-то она удивится, как они живут в Москве, эти нерусские, как по десять жен имеют, да всех, наверное, директоршами поустраивали в своих магазинах.

Теперь только сообразил: а если Радик Иванович приедет, зачем тогда он со своим драндулетом нужен? Да что толку! Жене-то все равно нечего рассказать. Про то, как нынешние молодые женятся-разводятся по пять раз на дню, она и без него знает.

— Что такой грустный, шеф? — весело спросил Сергей, он крепко прижимал к себе Наташу на заднем сиденье. — Или не положено обнимать начальство? Так теперь она мое начальство, самое главное! Вы уж простите меня, слишком долго ждал, когда эта вредная девушка станет моей.

— Сережа! — Наташа погрозила ему пальцем. — Не болтай лишнего, не смущай Павла Ивановича.

— Моя, моя! — засмеялся Сергей, еще крепче обнимая Наташу, так, что она даже охнула. — Никому не отдам, пусть все об этом знают, и Пал Ваныч тоже!

— Да я ничего, — пробормотал Павел Иванович. — Я про свое думаю, уж больно интересные случаи в жизни бывают. Тут дочка недавно видак купила, она у меня в банке работает. Ну и посмотрел я антисоветский фильм с этим самым Сталлоне. «Рокки-4» называется, у нас же об этом писали в газетах, что подлый фильм, одно слово — антисоветский. Так оно и есть. Но меня вот что удивило, аж глаза на лоб полезли: там же Политбюро показывают, и Генеральный секретарь — вылитый Горбачев! А фильм этот снимали давно, вроде Брежнев еще правил. Вот как они угадали и сделали Генеральным Горбачева? Может, уже тогда планировали его посадить наверх, чтоб страну развалил?

— Да, — сказал Сергей, — что-то такое и я вспоминаю, действительно, там Генсек очень похож на Горбачева. А вы что, Пал Ваныч, вспоминаете советские времена? Лучше тогда жилось?

— Порядку было больше.

— Это ж где такое было? — не унимался Сергей. — Вы кем тогда работали, извините за нескромный вопрос?

— Таксистом, — хмуро сказал Павел Иванович, догадываясь, что Сергей сейчас спросит, больше ли было порядку в таксопарке.

Так оно и случилось.

— Ну и как вам тогдашние советские порядки на работе? Я читал роман Ильи Штемлера «Таксопарк», там такие порядки описываются, куда там теперешним.

— Да оно конечно, — нехотя согласился Павел Иванович. — Не обхитришь начальство — не заработаешь, не заработаешь — не дашь слесарям и тому же начальству, не дашь — машину не отремонтируешь и вообще вылетишь из коллектива. Теперь проще. Деньги платят нормальные, отремонтировать надо — гони в сервис, привози квитанцию, тебе все возместят.

— Ну так о чем жалеете?

— Да как тебе сказать?.. Привык уже к той жизни, — вздохнул Павел Иванович.

Машина свернула в знакомую Наташе арку и остановилась у двери подъезда. Наташа неуверенно ступила на подсохший асфальт, огляделась. Грязные кучки нерастаявшего снега, загаженная песочница, черные ветви деревьев на фоне синего вечернего неба. Вот здесь она и будет жить с Сергеем. Сбылось то, о чем так долго мечтала, во что уже не верила… Как-то сложится их жизнь в этом сером сталинском доме?

Павел Иванович вытащил чемодан, вручил его Сергею. Тот взамен вручил ему тысячу рублей.

— Держите, Пал Ваныч, спасибо, что подбросили.

— Нет, — замахал руками водитель. — Не положено. Я ж теперь не таксистом работаю.

— Берите, берите, — засмеялась Наташа, Сергей так быстро говорил «Пал Ваныч», что получалось «Болваныч». — Можете выпить за нас вечером. Но завтра, к половине десятого быть здесь.

— Ну, если такое дело… — солидно сказал водитель. — Что ж, совет вам да любовь, как говорится.

В лифте Наташа обняла Сергея и прошептала:

— Все-таки мне страшно, Сережа…

— Мне тоже, — приняв серьезный вид, сказал Сергей. — Место здесь очень опасное, волки шастают, крокодилы в лифт заползают, про львов и тигров я уже не вспоминаю, каждый день кого-нибудь съедают.

— Да ну тебя! — Наташа легонько стукнула его кулачком в грудь. — Я серьезно, Сережа. Твоя мама, наверное, так и не любит меня. До сих пор помню, как она смотрела, когда мы вместе сидели в палатке на Новом Арбате.

— Она всегда так смотрит на продавцов коммерческих палаток, а вот для директоров солидных магазинов у нее припасен особенный взгляд. Уважительный. Можешь не сомневаться, Наташка.

— Легко тебе говорить…

В просторном холле Наташа оробела, увидев перед собой подтянутую женщину средних лет с короткой стрижкой и большими черными глазами и высокого лысоватого мужчину в очках с толстыми стеклами.

— Добрый вечер, Наташа, — сказала женщина, протягивая узкую ладонь. — Я Мария Федотовна, мама Сережи, а это его папа, Юрий Васильевич.

— Здравствуйте, — испуганно сказала Наташа, пожимая руки родителям. Забыв о том, что ее назвали по имени, она представилась. — А меня зовут Наташа.

— Да неужели? — Сергей засмеялся, обнимая ее.

— Ух ты! — неожиданно воскликнул Юрий Васильевич. — Неужели в Москве еще есть такие красавицы? Теперь не знаю, как быть. Может, еще раз жениться, а, Маша?

— И не пытайся, — сказал Сергей. — Такую все равно не найдешь. Одна была на всю столицу.

— Да и та из деревни приехала, — сказала Мария Федотовна.

— Только в деревне еще и остались такие девушки, — с восхищением сказал Юрий Васильевич.

— Она не девушка, — поправила его Мария Федотовна. — Она директор коммерческого магазина.

— Куда народ валом валит за покупками, — сказал Сергей, увлекая Наташу в свою комнату. — Пойдем, чемодан отнесем, отдышимся, а то, я вижу, ты совсем растерялась, Наташка.

— Я знаю, почему народ туда валит, — крикнул им вдогонку Юрий Васильевич. — Чтобы на директора посмотреть!

— Сережа, мы ждем вас в большой комнате, стол уже накрыт, пожалуйста, не задерживайтесь, у меня завтра трудный день, — сказала Мария Федотовна.

— Все-таки я ей не нравлюсь, — прошептала Наташа.

Ночью, обнимая лежащего рядом Сергея, Наташа подумала вдруг, что все не так. Не так, как она представляла себе, не так, как это было в общежитии Литинститута почти год назад, где она жила тогда в изоляторе, даже не так, как тогда, когда совсем недавно прибегала она сюда в обеденный перерыв.

Сергей почувствовал ее настроение, ласково провел пальцами по щеке, отодвигая в сторону прядь золотисто-черных волос, и спросил:

— Ты чего загрустила, Аксинья? Все хорошо, вот мы наконец вместе и там, где и должны быть, это теперь твой дом.

— Пока — нет, — грустно улыбнулась Наташа. — Ты — мой, а дом, квартира эта — чужая. Твой отец хороший человек, и характер у него точно, как у тебя, а вот мама твоя…

— По-моему, она вела себя вполне уважительно к директору магазина, — попытался отшутиться Сергей.

— Вот именно — как к директору магазина она и относится ко мне. Директрисе, которой негде жить, и она ненадолго поселилась в ее квартире.

Наташа вдруг поняла, почему ей трудно будет жить здесь, — она ведь привыкла быть хозяйкой, сама решать, когда убирать, когда готовить, когда садиться за стол. Здесь этого не будет, она должна подчиняться другой женщине, настоящей хозяйке. Квартирантка, вот кто она здесь.

— Ты сегодня сама на себя не похожа, скованная какая-то, грустная, — сказал Сергей. — Это потому, что не привыкла еще. Потом все встанет на свои места, вот увидишь. Не веришь? Ну посмотри на этот профиль, разве он не внушает доверия?

Но и эта знакомая шутка не развеселила Наташу.

— Наверное, ей очень нравилась твоя бывшая жена, Лариса. Я угадала или нет?

— Почти. Но еще больше ей нравлюсь я. Поэтому, кого люблю я, будет любить и моя мать. Может, не сразу, нужно время, чтобы привыкнуть, но это будет обязательно.

— Вот отцу твоему я понравилась, и он мне тоже, такой смешной, все время дурачился за столом, ну точно, как ты. А Мария Федотовна так и норовила какую-нибудь гадость про меня сказать, унизить меня. И что я ей плохого сделала? Я уж старалась, как могла, и улыбалась, и поддакивала ей, да все без толку.

— Ты можешь не думать об этом?

— Не могу, Сережа.

— Тогда я тебя заставлю, вредная девчонка! — сказал он, наваливаясь на нее.

— Ох, нет, Сережа, мне сейчас совсем не до этого, — запротестовала Наташа.

— Как, ты уже охладела ко мне?

— Ну что ты, Сереженька… — она чмокнула его в щеку. — Ты прав, нужно привыкнуть к новой жизни… Пожалуйста, не надо сейчас.

— Слушаю и повинуюсь… — Сергей задумался, а потом сказал: — Наташа, я все хочу у тебя спросить…

— Ну спроси.

— А ты не обидишься?

— Нет.

— Скажи, почему ты развелась со своим первым мужем, ну этим, бизнесменом, который увез тебя от меня на «мерседесе»?

— С Нигилистом?

— Да. Надо же, какая фамилия!

— Потому что всегда любила только тебя. А его не любила. Думала, привыкну, да так и не смогла.

— А я слышал, что была другая причина твоего развода, — осторожно сказал Сергей.

— Интересно, что же ты слышал?

— Что ты изменяла ему с какими-то бандитами, и он выгнал тебя. Только, пожалуйста, не обижайся.

— И ты поверил?

— Нет. Поэтому и спрашиваю тебя, а что же было на самом деле? Ведь что-то же было?

— Да, было, — прошептала Наташа. — Ну хорошо, я тебе расскажу все. Стыдиться мне нечего.

И она рассказала ему о том, как Нигилист оставил ее наедине с Радиком, как тот попытался ее изнасиловать и что из этого получилось. Добавила, что пистолет, который спас ее, и сейчас лежит в сумочке, она всегда носит его с собой.

— Но ты же говорила, что этот подонок Радик — теперь твой непосредственный начальник?

— Ну да. Он же мне и предложил стать директрисой. Потому что я никому не показала эту кассету, не сказала, что у него ничего не получилось. А для них это знаешь, как важно? Что ты! И потом, он хотел досадить Нигилисту, я так понимаю, они вместе работают, но друг друга терпеть не могут.

— Как же ты решилась? А вдруг он подставит тебя так, что или кассету нужно будет отдать, или — в тюрьму? Торговля — это ведь такие дебри!

— Зачем ему подставлять меня? Мы сейчас вместе работаем, ладим, он даже не пробует намекать мне на что-то большее. Я верю ему, Сережа. Тогда не верила, чувствовала — от такого нужно держаться подальше. А сейчас верю.

— А кассета где?

— Я ее хорошенько спрятала. Только ты, пожалуйста, никому не говори о ней, ладно? А то с такими, как Радик, шутить нельзя. Он бандит самый настоящий, страшный, когда разозлится.

— А мне страшно не нравится, что ты работаешь с ним, — нахмурился Сергей.

Наташа почувствовала, что он не верит ее рассказу, сомневается в ее искренности. Она крепче обняла его, прошептала:

— Я принесу эту кассету и дам тебе послушать, если ты такой недоверчивый. Сам все поймешь, когда услышишь. Только, ради Бога, никому не говори об этом. Кроме тебя, еще только Ирка знает, что было на самом деле.

25

Густой сигаретный дым сизой пеленой висел над столом. Аристарх не курил, но Борис и его знакомый Олег закуривали так часто, будто взяли обязательство выкурить и долю Аристарха.

Этот Олег, коренастый мужчина лет тридцати пяти с густым ежиком рыжих волос, появился вскоре после того, как Шура высадила друзей рядом с домом Котлярова. Аристарх разозлился и хотел было уйти — ведь собирались посидеть вдвоем с Борисом, выпить как следует, поговорить. И тут заявляется незнакомый мужик с близко посаженными водянистыми глазами и длинным, таким унылым носом, что лишь посмотришь на него, и хреново на душе становится. У Аристарха и без того кошки на сердце скребли, надеялся в неторопливой, спокойной застольной беседе рассказать Борису обо всем, что случилось в его жизни за последние дни. Не для того, чтобы услышать мудрые советы друга, на такие он вряд ли способен, а просто выговориться.

Но приперся этот мужик с невероятно тоскливым носом — какая уж тут беседа! При незнакомом человеке разве станешь откровенничать даже с хорошим приятелем? Аристарх послал Бориса к черту и уж было собрался уйти, хотя и не знал — куда Возвращаться домой не хотелось, Ирки там нет, она еще в училище, и неизвестно, одна вернется или опять в сопровождении спонсора и его телохранителя, а он, Аристарх, еще не решил, что же делать в такой ситуации. Сидеть на кухне, когда Ирка со спонсором в комнате, он больше не мог. Ехать к Шуре после того, как сорвался на репетиции, тоже нельзя было. И к родителям не заглянешь в таком состоянии, они ведь надеются, что вот-вот их Арик станет знаменитым и богатым, и тогда они заживут, как и полагается родителям кинозвезды… Грех лишать стариков последней надежды, пугать своим убогим видом. Оставалось только — бродить по Москве голодным и без денег.

Не самая приятная перспектива… Может быть, поэтому Борису удалось остановить его. А чуть позже, когда Олег пожал Аристарху руку и с невозмутимым видом поставил на стол две литровые бутылки «Абсолюта» и несколько банок с закуской, Аристарх пришел к выводу, что это достойная компенсация за унылый нос.

Мысль о том, что, может быть, он уже потерял Ирку, навсегда, еще жужжала в голове, но уже не причиняла такой боли, как утром Привык, что ли?

А когда стемнело, проклятая муха и вообще перестала жужжать, похоже, захлебнулась в «Абсолюте». И желание позвонить вечером домой, узнать, как там Ирка, прошло само собой. Если она и вправду волнуется, может позвонить Борису, знает его телефон, а если не звонит, значит, у нее есть дела поважнее, чем беспокоиться о муже.

Олег оказался неплохим парнем: умный, спокойный, вежливый, хоть и бизнесмен из «новых русских», но держался с Аристархом и Борисом на равных. Правда, за весь вечер ни разу не улыбнулся, но, видимо, у него были на то причины. В конце концов Аристарх рассказал обо всем, что пришлось ему пережить в последние дни. Борис долго ахал, не столько сочувствуя приятелю, сколько удивляясь тому, как были похожи реальная ситуация и та, которую изображал на сцене Аристарх. Олег спокойно сказал, что единственный способ борьбы с обнаглевшими подонками — уничтожать их.

Шел одиннадцатый час вечера. Одна бутылка «Абсолюта» была уже пустой, в другой осталось меньше четверти. Но рядом с ними стояла непочатая бутылка «Привета», с которой Аристарх и Борис планировали начать разговор.

— Накурили мы тут, мужики, — озабоченно сказал Борис. — Как спать будем? Я так понимаю, вы остаетесь ночевать у меня? Или ты, Арик, собираешься еще выяснять отношения с Иркой?

— Не собираюсь, — сказал Аристарх.

— Тогда давайте откроем форточку, проветрим, а курить будем на кухне, вы перебирайтесь туда, а я пока диван расправлю и раскладушку притащу. Диван у меня широкий, можно без опаски двоим улечься.

— Я надеюсь, голубых здесь нет, — сказал Олег.

На кухне Аристарх и Олег выпили еще по рюмке. Аристарх задержал взгляд на слишком толстом наконечнике авторучки, торчавшем из нагрудного кармана пиджака Олега.

— Нравится? — Олег взялся за колпачок. — Могу подарить, очень хорошая американская авторучка.

— Кончай выпендриваться! — махнул рукой Аристарх. — Что за дурацкая привычка, черт возьми, показывать свое превосходство! Да не нужны мне твои подарки. Захочу, сам куплю. Я же тебе ничего не дарю.

— Как скажешь. Мне жаль, что к твоей жене привязались какие-то проходимцы. Нужно будет подумать, как их проучить.

— Ты сможешь?

— Завтра поговорим об этом, на трезвую голову. Я же тебе сказал, что выход здесь только один — уничтожить их.

— Ну ты даешь, уничтожить! Это же тебе не театр, где вместо крови льется вишневый или томатный сок. В театре, на сцене, я запросто могу это сыграть, а в жизни — нет.

— Театр. Жизнь — это театр, разница лишь в том, что актеры в нем паршивые. Бездарные. А ты, говорят, талантлив. Борис очень высоко отзывается о твоих способностях. Ради жены, если ты и вправду любишь ее так, как говорил, можно сыграть один раз и в театре жизни, — сказал Олег.

— Ради Ирки? Ирка, Ирка… — пьяно махнул рукой Аристарх.

— Интересно, — заметил Олег. — У вас имена из одинаковых букв состоят: Арик, Ирка.

— Буквы такие же, но Ирка!.. Да она просто дура, сама не понимает, что делает. И ты ни хрена не соображаешь, Олег. Жизнь — это не театр, жизнь — это жизнь.

— Ты хочешь сказать, что на сцене убивать легче?

— Конечно! Я же не по-настоящему убиваю. Это игра.

— Но ты ведь играешь убийцу, ты должен понимать его, чувствовать, а это все равно что убить по-настоящему. Мне кажется, что и на сцене убивать так же трудно, как в жизни. Если ты хороший актер, а не посредственность.

Олег снова наполнил рюмки, протянул одну Аристарху. Тот хотел отказаться, но, поколебавшись, принял хрустальную емкость. Они чокнулись, выпили, зажевали селедкой из банки, а потом Аристарх сказал:

— Не знаю, может, я плохой актер, может, сейчас очень кровожаден, но если мне предложат роль убийцы таких вот сволочей, какие стали в мою квартиру шастать, я с удовольствием соглашусь. Я уже играл такую роль, в кино. Глупенький фильм получился… Все намного страшней.

— Неужели это просто — выйти на сцену и сказать в зрительный зал: я убью этого гнусного бизнесмена… ну, скажем, по сценарию, какого-нибудь Радика Назимова! Я изрешечу его пулями, как бешеную собаку! Ну, и что-нибудь еще в таком же духе… Просто? В жизни ты не можешь защитить жену, а на сцене скажешь это, глазом не моргнув?

— Скажу! Не моргну!

— Ну скажи, — попросил Олег. — Интересно послушать, как противник насилия в жизни может проповедовать насилие со сцены. По-моему, ты просто обманываешь меня.

— Да запросто! Вот слушай. Я убью эту грязную свинью, Радика Назимова, застрелю, как бешеного пса! — с ненавистью выпалил Аристарх, видя перед собой довольную ухмылку Степана Петровича. — Я уничтожу эту тварь, чтобы она больше никому не причиняла вреда!.. — Он вздохнул, посмотрел на Олега. — Ну как?

— Ты действительно обманывал меня, Арик.

— В каком смысле?

— Ты отлично сыграл эту сцену, я не сомневаюсь, что и в жизни ты сыграешь не хуже. Если сам поймешь, что иного выхода нет и быть не может.

— Да ты что, действительно хочешь, чтобы я кого-то прикончил? — удивился Аристарх. — Ты кто такой на самом деле?

— Замечательный парень, — сказал Борис, стукнувшись плечом о дверной косяк кухонной двери. Потирая ушибленное плечо, он вошел на кухню, обнял Олега за плечи. — Он мне предложил работенку на триста тысяч, половину сразу заплатил. А дело-то пустяковое, за пару дней управлюсь.

Олег наполнил третью рюмку, протянул ее Борису.

— Триста тысяч?! — удивился Аристарх, сразу забыв, о чем он тут говорил. — То-то, я смотрю, ты такой спокойный, про инфляцию тебе неинтересно говорить, на цены плевать! Триста тысяч за пару дней?.. А про меня ты не вспомнил? Сижу без денег, все проблемы из-за этого! Ирке не мшу костюм купить!

— Это вопрос к Олегу, — пожал плечами Борис. — Помнишь, раньше такая присказка была — «секрет фирмы»? Так вот теперь это все действительно так. Понимаешь? Я не могу тебе что-то предлагать, даже рассказать, что нужно делать, не могу. Секрет фирмы. Но если Олег захочет, он, я думаю, и тебе что-то предложит.

— Почему бы и нет? — серьезно сказал Олег.

— Ну так давай, предлагай, — сказал Аристарх. — На все готов. Я же одним махом все проблемы решу! Куплю Ирке два костюма, она после этого сразу пошлет эту суку, спонсора. Далеко-далеко пошлет!

— Не решишь, — сказал Олег.

— Кончился «Абсолют», — сказал Борис. — Что ж вы «Привет» не захватили из комнаты?

— Большой привет с большого БАМа, — пробормотал Аристарх. — А почему ты так думаешь, Олег? A-а, понимаю, ты мизантроп, считаешь, что нужно уничтожать всех подонков. Не знаю, не знаю, так же и невинных людей можно уничтожить.

— Лес рубят — щепки летят, — сказал Олег.

— Точно мизантроп, — кивнул головой Аристарх. — Ни разу даже не улыбнулся за все время. Но это — хрен с тобой. Твое дело. Ты мне вот что скажи, работу на триста тысяч дашь? Чтобы я за два дня управился? Вот так нужно! — Он чиркнул себя ребром ладони по горлу.

— Принести «Привет», или уже хватит? — спросил Борис.

— Тащи! — скомандовал Аристарх.

— Нет, не надо, — сказал Олег. — По-моему, достаточно. Два литра на троих, куда больше. Арик, я тебе найду работу. Не на триста тысяч, а на три миллиона и больше. Завтра поговорим и решим. Я помогу тебе.

Он говорил ровным, спокойным голосом, глядя Аристарху в глаза. И это действовало так, будто деньги уже лежали в его кармане, через секунду сунет туда руку и достанет их. И отдаст.

— Кошмар какой! — покачал головой Борис. — Мне, значит, на триста тысяч, а Арику — на три «лимона». Это несправедливо, ребятки!

— А мы сейчас из-за денег подеремся, да? — спросил Аристарх.

— И не надейся, — пробурчал Борис. — Просто обидно все время быть на вторых ролях. В спектакле ты богатый муж, а я бедный любовник, Шура приглашает в гости тебя, а не меня, теперь еще и Олег предлагает тебе больше денег, чем мне. Не переживу я это.

— Деньги нужно заработать, — жестко сказал Олег. — И потом… — Он внимательно посмотрел на Бориса. — Если хочешь, можешь поменяться местами с Ариком. Тебе работа стоимостью в миллионы, но еще и любимая жена, и спонсор с телохранителем в придачу. Хочешь?

— Упаси Бог! — усмехнулся Борис. — Я уже был женат на красивой актрисе, с меня хватит этого счастья.

Утром хозяин квартиры проснулся раньше всех, с помощью холодного душа и рюмки «Привета» обрел душевное равновесие и стал будить гостей.

— Боря, — пробормотал Аристарх, не открывая глаз, — я не могу… Надо будет с Шурой объясняться, с Эйнштейном, а у меня голова раскалывается. Скажи, что я заболел.

— Здорово ты придумал, Арик. Он по моему виду сразу поймет, что мы с тобой нажрались вчера до чертиков. Вставай, Арик, нужно обязательно извиниться перед Эйнштейном, не то он выгонит тебя, как злостного нарушителя трудовой дисциплины.

— Про свой вид… скажи, что всю ночь просидел у постели больного и прикладывал к его голове водочный компресс. Такое тяжелое было положение. Ну пожалуйста, Боря, оставь меня в покое. Я высплюсь, а потом уберу тут все, дождусь тебя.

— Выпьешь весь «Привет», — усмехнулся Котляров. — Мне ничего не оставишь. Я не узнаю тебя, Арик, не могу понять — стареешь или заболеваешь? Ты же мог больше выпить и наутро бывал — как огурчик.

— Ты уже получил от Олега аванс, можешь себе сколько угодно «Приветов» организовать, — пробормотал Аристарх. — Я плохо себя чувствую — это нервное напряжение сказывается. Сходи к наркологу, он тебе все объяснит. Ну дай поспать, изверг…

— Ладно, — махнул рукой Котляров. — Я попытаюсь оправдать тебя, про болезнь скажу, нервную. Только боюсь, у Эйнштейна от злости волосы к голове прилипнут, и станет он похож на Валерия Петровича. Представляешь, какая будет трагедия?

— Боря, — подал голос Олег, он лежал на другом краю дивана, — я бы тоже еще полежал часа два. Это не очень странная просьба? Надеюсь, ты не станешь опасаться за судьбу серебряных ложек в серванте?

— Нет у меня серебряных ложек, — с гордостью сказал Котляров. — Могу опасаться, что ты принесешь и положишь их туда.

— Арик присмотрит за мной, — пробормотал Олег. — А если я бутылку «Абсолюта» поставлю в сервант, это не страшно? Я твой должник, Боря…

— Слабаки! — сказал Борис. — Ну ладно, я пошел. Так уж и быть, «Привет» можете выпить, если в серванте появится Абсолют», хорошая водка, мне лично понравилась, и чувствую я себя после нее — замечательно.

Лишь к полудню, приведя себя в порядок и убрав следы вчерашнего застолья, Аристарх и Олег сели на кухне пить кофе. Аристарх, памятуя о вчерашнем разговоре, ждал, когда Олег сам скажет, какую работу он собирался ему предложить. Но Олег мелкими глотками отпивал горячий, ароматный напиток и молчал.

Неожиданно Аристарху показалось, что весь вчерашний вечер был искусным розыгрышем, устроенным Борисом и этим, в общем-то, незнакомым человеком. Может быть, Олег тоже актер, из другого театра, и они с Борисом решили подшутить над ним?

— Послушай, Борис, а ты и вправду бизнесмен? — спросил Аристарх, старательно размешивая сахар в чашке с кофе.

— Нет, — спокойно ответил Олег.

— Как это нет? — чашка в руках Аристарха дернулась, темно-коричневые кофейные капли поползли по столу. Хоть и думал он о розыгрыше, но такого ответа не ожидал. Всякое бывало в жизни, но чтобы издеваться над человеком, попавшим в западню… Такое и представить себе трудно. — А кто же ты? — спросил Аристарх, чувствуя, как растет в груди злость.

— Честно сказать?

— Да уж хватит, наверное, шуток. — Аристарх стиснул кулаки.

— Хорошо, — вздохнул Олег и внимательно посмотрел на актера. — Я майор ГРУ. Знаешь, что это такое?

— Главное разведовательное управление при Генштабе, — процедил сквозь зубы Аристарх, прикидывая, врезать ему прямо сейчас, или все же послушать, что он дальше скажет. Решил послушать, а потом — пусть не обижается майор! За такие шуточки Аристарх и генералу морду набьет, не задумываясь. — Как же, читал «Аквариум» Виктора Суворова, знаю… Ну и что ты хочешь этим сказать?

— То, что сказал.

— Мы что, шпионы?

— Я не говорил, что и сейчас работаю в этой конторе. И не говорил, что выполняю чье-то задание.

— Ну дела! Надо же! — зло сказал Аристарх, уже не сомневаясь, что большие деньги, с помощью которых он собирался вернуть себе Ирину, уплыли вместе с благородным бизнесменом в область пьяных разговоров. — Никогда не видел живого офицера ГРУ.

— Все больше мертвые попадались? — осведомился Олег.

— Никаких не видел, — усмехнулся Аристарх, не сводя напряженного взгляда с рыжего собеседника. — Вы же невероятные конспираторы… Ну и что дальше? Борис об этом знает? Он тоже участвовал в твоей, как это называется? Акции, операции?

— Нет, Борис ничего не знает. И не должен знать. Он был нужен для того, чтобы я мог познакомиться с тобой.

— Со мной?!

— Да, с тобой.

— Зачем?

— Ты ничего не понимаешь, поэтому напряжен и агрессивен. Постарайся внимательно выслушать меня, а потом будешь делать выводы. И пожалуйста, не перебивай. Я работал в Германии, хорошо работал, хорошо зарабатывал. Но потом нас турнули оттуда, это не секрет. А здесь, в конторе, тоже начались сокращения, и это не секрет. Свои друг друга разорвать были готовы, чтобы остаться в штате, до нас и дела никому не было. Предлагали ехать в часть, продолжать службу, но это не для меня. С женой, ребенком ехать куда-то в Сибирь, жить в общежитии после Германии — сам понимаешь… Пошел работать в солидную вроде бы фирму, у меня хорошие связи с немцами, язык знаю, психологию, привычки, в общем, все было нормально. Платили мне, конечно, мизер по сравнению с тем, что брали себе хозяева, но и этого хватало, чтобы снимать приличную квартиру и думать о покупке своей собственной…

Аристарх слушал, чувствуя, как медленно уходит из его груди ярость и рождается страх, ощущение смертельной опасности.

— Прошлым летом случилась трагедия, — бесстрастным голосом продолжал Олег. — На банкете по поводу очередной удачной сделки моя жена приглянулась одному из хозяев. Он просто прилип к ней и на слова уже не реагировал. Пришлось объяснять кулаками, что это моя жена. Ему и телохранителям. Они бы застрелили меня, но главный босс не позволил. Потом этот гад, который глаз на мою жену положил, сказал мне: проблему наших отношений можно решить лишь в том случае, если он с ней проведет вечерок. Тет-а-тет, естественно. Это будет «по-хорошему». Я показал ему, как будет «по-плохому». Через неделю жена пошла за дочкой в садик и вернулась только после полуночи. Не знаю, что они с нею делали, но это была совсем другая женщина. Что было дальше — неважно. Полгода я возился с нею, как с ребенком, на месяц вынужден был отвезти ее и дочку к своим родителям. Это далеко, в Сибири, там их не найдут. А сам занялся делом, руки у меня теперь развязаны. Я следил за своими бывшими хозяевами и выяснил, что теперь один из них, его зовут Степан Петрович, положил глаз на твою жену. И тогда я понял, что нам необходимо познакомиться. И действовать вместе.

— Почему я должен верить тебе?

— Я не прошу мне верить. Я знаю, что будет в скором будущем с тобой и твоей женой, и знаю, как этого избежать.

— Убивать их?

— Уничтожать.

— Понятно. Ты хочешь, чтобы я выполнил грязную работу, схлопотал себе «вышку», а сам будешь стоять в стороне и потирать руки? Замечательно ты все придумал. Одного только не пойму: почему ты меня за дурака принимаешь?

— У меня опыт, деньги и все возможности, но я «засвеченный». Тебя же никто не знает. Я видел фильм «Холодная страна чудес», ты именно тот человек, который мне нужен.

— А ты мне не нужен. Значит, свою жену и дочку отвез в Сибирь, спрятал, а моя жена — здесь, в Москве, родители мои — здесь, в Москве, если я разворошу это змеиное гнездо, их ведь не пощадят, верно? Я уже не говорю о себе! Ты что, сумасшедший?

— Ты скоро тоже таким станешь. Объясняю дальше. Угроза твоим близким существует до тех пор, пока ты мешаешь им делать то, что хочется. Когда они увидят, что по-хорошему с тобой нельзя договориться, будет отдан приказ. За что, почему — это исполнителей не волнует. Но сейчас о тебе знает лишь тот, кто положил глаз на твою жену, и его телохранитель. Все. У них ведь есть жены, богатые женщины, которые могут себе позволить собственных осведомителей. Понимаешь? Если ты сейчас профессионально уничтожишь спонсора и телохранителя, о тебе никто никогда не узнает. Будут искать среди профессионалов.

— Отвяжись, — твердо сказал Аристарх. — Плевать мне на ваши дела, а со своими я сам как-нибудь разберусь. У них тоже есть законы, просто так лезть к чужой жене никто не имеет права. В конце концов я могу в милицию обратиться.

— Обратись. Милиция куплена. Но это — для серьезных дел. С тебя достаточно будет, если придут с обыском и где-нибудь в пыльном углу за гардеробом найдут в коробке голову мента и окровавленый нож с твоими отпечатками. После этого самые неподкупные менты сотворят из тебя чучело, которое будет мечтать лишь об одном — о смерти.

«Пугает, — подумал Аристарх, спиной чувствуя холод. — Чтобы убить милиционера, нужен мотив, причина. Есть же следователи, есть суд… Чушь все это, пугает…»

— Что ты конкретно хочешь? — спросил он.

— Убрать нескольких подонков. Но для этого мне нужен помощник. Ты.

— А если я скажу — нет? Понимаю теперь, зачем ты вчера пытал меня, смогу ли сыграть убийцу? Смогу. Но быть им — нет.

— На нет и суда нет, как говорится. Одна лишь просьба: пусть это останется между нами. Ни Борис, ни твоя жена — никто не должен знать об этом разговоре. Все. Ты говоришь «нет»?

— Я говорю — нет. Кстати, о Борисе. Про деньги он специально врал, или я что-то не понял? Про аванс в сто пятьдесят тысяч, который ты ему выплатил?

— Нет, он получил эти деньги. И остальные получит.

— А что это за работа, если не секрет?

— Я еще не решил. Может быть, вырезать тысячу крупных «о» из старых газет, может, еще что-то. Ты ведь понимаешь, я плачу за то, что он свел меня с тобой. Все. Жаль, Арик. Но я не сомневаюсь, что ты изменишь свое решение. Тогда позвони Борису и скажи, что хочешь встретиться со мной. Он передаст. Ты не готов к работе, которую я могу предложить. Хочешь, дам… займу долларов двести-триста? Если эти деньги помогут решить твои проблемы, мне станет легче.

— Нет, спасибо, — покачал головой Аристарх. — Если бы какую-то букву из газет вырезать, я бы подумал. А так — нет.

— Но от этого не отказывайся, — Олег положил на стол перед Аристархом черную вещицу, похожую на раздувшуюся зажигалку. — В твоем теперешнем состоянии — вещь незаменимая. Газовый баллончик. Только сам прикрывай нос и глаза платочком, и, если применишь его в комнате, сразу открывай все окна. Бери-бери, — сказал он, видя, что Аристарх колеблется. — Никто не понимает тебя лучше, чем я. Мы не договорились, ну что же… Все равно я буду очень рад, если тебе удастся выбраться из этой ситуации. Бери.

— Спасибо, — еще раз, теперь уже без иронии, поблагодарил Аристарх и сунул баллончик в карман, мгновенно представив, как выпустит ядовитую струю в довольную рожу Степана Петровича… Нет, лучше — «вырубить» Мишу, а самого спонсора и без баллончика он спустит вниз по лестнице, как мешок с дерьмом! — Я никому не скажу о нашем разговоре, но и никогда не позвоню тебе. Мы совсем разные люди. Нет, один раз попытаюсь найти тебя. Чтобы вернуть деньги за газовый баллончик. Сколько он тогда будет стоить, столько и верну.

— Верни, верни. — Олег бросил на стол три купюры по десять долларов. — Борис хотел, чтобы к его возвращению в серванте стояла бутылка «Абсолюта». Пожалуйста, позаботься об этом. А мне пора, волка ноги кормят. Пока.

Он спокойно, как человек, знающий себе цену, вышел в прихожую, оставив Аристарха размышлять о том, что было сказано.

26

После ужина Юрий Васильевич первым встал из-за стола, заложил руки за спину и сказал с улыбкой:

— Когда в доме столько красивых женщин, руки не поднимаются мыть посуду или убирать со стола. Так что, представляю вам, прекрасные дамы, полную свободу действий, а сам с вашего разрешения удаляюсь.

— Это что-то новое в истории отношений двух полов, — покачала головой Мария Федотовна. — Прежде мужчины старались ухаживать за красивыми дамами, облегчать их труд. Я уж не говорю о кофе в постель, но помыть посуду, хотя бы вечером — сам Бог велел заботливому мужу.

— А я всегда чувствовал в себе задатки испорченного типа, трамвайного хама, — сказал Юрий Васильевич. — Вот и сейчас мне кажется: если красивые женщины в доме будут ходить и ждать, когда мы, мужчины, облегчим их труд, это все равно что смотреть показ мод по телевизору: красиво, а не для нас. А вот если они еще и посуду моют, не знаю, как Сергей, а я чувствую себя кем-то вроде турецкого султана, мужчиной с большой буквы!

— Султан ты наш турецкий, — усмехнулся Сергей.

— Я помою посуду, — сказала Наташа, подходя к мойке.

— Пойдем, мама сама управится, — сказал Сергей. — Нам нужно английским позаниматься, не все же время ты директором будешь, нужно и о поступлении в институт думать.

— Конечно, не все время, — сказала Мария Федотовна. — После должности директора можно стать заместителем министра и даже министром.

— И даже премьер-министром, — передразнил ее Сергей. — Не язви, мама, лучше помоги Наташке с посудой управиться.

— По-моему, она и сама с этим неплохо справляется. Почему тебе не нравится, что жена моет посуду? Наташа, когда помоешь, пожалуйста, не ставь тарелки в сушилку, я потом сама разберусь, что куда поставить.

— Хорошо, — сказала Наташа.

— Потому что… — Сергей хотел напомнить, что Мария Федотовна слишком уж баловала Ларису, лишь увидит, что та намеревается пойти к мойке, тотчас же поцелует в щечку, похлопает по плечу: иди отдыхай, моя хорошая. А Наташе такого не скажет. Но вовремя спохватился — ни к чему вспоминать Ларису, пробормотал: — Потому что меня ты не заставляла мыть посуду, мама.

— Сережа, ну что ты такое говоришь? — смущенно улыбнулась Наташа. — Почему я не могу помыть посуду?

— Тебя не заставляла, — сказала Мария Федотовна сыну. — Во-первых, ты и сам знал, что нужно делать, а во-вторых, мы тогда жили одной семьей.

— А теперь другой? — полюбопытствовал Сергей.

— А теперь у нас две семьи.

— У вас или у нас? — дурашливо спросил Сергей.

— По-моему, у вас, вернее, у тебя, дорогой сынок. — Мария Федотовна победоносно посмотрела на Сергея, довольная тем, что переиграла его в словесной перепалке.

Наташа меланхолически водила ершиком по тарелкам. Второй вечер так — Мария Федотовна при первом удобном случае обязательно скажет какую-нибудь гадость про нее. Не прямо скажет, что ей не нравится, а как бы невзначай, как бы совсем про другое, а получается — Наташа дура и ничего делать не умеет, и вообще, чего она сюда приперлась…

Грустно было на душе. Может, прав Сергей, нужно привыкнуть, не обращать внимания, да вот — не получается. Она привыкла к другому, если ты не нравишься хозяину, если он как-то выражает свое неудовольствие — встань и уйди, чтобы не отравлять жизнь себе и хозяину. Но здесь же так нельзя…

— Я придумал, что нужно делать, — сказал Сергей, решив не ввязываться в спор с матерью по поводу количества семей в квартире. — Скинуться и купить посудомоечную машину. Тогда никаких проблем не будет.

— Может, лучше горничную нанять? — язвительно спросила Мария Федотовна. — У тебя нет на примете молоденькой, расторопной и без образования?

Сергей махнул рукой и пошел в свою комнату.

Спустя несколько минут туда пришла и Наташа. Сергей, прыгая, как горный козел, подлетел к двери, торопливо запер ее на шпингалет, предусмотрительно привинченный незадолго до переезда Наташи, потом обнял свою любимую, закружился с нею по комнате, и через мгновение оба рухнули на диван. Сергей раздвинул полы халата и принялся жадно целовать смуглую кожу Наташиных ног. Его губы продвигались от щиколотки выше и выше.

— Я уже не могу без тебя, — шептал он, — весь день думал, когда же мы наконец останемся вдвоем? Весь день, Наташа…

Его губы медленно скользили по ее бедру. Наташа тихонько застонала, а потом шутливо оттолкнула Сергея, запахнула полы халата, села.

— Не надо, Сережа, — попросила она. — А то я еще закричу… Давай потом, когда твои родители уснут.

— Потом как раз и нельзя кричать, — засмеялся Сергей. — Ты же разбудишь их. Кричи сейчас, пока они не спят.

— Да ну тебя! Нет, ну пожалуйста, потерпи еще немного.

— Немного? Хорошо. Но учти, Наташка, я устрою отбой в девять часов. Больше не вытерплю, точно. Ты самая прекрасная в мире посудомойка.

— А ты самый замечательный балбес. Послушай, Сережа, — сказала Наташа, запуская свои пальцы в его волнистые волосы, — ну почему твоя мама так не любит меня?

— А почему она должна тебя любить? Она же — твоя свекровь. Насколько я понимаю, между молодой женой и сварливой свекровью всегда были натянутые отношения. Свекровь, то есть родственница, от которой свертывается кровь в жилах. Ну, какой я лингвист, а?! У вас, на Кубани, жена мужа тоже так называется?

— Тоже. Свекровь… — повторила Наташа. — Свекруха.

— Великолепно! — воскликнул Сергей. — Ты еще лучший лингвист, чем я. Свекруха — старуха, от которой свертывается кровь! Гениально!

— Ты все дурачишься, а мне плакать хочется.

— Ох, Наташка, Наташка! — Сергей обнял ее, прижал к груди. — Ну до чего ж ты у меня стеснительная. Не бойся ее, пусть ворчит, если хочется. А ты не обращай внимания. Знаешь что? Маман купила большую гроздь бананов, они на кухне, в холодильнике, сбегай, принеси парочку, а? Или лучше — по парочке.

— Так уж и быть, поухаживаю за своим турецким султаном, — сказала Наташа.

На кухне она с удивлением увидела, что Мария Федотовна, яростно орудуя ершиком, перемывает посуду, оставленную Наташей на столике рядом с мойкой.

— Я не так помыла? — робко спросила она.

— Не тем ершиком, — не оборачиваясь, сказала Мария Федотовна. — Ершик с белой ручкой у нас для сковородок, а с красной — для тарелок. Ты мыла посуду ершиком с белой ручкой, на нем всегда остаются вредные для желудка вещества.

Наташа подумала, что свекровь уж действительно свекровь! — могла бы сказать об этом сразу, ведь стояла же рядом, видела, каким ершиком Наташа моет. И не сказала…

— В следующий раз я обязательно возьму тот ершик, какой нужно, — опустив глаза, сказала Наташа. — Мария Федотовна…

— Что, моя дорогая? — с раздражением сказала женщина.

— Сергей просил принести бананов, можно я возьму парочку?

— Естественно, — отрезала Мария Федотовна.

Наташа отломила от большой грозди два желтых банана и поспешила вон из кухни.

— Она заново моет посуду, — со слезами на глазах пожаловалась Сергею. — Ну почему? Я же так старалась…

— Знаешь, говорят: ум хорошо, а два — лучше, — усмехнулся Сергей. — Так вот, мама пытается и на кухне применить эту поговорку. Хочет доказать, что один раз помыть посуду хорошо, а два — лучше. Не обращай внимания. Хочешь бананчик?

— Не хочу. Вот получу зарплату, куплю десять килограммов бананов, тогда и будем есть вместе. А сейчас ешь сам.

— Тогда мама не будет есть бананы, да и я тоже, — серьезно сказал Сергей.

— Ты-то почему?

— Не нравится мне твоя работа, не нравятся деньги, которые тебе собираются платить, и если ты купишь на них бананов, они тоже мне не понравятся.

— Чем же моя работа хуже твоей?

— Дело не в этом, Наташа. Не могу я ужиться с мыслью, что ты работаешь у этого подонка, который пытался тебя изнасиловать. Честно признаюсь — не могу.

— И что же ты предлагаешь? — Наташа присела на диван, внимательно посмотрела на Сергея.

— Уходи, готовься к поступлению в институт, а я буду работать, содержать нашу семью.

— И не надейся, — решительно сказала Наташа. Придвинулась ближе к Сергею, погладила его по щеке. — Ну почему, Сережа, ты так плохо обо мне думаешь? Ведь между мной и Радиком ничего же не было, и никогда не будет. А работа мне очень нравится, интересная, и — получается же у меня.

— Получается, получается, — сказал Юрий Васильевич, входя в комнату. В руке он держал «Вечерку».

— Нехорошо подслушивать, — сказал Сергей. — Ты бы хоть постучался, папа.

— Дверь была не заперта, — объяснил Юрий Васильевич. — А мне захотелось поделиться своим открытием. Тут заметка про магазин «Сингапур +» на Сретенке, это ведь там, где директором наша Наташа? Или я что-то перепутал?

— Нет, не перепутали, — сказала Наташа.

— Ну вот. Пишут, что очень приличный магазин, обслуживание — на высшем уровне, цены вполне приемлемые, товар качественный, а народ в очередь выстраивается, чтобы попасть туда. Наташа, так ты же у нас коммерческий гений!

— Спасибо за комплимент, — поблагодарил за Наташу Сергей. — Что, мать переключила телевизор не на ту программу?

— Мать у нас чудесная женщина, — сказал Юрий Васильевич. — Я ее очень люблю. Но бывает, как в анекдоте: развестись с ней никогда не хотел, а убить — частенько. А вы-то чего скучаете? Может, сыграем втроем? — Он подошел к письменному столу, на котором красовался компьютер, свадебный подарок Сергею и Ларисе.

— В танковые войны! — сказала Наташа, направляясь к столу.

— Именно это я имел в виду. — Юрий Васильевич включил компьютер, выбрал нужную игру.

— Мне компьютер на службе надоедает, — пробурчал Сергей. — Но так уж и быть, не стану отрываться от коллектива.

— Записываем имена, ребятки. Первая у нас Наташа. Мы ее сделаем Натой. Нет возражений?

— Нет, — засмеялась Наташа. — А Сережу назовите Сержем.

— Есть у нас Серж, — отрапортовал Юрий Васильевич.

— А последний игрок будет Паханом, — сказал Сергей.

— Почему Паханом? — поинтересовался Юрий Васильевич.

— Грозное криминальное имя, — сказал Сергей. — Чтобы все остальные боялись и стреляли мимо.

— Пахан так Пахан, — согласился Юрий Васильевич. — Все равно толку от этого мало. Мы перед ужином с Наташей играли, так она меня под орех разделала. Что ни выстрел — точно в цель. Ну, дорогие мои, приступим. Наташа, твой танк зеленый, ты стреляешь.

— А Сережкин синий, — сказала Наташа, увлеченно нажимая кнопки. — Вот я ему сейчас врежу!

— С первого выстрела подбила, — мрачно сказал Сергей. — Прямо, как в твоем анекдоте, пап. Разводиться не хочет, а убить…

27

У подъезда своего дома Аристарх остановился. Покачал головой, злорадно усмехаясь, и пробормотал:

— А вот и вы, гости дорогие, явились, не запылились. Надо же, как вам понравилось общаться с моей женой… без меня. А это дорогое удовольствие, какими-то паршивыми костюмами не отделаетесь. Сегодня плата будет повыше!

В трех метрах от двери, загораживая проезд другим машинам на привычные места стоянки, красовался блестящий черный «мерседес». И никто из автолюбителей не возмущался, не требовал освободить проезд. Боялись.

Днем Аристарх дождался Бориса, который принес, в общем-то, приятные новости: Эйнштейн, хоть и был раздосадован, ну как же — вторая подряд репетиция срывается, но все же поверил Борису, что у Аристарха возникли серьезные семейные проблемы, которые необходимо срочно решать. Борис не сомневался, что главный простил своего сумасбродного актера, во всяком случае, просил, чтобы завтра они оба не задерживались. Шура была очень взволнована и действительно переживала за Аристарха, даже хотела приехать навестить его. Еле Борис отговорил ее, из-за этого пришлось добираться домой общественным транспортом, а мог бы — вместе с Шурой приехать, в ее машине. Аристарх оценил героические усилия друга по спасению его репутации, придвинув Борису лежащие на столе американские купюры. Вместо них на том же месте вскоре возникла бутылка «Кремлевской» и закуска — вечером спектакля не было, почему бы не выпить за отходчивость Эйнштейна, трогательное внимание Шуры и заботу Бориса?

Аристарх ни слова не сказал о странном разговоре с Олегом. Но, конечно же, не мог не вспоминать об Ирке и ее спонсоре. Чем меньше прозрачной жидкости оставалось в литровой бутылке, тем воинственнее становились друзья.

Борис из всех сил стучал кулаком по столу и кричал, что если разок вышвырнуть этих подлецов из квартиры, они больше не сунутся туда. Потому что больше милиции боятся своих жен, трясутся за свою репутацию. Они ж, эти гниды, потом еще и народными избранниками собираются стать! Пока чувствуют слабину — наглеют, а когда поймут, что дело серьезное, отвалят как миленькие.

Когда стемнело, Борис засобирался идти к Аристарху, помогать ему выдворять незваных гостей, если они есть, или убеждать Ирку в том, что она поступает неправильно, если сегодня гостей нет.

Но Аристарх отказался от его помощи. Он уже знал, как вышвырнуть спонсора и его цербера. Только бы они приехали сегодня!

Вот она, черная машина, символ зла! Аристарх подошел ближе, с отвращением плюнул на ветровое стекло. Потом изо всей силы стукнул сапогом по дверце, оставив приличную вмятину. Охранная сигнализация почему-то не сработала, то ли она реагировала на более серьезные потрясения, то ли терминатор-мазохист Миша забыл ее включить. А может, не сомневался, что к такой нагло стоящей машине местные хулиганы и близко не подойдут — себе дороже.

Эта машина мчалась на Аристарха поздним дождливым вечером с нескрываемым намерением раздавить его. Тварь! Аристарх еще раз стукнул сапогом по дверце, оставив на ней и вторую вмятину. Машина молчала.

Она железная, ей не больно. А вот тем, кто сделал ее символом зла, сегодня будет больно! Они пожалеют о том, что пытались унизить Аристарха Таранова! Не зря же в метро и потом, шагая по Остоженке, он просчитал все варианты, продумал детали!

Сквозь ткань плаща Аристарх нащупал в кармане пиджака газовый баллончик и быстрым шагом вошел в подъезд.

Едва он открыл дверь, навстречу с угрожающим видом поднялся Миша. Аристарх изобразил пьяную улыбку, даже слегка покачнулся для пущей убедительности.

На самом же деле сейчас, войдя в собственную квартиру после двухдневного отсутствия и увидев чужих людей, которые хозяйничали здесь, Аристарх мигом протрезвел. Ярость, доселе дремавшая в груди, вспыхнула с невероятной силой, выжигая пары алкоголя. Страха не было, только злое веселье играло в крови. Но знать об этом никто не должен.

Дверь в комнату была плотно прикрыта, оттуда слышалась громкая музыка. Чтобы здесь нельзя было по звукам определить, что там происходит, а там нельзя было услышать, о чем говорят, и говорят ли вообще здесь — понял Аристарх.

— Понравилось у меня гостить? — пьяным голосом сказал он. — Атмсф… атм… ч-черт! Атмосфера, говорю, располагает к непринужденному отдыху и расслаблению. Да, шкаф?

— Вали на кухню, ты, артист! — зло прошипел Миша. — И смотри, вякнешь еще раз про шкаф — успокаивать начну. Я умею, сам знаешь.

— А в комнату мне нельзя, да? Там по-прежнему хозяйничает жирная скотина?

— Я же сказал: вали на кухню! — Миша схватил Аристарха за полы плаща, швырнул в сторону кухонной двери.

— Не распускай руки, ты, горилла, — пробормотал Аристарх. — Моя жена не любит, когда ее дорогого мужа бьют в собственном доме… У твоего босса, мешка с дерьмом, могут быть неприятности из-за тупого охранника. Дай, я разденусь, плащ сниму…

Он знал: ни в коем случае нельзя переигрывать, изображать страх и послушание. Терминатор-мазохист насторожится, почует неладное, и тогда сложно будет справиться с ним. Необходимо дерзить, оскорблять его и, будто бы нехотя, огрызаясь, подчиняться грубой силе.

Миша скривился, поднял кулак, но не ударил. Видимо, слова о том, что у его босса могут быть неприятности, возымели действие. Не спуская глаз с Аристарха, он прорычал:

— Только дернись, убью, сука.

Аристарх бросил плащ на пылесос и пошел на кухню. Миша последовал за ним, все еще раздумывая, ударить непочтительного артиста или подождать, когда он еще раз оскорбит его?

— Много тебе платят за то, что свечку держишь? — спросил Аристарх. Он сел за стол, на правую ладонь склонил голову, левую безвольно опустил вниз.

— Не понимаешь, да? — с угрозой спросил Миша, присаживаясь за стол напротив Аристарха. — Паскудный вы народ, артисты. Корчите из себя особенных, а на самом деле, вот ты, например, — козел, который свою бабу одеть и прокормить не может. Любой автослесарь, дешевка, от смеха сдохнет, если узнает, что артист жене костюм купить не может. И она, тоже артистка, за этот костюмчик… — Он сально усмехнулся.

Аристарх закашлялся, согнулся, прикрывая рот ладонью. Потом сунул правую руку в карман пиджака, достал носовой платок, высморкался, убрал платок в карман.

— Не нужно было так долго гулять по улицам в такую погоду, — сказал он сам себе. — Холодно еще… — Поднял на Мишу красные, слезящиеся глаза, усмехнулся. — Ну да, некоторые холуи зарабатывают больше, чем художники. Даже — все холуи зарабатывают больше, всегда так было. Поэтому у нас и любят холуйствовать. Тебя не смущает должность холуя?

— Заткнись! Тебя и бить-то жалко, — презрительно хмыкнул Миша. — Если я холуй, ты сам тогда кто? Нажрался, сидишь тут, сопли пускаешь, а баба твоя балдеет с другим мужиком. Козел! — Он смачно плюнул на пол, старательно растер плевок тяжелым ботинком, наверное, сорок восьмого размера.

— Я ее сегодня же выгоню, — сказал Аристарх. — Пусть идет, куда хочет, а тебя, горилла, когда-нибудь пристрелю, как собаку. Есть не буду, пить не буду, но денег на пистолет накоплю. И застрелю.

— Кишка тонка! А босс-то приторчал с твоей бабой, даже меня к ней не подпускает. На Канары зовет. Согласится она, куда на хрен денется. Вместо нищего козла — Канары! А потом вернется сюда, и ты, сука, не вякнешь, понял?

Аристарх снова закашлялся, так сильно, что голова его затряслась, наклоняясь к столу. Он выдернул из кармана носовой платок — два носовых платка, еще один, чистый, Аристарх позаимствовал у Бориса, — приложил к губам так, чтобы и нос был закрыт. Потом сделал глубокий вдох, как перед нырком.

Миша еще раз презрительно ухмыльнулся — последний раз. Потому что в следующее мгновение перед его глазами возник газовый баллончик и бурая струя ударила в лицо с расстояния двадцать сантиметров.

Ухмылка все еще растягивала губы терминатора-мазохиста, а глаза уже вылезали из орбит. Страшно захрипев, Миша повалился на пол, забился в конвульсиях. Аристарх стремительно вскочил со стула, бросился к охраннику, правой рукой прикрывая глаза. Черт его знает, какой газ в этом баллончике, может, нужно еще и ногой добавить, а может, и этого достаточно. Миша громадными, волосатыми лапами закрывал морду и страшно хрипел, дергаясь, как эпилептик, — когда в училище делали инсценировку по «Братьям Карамазовым», парень, игравший Смердякова, дергался на сцене точно так. Потом терминатор-мазохист замер, его ладони медленно сползли на грудь. Аристарх направил в ненавистную морду еще одну струю газа, метнулся к окну, рывком распахнул его и выскочил из кухни, плотно притворив за собою дверь.

Похоже, газ был серьезным — нервно-паралитическим, судя по тому, как мгновенно вырубился такой амбал. Ну вот и все, настал час расплаты!

Аристарх резко распахнул дверь в комнату.

Грустная Ирина сидела в кресле, потупив голову, а спонсор, тоже не слишком веселый, пристроился на диване, скрестив руки на груди. Ирина увидела Аристарха и вскочила на ноги.

— Арик! Где же ты был? Я уж не знала, что и думать! — Она шагнула к нему, протягивая руки.

— Молчи! — с яростью крикнул Аристарх и сильно толкнул жену, снова усаживая ее в кресло.

— Как вы смеете, Аристарх?! — испуганно закричал Степан Петрович, напрасно высматривая за спиной Аристарха своего телохранителя. — Что вы себе позволяете?!

Он попытался встать, но Аристарх, не задумываясь, ввинтил свой кулак в рыхлое брюхо спонсора. Степан Петрович квакнул, выпучил глаза и плюхнулся на диван.

— Арик! — закричала Ирка, но Аристарх одним лишь взглядом пригвоздил ее к спинке кресла.

— Вы… вы за это ответите, — пробормотал Степан Петрович, тщетно пытаясь придать своему голосу необходимую твердость.

Вид его был жалок, бить всерьез такого человека, сколь бы ненавистен он ни был, Аристарх не мог. Врезал с правой тяжелую пощечину по красной, лоснящейся щеке. Потом — с левой. С правой. С левой.

— Остановитесь… пожалуйста, прошу вас… — заскулил Степан Петрович, прикрывая лицо ладонями. — Аристарх, прошу вас… выслушайте… Не надо, пожалуйста… мне завтра лететь в командировку, я… между мной и вашей супругой ничего не было, она подтвердит, остановитесь же…

— В командировку? — зло спросил Аристарх, переводя дух. — На Канары? С моей женой?! На колени, сука! Ну?! На колени, гад!

Он вдруг почувствовал себя Мишкой Крутым, лихим парнем, обиженным злыми людьми. Именно так разговаривал Мишка со своими обидчиками. Именно так играл его Аристарх, легко и непринужденно играл, посмеиваясь над режиссером и сценаристом. Знал бы, что скоро сам попадет в такую ситуацию — вряд ли смеялся бы тогда.

Степан Петрович хотел возмутиться, но, взглянув на Аристарха, на его страшное, искаженное ненавистью лицо, медленно сполз с дивана, встал на колени. Он слишком долго был руководящим работником высшего ранга, не выбирал выражений, общаясь с подчиненными, терпел оскорбления, попадая на «ковер» к членам Политбюро, но видеть перед собой человека, готового убить (и ведь было за что, сам иногда пытался представить себе Ингу с другим мужиком, и что-то страшное в груди поднималось!), — такого не знал, не помнил. Поэтому подчинился приказу. Унижение, позор? Да, но это же мелочи по сравнению с жаждой жизни.

Ирина закрыла лицо ладонями.

— А теперь — пошел вон! — брезгливо сказал Аристарх. — И не вздумай еще когда-либо приближаться к моей жене. Вон, сука! Забирай своего дебила и уходи! Ну?!

Степан Петрович поднялся и, непрерывно оглядываясь, голова его при этом судорожно дергалась, побрел в прихожую.

Аристарх смотрел, как он долго одевался, не попадая в рукава пальто, а потом сказал:

— Ублюдок твой на кухне. Закрой нос и глаза носовым платком и волоки его оттуда.

— Глаза? — испуганно переспросил Степан Петрович. — А как же я увижу?..

— Пошел! — закричал Аристарх.

Благодаря открытому окну воздух на кухне был уже почти безопасным. Миша все так же лежал на полу, морда его была синей, как у висельника, но грудь вздымалась тяжело и редко — живой, значит. Подхватив его под мышки, Степан Петрович выволок Мишу на лестничную площадку. Аристарх не мог отказать себе в удовольствии приложить носок сапога к широкому заду спонсора, так, что тот рыбкой нырнул к дверям лифта. Потом, побагровев от натуги, Степан Петрович втащил безжизненную тушу телохранителя в кабину лифта.

Аристарх закрыл дверь, запер замки и посмотрел на Ирину.

— Вот теперь мы серьезно поговорим.

Аристарх откинулся на спинку кресла, устало смежил веки. Ну вот и остались они вдвоем — Ирка и он, а говорить вроде и не о чем. Вернее, он мог бы многое сказать сейчас жене, да нужно ли это? Сколько уже было сказано в последние дни, и все без толку…

Ирина неуверенно приблизились к Аристарху, пальцы ее нервно мяли белую кофточку на груди.

— Можешь и меня побить, — тихо сказала она.

— А зачем? — Аристарх взглянул на нее, тоскливо усмехнулся. — Что от этого изменится, Ирка? Я говорил тебе, предупреждал, но ты решила все сделать по-своему. Теперь вот я думаю: нам даже говорить больше не о чем. Стоит ли понапрасну трепать друг другу нервы?

— Но ты же ничего не знаешь, Арик! — Ирина подошла еще ближе, присела на подлокотник, обняла Аристарха. — Пожалуйста, послушай меня. Я так испугалась, когда ты ушел, всю ночь места себе не находила. Я же не знала, что этот верзила не пускает тебя в комнату. А ты… Где ты был, Арик?

— Могла бы позвонить и выяснить.

— Я звонила! Всем, твоим родителям, Котлярову, даже… даже Барсукову позвонила, подумала, а вдруг ты пошел с ним выяснять отношения?

— Барсуков-то здесь при чем?

— Я же сказала, ты ничего не знаешь, Арик! Степан Петрович обещал мне роль в новом фильме Барсукова. Оказывается, они знакомы. Представляешь?

— Представляю, — буркнул Аристарх. — У них там клуб отпетых негодяев.

— Нет, не представляешь. Степан Петрович сказал, что это будет очень серьезная роль. Никаких постельных сцен, никаких стриптизов.

— Надо же! Этого я действительно не знал. А вот про Котлярова ты мне лапшу на уши вешаешь, дорогая. Эту ночь я провел у него и не помню, чтобы ты звонила. И вообще он ни слова не сказал мне про твой звонок.

— Я звонила в ту ночь, когда ты ушел. И взяла с Бориса слово, что он не скажет тебе… — Ирина прижалась щекой к его всклокоченным волосам, всхлипнула. — А тебя нигде-нигде не было, Арик! Я ни о чем не хочу знать, я дура и сама виновата во всем. Но тебе не нужно было сегодня вышвыривать Степана Петровича. Потому что я сама сказала ему, чтобы он больше не приходил к нам и вообще не приставал ко мне. Я все ему сказала, Арик, посмотри. — Она протянула руку к другому креслу. — Там лежит и костюм, и все его подарки, я хотела вернуть ему… И даже от роли в том фильме отказаться…

— Пока ты хотела, терминатор-мазохист Миша собирался прибить меня на кухне, — мрачно усмехнулся Аристарх. — Так бы и сделал, если бы я не опередил его.

— Но я же не знала этого! — Ирина уже не всхлипывала, а плакала, судорожно обнимая его. — Когда ты ушел, я все думала, думала и поняла, что поступала глупо, Арик…

— Раньше не могла этого понять, да? Не могла меня послушать? Я же умолял тебя, Ирка!

— Я думала, что все будет хорошо, Ари-ик… Ну пусть иногда приходит, посидим, поговорим, чаю попьем… А подарки — так это же для него пустяки, я думала… он действительно любит театр, хочет дружить с актерами, помогать им. Ничего же между нами не было, слышишь, Арик? Ничего! Сегодня он, правда, попытался обнять меня, но я не позволила. На Канары приглашал с ним лететь, ну зачем же мне Канары без тебя, Арик?..

— Ну и летела бы, — уже не так мрачно усмехнулся Аристарх.

— Да-а?.. Дурак ты какой, Арик! Будешь таким дураком, и улечу когда-нибудь…

Она прижала к его щеке мокрое от слез лицо. Аристарх заморгал, чувствуя, что и сам вот-вот заплачет. Глупенькая девчонка, любимая, родная! Его Ирка… Он рывком пересадил ее к себе на колени, поцеловал дрожащие, соленые губы.

— Не плачь, моя хорошая, я люблю тебя… Люблю, люблю, хоть ты и дура несусветная, — шептал он, сжимая ее в объятьях. — Как же долго ты не понимала, что творишь, Господи, даже сейчас мне страшно, я ведь мог тебя потерять.

— Не мог, Арик, я же твоя… Просто мне казалось, что ничего страшного в этом нет. У всех великих актеров были покровители, богатые меценаты, ну вспомни хотя бы Чайковского, Шаляпина, Ермолову, ну ведь были же? А когда я узнала, что страшный этот верзила не пускает тебя в комнату, мне даже не по себе стало, и я сразу подумала: так нельзя. И сегодня сказала об этом Степану Петровичу.

— А он согласился с тобой, да?

— Ну, ты же знаешь, он никогда не говорит прямо, стал убеждать меня, что это нервы, сказывается твое отсутствие, а потом я привыкну, и все будет хорошо… Я никогда не привыкну к тому, что ты уходишь из дому, Арик, никогда.

— Дураки мы с тобой, — вздохнул с облегчением Аристарх. — Такое могли натворить, в голове не укладывается!

Он снова поцеловал Ирину, и она ответила ему. Аристарх на мгновение отстранился, с болью и страстью вглядываясь в голубые глаза, русые волосы, обрамляющие нежный овал лица, — он мог лишиться этого? Родная, любимая… Он мог потерять ее?!

И снова жадный, долгий поцелуй соединил их губы. Аристарх подхватил ее на руки и бережно положил на палас, лег рядом, неистово целуя губы, глаза, щеки, лебединую шею… Потом голова его метнулась к ее ногам, он задрал юбку, дрожащими руками стащил колготки и трусики, словно хотел убедиться, что самое главное его сокровище на месте. И оно было там, и поднималось к его губам, невыносимо прекрасное, трепетно нежное, тянулось к нему, как сказочная награда за его мучения. Аристарх прижался к своему самому ценному сокровищу лицом и замер, вдыхая знакомый, волнующий запах. Запах любви и жизни.

Спустя полтора часа, донельзя уставшие, совершенно обессиленные, но безмерно счастливые, они лежали в постели, с неохотой отдаляясь от полуторачасового безумия в комнате, в ванной, снова в комнате… Сердцем и ей, и ему хотелось еще, но мышцы уже не могли преодолеть блаженную расслабленность, можно было только вспоминать минувшие мгновения, еще и еще наслаждаясь их красотой. Так продолжалось до тех пор, пока Ирина не вздрогнула, прижимаясь теснее к Аристарху.

— Арик, ты думаешь, они больше не явятся сюда?

— Надеюсь, — с досадой сказал Аристарх, чувствуя, как холодный страх вползает в его грудь.

И сразу вспомнились предостережения Олега о том, что они могут все. И не пощадят, если поймут, что он стоит на пути, мешает им делать то, что желают. Отрезанную голову, конечно, вряд ли подкинут, хотя все может быть. А вот нож со следами крови убитого человека, пистолет, из которого был кто-то застрелен, — запросто. Дверь в этой квартире обыкновенная, замки стандартные, опытному «домушнику» войти сюда не составит труда. А они ведь с Иркой отсутствуют почти весь день, да и вечерами задерживаются. А как поступили с женой Олега!.. При этой мысли Аристарх почувствовал, как по спине поползли противные холодные мурашки. Поздним вечером на улице Дмитриевского почти не бывает народу, схватить женщину, запихнуть в машину и увезти — запросто можно, если захотеть.

— Я тебе не говорил, не хотел огорчать… Они приезжали на той же машине, которая пыталась меня сбить, помнишь?

— Ой, жуть какая… Ну почему ты сразу не сказал мне об этом, Арик? А может, это другая, таких сейчас много в Москве.

— Зачем другой машине сначала грязью меня заляпывать, а потом пытаться убить? Это были они, скорее всего, один этот ублюдок, телохранитель. Хотел если не убрать, то как следует напугать меня, чтобы не противился их планам.

— Что же нам делать теперь, Арик? — испуганно спросила Ирина.

— Давай подумаем, — сказал Аристарх. — Во-первых, завтра посиди дома. Мне срочно нужно будет съездить на репетицию, не то Эйнштейн совсем разозлится и выгонит, а вечером спектакль. Никому, кроме меня, не открывай. А потом я попрошу перенести репетиции на такое время, чтобы можно было тебя провожать до дверей училища и встречать.

— Ты хочешь сказать, что они меня могут…

— Они все могут, глупышка моя. Но я не позволю, и вообще, надеюсь, у них достанет ума понять, что лучше не связываться с твоим Аристархом. И все-таки нужно быть предельно осторожными. Пока… Слушай, Ирка, а может, отвезти тебя в Гирей, к родителям? Или спрятать куда-нибудь недельки на две-три?

— А что я в училище скажу?

— Пригласили на съемки в новом фильме, такое бывает.

— Думаешь, нужно это? Ну хорошо, Арик, давай решим этот вопрос завтра, я уже так устала… Ой, как хорошо, когда ты рядом, совсем другая жизнь, Арик…

— Была другая, Ируня, — прошептал Аристарх, обнимая жену, — а теперь снова настоящая…

28

Белый круг света низко склоненной настольной лампы придавил к столешнице листы бумаги, исписанные крупным, неровным почерком. На синем экране компьютера замерли ровные шеренги букв. Замерли — и ни с места, хотя команда «шагом марш!» давно уже прозвучала.

Сергей пытался написать статью о том, как в Америке разворачивалась борьба за право продолжить роман М. Митчелл «Унесенные ветром». Тема казалась интересной: в Москве на всех лотках продавалась книга Александры Риплей «Скарлетт», а по каналам информационных агентств прошло несколько сообщений об этом, в общем-то, непривычном для России явлении. Фактов было достаточно, Сергей прочитал еще несколько статей о творчестве Риплей в американских газетах — оставалось только сесть и написать.

Вот он и сел за письменный стол. Но упрямые шеренги букв остановились в верхней части синего экрана, не желая идти вперед. Сергей потянулся так, что хрустнули суставы в локтях, посмотрел на диван.

Оттуда за ним наблюдали озорные черные глаза. Наташа, укрывшись одеялом до подбородка, готова была расхохотаться, глядя на творческие муки Сергея.

— Ты почему не спишь, Наташка?

— Как же, уснешь после того, как ты целый час приставал ко мне, — улыбнулась Наташа.

— Я сейчас пошлю к чертовой бабушке эту статью и опять начну приставать к тебе, — пообещал Сергей.

— Вот я лежу и думаю: наверное, не стоит мне засыпать, надо ждать твоего нападения.

— Ага, значит, ждешь, когда я приду?! — обрадованно воскликнул Сергей, понимая, что сегодня он уже не сдвинет упрямые шеренги даже на шаг вперед.

— Ну а как же? — смиренно созналась Наташа. — Конечно, жду. Со спящей девушкой ты легко справишься, а если я не буду спать, смогу сопротивляться твоим приставаниям. Ты так смешно пыхтишь у компьютера, волосы взлохматил, ерзаешь на стуле… Что, не получается?

— Не получается, — вздохнул Сергей. — Вроде как в поговорке: смотрю в книгу, а вижу…

— Фигу? — засмеялась Наташа.

— Нет, тебя.

— По-твоему, я — фига?

— Нет, ты не фига, ты Наташка. Ты меня с ума сводишь и отвлекаешь от работы, потому что я люблю тебя и все время хочу.

— А ты представь, что я все-таки фига, — дурачилась Наташа, — захочешь и получишь фигушки.

— Все, ты меня окончательно сбила с толку, и нет тебе за это прощения, женщина! — нарочито грозно сказал Сергей, поднимаясь со стула.

— О-ох, нет! — притворно испугалась Наташа и нырнула под одеяло.

— Ох, да! — засмеялся Сергей, приближаясь к дивану. Она и под одеялом была прекрасна и желанна. Разве можно было думать о какой-то статье, когда вот она, рядом — любимая женщина, игривая и ласковая.

В эту минуту зазвонил телефон. Сергей искоса посмотрел на черный аппарат, раздумывая, стоит ли снимать трубку.

— Ответь, Сережа, — попросила Наташа, выбираясь из-под одеяла. — Это могут меня спрашивать, я сегодня должна была позвонить вечером, да забыла, совсем вылетело из головы.

— Поздновато уже звонить, скоро одиннадцать, а воспитанные люди до десяти других беспокоят, — недовольно поморщился Сергей, но все-таки взял трубку, резко сказал: — Да?

— Наташу дай, — услышал он грубый мужской голос.

Сергей закусил губу. Он понял, кто это. Первым желанием было — немедленно швырнуть трубку на аппарат, словно она обожгла вдруг ладонь. Потом — послать эту скотину подальше, чтобы и номер телефона больше не вспоминал. Потом… Он все-таки был воспитанным человеком, грубить по телефону не мог, солгать, что звонивший ошибся номером, — тоже, Наташа все равно узнает…

Сергей, помедлив, протянул трубку Наташе.

— Тебя…

— Я слушаю, — сказала Наташа.

Она стояла у стола в полупрозрачном пеньюаре, сквозь который сияло, слепило глаза ее красивое тело. Сергей стоял рядом и смотрел на нее, но прежнего восторга в его глазах уже не было.

— Да, Радик, отлично, — говорила Наташа. — Вот эти костюмы, которые позавчера кончились? Замечательно! Я завтра же с утра отправлю на склад Любовь Борисовну. А другие товары из того списка, который я оставила тебе? В конце недели? Хорошо, хорошо. На этот месяц ассортимент приличный, да, а потом нужно будет подумать. Ты слышишь? Ну а кто же? Конечно, я и подумаю. Уже думаю, я попросила Сережу принести мне информацию по культурно-бытовым товарам, там очень много интересного. Вот об этом я тебе и напишу докладную записку. Если придумаем, как подать — в успехе можно не сомневаться. Кто, Сергей? Конечно, ревнует, а ты как думал? — Наташа засмеялась.

Сергей скрипнул зубами. Как будто она в таком виде, почти голая, стояла перед этим гнусным Радиком, да еще и улыбалась! И чудный свет ее тела, тихо льющийся сквозь прозрачную ткань пеньюара, вдруг стал меркнуть, как будто облепила его грязная мошкара.

— Растолкуй ему, что уже поздно, — раздраженно сказал он. — А лучше — пусть никогда больше не звонит сюда.

— Ты о своей жене думай, Радик, — засмеялась Наташа, озорно сверкнув глазами. — Обо мне есть кому думать. — Она взглянула на Сергея, торопливо закивала, мол, все уже, разговор окончен.

— Может быть, мне сказать ему? — Сергей нетерпеливо потянулся к трубке.

— Нет-нет, — покачала головой Наташа. — Ой, ну все, Радик, все, все. Да, завтра, я поняла, что нужно делать, о чем думать. До свидания. — Она положила трубку и улыбнулась Сергею. — Это мое начальство, не злись, Сережа, мы же о деле говорили.

— Я не хочу, чтобы он сюда звонил, пожалуйста, передай ему это, — сквозь зубы процедил Сергей. — Не хочу, чтобы ты разговаривала с ним не только по телефону, а и вообще. Ты можешь меня понять, Наташа? Не хочу, мне противно видеть, как ты улыбаешься ему!

— Сереженька… — Наташа подошла к нему, обняла. — Ну пожалуйста, перестань дуться. Подумаешь, начальник позвонил.

— Не начальник, а бандит, насильник! Если он еще раз позвонит сюда, я ему сам скажу все, что думаю о таких начальниках!

— Да ну тебя! — махнула рукой Наташа. Она легла в постель, снова натянула одеяло до подбородка, призывно посмотрела на Сергея. — Может быть, я смогу как-то успокоить великого, обиженного журналиста?

— Попробую все же написать статью, — буркнул Сергей, усаживаясь за стол. — Может, теперь получится?

— А вот и не получится. С таким настроением ты можешь сочинить только злую статью, а кому такая нужна?

— Радикам. И вообще, Наташа, не мешай мне работать. Ты, кажется, собиралась спать? Вот и спи.

— Ну и пожалуйста! — обиделась Наташа.

А Сергей долго еще сидел за столом, безуспешно пытаясь продолжить статью. Господи, ну о чем можно думать, когда перед глазами стоит Наташа в полупрозрачном пеньюаре и, улыбаясь, разговаривает с грязным бандитом!

Что же такое сделать, чтобы он забыл о ней раз и навсегда?

29

— Значит, наш уважаемый босс отделался легкими ушибами… — сказал Нигилист, закуривая новую сигарету.

— Вы стали слишком часто курить, Петр Яковлевич, — сказал Олег Ратковский. — Не бережете свое здоровье.

— Не берегу, — согласился Нигилист. — А ты ничего не напутал, Олег? Может, твой хваленый газ только на тараканов действует, а на Шеварова — нет?

Он сидел в глубоком кресле, закинув ногу за ногу, и потягивал через соломинку водку с апельсиновым соком из высокого фужера. Безупречный белый костюм сидел как влитой на коренастой фигуре, черная рубашка расстегнута, обнажая широкую грудь, поросшую рыжими волосами.

— Если бы вы увидели нашего Мишу, не сомневались бы в качестве газа, — сказал Ратковский. — Бедный Степан Петрович буквально тащил его на себе, прямо как в песне: «Ослик на дедушке едет верхом». А ведь вы знаете, какое у него здоровье. Теперь же он дня на три выведен из строя, но и после будут проблемы со зрением и слухом. Миша — инвалид, можно хоть сейчас выписывать пенсию. В спокойной ситуации это не слишком будет заметно, но в первом же серьезном деле проявится.

— Дурак! — зло сказал Нигилист. — А мы-то рассчитывали, что он брызнет в морду Шеварову. Ты уверял, что, учитывая возраст босса и его сердце, самый вероятный исход — летальный.

— Я на это не рассчитывал и вам говорил. Парень поступил правильно: «вырубил» телохранителя, а главного соперника пинками вытурил из квартиры. Артист — крепкий парень, ему остаться со Степаном Петровичем с глазу на глаз — одно удовольствие. Так оно и получилось. Не знаю, почему вы решили, что баллончик будет использован против Шеварова.

— Почему да почему! Потому что сам бы выпустил весь газ в морду подлецу, который привязывается к моей жене. Пинки — пинками, а с газом оно лучше запоминается. Чтобы до конца жизни запомнил!

— Не вижу логики, Петр Яковлевич, — усмехнулся Ратковский. — После этого газа и наступил бы конец жизни босса. А когда же помнить?

— Не придирайся к словам, Олег, — махнул рукой Нигилист. — Надо же, какие у нас артисты благородные пошли! Пинками ему, видите ли, необходимо вытолкать непрошеного гостя.

— Таранов еще и машину Степану Петровичу испортил. Ногой так врезал — вмятины сложно отрихтовать будет, скорее всего придется двери менять.

— Лучше б он… Да ладно.

— Это неудача, Петр Яковлевич?

— Ничего подобного. Такой вариант был предусмотрен, и я теперь думаю, что, может быть, он лучше первого. Сложнее, да, но это с какой стороны посмотреть.

— Я с вами согласен. Смерть Шеварова насторожила бы другого человека, к тому же он мог объединиться с Уральцевым, и тогда неизвестно, кто стал бы во главе концерна.

— Правильно мыслишь, Олег.

— Сложную игру вы затеяли, Петр Яковлевич. И опасную.

— Зато интересную.

— Опасную и для меня, я хотел сказать, — Ратковский внимательно посмотрел в бесстрастные глаза Нигилиста.

— В смысле?

— Я слишком много знаю, Петр Яковлевич. Таких людей обычно убирают.

— По вашим законам? Тогда нужно было убрать всех ваших начальников, они много знали о вас, или, напротив, всех спецагентов, они слишком много знали о замыслах начальства. Нет, Олег, ты про меня, а я про тебя много знаю. Мы три года работаем вместе, и не было причин сомневаться друг в друге.

— Это так, но сейчас один неверный шаг любого из нас…

— А мы сверяем наши шаги, и впредь будем сверять. Один может ошибиться, двое — нет. Еще есть вопросы?

— Да.

— Но с этим разобрались? Повторяю, я о тебе много знаю такого, что не отмоешься, ты — обо мне. Тот, кто задумает продать другого, должен понимать — он уже не жилец на этом свете.

— Логично. Вы меня успокоили, Петр Яковлевич. Я и сам так думал, но хотелось от вас это услышать. Когда начнем?

— Как только артист созреет. А зреть он начнет уже завтра. Ты свое дело знаешь, Валет — свое.

— Вот кому я не стал бы доверять. Мелкий уголовник с невероятно раздутым самомнением. Такой предаст — глазом не моргнет.

— Ты же не будешь делать грязную работу, Олег? И я не для этого создан. Ее сделает Валет, а потом решим, как быть с ним. Я думаю, пусть получит деньги и уезжает на Кипр.

— Отпустите?

— А что, я раньше уничтожал тех, кто на меня работает? Что с тобой сегодня, Олег? Ты меня подозреваешь в какой-то невероятной кровожадности.

— Нет, Петр Яковлевич. Я хочу сказать, что Валета я бы убрал.

— Ну, поживем — увидим. И вот что еще нужно сделать, Олег. Сними квартиру где-нибудь в тихом, спальном районе. Месяца на три, заплати вперед Это на случай, если мы ошибемся и возникнет необходимость… Понимаешь, да?

— Завтра?

— Да. Итак, Степану Петровичу набили морду и вышвырнули из квартиры. В Кемерово-то он лететь сможет? Чувствую, завтра начнет стонать, просить меня туда отправиться… Нужно думать. Хорошо, Олег, можешь идти.

Когда Ратковский ушел, Нигилист плеснул себе еще водки, разбавил апельсиновым соком, сходил на кухню за льдом и снова удобно устроился в кресле. Сделал пару глотков, поставил фужер на журнальный столик и быстро набрал телефонный номер.

— Ну? — послышался в трубке развязный голос Валета.

— Это я, — жестко сказал Нигилист. — Квартиру снял?

— Конечно, все, как вы сказали, Петр Яковлевич. — Теперь голос был совсем другим, словно трубку взял один человек, а потом, узнав, что не ему звонят, передал другому. — Две комнаты, в Кривом переулке, где после шести вечера люди на улицу не выходят. Все, как вы сказали.

— Хорошо. Завтра в четыре встречаемся там же, где была наша вторая встреча. Не забыл?

— Вторая? Да нет, конечно, нет. Завтра в четыре? О’кей, Петр Яковлевич.

— Твои люди должны ждать тебя в полной готовности. Завтра начинаем. Вопросы есть?

— Ну так завтра все и выясним.

— Все, — сказал Нигилист и положил трубку.

Некоторое время он сидел в полной неподвижности, а потом одним глотком осушил фужер и швырнул его на ковер с такой силой, что трудно было разобрать, где осколки хрусталя, а где осколки нерастаявшего льда.

— Дней пять, самое больше — десять вам, ублюдкам, осталось жить, — с ненавистью прошептал Петр Яковлевич.

Степан Петрович Шеваров словно гранитный памятник самому себе возвышался над столом. Его серое лицо лоснилось от пота, маленькие глазки мрачно сверлили пространство перед собой. Нигилист положил перед ним кожаную папку с золотым тиснением «Сингапур», не осмелился сесть без приглашения, стоял, как и подобает исполнительному сотруднику, в ожидании.

— Садись, Петя, чего торчишь, как… три тополя на Плющихе? Все документы готовы, ничего не забыл?

— Все, Степан Петрович.

— Может, полетишь вместо меня? Неважно себя чувствую.

— Мы же говорили уже об этом, — спокойно сказал Нигилист. — А теперь вообще ничего нельзя изменить. Билеты — на вас, ждут в Кемерово, готовятся к встрече — вас. Переговоры настроены вести — именно с вами, им же приятно, когда приезжает такой большой, уважаемый человек.

— Заткнись, Петя! — прервал его Шеваров. — Мастак ты лапшу на уши вешать, заместители хреновы, некому съездить в Кемерово! Расплодил бездельников, ни хрена пользы от них нету. Ну что ты вылупился, Нигилист?

— Я думаю, это давление.

— Какое, к черту, давление?

— Атмосферное. Вчера была солнечная погода, антициклон, а сегодня снова пасмурно, дождь вот-вот пойдет, поэтому у вас не самое лучшее самочувствие. Примите реланиум, или самый обыкновенный валокордин. Вам скоро в аэропорт.

— Эх, Петя, Петя… — вздохнул Шеваров. — Давление у меня повышенное, гипертония, но не в этом дело, дорогой мой коммерческий директор. Осечка вышла вчера, отвратительная осечка. До сих пор ума не приложу, как все это случилось?

— Что случилось, Степан Петрович? — Нигилист даже слегка наклонился вперед, ожидая услышать секретные новости.

— Что, что! — махнул рукой Шеваров. — То и случилось! Чертовня какая-то. Миша до сих пор не оклемался, боюсь, как бы совсем придурком не стал. А в больницу его отправлять — еще наболтает чего не следует. Вызвал к нему врача, велел сидеть, пока на ноги не поставит. За деньги посидит, куда денется. И у самого все тело ломит.

— Кто-то пытался «наехать» на нас? Кто? — жестко прищурился Нигилист.

— Пусть только попробуют! Хуже, Петя, хуже. Артистик наш взбунтовался, понимаешь. Такое устроил нам вчера, в кошмарном сне, так сказать, не приснится.

— Не может быть, — с видимым облегчением вздохнул Нигилист. — Вы же сами недавно говорили, что он совсем ручным зверьком стал.

— Выходит, ошибался. Так это ж ты, черт тебя побери, советовал мне осваивать ее квартиру при живом-то муже! Ну и на хрена мне это сдалось, спрашивается? Давно бы отвез после ресторана к себе на дачу, там бы и не пикнула, и никто ничего не узнал бы. А ты — иди, Степан Петрович, к ней домой, чувствуй себя хозяином мира! Почувствовал, мать твою так!

— Он что, с Мишей справился? Если это так, не понимаю, за что вы Мише деньги платите?

— Миша, конечно, лопухнулся, не прочувствовал ситуацию. Да язык не поворачивается критиковать его, понимаешь. Артист же! Он по профессии должен людей обманывать. Комедиант! Ну и обдурил Мишу, заболтал его, а потом прыснул в морду из баллончика. Да такой газ нашел где-то, какой вообще запрещен! Хорошо хоть мне газом не досталось… — Степан Петрович вспомнил, как униженно стоял на коленях, и теперь пытался уяснить себе: хорошо это или все-таки плохо. По сравнению с газом, получалось, что хорошо, а в принципе, конечно, плохо.

— Вы слишком торопили события, Степан Петрович. Артиста нельзя было выпускать из-под контроля, если не чувствовали, что он сломался окончательно. А вы его с ходу задвинули на кухню, даже не интересуясь, что он думает по этому поводу.

— Это все твоя чертова психология, Петя! Если б делал все, как всегда делал, было бы правильно.

— Обижаете, Степан Петрович, — покачал головой Нигилист. — То рассказывали, что чувствуете себя превосходно, мой совет — это хорошо, замечательно. А теперь, выходит, я во всем виноват? Еще скажите, что я специально это подстроил, артиста подговорил, баллончик ему дал…

— Ничего я не говорю, — насупился Степан Петрович. — Было хорошо, да, но лучше б все было нормально. Это для тебя, чересчур изысканного психолога, такой выпендреж подходит, а мне лучше действовать по старинке.

— Неужели вы обманывали меня, когда говорили, как вам нравится этот вариант?

— Да я ж тебе говорю — было хорошо. Но когда тебе по морде дают, это уже — ни к черту.

— Неужели он решился вас ударить? — изумился Нигилист.

— Что значит — ударить? — вскинул брови Шеваров. — У нас был, так сказать, мужской разговор. Я ему пару раз врезал, он меня, понимаешь, зацепил… Ну а что ты хочешь? Она ж его жена. Любой мужик, тронь его жену, озвереет.

«Сука! — с ненавистью подумал Нигилист. — Рассуждает! А когда Радик мою жену, Наташу, требовал как плату за мою ошибку, не опасался, что я озверею! Не думал, что Наташа — моя жена. Моя любимая женщина!»

— Я тебе вот что скажу, Петя, — развивал свою мысль Шеваров. — Чтобы поставить мужика на место, есть одни способы, а чтобы попользоваться бабой — другие. И дурак тот, кто их смешивает. Мне этого артиста и знать не нужно было.

— Какие санкции предпримете против него?

— Никакие. Хрен с ней, с этой девкой, видать, не тот случай. Вот вернусь из Кемерова, найду себе другой вариант. Что, в Москве девок мало, которые готовы на все за зеленые? Пруд пруди!

— Я бы на вашем месте… — начал Нигилист, но Шеваров перебил его.

— Ты и будешь на моем месте, Петя, пока не вернусь из Кемерова. Приказ подписан. Какие первостепенные задачи, которым внимание особое, — сам знаешь. Буду звонить. На Радика не наезжай, он свое дело знает, делает хорошо. Кстати, благодаря твоей бывшей Наталье.

— С кем летите, если Миша болен? — спросил Нигилист, всем своим видом показывая, что разговаривать о Наташе не намерен.

— Двоих ребят из отдела безопасности взял. Лучше б, конечно, был один Миша, да выбирать не приходится. А ты, Петя, не в службу, а в дружбу, присмотри за моей дачей. Держи ключи, — Шеваров бросил на стол связку. — Не поленись, смотайся, а то Инга по такой погоде вряд ли выберется, а Евгений Алексеевич сам знаешь какой сторож.

— Посадили бы ребят из отдела безопасности.

— И так двое со мной летят, а кто основным их делом будет заниматься? Поэтому и прошу тебя: присмотри. Ты там бывал много раз, все знаешь. Вернусь дня через три-четыре, может, Миша поправится, а может, замену ему найду, в общем, решу этот вопрос. Ну а если времени не будет, или лень-матушка одолеет, хоть Ратковского своего пошли.

— Сделаю, Степан Петрович, не беспокойтесь. — Нигилист взял ключи, сунул в карман пиджака. — Главное — не обольщайтесь горняцким гостеприимством, и на уступки — ни в коем случае не идите.

— Учи ученого! — усмехнулся Степан Петрович.

30

Ирина посмотрела на часы, кажется, уже в десятый раз за последние пять минут. Скоро девять. Всего лишь девять! Невероятно долгими казались эти вечерние минуты, прямо-таки бесконечными. Аристарх вернется не раньше половины десятого, совсем немного ждать осталось… Скорей бы!

Весь день она не выходила из квартиры, напуганная утренним рассказом Аристарха о том, что могут быть какие угодно провокации, и отрубленные головы в углах, и оружие, из которого убивали людей, и всякое такое, чтобы Аристарха посадить в тюрьму, а ее потом сделать любовницей Степана Петровича.

Прямо ужасы какие-то, где только Аристарх узнал про них? В детективах, что ли, вычитал? Если б он вчера не вытолкал Степана Петровича и Мишу, она бы сама решила все вопросы, объяснила бы Степану Петровичу, что не стоит им больше встречаться, ни здесь, ни где бы то ни было еще, он человек умный, понял бы — и все! Уже ведь и говорила с ним об этом. Но теперь, после вчерашнего, и вправду может что-то нехорошее случиться. Степана Петровича побил, а, бедный Миша вообще сознание потерял, не дай Бог, помрет, тогда уж точно жди неприятностей.

Она пугалась, напряженно прислушиваясь к каждому шороху на лестничной площадке, злилась на Аристарха за его несдержанность, потом снова пугалась, снова злилась — так прошел весь день. Теперь ей больше всего хотелось, чтобы Аристарх поскорее вернулся домой, она ему скажет, что в Гирей не поедет, и прятаться ей незачем, пусть не выдумывает он глупостей. Просто теперь она не станет задерживаться допоздна в училище, а если очень нужно будет, позвонит, он ее встретит у метро.

Убедившись в том, что ей ничего не угрожает, Ирина теперь тревожилась за Аристарха. Вот его-то могут побить за то, что сделал вчера. Подловят где-нибудь в темном углу здоровенные верзилы вроде Миши, попробуй с такими справиться! За окном — темнотища, на Остоженке сейчас народу мало, а про улицу Дмитриевского и говорить нечего — пустыня. Минут двадцать назад он позвонил из своего «Фокуса», сказал, что обо всем договорился с главным и едет домой.

Как же трудно ждать! Самой, что ли, позвонить кому-нибудь, поболтать, пока Аристарх едет домой? Ирина сняла трубку, набрала номер Наташи, кому же, как не школьной подруге, землячке, звонить в такой ситуации. Долго никто не подходил к телефону на том конце провода, а потом Ирина услышала грустный голос Андрея.

— Привет, Андрюша, — сказала Ирина. — Ты чего такой скучный? Все переживаешь за великую русскую литературу?

— А, это ты, Ира? Привет. Я тут сижу, Таню Буланову слушаю. Говорят, тебе она не слишком нравится, предпочитаешь Льва Лещенко… А я теперь без Тани Булановой жить не могу.

— С чем тебя и поздравляю, — сказала Ирина. — Что там Наташка делает, может поговорить с подругой? Или тоже слушает Таню Буланову? Может, вы и подпеваете вдвоем? Дай мне ее, Андрюша.

— Рад бы, Ирочка, да не могу. Наташи здесь нету, — сказал он, делая ударение на слове «нету».

— А где же она?

— Помнишь, песня была такая… Нет, ты, наверное, не помнишь. Вот послушай, я тебе спою куплет:

Песня грустная такая

Слышится далеко где-то,

На щеке снежинка тает,

Вот она была — и нету…

Конечно, «нету» — это ужасно, но, в общем-то, в этих словах содержится ответ на твой вопрос, где Наташа. «Вот она была — и нету…»

— Я ничего не понимаю, Андрюша. Ты можешь по-человечески объяснить, где Наталья?

— Уш-ла, — по слогам произнес Андрей. — На-всег-да уш-ла от ме-ня. Теперь понятно?

— Ты пьяный, что ли? Куда она ушла? Неужели к Нигилисту?

— Не знаю, может, он и не совсем нигилист, а во что-то верит, кажется, его зовут Сергеем. Наташа собрала чемодан и уехала к нему. Я помог ей донести чемодан до персонального автомобиля, а потом мы трогательно попрощались. Теперь сижу и слушаю Таню Буланову. Знаешь такую песню: «Вспомни меня, вспомни меня, в этот вечер вспомни меня…» Конечно, это поет женщина, но она полностью выражает мое настроение. Хотя не знаю, зачем мне, чтобы Наташа вспоминала меня…

— Господи!.. — с ужасом прошептала Ирина. — Значит, они снова встретились? И что, она вот так взяла и уехала к нему? А ты? Андрей, она жена тебе или нет? Вы же расписаны!

— Открою тебе маленький секрет, Ирочка. Когда мы расписывались, Наташа поставила условие: есть один человек, ради которого она готова на все. Совершать подвиги, терпеть лишения, жить в шалаше, идти пешком в Сибирь на каторгу, бежать впереди паровоза, работать в мартеновском цехе… Ты понимаешь меня? Они расстались навсегда, но если он вдруг… Опять понимаешь, да? То я не должен чинить препятствий. Вот я и не чиню. А знаешь, еще какая песня Тани Булановой мне нравится? «Мой родной, рядом ты стоишь, но тебя уже со мною нет…» Черт побери, именно это я сейчас и чувствую.

— Ты точно пьяный, Андрей! Вместо того, чтобы слушать глупые песенки, подумал бы, как вернуть Наташу!

— Они не глупые, Ира. Они честные, искренние, и в них живет чувство, боль. Просто мы разучились этому верить. А вот древние греки не стеснялись плакать по каждому поводу.

— Так то ж греки! — с возмущением сказала Ирина.

— К тому же и древние, — усмехнулся Андрей. — Не будем спорить, пусть каждый слушает то, что ему хочется. И о Наташе говорить не будем, ты лучше меня знаешь, что ничего тут поделать нельзя…

— Я ничего не знаю, ничего не понимаю. Вы что, оформили уже развод? Ты выписал ее из своей квартиры, или… как это все у вас происходит, объясни мне, Андрюша.

— Происходит так. Я должен взять на себя хлопоты по оформлению развода, я обещал Наташе, что займусь этим, она ведь теперь очень занятой человек. Но, честно тебе признаюсь, я не спешу подавать заявление. Как знать, а вдруг она вернется ко мне? Поэтому никаких официальных действий мы не предпринимали. Теперь ты все знаешь. Но что же мы все о нас, расскажи лучше, как вы живете? Арик уже великий или еще нет?

— Жду, скоро вернется, у него вечером спектакль. — Ирина поняла, что говорить Андрею о своих проблемах вряд ли стоит. У него самого такое на душе творится — не дай Бог! А Наташка… Ну, Наташка! Прямо — Анжелика какая-то! Неделю, ну, может, чуть больше не созванивались, и вот она уже с другим мужчиной. Даже представить себе трудно. — Не грусти, Андрюша, может, она скоро опять прибежит к тебе. Послушай, а ее теперешний номер телефона ты, случаем, не знаешь?

— Нет, Ирочка. Она говорила, но я даже не попытался запомнить его. Зачем?

— Понятно… — растерянно сказала Ирина. Неожиданно резкий звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. — Ой, Андрюша, Арик вернулся, побегу дверь открывать. До свидания, не грусти, мы с Ариком еще позвоним тебе. — Она положила трубку и бросилась к двери. — Кто там? Ты, Арик?

— Ирка… Ирка… — заплетающимся языком пробормотал за дверью Аристарх.

«Что это с ним? — испуганно подумала Ирина. — Напился? Или побили?!»

Она распахнула дверь и оторопела от неожиданности: в комнату стремительно шагнул невысокий черноволосый, коротко стриженный мужчина в черных очках и короткой кожаной куртке. На левой щеке у него белел шрам. Он так резко толкнул Ирину в грудь, что она повалилась на коврик в прихожей, закрыв на мгновенье глаза. А когда открыла их, рядом с первым стоял еще один, тоже в кожаной куртке, но с длинными сальными волосами и в пестрых тренировочных шароварах.

Он не спеша запирал дверь на замок.

Ирина вскочила на ноги, поправляя полы халата.

— Что вам нужно? — дрожащим голосом спросила она. — Кто вы? Зачем пришли?

— Сработало, — ухмыльнулся брюнет со шрамом, засовывая во внутренний карман куртки миниатюрный диктофон. — Ты нам нужна, лапуля, — сказал он Ирине.

— Немедленно убирайтесь! А то я… я в милицию позвоню! — закричала она, уже ни на что не надеясь.

Брюнет в мгновение ока очутился прямо перед нею, выдернул из кармана нож с выскальзывающим лезвием, которое уперлось Ирине в шею.

— Заткнись, дура! — яростно прошипел он. — Еще раз вякнешь, и я проделаю тебе еще одну дырку. И после этого все другие уже не понадобятся тебе. Усекла? Ну?! Что молчишь, сука?

Ирина испуганно закивала. Слезы брызнули из ее глаз. Не зря предупреждал ее Аристарх, Степан Петрович и вправду — страшный человек. Это же он послал бандитов, конечно, он… А где Аристарх? Что с ним? А с нею что будет?

— Не дергайся, ничего плохого тебе не сделаем, — словно угадав ее мысли, развязно сказал брюнет. — Хотя, я бы и не прочь. И дружок мой, Станок, тоже. Да?

Дело было грязное, долгое, и Валет предусмотрительно приказал изменить клички. Шпиндель стал Станком, Керосин — Буфетом, а сам Валет — Королем.

Станок солидно кивнул, мол, о чем речь!

У Ирины подкосились ноги, и она снова оказалась бы на коврике, если б временный Король не подхватил ее на руки. Очнулась Ирина в комнате, на диване. Брюнет стоял рядом, а длинноволосый Станок брызгал ей в лицо водой из чашки.

— Очухалась, Король, — с удовлетворением сказал Станок.

— Чего трясешься, лапуля? — прошипел Король. — Я же сказал, не тронем. Ни один волос не упадет с твоей…

— Вас послал Степан Петрович?

— Нет, мы сами пришли. Как узнали, что в этом доме живет такая лапуля, так и приканали посмотреть, как она в обморок грохается. Давай, собирайся. Но предупреждаю: начнешь выдрючиваться, будет больно. Или так, что потом совсем ничего не будет. Ты уразумела?

— Куда собираться?..

— На Канары, — хмыкнул Станок.

— Значит, Степан Петрович… — Ирина всхлипнула, плечи ее затряслись, но, увидев перед глазами острие ножа, она замерла, глядя на черноволосого бандита.

— Ну, быстро! — скомандовал он. Схватил ее за руку, рывком поставил на ноги. — Чемодан у тебя есть? Станок, посмотри на антресолях, если есть, тащи сюда, нет — найди. Или большую сумку, такие у всех есть. А мы пока письмецо напишем супругу.

— Где Аристарх? — спросила Ирина.

— Да где… балдеет, наверное, со своей Шурой… — Он достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо листок бумаги, развернул его, прочитал. — Ланкиной. Знаешь такую?

— Ты врешь! — с ненавистью сказала Ирина. — Что вы с ним сделали? Отвечай сейчас же.

— Заткнись, дура! Ну когда у баб хоть немного ума появится? Я же тебе русским языком сказал: будем писать письмецо супругу. Значит, он придет сюда и прочитает его. Значит, ни хрена с ним не случилось. Но клянусь тебе: случится и с тобой, и с ним, если ты не сделаешь то, что я скажу. Можешь не сомневаться.

Ирина и не сомневалась.

— Я не хочу на Канары, — сказала она. — Я уже говорила об этом Степану Петровичу.

— И не надо. Ты посидишь какое-то время в Москве, а потом вернешься домой. А твой супруг будет думать, что ты улетела на Канары, и биться головой о стену, проклинать себя за то, что изменял своей жене с Шурой Ланкиной. — Он сунул Ирине телефонную записную книжку, авторучку с журнального столика, приказал: — Будешь писать то, что я продиктую.

— Вот чемодан, — сказал Станок. — Еле отыскал на антресолях среди всякого хлама.

— В гардеробе ее шмотки, трусы, лифчики, костюмы, колготки — все положи в чемодан, — сказал Король. Повернулся к Ирине и заорал так, что она испуганно отпрянула: — Пиши, сука!

31

Белый свет померк и наступила страшная, нескончаемая ночь, когда Лариса позвонила Сергею и услышала в трубке голос деревенской дряни. Сергей привел ее домой, она живет в его комнате, спит на диване, где еще недавно спала Лариса! Спит рядом с ним, он обнимает ее, целует, он… Невозможно было смириться с этим. Невозможно, невозможно, невозможно!

Лариса перестала ходить на службу — для чего? Деньги у нее были, солидная пачка стодолларовых купюр с портретом президента Франклина лежала в пластмассовой коробке в нижнем ящике трельяжа. Ну и что? На эти деньги она могла бы позволить себе многое, например, пожить в шикарном отеле Монте-Карло, ни в чем себе не отказывая, или купить новую машину, или… Но это означало бы — признать свое поражение, уступить тупой деревенской дряни, у которой только и есть, что смазливая рожа, да длинные ноги. Она, Лариса Козлова, смирится с тем, что у нее украли законного мужа, ее Сергея?!

Да никогда в жизни!

Генерал Козлов поворчал, а потом велел своей секретарше оформить дочери отпуск без содержания сроком на один месяц. Он несколько раз предлагал Ларисе поехать за границу, отдохнуть, развеяться, но она категорически отказывалась.

И в Москве дел было много.

Самое главное — уничтожить деревенскую дрянь. Только так можно было вернуть Сергея. Пусть даже не вернуть, но отомстить за свое унижение, за невыносимые мысли о том, что какая-то шлюшка нежится в ее постели с ее мужем.

Сделать это мог только Валет. После того как он отверг ее предложение и получил дозу слезоточивого газа, Лариса решила принудить его убрать соперницу. Расчет был прост: он же бандит, он живет разбоем и рэкетом, значит, нужно последить за ним, собрать такие улики, за которые он сделает все, что она скажет. Или — пойдет в тюрьму. Но он же не дурак, значит, сделает.

Лариса и режим своего дня изменила, подстраиваясь под Валета: до полудня валялась в постели, распаляя свою страсть мыслями о Сергее и гася ее своими же пальцами. А ближе к вечеру садилась в машину и ехала на Большую Дорогомиловскую улицу, следить за Валетом. У него как раз наступало время деловой активности.

Вот уже несколько дней подряд она занималась этим и узнала много интересного, оставаясь незамеченной. У Валета и мысли не было, что за ним могут следить.

Валет явно готовился к чему-то серьезному, очень уж странно он вел себя. То оставит свою машину на Ленинском проспекте, неподалеку от магазина «Электроника», а сам пересядет в черный «мерседес-600», прокатится до Калужской площади и вернется назад, к своей машине, то на Смоленской площади сядет в тот же «мерседес»… Черный лимузин нигде не останавливался, Валет из него по дороге не выходил — катался, барин!

Лариса поняла, что в машине сидит хозяин Валета, и, наверное, инструктирует бандита. Она записала номер «мерседеса», намереваясь попозже осторожно выяснить, кому принадлежит машина.

Еще Валет встречался со своими сообщниками, которых Лариса знала по работе в фирме Садовникова, — Шпинделем и Керосином, побывал в Замоскворечье, заходил там в старый трехэтажный дом в безлюдном переулке. Лариса рискнула, заглянула в подъезд и увидела, что Валет звонит в дверь с правой стороны лестничной площадки на втором этаже.

И все. Никаких явно противозаконных действий Валет не совершал. Но Лариса не сомневалась — скоро, очень скоро совершит, он готовится.

Сегодня около шести к Валету пришли Шпиндель и Керосин, просидели в квартире больше двух часов, а потом, когда совсем стемнело, сели в машину Валета и поехали в сторону Нового Арбата. Лариса осторожно ехала за ними, выдерживая дистанцию в пятьдесят метров.

Они свернули на Гоголевский бульвар, потом на Остоженку. На углу улицы Дмитриевского из машины вышел Керосин, махнул Валету, мол, все будет о’кей, и вразвалку направился к уродливым железным ларькам, давно уже закрытым. Валет и Шпиндель медленно поехали вниз к Кропоткинской набережной.

Лариса почувствовала: сегодня что-то случится. Может быть, то, к чему так тщательно готовился Валет. Где-то здесь, поблизости. Она остановилась у ресторана со странным названием «Ветчина», удивилась, более внимательно прочитала вывеску, получилось «Вотчина». Подождала несколько минут, пока машина Валета исчезнет из виду, а Керосин скроется за железными ларьками, и лишь после этого свернула на улицу Дмитриевского.

От страха подрагивали коленки. Лариса закусила губу, стараясь крепко держать в руках баранку. Место пустынное, несложно обнаружить ее, несложно перегородить узкую улицу, выдернуть ее из машины и… убить. Хотя бы вот в этом полуразрушенном доме, чьи закопченные стены зияют пустыми оконными проемами. Машину отгонят на другой конец Москвы, и долго еще никто не узнает, что же здесь случилось. Но прежде чем убить, они, конечно, поиздеваются вдоволь, ублажат свою похоть, скоты!

Конечно, страшно, но еще страшней, если она смирится с тем, что деревенская дрянь валяется в ее постели рядом с ее мужем — намного страшней! От этого можно с ума сойти.

Лариса увидела машину Валета и, низко пригнув голову, проехала мимо. Однако напрасно она опасалась, что ее заметят: Валета и Шпинделя в машине не было. Похоже, они вошли в подъезд дома, рядом с которым оставили машину. Лариса проехала дальше вниз, свернула в Курсовой переулок, пешком вернулась назад. Вот машина, в ней никого нет. Вот дом, куда вошли бандиты. Лариса метнулась в подъезд. Там тоже никого уже нет. Она подошла к лифту. Одна кабина стояла внизу, другая замерла на шестом этаже. Они — там, на шестом!

Лариса выбежала на улицу. Напротив дома был небольшой скверик с детским городком. Она, не раздумывая, легла в песочницу: отсюда хорошо был виден подъезд и машина Валета.

Холодный, влажный песок обжигал грудь и живот, Лариса дрожала, согревая себя мыслью, что теперь-то Валет никуда не денется. Он уничтожит деревенскую дрянь, или Лариса уничтожит его. Скорее всего они грабят квартиру, а может, и хозяев убьют или покалечат. Завтра она вернется сюда, осторожно узнает, что же случилось в доме.

Минут через двадцать из подъезда вышел Шпиндель с чемоданом в руке. Точно — ограбление! За ним — высокая светловолосая девушка в розовой куртке поверх домашнего халата. За девушкой, почти вплотную, шел Валет. Когда они повернули к машине, Лариса увидела, как в его руке блеснуло острие ножа, прижатое к спине девушки.

Они насильно вели ее к машине! Лариса услышала, как всхлипнула девушка, злобно заматерился Валет.

Это не просто ограбление, но еще и похищение!

Дождавшись, когда машина стремительно рванулась с места в сторону Остоженки, Лариса побежала к своей и, погасив фары, поехала следом. Она бы потеряла бандитов из виду, но на углу Валет остановил машину, подобрал Керосина… А что здесь делал этот тупой верзила? Потом, потом, главное — не упустить их из виду!

Чем дальше уезжали они от места преступления, тем сильнее уверялась Лариса в своей догадке: конечный путь маршрута — старый трехэтажный дом в Замоскворечье. Скорее всего именно там Валет снял квартиру, чтобы держать в ней свою пленницу.

Или хозяин квартиры — их сообщник. Но это вряд ли. Держать похищенную женщину в своей квартире согласится разве что круглый дурак. А вот снять квартиру на месяц, заплатив вперед большие деньги, можно и без документов, или — по фальшивому паспорту.

«Вот и попался ты, Валет, — злорадно думала Лариса. — Теперь у тебя только один выход — уничтожить деревенскую дрянь!»

Аристарх открыл глаза. Желтоватое ночное небо низко висело над ним. Даже в глухую полночь, в самую пасмурную погоду небо над Москвой было не черным, а желтоватым. Приподнявшись на локте, Аристарх осмотрелся: забор, корявые железные коробки ларьков, картонные и деревянные ящики, битые кирпичи…

Голова раскалывалась от боли. Аристарх осторожно притронулся к макушке, нащупал огромную шишку. Между стенками ларьков и забором впереди мерцала в призрачном свете фонарей улица.

Аристарх осторожно поднялся на ноги, отряхнул плащ, шагнул вперед. Голова закружилась, дернулись и поплыли над улицей радужные круги фонарей. Аристарх прислонился к железной стене ларька, расставив руки.

Где он? Что с ним?

Постепенно всплывали в сознании звенья минувшего дня, вначале отрывочные, а потом все более и более выстраиваясь в четкую цепь событий. Утро: он оставляет Ирку дома, а сам уходит в театр. Сердитый Эйнштейн… разговор о предстоящей премьере, долгая репетиция, главный решил наверстать упущенное. И — постоянная тревога за Ирку, звонки домой через каждый час. День: получасовой перерыв на обед и снова репетиция, Шура… тревожные мысли об Ирке. Вечер: спектакль, он не играл, а мучился. Едва опустился занавес, как он побежал звонить Ирке. У нее все нормально, ждет его. Быстро переоделся, не стал ждать Бориса, помчался к метро. «Кропоткинская», Остоженка, свернул на улицу Дмитриевского, до дома минуты три ходьбы…

И все.

Аристарх еще раз прикоснулся пальцами к шишке на голове — больно. Вряд ли он поскользнулся, ударился головой, потерял сознание. Значит… его кто-то ударил сзади! Ударил и потом затащил за железные коробки ларьков, не сам же он забрался туда!

Головокружение понемногу проходило. Аристарх оторвал ладони от железной стенки и, осторожно ступая, вышел на улицу. Он по-прежнему был в трех минутах от дома — это же улица Дмитриевского! Аристарх проверил свои карманы: ключи, паспорт, бумажник были на месте. Его не пытались ограбить!

Или убить, или задержать…

Задержать? Чтобы он… чтобы он не так скоро вернулся домой, потому что там… Ирка!

Аристарх посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Час назад он должен был вернуться домой. За этот час многое могло случиться. Неужели — случилось?!

Стиснув зубы, Аристарх побежал вниз по улице. Вначале осторожно, опасаясь новых приступов головокружения, а потом все быстрей и быстрей. Он мчался по ночной улице, моля Бога о том, чтобы Ирка была дома, живой, здоровой…

Ворвался в подъезд, влетел в лифт, задыхаясь, ткнулся головой в холодную стенку. Как же медленно полз вверх этот лифт, как же медленно!

Он позвонил в дверь и замер, прислушиваясь. Там, за дверью, должна быть Ирка, сейчас она идет в прихожую… шаги… Он должен слышать ее шаги! Тишина. Сейчас… еще мгновение, и она спросит: кто там? Это ты, Арик?..

Тишина!

Аристарх открыл дверь своим ключом, метнулся в комнату, на кухню, по привычке заглянул и ванную. Ирки в квартире не было. А ведь он звонил ей после спектакля, и она сказала, что ждет его, уже устала сидеть одна в квартире.

Теперь ее не было здесь.

Они приходили. Они увели Ирку, его любимую женщину, его жену. Суки! И что же это означает? Они позвонят и скажут свои условия, или… или он уже никогда не увидит ее?

Как они вошли в квартиру? Он же сто раз повторил Ирке, чтобы никому чужому не открывала дверь! Аристарх поплелся в прихожую, внимательно осмотрел замок с внутренней и наружной стороны — замок как замок. Никаких подозрительных следов.

Он вернулся в комнату, сел в кресло. Взгляд его остановился на журнальном столике. Там белел листок из телефонной записной книжки. На нем вверху крупным Иркиным почерком было выведено: «Дорогой Арик!..»

С трудом, судорожными толчками, будто продираясь сквозь прозрачный, уже застывающий клей, в который вдруг превратился воздух в комнате, рука Аристарха потянулась к листку. Пальцы долго не могли схватить его, невероятно тяжелым показался он.

Аристарх поднес листок к глазам, уже понимая, что случилось нечто кошмарное.

«Дорогой Арик! Я больше не могу так жить. Я долго терпела наше жалкое существование, прощала тебе глупую ревность. И даже твою грубость по отношению к Степану Петровичу простила. А он очень хорошо ко мне относился и ничего не требовал. Он просто хотел помочь нам выползти из той ямы, в которой мы оказались. А то, что Миша не пускал тебя в комнату, Степан Петрович не знал об этом, а когда я сказала ему, он очень расстроился, и пообещал, что больше такое не повторится. Я все прощала тебе, я думала, ты действительно меня любишь. Но простить измену не могу. Ты провел ночь с женщиной, которая работает вместе с тобой в театре, ее зовут Шура Ланкина. Мне устраивал сцены ревности, а сам! Как ты мог, Арик? Ты оскорбил меня. И я согласилась лететь на Канары, документы давно уже были готовы, хотя я и не думала соглашаться. Но теперь я не обязана быть тебе верной. Я улетаю сегодня ночью, когда ты прочтешь эту записку, я буду уже в самолете. Не ищи меня. Вернусь дней через десять, тогда и поговорим, если хочешь. Ирина».

Аристарх еще раз прочитал Иркину записку, потом вскочил на ноги с единственной мыслью: в аэропорт! Откуда улетают самолеты на эти проклятые Канары? Из Шереметьева? Вернуть ее, любым способом вернуть, пусть там хоть десять телохранителей! Он все… все объяснит ей, она поймет! Вернуть…

У двери он остановился, понурив голову, побрел обратно в комнату. У него не было денег на такси до центра, не говоря уже о Шереметьеве. Да и поздно уже. Они специально так подстроили, чтобы у Ирки не было времени на раздумья. Рассказали про Шуру, Ирка вспыхнула и согласилась. А тут еще и он задерживается, говорил, что бежит домой, волнуется, а на самом деле…

Понятно, для чего его оглушили. И про Шуру откуда-то знают, выходит, следили за ним и в ту ночь.

Серьезные ребята! Прав был Олег, когда говорил, что они способны на любую подлость. Прав был Олег… черт бы его побрал с такой правотой!

— Все равно не дождешься, чтобы я плясал под твою дудку, — простонал Аристарх.

Он долго сидел в кресле с закрытыми глазами, а потом снял телефонную трубку, набрал номер Котлярова, долго ждал, пока наконец не услышал сонный голос приятеля:

— Кто меня разбудил?

— Это я, Боря… Аристарх.

— А зачем ты это сделал, Арик? — недовольно спросил Борис. — Не только меня разбудил, но и девушку мою, а она такая впечатлительная, до утра теперь не уснет, будет приставать… с расспросами, кто звонил да зачем.

— Боря, мне жить не хочется.

— Мог бы завтра об этом сказать. А мне хочется, не только жить, но и спать… — Борис замолчал, видно, начал понимать, что Аристарх звонил ему неспроста. — А что случилось, Арик?

— Меня оглушили, больше часа провалялся в темном углу на куче мусора. А когда прибежал домой, Ирка уже ушла. Уехала. Улетела на Канары с этим паскудой-спонсором.

— Ты что, выпил? — растерянно сказал Борис. — Куда она полетела, ты же сам говорил, что она поняла все и… Погоди, Арик, ты не шутишь?

— Записку оставила. Они ей про Шуру рассказали. Обиделась на меня и улетела. Боря, можно быстро сделать заграничный паспорт, оформить визу… дня за три-четыре?

— Можно и за день, если заплатить. У нас теперь за деньги все можно. Вот что, Арик, ты полчаса продержишься? — с тревогой спросил Борис. И, не дожидаясь ответа, сказал: — Я — к тебе. Только оденусь. Поймаю «тачку», через полчаса буду. Понял? Жди меня и ничего не делай. Вообще не двигайся с места. Все нормально, мы разберемся с этим! — И он положил трубку.

— Разберемся… — равнодушно повторил Аристарх. — А зачем? Разве можно теперь что-то поправить?..

32

Наташа с тоской разглядывала бело-золотые обои своего кабинета. Хоть и красивые, а все же стены кажутся голыми, да так оно и есть. Надо бы какие-то картинки, что ли, повесить. А какие, чтобы и красивые были, и нравились, и соответствовали должности директора?

Прежде портреты вождей вешали в кабинетах, ставили на полки тома речей на всяких съездах и пленумах, а теперь? Хорошо бы, конечно, повесить книжные полки, но что туда ставить? Не детективы же, не «Эммануэль» или фантастику.

А еще лучше — повесить горшочки с цветами, чтобы длинные стебли тянулись по стенам, красиво будет…

Да только ничего не хотелось делать, абсолютно ничего. И толпы людей в магазине, бойкая торговля уже не радовали душу, как прежде. После вчерашней обиды Сергея Наташа поняла: вряд ли она сможет привыкнуть к постоянной недоброжелательности Марии Федотовны, вряд ли они с Сергеем будут счастливы в его квартире.

Вот и работа уже не приносит радости, а с какой энергией, с каким увлечением она взялась за это дело! И ведь получалось у нее, все говорили, да и сама чувствовала — получалось. А теперь эта работа, любимая, интересная, стала помехой ее личной жизни. Сергей прямо-таки бледнеет от злости, когда слышит имя Радик. Уж как она старалась, доказывала ему, что с Радиком у нее чисто деловые отношения, — Сергей и слушать не хочет. Жили бы они вдвоем, может, и убедила бы его, что Радик уже не страшен, наоборот, прекрасно относится к ней, помогает и сам радуется успеху. Но когда рядом Мария Федотовна, которая не упустит случая намекнуть, что Наташа здесь лишняя, — разве можно это сделать?

Как дальше жить — совсем непонятно. Она любит Сергея, и работу свою любит. Но Сергей ее работу терпеть не может. И работа в лице Радика вряд ли с уважением относится к нему. Если они столкнутся, такое может случиться, что кто-то и не уцелеет.

В кабинет стремительно вошла Любовь Борисовна.

— Наталья Николаевна, я привезла со склада приличную партию костюмов, которые недавно у нас закончились. Сейчас рабочие разгружают машину. Вот накладные, документы, посмотрите, пожалуйста, — она положила перед Наташей фирменную кожаную папку с золотым тиснением «Сингапур +».

— Хорошо, оставьте, Любовь Борисовна, я посмотрю.

— И еще, Наталья Николаевна…

— Да?

— Видите ли, в чем дело… Вы, я знаю, противник этого, но Игорь Сергеевич полностью согласен со мной.

— Я слушаю вас, Любовь Борисовна.

— Эти костюмы очень хорошо разошлись. Спрос на них большой. Не сомневаюсь, что и эта партия улетит вмиг. Было бы разумным повысить цену, если не вполовину, то хотя бы на треть. Это же рыночные отношения, вы должны понимать, что продукция, которая пользуется спросом, растет в цене, а то, что не берут, — уценяется.

— Ни за что, — машинально сказала Наташа и улыбнулась, это ведь любимая присказка Сергея.

— Но это, извините меня, просто глупо!

— А вы не думаете, Любовь Борисовна, что костюмы так хорошо расходятся потому, что цена их устраивает покупателей?

— Я думаю, уважаемая Наталья Николаевна, — раздраженно сказала Любовь Борисовна, — о том, что все мы получаем премию в виде процента от прибыли. Следовательно, чем больше прибыль, тем больше премия. А о чем думаете вы, я не знаю, только не о своих сотрудниках!

— Значит, вы считаете, что если цена выше, то и прибыль выше? — рассердилась Наташа. — Вы же опытный работник, Любовь Борисовна, должны понимать, что завышенная цена может отпугнуть покупателей, и костюмы будут продаваться значительно дольше. Это вряд ли увеличит прибыль. И премию тоже. А по старой цене мы за месяц продадим еще три-четыре большие партии. Это значительно увеличит и прибыль, и премии.

— Повторяю, — сухо сказала Любовь Борисовна, — я не сомневаюсь, что костюмы разойдутся вмиг и по более высокой цене. Только сегодня, несмотря на то что по вашему указанию повесили объявление, когда появится в продаже новая партия этих костюмов, покупатели десятки раз спрашивали, теперь их интересует уже не день, а час. Ну так чего вы беспокоитесь?

— О людях думаю. О покупателях. Они должны быть уверены, что мы торгуем честно. Что у нас не только качественный товар, но и приемлемые цены Я вчера говорила с Радиком Ивановичем, эта цена вполне компенсирует затраты фирмы, прибыль идет хорошая. Поэтому, Любовь Борисовна, я не разрешаю задирать цену. Мне репутация магазина и доверие покупателей дороже сиюминутной выгоды.

— Детсад какой-то! — фыркнула Любовь Борисовна и направилась к двери.

— И вот еще что, — сказала вслед ей Наташа. — Будьте добры, проследите за тем, чтобы все костюмы попали в торговый зал. Никакой мелкооптовой торговли. Сотрудники, если хотят, могут приобрести лишь по одному костюму.

— А покупатели? — язвительно спросила Любовь Борисовна.

— Тоже по одному, — спокойно сказала Наташа.

— Я совершенно не понимаю вас! Минуту назад утверждали, что нам выгодно побыстрее продать всю партию, а мелким оптом мы бы сдали ее за день, ну — за два! Так почему же нельзя?!

— Потому что большую часть товара мы могли бы распродать мелким оптом, предложений об этом хватает. И — встречать покупателей голыми прилавками. Они бы скоро забыли дорогу к нам. Вы этого хотите?

— Ничего я не хочу! — отрезала Любовь Борисовна и удалилась, раздраженно качая головой.

До обеденного перерыва оставалось полчаса, когда в комнату стремительно вошел Радик. За ним семенила Любовь Борисовна.

— Ты почему не хочешь поднимать цену на костюмы?! — грозно спросил Радик и подмигнул Наташе.

Любовь Борисовна, которая не видела лица босса, тут же шагнула вперед и сказала:

— Мне кажется, Наталья Николаевна делает большую ошибку. Она считает, что мы должны чуть ли не даром отдавать товар.

— Я хочу, чтобы у нашего магазина была добрая репутация, — устало сказала Наташа. — Чтобы покупатели уходили от нас довольными и все время возвращались к нам.

— Ну! — рявкнул Радик, поворачиваясь к заместителю. — А ты, Любовь Борисовна, не хочешь? Зачем тебе покупатели, да? Слушай, скажи, что хочешь? Такой магазин, каких в Москве навалом, да? Пусть товар лежит, двадцать человек зайдут — хорошо, сорок — успех. Так хочешь, да?

— Я же о прибыли всей нашей фирмы думаю, Радик Иванович, — испуганно сказала Любовь Борисовна, явно не ожидавшая такого поворота.

— Здесь думают о прибыли, — Радик постучал пальцем себе по лбу, потом ткнул этим же пальцем в Наташу: — Там тоже думают. Как придумают, тебе скажут. Ты делай. Если думаешь по-другому — скажи директору. Если не согласна — иди, слушай, куда хочешь. Не надо меня беспокоить, жаловаться.

— Я хотела, как лучше, но если вы считаете… — Любовь Борисовна обиженно поджала губы.

— Мы считаем, — важно сказал Радик. — Это были неприятности, да? Все, их нет. А теперь приятные новости. — Он открыл кейс, достал несколько пачек крупных купюр в банковской упаковке. — Позови бухгалтера, Любовь Борисовна, деньги всем работникам принес. Хочешь деньги?

— Действительно приятная новость. — Любовь Борисовна забыла про свою обиду и даже улыбнулась. — Это уже зарплата?

— Нет, премия. Зови бухгалтера, в обеденный перерыв пусть все получат. Хорошо работаешь, Любовь Борисовна, заслужила премию. Будешь плохо работать — не получишь.

— А правда, за что премия? — спросила Наташа, когда Любовь Борисовна удалилась. — Мы ведь только начали работать, еще никаких особенных успехов не добились.

— За отличное начало. Я бы сказал даже так: за классный маневр во время открытия нового магазина. Тебя в той ведомости нет, ты идешь по другому списку. Вот, держи. — Радик вытащил из кармана пиджака конверт, протянул Наташе. Из кейса достал другую ведомость. — Там пятьсот баксов, а здесь распишись.

— Пятьсот? — ужаснулась Наташа. — Но это же очень много!

— Сколько заработала. Расписывайся. Про это говорить никому не надо. Зачем, слушай? На следующей неделе, когда Шеваров приедет из командировки, соберем всех директоров и заместителей, поговорим о работе. Хвалить тебя будем. Шеварову тоже очень нравится, как ты поставила дело.

— Спасибо, — сказала Наташа.

— Не за что, — усмехнулся Радик. — Ты лучше скажи мне, почему не выгонишь эту Любовь Борисовну?

— Я не могу, Радик, — призналась Наташа. Она старательно расписалась в ведомости, спрятала конверт в сумочку. — Мы иногда по-разному смотрим на вещи, но… она ведь не виновата в том, что привыкла к советской системе торговли. Думаю, со временем мы найдем общий язык. А вообще она хороший специалист.

— Смотри сама, Наташа. А почему такая грустная? Муж ревнивый, да? Скажи, пусть бегает по вечерам, я бегаю, посмотри — совсем не ревную жену!

— Ну, ему не нравится, когда ты звонишь поздно вечером, — осторожно сказала Наташа.

— Я не нравлюсь?

— Нет, дело не в тебе. Он вообще считает, что торговля грязное дело, не хочет, чтобы я здесь работала.

— А ты хочешь?

— Да.

— Тогда скажи мужу, работа хорошая, Радик тоже хороший, сам пусть вечером бегает — совсем будет хорошо. — И он засмеялся, довольный собственной шуткой.

Ванная была просторной, но грязной и запущенной. Кафель на стенах облупился, сама ванна — вся в ржавых пятнах и подтеках. Ни стеклянной полочки над раковиной, ни зеркала — ничего больше из того, что обычно бывает в ванной комнате. Но зато была раскладушка и грязное, потрепанное одеяло. На правой руке Ирины было защелкнуто стальное кольцо наручников. Второе кольцо присоединялось к полутораметровой цепи, а цепь, при помощи вторых наручников, крепилась к водопроводной трубе.

Похоже, труба эта была такой ржавой, что, если как следует потянуть на себя, упершись ногами в стенку, можно и сломать ее. Но главарь похитителей, брюнет по кличке Король, объяснил вчера Ирине, что если она это сделает, они просто перекроют воду. А у нее под ногами будет болото, из-под ванны столько нечисти выплывет, вряд ли она будет довольна.

Ирина и не пыталась привыкнуть к своему новому положению. Эта ванная, наручники, бандиты за дверью, запертой на широкий засов, — все казалось нереальным.

Она так и не узнала, зачем ее похитили. Бандиты обращались с нею не грубо, изнасиловать не пытались, выводили в туалет, если она просила, кормили вареной колбасой и… ничего не объясняли.

Ирина посмотрела на свои часики: тринадцать двадцать, значит, уже более полусуток она в плену. Попыталась устроиться поудобнее на шаткой раскладушке, но стальная цепь и наручники не позволяли лечь, как хотелось. Из-за этих наручников она всю ночь не спала.

Поначалу ждала, что вот-вот выяснится, что это ошибка, и ее отпустят, готова была простить своим мучителям все, не говорить никому о том, что ее похитили, потом представляла, как ворвутся в грязную квартиру милиционеры, схватят бандитов, а ее отвезут домой, к Арику. Утром надеялась, что придет Степан Петрович, она извинится перед ним за Аристарха, и он поймет, простит и прикажет отвезти ее домой… А еще думала о том, как переживает сейчас Аристарх, обнаружив дома ее записку, и какой он дурак, если и вправду изменил ей с этой Шурой Ланкиной, и какая она дура, что связалась со Степаном Петровичем…

Теперь, когда уже и полдень миновал, она ни на что не надеялась, ни о чем не думала, просто лежала на раскладушке в неудобной позе и отрешенно смотрела в потолок. Ожидание худшего парализовало ее волю, но страха не было, только — полная безразличность.

Ирина услышала, как хлопнула входная дверь, потом заскрипел засов на двери ванной. Она повернула голову и увидела главаря бандитов.

— Ну как? — осведомился он. — Не обижают?

— Что вам от меня нужно? — хриплым голосом спросила она. Ночью долго плакала, теперь побаливало горло.

— Ничего.

— Тогда зачем вы меня привезли сюда? Если хотите получить выкуп, то знайте, денег у нас нет. И взять их негде.

— Я спросил, ребятки не обижают? Не пользуются твоим положением? Если что-то не так, скажи.

— Как они должны пользоваться моим положением? — не поняла Ирина.

— Как бабой! — рявкнул брюнет. — Раздвинуть ножки и попользоваться тем, что у тебя там есть. У тебя много чего есть… аппетитного. Но это не для них.

— Скотина… — прошептала Ирина. — Это что, Степан Петрович так приказал, да?

— Неважно, кто. Значит, все нормально.

— Ты считаешь это нормальным? Снимите с меня дурацкие наручники, я спать не могу в них.

— Днем спать вредно. А вечером… посмотрим на твое поведение. Можем связать руки-ноги и рот заткнуть, а можем и снять наручники. Все зависит от тебя, лапуля.

— А что будет дальше?

— Ничего. Какое-то время ты посидишь здесь, а потом побредешь к себе домой.

— Но тогда зачем?.. Какой в этом смысл? Я не верю тебе!

— Имеешь право не верить, — хмыкнул Король. — У нас теперь демократия, хочешь — верь в светлое будущее капитализма, хочешь — не верь.

— А где Степан Петрович? Почему он не придет, не расскажет мне, для чего я здесь мучаюсь?

— Это разве мучения? Ладно, попробую тебе объяснить. Ты тут ни при чем, а вот твой муж оказался нехорошим человеком. Изменял тебе с этой, как ее… Шурой. Вот мы и решили, пусть ему тоже будет хреново, надо же как-то воспитывать человека. Теперь он сидит дома, думает, что ты и вправду укатила на Канары, бьется головой о стенку и кричит: ай, какой же я дурак, никогда больше не сделаю так плохо!

— Он уже и так исстрадался, бедный, — тихо сказала Ирина, надеясь разжалобить бандита. — Он, наверное, седым стал от переживаний… — Она представила себе Аристарха, сидящего в опустевшей квартире и слезы покатились из глаз. Даже если он ушел той ночью к другой женщине, это она, она, Ирина, во всем виновата.

— Поседел, — неожиданно согласился бандит. И добавил. — От тяжелой ночной работы со своей Шурой. Теперь же можно пригласить ее к себе и на всю ночь и никого не опасаться.

— Ты лжешь! — закричала Ирина. — Аристарх любит меня!

— Я же говорил, у нас демократия, — злобно прищурился бандит. — А если он тебя любит, придет время, и вы встретитесь снова и будете рассказывать, как мечтали об этой встрече. Короче! Сиди и не вякай. И даже не пытайся что-то сделать. Будет хуже, намного хуже, чем сейчас. Все!

— Вы подлые, подлые твари, — Ирина стучала кулачком по дюралевой трубке раскладушки. — Жаль, что у меня пистолета нет, я бы заставила вас поползать на коленях, как это сделала Наташа!

— Нет, так будет, — ухмыльнулся бандит и повернулся к двери, считая, что больше ему здесь делать нечего.

— Будет! — закричала Ирина, размазывая по щекам слезы. — Когда будет, я найду тебя и сделаю, как Наташа, когда этот Нигилист оставил ее с насильником.

Бандит уже приоткрыл дверь, но вдруг резко захлопнул ее, повернулся к Ирине.

— Ты сказала — нигилист? Это что, революционер такой? Где-то я слышал про этих нигилистов. — Он пристально посмотрел на Ирину.

— Это бизнесмен, такой же негодяй, как и вы! Он оставил Наташу в квартире с другим бандитом, тот хотел ее изнасиловать, а Наташа достала пистолет и заставила его на брюхе ползать перед нею, понятно?! А еще заставила его сказать, что он хотел сделать с нею, и записала это на магнитофон! Теперь он и смотреть в ее сторону боится! Вот как надо с вами разговаривать!

— Какая решительная эта Наташа, — озадаченно пробормотал Валет, мигом вспомнив черноглазую девушку. — И на магнитофон записала даже? А потом что, доказала мужу, что насильник обезврежен?

— Зачем тому дураку что-то доказывать? Она просто ушла от него. И вообще тебя это не касается! Но знай, когда-нибудь я сделаю то же самое со всей вашей шайкой. Вот так!

— Напугала, дура… — Бандит, как показалось Ирине, и вправду испугался этой угрозы. Он стоял, опустив голову, думая о чем-то своем. — Ну ладно… ладно. Ты прикинь, где взять пистолет, а я пошел. — Он покачал головой. — Надо же, какие интересные дела!

— Немедленно позови Степана Петровича! — крикнула Ирина. — Я буду разговаривать только с ним!

— Будешь, будешь, — пробурчал Валет, возвысивший себя до Короля, и вышел, плотно прикрыв дверь.

33

Неожиданный, правда, не для Любови Борисовны приезд Радика, неожиданная, это уж для всех, премия были причиной отличного настроения работников магазина. И Наташа, слушая благодарные слова продавщиц, грузчиков, охранника, повеселела. Вот и конкретный результат ее усилий, понятный каждому: не просто сделали хороший магазин, но за это и хорошие деньги получают.

Теперь каждому ясно: чтобы это было всегда, нужно работать так, как она говорит, доверять своему директору, ей, Наташе. Молодец, Радик, здорово поддержал ее. А ведь она не просила его об этом, сам понял. Все-таки неплохой он человек. Если бы не воспоминания о кошмарном вечере в прошлом году, можно было бы сказать — замечательный человек.

Даже Любовь Борисовна, кажется, изменила свое мнение о директоре. Она вошла в кабинет, прикрыла за собой дверь и сказала с неожиданной теплотой в голосе:

— Наташа, вы, пожалуйста, не обижайтесь на меня. Я иногда бываю не права, но… вы понимаете, не так-то просто бывает разобраться в сегодняшней жизни. Вам, молодым, легче, а у нас уже привычки сложились, чуть ли не инстинкт: делать только так, по-другому будет глупо.

— Я и не думаю обижаться, Любовь Борисовна, — улыбнулась Наташа. — Ну, бывают у нас разногласия, так это же везде так. Вы опытный специалист, я вам доверяю и только благодарна за вашу помощь.

Даже не верилось, что с этой нервной, все время на что-то обиженной женщиной можно было так хорошо говорить. Молодец, Радик, просто молодец!

А Игорь Сергеевич сбегал к метро и преподнес Наташе от всего коллектива огромный букет роз. Ну и как после этого грустить, думать о неприятностях? Завершился этот, пожалуй, самый удачный рабочий день Наташи дружеским чаепитием с огромным тортом и двумя бутылками шампанского.

По пути домой Наташа обменяла сто долларов на рубли, купила, как и обещала Сергею, бананов, но не десять килограммов, а три, больше не донесла бы, ведь еще купила большой ананас, киви, два килограмма крупного винограда и бутылку дорогого ликера «Амаретто Дизароно» с квадратной стеклянной пробкой.

А еще — подарки всем. Сергею красивую авторучку с золотым пером, он ведь журналист, вот пусть и пишет ее авторучкой, как возьмет ее, так и подумает про свою Наташу. Марии Федотовне — элегантную блузку за двадцать пять тысяч, а Юрию Васильевичу модную голубую рубашку.

Дверь открыл Сергей, взял из рук Наташи тяжелую сумку, отставил ее в сторону, букет красных роз положил на тумбочку и крепко обнял свою любимую.

— Наконец-то и я пришла домой не с пустыми руками, — улыбнулась Наташа.

— Они у тебя никогда не бывают пустыми, — сказал Сергей, жадно целуя ее губы. — Они полны ласки, нежности, они — чудо, как и вся ты, Наташка! — Он взял ее руку, наклонился, стал целовать ладошку.

— Ой, Сережа, ну подожди ты. Посмотри, что я принесла. — Она высвободилась из его объятий, достала из сумки авторучку. — Это тебе, мой журналист, пиши талантливые статьи этой авторучкой.

— Ух ты! — воскликнул Сергей. — У меня никогда такой не было! Спасибо, Наташа. А цветы какие роскошные! Это уже от благодарных покупателей?

— От благодарных работников магазина. Они сегодня деньги получили. И я тоже.

— Первая зарплата?

— Премия за… погоди, вспомню, как же было сказано. Вот. За удачный маневр во время открытия нового магазина. Ну как?

— Звучит, — кивнул Сергей.

— Я тут еще всего купила, помнишь, говорила про бананы? Ну так вот, и бананы, и ананасы, и киви… Пошли на кухню.

— Добытчица! — покачал головой Сергей и, подхватив тяжелую сумку, двинулся на кухню.

Мария Федотовна разогревала на плите ужин. Она холодно ответила на приветствие Наташи, искоса наблюдая, как Сергей выкладывает на стол экзотические фрукты.

— Я сегодня премию получила, — сказала Наташа, протягивая Марии Федотовне прозрачный пакет с белой блузкой, расшитой золотыми нитками. — Это вам, Мария Федотовна.

— Что это?

— Да блузка такая, по-моему, красивая, голландская. Будете носить. Я подумала, вам понравится.

— Спасибо, дорогая, но у меня достаточно блузок.

— Ну так будет еще одна, — улыбнулась Наташа.

— Не надо. Оставь ее себе и, пожалуйста, больше не будем говорить на эту тему.

— Но почему?.. — Улыбка медленно гасла на лице Наташи.

— Потому что я не нуждаюсь в твоих подарках. Надеюсь, ты понимаешь, в чем дело.

— А я и Юрию Васильевичу купила подарок, вот, рубашку… — растерянно сказала Наташа, доставая из сумки еще один пакет.

— Юрий Васильевич уехал в командировку, на неделю. Думаю, и ему твой подарок ни к чему.

— Мама, — не выдержал Сергей, — так нельзя. Пожалуйста, извинись перед Наташей.

— Уехал… — пробормотала Наташа. — А мне ничего не сказал…

— Ну почему он должен тебе что-то говорить? — ледяным тоном сказала Мария Федотовна.

— Мама! — крикнул Сергей.

Наташа стояла посередине кухни, прижимая к груди два пакета с подарками, и широко раскрытыми глазами смотрела на Марию Федотовну. Потом резко повернулась и выбежала из кухни.

Сергей бросился за ней.

— Наташа! — крикнул он, вбегая в свою комнату. — Наташа, пожалуйста, не обижайся на нее, ну, бывает, она и на меня иногда ни с того ни с сего набросится. Я уже привык.

Наташа сидела на диване, все еще прижимая к груди свои подарки. Она посмотрела на Сергея, покачала головой.

— Нет, Сережа, к этому привыкнуть нельзя. Я больше не могу так. Что я сделала ей плохого? Разве отказалась помочь? Разве посмотрела косо или грубое слово сказала? Почему, Сережа, она так относится ко мне?

— Нужно время, чтобы… — неуверенно начал Сергей.

— Ты уже не раз говорил мне это. Думаешь, я не понимаю? Она хочет, чтобы твоей женой была Лариса. И тогда, В прошлом году хотела, поэтому смотрела на меня, как черт на ладан, и теперь хочет. Время тут ни при чем. Просто мы с нею не можем жить в одной квартире. Давай снимем однокомнатную квартирку и переедем жить туда, Сережа? Пока я работаю, денег платить за нее хватит. Другого выхода, по-моему, нет.

Сергей с тоской обвел глазами свою любимую комнату, свою крепость, берлогу, уютную, теплую — нет, он не мог уехать отсюда. И зачем? Снимать какую-то конуру только ради того, чтобы рядом не было матери? Чушь!

— Погоди, Наташа, я пойду, поговорю с мамой, — сказал он и выскочил из комнаты.

Дверь осталась открытой, и Наташа слышала, как на его упреки Мария Федотовна гневно ответила:

— Я долго терпела, Сережа, но теперь должна тебе сказать, что ты ведешь себя вызывающе! Более того — твое поведение иначе, как аморальное, назвать нельзя. Как это понимать — ты выгоняешь из дому законную жену, приводишь не пойми какую девицу и хочешь, чтобы родители смотрели на нее с уважением?!

— Что ты говоришь, мама! — крикнул Сергей. — Она не какая-то девица, а девушка, которую я люблю, ты же сама об этом знаешь, скоро год, как ты все знаешь!

— Ну и что? Ты не развелся с Ларисой, не зарегистрировал брак с новой своей пассией, просто привел и живешь с нею, будучи супругом другой! Позволь тебя спросить, это приличный дом или бордель? Какие-то приличия здесь должны соблюдаться или нет? Да и она, по-моему, все еще замужем. Что происходит? Мир перевернулся? Почему такое стало возможным, пожалуйста, объясни мне!

— Мир не перевернулся, мама, он по-прежнему стоит на ушах. По-прежнему прилично быть мужем женщины, которую терпеть не можешь, а жить с любимой по-прежнему неприлично. Старая история, но мне плевать на нее. Наташа — моя настоящая жена. А что до всяких там «штемпселей» в паспортах, которые так важны для тебя, их несложно исправить.

— Тогда, значит, так. Вначале исправь, а потом будем говорить. Я думаю, Наташа должна съехать от нас. Я не знаю, кто она тебе сегодня, кем будет завтра. Одни эмоции, чувства ничего не значат.

— Что ты говоришь, мама! Папа никогда бы такое не позволил. Ему нравится Наташа, он сумел найти с ней общий язык, они даже подружились! Почему ты не можешь этого сделать? И сегодня… Ты ведь говоришь это потому, что папа уехал!

— А подарки, подарки! — с презрением воскликнула Мария Федотовна. — Ты хоть догадываешься, за что ей платят деньги, сынок? Я, известный в стране человек, должна принимать какие-то подарки от работницы полукриминального магазина? Она — директор? Если ты не совсем глупец, Сережа, должен понимать, какой она директор. Или тебе все равно, за что ей платят деньги, за работу в подпольном публичном доме или за директорство в странном магазине, что, впрочем, одно и то же!

— Ты ошибаешься… — не совсем уверенно сказал Сергей.

Наташа не плакала. Сидела на диване, опустив голову, и думала о том, какое хорошее настроение было у нее, когда возвращалась домой…

Ночная мгла опустилась на дома и деревья, съела серый, хмурый, суматошный город, и вместо него вспыхнула миллионами звезд галактика с тем же названием — Москва.

Сергей и Наташа сидели в своей комнате. На столе перед компьютером стояла бутылка итальянского ликера и ваза с фруктами, которую не грех было показать в кино про американских миллионеров. Только все это не могло улучшить настроения, испорченного гневом Марии Федотовны.

— Мне нужно подумать, решиться, пожалуйста, не торопи меня, Наташа, — оправдываясь, сказал Сергей. — В какой-то степени мама права, мы ведь не разведены, не расписаны, для нас все ясно, а она не может понять и принять этого.

— Сережа, а тебе нравится певица Таня Буланова? — спросила Наташа.

— Таня Буланова? Да, есть у нее одна хорошая песня, было время, когда я частенько слушал ее.

— «Не плачь…»? Ты эту песню слушал? Когда? Сразу после того, как тебя ограбили, и мы расстались?

— Да, — удивленно сказал Сергей. — Как ты догадалась?

— По-моему, эту песню слушают все мужчины, когда от них уходят женщины.

— Что ты хочешь сказать, Наташа?

— Ничего. Наверное, и вправду хорошая песня, если помогает людям. А нет ли такого певца, такой песни, чтобы могла слушать женщина, потерявшая любимого? Чтобы обязательно мужчина пел о том, как ему грустно?

— Не знаю, — пожал плечами Сергей. — По-моему, лучше «Герлз» битлов или «А слезы катятся» «Роллинг стоунз» ничего нет… — Он замолчал, пытаясь понять, к чему клонит Наташа.

Молчала и она.

Оглушительно громко зазвонил телефон, вдребезги разбивая наступившую тишину. Наташа потянулась к трубке, но Сергей остановил ее.

— Это, наверное, маму, она в своей комнате возьмет трубку.

— А если меня?

— Тебе так рано не звонят, обычно — после одиннадцати, — с иронией заметил Сергей.

Мария Федотовна действительно взяла трубку и, к своему изумлению, услышала грубый мужской голос, который не счел нужным даже поздороваться, лишь рявкнул:

— Дай Наташу!

— Молодой человек, — теряя терпение, сказала Мария Федотовна. — Вас не учили, как следует разговаривать с незнакомыми людьми? Для начала следует сказать «добрый вечер» или хотя бы извиниться.

— Заткнись и дай Наташу! — услышала она в ответ.

Мария Федотовна даже вздрогнула, так страшен и жесток был это незнакомый голос.

— Хам! — крикнула она и бросила трубку.

Спустя мгновение телефон снова зазвонил.

— Сережа, Сережа! — закричала Мария Федотовна, врываясь в комнату сына. — Немедленно возьми трубку и скажи негодяю, чтобы он больше не смел звонить по этому номеру! Я не намерена терпеть оскорбления всяких бандитов! И вообще!.. Пора прекратить то безобразие, которое ты устроил в нашем доме! Хватит! — Она так же стремительно выбежала, с силой захлопнув за собой дверь.

— Это, наверное, меня, — испуганно сказала Наташа.

— Я слушаю вас, — сказал Сергей, поднимая трубку.

И услышал то же, что и Мария Федотовна.

— Дай Наташу! — Голос не просил, а требовал.

Нагло, грубо, бесцеремонно.

— Она уехала к бабушке в Рио-де-Жанейро, — зло сказал Сергей. — Напиши письмо, я передам. Только марку не забудь наклеить.

— Это твоя работа?

— Твое невежество? Нет, это работа твоих родителей. Вернее, их недоделки.

— Сережа… не надо грубить… — шепотом сказала Наташа, с тоской глядя на Сергея. — Дай я сама поговорю с ним.

— Мы еще встретимся! Дай Наташу!

— Говори, говори, я включил магнитофон, завтра жди вызова на Петровку. Там тебе и дадут… все, что хочешь.

Радик грязно выругался и бросил трубку.

— Что он хотел? — спросила Наташа. — Ну почему ты не разрешил мне самой поговорить с ним? Наверное, возникли какие-то сложные вопросы по работе, а ты…

— Не знаю, какие там вопросы, но он вел себя возмутительно. Я не могу позволить, чтобы ты разговаривала с такими хамами. И еще раз говорю тебе, Наташа: я не хочу, чтобы ты работала с этими людьми. Не хочу!

— Ну почему ты злишься, Сережа? Он не умеет вежливо разговаривать, никто не учил его этому. Ну и что? Ты же умный, можешь понять это.

— Когда тебе звонит эта скотина, я ничего не могу понять.

— Сережа, милый… — Наташа обняла его, прижалась щекой к его груди. — Я так люблю тебя, Сереженька…

— И я тебя, Наташа, но…

— Не надо «но», любимый. Давай закроем дверь и ляжем в постель. Мне так хочется, чтобы ты был рядом, близко-близко…

Перед тем как уснуть, Наташа спросила.

— Сережа, какие дальше слова у этой песни?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, у той, которую поет Таня Буланова. «Не плачь…», а дальше как?

— По-моему, «еще одна осталась ночь у нас с тобой…» А что?

— Правильно, — вздохнула Наташа.

Аристарх начал курить. Не раз слышал, как говорили, что сигарета помогает в стрессовых ситуациях, поэтому и закурил. Если бы сказали, что в его ситуации нужно биться головой о стену и это поможет, он бы стал биться. Невозможно было привыкнуть к страшной мысли о том, что Ирка бросила его, променяла на толстого старика и Канары, и невозможно было отделаться от этой мысли, хотя бы на минуту.

Они с Борисом сидели на кухне, пили водку, почти не закусывали и курили.

— Где эти гнусные Канары, Боря? — заплетающимся языком спросил Аристарх. — Багамы — знаю, это вроде Америка, Гонолулу там есть, песня есть «Багама, Багама-мама», «Бони-М». А паскудные, чтоб они провалились, Канары?

— Кажется, Испания, — пробормотал Котляров. — Как будто Пальма-де-Мальорка там столица. Да не гнусные они, Арик, и не паскудные. Вся элита наша теперь отдыхает там.

— Элита? А мы с тобой кто, Боря? Дерьмо?

— А мы с тобой, Арик, те, за кого мы с тобой сами себя считаем, — с трудом выговорил Котляров. — Хочешь быть дерьмом — будь. Хочешь элитой — да ради Бога!

— Ну да! — Аристарх покачал пальцем. — У элиты старые козлы не увозят жен на Канары.

— Увозят, — не согласился Котляров. — И старые у молодых, и молодые у старых. И на Канары, и в Монголию. Все у всех увозят жен, это прямо-таки напасть какая-то. Но я тебе, Арик, уже почти сутки твержу: не верю, что Ирка сама уехала с ним. Ты же вчера днем рассказывал мне, что она все поняла, считает себя виноватой, вы помирились, решили, что дальше нужно делать… И тут — на тебе! Ее похитили.

— И записку заставили написать? Что я, почерк своей жены не знаю?

— Заставили.

— Ты настоящий друг, Боря, спасибо.

— Пожалуйста.

— Я бы поверил тебе, если бы Ирка не написала про Шуру. Когда ей рассказали, она могла что угодно совершить.

— Ты судишь по себе, Арик. Это ты мог что угодно совершить. Тебе только почудилось, что жена готова изменить, и ты сразу помчался к Шуре. А если б тебе рассказали, что Ирка переспала с кем-то, ты бы не то, что на Канары, в какой-нибудь Урюпинск умчался бы с первой попавшейся дамой, только б отомстить. Но Ирка не такая.

— Ты лучше знаешь, какая, да?

— Я частенько у вас бывал, видел, слышал… Она любит тебя, Арик, и, если так получилось, она и Шуру простит, потому что понимает: сама тебя толкнула на этот «подвиг».

— Мне что, в милицию пойти?

— Я бы пошел.

— Ага… — Аристарх покачнулся, вытащил из пачки сигарету, закурил. — Приду, скажу: дорогие менты, я жене изменил, а она укатила с любовником на Канары. Помогите найти ее. Так, да?

Борис пожал плечами, наполнил рюмки, жестом пригласил приятеля выпить. Аристарх не стал отказываться.

— Она сейчас, наверное, на пляже, — с тоской пробормотал он. — В купальничке таком, что сзади — одна веревочка… Спонсор подарил, мол, будьте раскованной, Ириночка, чувствуйте себя европейской женщиной… Или они уже на «ты»? А сам, сука жирная, лежит рядом, греет свое пузо на солнце и ждет, когда они вернутся в номер, он и веревочку эту стащит, и будет разглядывать Ирку, слюни пускать… Боря, я больше не могу думать об этом, не могу, Боря! Я убью их, всех поубиваю!

— Я думаю, она здесь, в Москве, — вздохнул Борис.

— Да ты посмотри на замок, на комнату — она же сама пустила в квартиру этих ублюдков, понимаешь, сама! — воскликнул Аристарх. — Где следы насилия, следы… похищения? Все чистенько! Она сама ушла, уехала, улетела! Ты видел гардероб? Все вещи свои забрала! Ее что, с вещами похитили, Боря?! Может, похитители и чемодан ее несли, да? — слезы текли по небритым щекам Аристарха.

— Откуда я знаю? — опустил голову Котляров.

— Я знаю! — сказал Аристарх. — Они заплатят за эти… Канары! Они кровью умоются за это… — Он замолчал, думая о чем-то своем, неведомом Котлярову, а потом тряхнул головой и сказал: — Боря, позвони Олегу, скажи, что я хочу с ним увидеться.

— Зачем? — удивился Борис. — Работа нужна? Подожди, пока Ирка найдется, я же тебе занял пятьдесят тысяч, хватит на первое время, Арик.

— Сейчас прямо позвони Олегу, прошу тебя, Боря! — крикнул Аристарх. — Скажи, что Аристарх хочет с ним встретиться.

— А как вы договаривались, Арик? Ты уже знаешь, какую работу он тебе предложит, или вы еще будете встречаться и разговаривать об условиях? — Заметив удивленный взгляд Аристарха, Котляров пояснил: — Интересуюсь потому, что мне он до сих пор так и не сказал, что за работу я должен сделать.

— А мне сказал. И я сделаю ее. Звони, Боря.

34

С утра подул холодный ветер, заметались над городом низкие рваные тучи. Заторопились прохожие, укрываясь под зонтиками от мелкого, нагоняющего тоску дождя, и — как не бывало в Москве весны. То ли ранняя зима, то ли поздняя осень вернулась в город.

Лариса сидела в машине, припаркованной неподалеку от магазина «Восход» на Большой Дорогомиловской. «Дворники» монотонно ерзали по лобовому стеклу, смахивая мелкие капли. Лариса посмотрела на часы: половина одиннадцатого. Сегодня она проснулась непривычно рано — не нужно было больше подстраиваться под режим дня Валета. Пусть он теперь подстраивается!

Час назад позвонила ему и сказала, что им срочно необходимо встретиться. Похоже, она разбудила его. Валет удивился звонку, потом, видимо, вспомнив прежнюю обиду, стал хамить, требуя немедленной, пока он в постели, компенсации за выстрел из газового пистолета. Но Лариса оборвала его, сказав, что в десять тридцать будет ждать у магазина «Восход» неподалеку от его дома. Еще добавила, что за час можно успеть надеть штаны и подойти к назначенному месту. Ну а если он не успеет, пусть обижается на себя. Будет ему компенсация, будет, как говорят, и белка, и свисток.

Вот уже половина одиннадцатого, а этого подонка нет. Задерживается, наверное, специально, чтобы подразнить ее. Идиот!

Лариса еще раз продумала сценарий разговора. Все должно получиться. Теперь она знает достаточно для того, чтобы отправить Валета в тюрьму, если он откажется убрать деревенскую дрянь. Пусть попробует отказаться!

Вчера она побывала в том доме, откуда накануне они вывели молодую женщину и вынесли чемодан. Решила выяснить, кого бандиты могли ограбить, чью жену или дочь похитить. Конечно, просто так никто ничего не скажет, да и спрашивать напрямую: не у вас ли похитили молодую девушку, было бы глупо. Лариса придумала очень удачный ход. Просмотрела последние номера «Московского комсомольца», нашла объявление фирмы, занимающейся укреплением дверных коробок и установкой бронированных дверей, после этого оставалось лишь позвонить в незнакомую квартиру и, представившись агентом этой фирмы, поговорить с хозяевами. Не так уж трудно понять, случилось ли у них что-то страшное, или все нормально.

Она сразу начала с шестого этажа. Четыре двери выходили на лестничную площадку. Первую дверь, стальную, ей попросту не открыли, а на робкие объяснения Ларисы о цели визита, раздался громкий мужской хохот и совет разуть глаза. Из второй двери высунулась старушка и долго-долго жаловалась на маленькую пенсию, в конце концов призналась, что красть у нее нечего, поэтому и тратить деньги на укрепление двери она не собирается. А вот за третьей дверью, похоже, случилось что-то из ряда вон выходящее. Высокий молодой мужчина, которого она, казалось, где-то видела, посмотрел на нее тоскливым взглядом и медленно произнес, распространяя тяжелый дух перегара:

— Если бы это помогло…

Он был сильно пьян, но глаза!.. В них застыла боль, и Лариса решила для себя, что бандиты побывали в этой квартире. Последнюю, четвертую дверь на шестом этаже открыла пожилая женщина, укреплять двери не пожелала, но с гордостью рассказала, что рядом живет известный артист Аристарх Таранов, который снимался в фильме «Холодная страна чудес». Замечательный человек, и жена его, тоже актриса, симпатичная девушка. Нет, она в том фильме не снималась, там же черненькая была, а Ирина — русоволосая, да и ростом повыше будет…

Лариса поняла, что бандиты увели именно Ирину Таранову. У молодой женщины, которую вели к машине, приставив к спине нож, были русые волосы.

Конечно, Лариса могла ошибиться, но в принципе ошибка была не страшна. Не столь важно, кого похитили бандиты, главное — они это сделали, и Лариса об этом знает. Но, если она все же не ошиблась, ее расследование станет дополнительным козырем в разговоре с Валетом. Еще каким козырем — тузом!

Задумавшись, она не сразу узнала Валета, наклонившегося к боковому окну ее машины. Привыкла реагировать на цепкий, наглый взгляд, а тут — темные очки, скрывающие его. В такую погоду — темные очки! Лариса едва не расхохоталась.

Она жестом пригласила его в машину.

— Только не вздумай распускать руки, — поджав губы, холодно сказала она. — Есть люди, которые знают, где я, с кем встречаюсь. Если со мной что-то случится, тебе не поздоровится.

— Боишься? — ухмыльнулся Валет. — Ты меня постоянно удивляешь, лапуля. Вроде как ненавидишь, а все время тянешься ко мне. Слушай, может, закончим эти игры, соединимся, как базарят в народе, на почве любви и брака? Я готов. Даже предательский выстрел из газового пистолета прощу тебе.

— Это что, официальное предложение?

— Считай, что так. Знаешь, сколько баб станут тебе завидовать черной завистью? Самого Валета прихомутала! Это будет похлеще, чем коня на скаку остановить, в горящую избу войти. Помнишь, как нам в школе вдалбливали эту хреновину? Скоро у меня будет много бабок, зеленых. Я тебе личную жизнь по высшему разряду обеспечу.

— У меня к тебе другое предложение.

— Да? А извиниться не хочешь за то, что было? Если другое, тогда и разговор другой. Я тебе так скажу: обиженного из себя не корчу, баба, она и есть баба, дура. Но все ж таки… Сама понимаешь, палить в людей из газового пистолета нельзя. Тем более в таких людей.

— Хочешь, чтобы я извинилась? Компенсацию в виде себя предложила? И не надейся. Ты был наказан за свой подлый донос. Справедливо наказан.

— Да? — Валет снял очки, хищно прищурился. — Ты меня, выходит, наказала, лапуля? И не боишься такие слова говорить? Да я тебе знаешь что сделаю?

— Попробуй только. Всю жизнь потом жалеть будешь. А теперь заткнись и слушай внимательно. У меня не так много времени, да и разговаривать долго с тобой, честно говоря, не хочется.

— Красиво базаришь. — Валет ухмыльнулся, всем своим видом показывая, что если человек сам нарывается на неприятности, они у него обязательно будут.

— А ты слушай и не перебивай. Я уже сказала: есть предложение. По сравнению с твоим — другое, а на самом деле — то же самое.

— Не понял?

— Вспомни, что я предлагала, когда приходила к тебе. Вспомнил? Могу повторить, если с памятью плохо.

— Убрать девчонку? Это исключено, лапуля. Что ж ты такая кровожадная? Никак не врубишься, что Сереге ты и на хрен не нужна. Я ж тебе говорю, давай лучше…

— Заткнись! — взвизгнула Лариса. — Я не прошу. Я предлагаю тебе сделку. Ты уберешь эту деревенскую дрянь…

— А ты будешь целый год приходить ко мне, да?

— Нет. Я никогда не приду к тебе. Но за то, что ты сделаешь, я обещаю тебе молчать.

— Молчать? Ты думаешь, я сплю и вижу, как ты будешь молчать? Короче, лапуля, чего ты хочешь?

— Чтобы мы договорились. Ты уберешь деревенскую дрянь, а люди на Петровке не узнают о похищении женщины на улице Дмитриевского, жены актера Аристарха Таранова, ее, кажется, Ириной зовут…

— Что ты мелешь, сука?! — рявкнул Валет.

— Не дергайся, — предупредила Лариса, вынимая руку из сумочки. В руке был газовый пистолет, уже знакомый Валету. — Может, еще нужно рассказать, где ты ее прячешь в Замоскворечье? Назвать переулок, номер дома? Могу только сказать, что квартира — на втором этаже.

Валет надел очки, замер, уставившись в лобовое стекло.

— Ты слишком много знаешь, лапуля, — хриплым голосом сказал он, не поворачиваясь к ней. — А это уже не шуточки.

— Знаю, что не шуточки. Только не надо пугать. Если что-то со мной случится, вся информация на следующий день будет в РУОП. Знаешь, что это такое? А теперь подумай, какой срок тебе присудят. И как отреагируют на это хозяева, которые тоже пострадают. Номер черного «мерседеса-600» я не забыла.

— Сука! — с ненавистью сказал Валет. — Ты что, следила за мной, шалашовка?

— Почему обязательно я? У меня достаточно средств, чтобы привлечь к этому профессионалов, — солгала Лариса. — Они честно отрабатывают свой гонорар. Ну как, Валет? Договоримся?

— Да с чего ты взяла, что я могу убрать человека, бабу? С бабами я только трахаться могу, а убивать их… Попроси о чем-нибудь другом, лапуля.

— Убрать деревенскую дрянь! — с яростью прошипела Лариса. — Уничтожить ее! Только так мы можем договориться. Ну?

Валет молчал. Он вспоминал слова Нигилиста, сказанные сегодня утром по телефону: начинаем. Вся операция продлится максимум три-четыре дня. Три-четыре… А потом — бабки в карман, и — пошли вы на хрен все, вместе с этой дерьмовой страной!

— О’кей, — сказал наконец он. — Допустим, я выполню твое требование. Для этого нужно время. Недели две, как минимум. — Увидев протестующий взгляд Ларисы, резко добавил: — Недели две, не меньше. Это ж тебе не коммерческую палатку ограбить.

— Неделю, — жестко сказала Лариса.

— А какие гарантии, что после этого ты не заложишь меня?

Ларису так и подмывало спросить, зачем Валет похитил жену актера Аристарха Таранова, еле сдержала себя, понимая, что это не имеет отношения к их разговору.

— Не заложу, — сказала она. — Ты же понимаешь, что после этого я буду Бога молить, чтобы ты не попал под следствие.

— Про Бога не вспоминала бы, — хмуро сказал Валет. — О’кей. Две недели ты даешь мне, я сделаю то, что ты хочешь. Все.

— Неделю.

Он снова снял очки, пристально посмотрел на Ларису.

— Ты страшная баба. После этого я и в голодный год трахать тебя не стану. Я выполню твой заказ, но потом постарайся не попадаться мне на глаза. Ты не баба вообще, и разговаривать с тобой я теперь буду, как с мужиком. — И он, не прощаясь, вышел из машины.

А Лариса еще долго сидела без движения, откинувшись на спинку кресла. Страшный, холодный взгляд расчетливого убийцы не на шутку испугал ее.

Но назад дороги не было.

35

Огромный самолет с натужным ревом набирал высоту, разрывая в клочья низко летящие тучи. Аристарх прижался лбом к боковому стеклу машины, провожая взглядом серебристую птицу.

— А я думал, сегодня нелетная погода, — сказал он. — Оказывается, летают. Это Шереметьево, да?

— Да, — кивнул Олег, не отрывая взгляда от черной, блестящей ленты Ленинградского шоссе. — Представляешь, как твоя супруга улетела отсюда на Канары?

— Чего там представлять, — пробормотал Аристарх. — Села в самолет, пристегнула ремень и улетела. Так ты сказал, мы в Лобню едем?

— Да. — Олег бросил на Аристарха быстрый взгляд.

— А зачем?

— На дачу.

— Ничего не понимаю. Это твоя дача?

— Нет, одного приятеля. Хочешь спросить, что мы будем делать там? Немного отдохнем, поговорим, обсудим ситуацию.

— Это и в Москве можно было сделать. Или ты боишься, что твоя квартира прослушивается? Тогда почему бы не поговорить в машине?

— И немного пострелять, так сказать, разобраться, на какую фитюльку нажимать, чтобы пистолет выстрелил? Как ты думаешь, удобно это делать в квартире или в машине?

— Там, на даче, тир есть, что ли? Черт возьми, не нравится мне все это, Олег. Зря я согласился.

— Там действительно имеется тир. Ты хочешь вернуть жену и отомстить этим подонкам?

— Хочу, но…

— Если хочешь, слушай меня. Вдвоем мы все сделаем в лучшем виде, комар носа не подточит. Один ты ничего не сделаешь. Разве что можешь выброситься в окно, когда она вернется и пляжный роман продолжится на твоих глазах, в твоей квартире. Я ведь однажды предупреждал тебя, ты не поверил. И снова предупреждаю. Не хочешь — не верь.

— Но теперь я тоже засветился, как ты про себя говорил. Если я убью эту сволочь, сразу начнут копать, с кем он летал на Канары, выяснят — с Иркой. А кто такая Ирка? Замужняя женщина. А кто ее муж, что он делал в момент убийства? И — все.

— Логично рассуждаешь, — сказал Олег, приглаживая жесткие рыжие волосы. — Ты плохо меня слушал в прошлый раз, Арик, поэтому кое-что забыл. А я ведь говорил тебе про жену. Если она узнает, что ее благоверный полетел на Канары с женщиной, — месть будет ужасной. Ей ведь многие коммерческие тайны известны. Достаточно пару интервью дать газетчикам — и все. Твой дорогой Степан Петрович проклянет тот день, когда решил полететь на Канары. Поэтому официально — для жены, для всех сотрудников фирмы — он сейчас в Кемерове, ведет переговоры с угольщиками. О Канарах знает из его окружения только Миша. Все. И никто больше не узнает, он же не под своей фамилией полетел.

— А он не опасается, что я найду его жену и расскажу об этом? Она позвонит в Кемерово — его там нет. И отомстит.

— Найди, — пожал плечами Олег. — Ты знаешь его фамилию, фирму, в которой он работает, адрес?

— Не знаю… Но ты же знаешь. Кстати, откуда тебе все это известно, про Кемерово и все другое?

— Я профессионал, Арик. И есть люди в его фирме, которые до сих пор благодарны мне. Все просто, но лучше не вдаваться в детали. Тебя по-прежнему никто не знает. И никогда не узнает. Если только сам не расскажешь.

— Олег, а может, поедем к его жене, и я расскажу ей о Канарах? Ты же наверняка знаешь, где она живет.

— Тогда тебя точно убьют. И очень скоро.

Аристарх промолчал. Так, молча, они подъехали к высокому железобетонному забору, за которым среди сказочных елей возвышался не менее сказочный двухэтажный терем.

— Хорошо живет твой приятель, — покачал головой Аристарх, собираясь выходить из машины.

Олег остановил его.

— Пожалуйста, подожди меня в машине. Загляну к сторожу, это ведь не моя дача. Не выходи и не высовывайся, тебя никто не должен видеть. — Он достал из бардачка темные очки, протянул Аристарху. — Надень.

Аристарх надел очки, надвинул на глаза кепку. Террорист, черт побери! Наемный убийца! Киллер! А что делать, если у них ни законов, ни правил, если что хотят, то и творят? Врываются в твою жизнь, смешивают тебя с грязью, вытирают о тебя ноги… Что делать остается простому человеку?!

Как жить?! Как защитить себя, любимую женщину, сохранить семью, как еще можно это сделать?! В суд на них подать, в милицию заявить?.. Смешно даже думать об этом! Это называется правовым государством? Это резервация, загон для скота!

И не он виноват, что так получилось.

Олег прошел вперед метров сто, о чем-то поговорил с седым стариком, выглянувшим из-за красной калитки, и вернулся к машине.

— Все нормально, — бесстрастно сказал он, отпирая ворота.

Внутреннее убранство дачи поразило Аристарха. А ведь он бывал на дачах солидных людей, известных актеров, режиссеров. Но такое видел впервые. Остановился посередине большой комнаты, не решаясь идти дальше.

— Хорошо живут люди, ты это хочешь сказать? — мрачно спросил Олег и повторил как бы сам себе: — Хорошо живут люди. Помнишь, как нас в школе учили: чтобы жить так же хорошо, нужно выполнять ленинскую заповедь: учиться, учиться и учиться?

— Помню…

— Нам бессовестно врали. Можно, конечно, такую дачу построить и за счет ума и таланта, если ты, скажем, Солженицын или Келдыш, и если доживешь до того дня, когда общество поймет это. У нас ведь предпочитают признавать умерших. А вот как живут люди не то чтобы неграмотные, но — самые обыкновенные. Не за счет ума или знаний великих, а потому что хотят хорошо жить.

— Я тоже хочу, но почему-то не имею такой дачи.

— Значит, не так сильно хочешь. Не это для тебя главное в жизни.

— Да, не это, — согласился Аристарх. — Может, займемся делом. Мы зачем сюда приехали? Чтобы рассуждать о том, кто как живет?

— Ты хорошо подумал? Дело очень серьезное, и после того, как я тебе объясню, что и как, отказаться уже нельзя будет.

— Какого черта я приехал сюда? — разозлился Аристарх. — Все уже решено!

— А там, наверху, — не обращая внимания на реакцию Аристарха, Олег показал на резную лестницу из красного дерева, устланную золотисто-оранжевым ковром, — кабинет и спальня хозяина. Хочешь посмотреть на спальню?

— Да пошла она! Давай, Олег, не тяни.

— Хорошо. Сейчас мы отдохнем минут пять, а потом спустимся в подвал, там хозяин оборудовал отличный тир. Любит пострелять. Поэтому я и привез тебя на эту дачу. Пистолет — «беретта М-92», мощная машина. Пятнадцатизарядный. С глушителем. Как пользоваться им, расскажу и покажу. Потом сам постреляешь, привыкнешь к оружию. Садись в кресло, чего стоишь? Виски, коньяк, водка? Грамм сто выпьешь?

Аристарх плюхнулся в кресло, нервно облизнул пересохшие губы. Слова о пистолете взволновали его, словно уже нужно было стрелять в человека, на которого укажет Олег. Одно дело, абстрактные рассуждения, и совсем другое — конкретные! Да еще название какое у пистолета! Не знакомые по детективам и газетным статьям «ТТ» или «макаров» — «беретта»! Да еще и — М-92! Он где-то слышал о таком пистолете, но никогда не видел его.

— Ты думаешь — можно выпить? Не повредит?

— До вечера еще далеко. Напиваться, конечно, не следует. Но принять грамм сто — сто пятьдесят просто необходимо перед тем, как идти на задание. Для тебя, непрофессионала, необходимо. Хотя… ты профессиональный актер, можешь и по-другому настроиться на эту роль. — Олег подошел к бару, наполнил коньяком две рюмки, одну протянул Аристарху. — Держи.

— До вечера? Значит, уже сегодня вечером нужно будет…

— Да. Убрать человека, который является правой рукой твоего дорогого Степана Петровича и моим злейшим врагом. После его смерти у Степана Петровича будет столько проблем, что он забудет о твоей жене месяца на два — точно. За это время мы его уничтожим. И — все. Ты живешь со своей Ириной долго и счастливо, я… я займусь своей женой, возвращением ее к жизни. Вот фотография, запомни.

Аристарх одним глотком осушил рюмку. С фотографии на него смотрел нерусский мужик с кривым носом и страшными, выпученными глазами. Сто человек из ста, взглянув на фотографию, не задумываясь сказали бы: жестокий и злобный бандит.

— Но у него же, наверное, телохранители есть, — сказал Аристарх, не отрывая взгляда от фотографии. Казалось, мужик на ней хотел сказать: не делай этого, худо будет.

— Есть. Но он каждый вечер бегает в парке со своей собакой. Телохранитель остается у входа в парк, ждет его. Вход чисто символический, забора нет. Мы сегодня побываем там, посмотрим, что и как лучше организовать. И еще. Ты очень скромный, Арик. Не спрашиваешь, но я тебе сам скажу. Три тысячи баксов твои. Немного поправишь финансовые дела, порадуешь супругу, когда она вернется… из командировки.

Напоминание об Ирке заставило Аристарха по-другому взглянуть на фотографию. С ненавистью.

— Не надо, — мрачно сказал он. — Я не наемный убийца.

— А я не наниматель. Мы с тобой оба оскорблены и вынуждены защищаться. Но работа есть работа.

— Плесни еще, — сказал Аристарх, протягивая Олегу рюмку. — Нужно привыкнуть к этому…

36

В комнате было душно, тесно, так тесно, что Наташа пошевелиться не могла, чувствуя, как волны грубой ярости все сильнее и сильнее вдавливают ее в кресло. Они заполняли комнату от пола до потолка, распирали ее, как воздух из насоса футбольную камеру, казалось, еще чуть, и потолок взлетит вверх, пол провалится вниз, а стены распадутся в разные стороны, и она, Наташа, улетит от сюда в неизвестном направлении.

Наташа сидела, опустив глаза, выражение ее лица было точно таким же, как вчера, когда Мария Федотовна грубо отказалась от подарка. Потому что ситуация была похожей. Но если вчера Наташа была шокирована злой несправедливостью, то сегодня она просто ничего не чувствовала.

— Я тебя задушить готов, понимаешь, задушить! — злобно говорил Радик, в который уж раз с грохотом опуская свой кулак на столешницу, от чего подпрыгивали вверх папки с документами. — Ну что ты молчишь? Скажи, почему так сделала!

— Что сделала? — безучастно спросила Наташа.

— Как что, слушай?! Я тебе сколько раз говорил? Тысячу раз уже! Ты нарушила наш уговор, ты предала меня! Я тебя… Скажи, почему ты это сделала?

— Радик, я ничего плохого тебе не делала, — сказала Наташа. — Я тебя не предавала, уговор не нарушала. Что ты еще хочешь?

— Как не нарушала? Это не нарушала, да? Подходит Нигилист, усмехается, говорит, ну так ты с моей бывшей женой не мог справиться? Она тебя до смерти напугала, да еще, как ты прощение вымаливаешь, записала на пленку? Как ты, Радик Назимов, трясешься от страха. Говорит, я думал, ты настоящий мужчина, а ты тряпка! Мне такое говорит, понимаешь?!

— Я с Нигилистом на эту тему не говорила. Никогда.

— Я говорил, да? Кто говорил? Твой муж? Ты ему рассказала про эту пленку? Рассказала?! Говори, когда тебя спрашивают!

— Да, — тихо сказала Наташа. — Ему рассказала.

— Почему? Я же тебя просил, никто не должен знать! Почему ты это сделала? Говори! Не то я тебя!..

— Что, ударишь?

— Ударю. Убью совсем!

— Не убьешь, Радик. Ты не такой плохой, каким хочешь казаться. Я это поняла. Но работать вместе мы больше не будем.

— Ты дура, Наташа, дура! Как могла говорить этому дураку, твоему мужу, про то, что было между нами? Зачем тебе это нужно было, Наташа?!

— Он не дурак, Радик. А сказала потому, что не могла по-другому.

— Не могла?! А теперь Нигилист смеется надо мной. Не знаю, кому он еще рассказал, но скоро все будут смеяться над Радиком Назимовым! Я ему уши обрежу, твоему новому мужу!

Дышать было тяжело, рукой пошевелить невозможно. Наташа подняла глаза на Радика, сказала:

— Попробуй только тронь его. Тогда я ни перед чем не остановлюсь. Ты знаешь. — И снова опустила голову.

— Но это он сказал Нигилисту? Зачем? Говоришь — не дурак, а он самый настоящий дурак! Зачем ему рассказывать Нигилисту? Не понимает, после этого Нигилист отнимет тебя! Теперь, если он захочет, он и меня сожрет! Это страшный человек! А потом, Наташа, он и до тебя доберется, не остановится! Не понимает твой совсем умный муж, да?

— Не знаю, зачем он это сделал. И знать не хочу. Он причинил боль не только тебе, но и мне, и себе. Мы любим друг друга, но это слишком… раздражает людей. Я ухожу от него, Радик. Всем нам больно, очень больно…

— Хочешь, я повешу его на столбе?

— Я же сказала, попробуй только тронь!

— Ты не выполнила условия нашего договора, Наташа. Другого я бы убил. Тебя не могу тронуть. Ты красивая женщина, ты… я не знаю, как сказать. Но мы не можем работать вместе.

— Да, я понимаю. Мне самой очень жаль, что так получилось. Я… я не хотела этого, но все же получилось. Не надо ничего говорить, я ухожу сама. — Наташа с усилием выпрямила спину, собираясь встать с кресла.

— Куда? Сиди! Я сказал тебе — сиди! — заорал Радик. — Кто тебе разрешал уходить? Сиди и слушай. Ты такая вредная, совсем ничего не понимаешь, что тебе говорят, слушай! Почему такая? Я сказал: пока. Пока мы не можем работать вместе. Значит, я не увольняю тебя, а пока отстраняю от должности.

— Я понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь, дура! Пока! Никто не должен знать об этом, никто! Радик сам назначает директора, но если ошибется, сам отвечает. Я тебя назначил, не ошибся, все теперь знают, хороший директор, какой надо. Я тебя выгоняю — почему так делаю? Значит, какие-то шуры-муры! Зачем шуры-муры? Радик дело делает! Поэтому слушай. Ты передаешь дела заместителю, я говорю, что пока ты будешь делать другое. Все думают, ты делаешь другое, ты сидишь дома и ждешь, что я решу. Я смотрю, что делает Нигилист, и решаю. Потом скажу, как будет.

— Все-таки ты хороший человек, Радик, — через силу улыбнулась Наташа. — Я это чувствую.

— Заткнись лучше. Я плохой человек. Сам знаю. Мог быть маленьким плохим человеком, сигареты другим подавать, но стал большим плохим человеком — мне подают сигареты. Большой плохой человек — страшный человек. Могу убить, могу сделать так, что сам выпрыгнет из окна — не жалко. Почему таким стал? Я жил в деревне, хотел быть директором магазина. Хорошим, честным. Потом понял: не бывает хороший, честный директор. Все это знают, все думают, пусть будет хороший, честный, но кто скажет это? Никто. А ты хорошая, светлая, я все время думаю о тебе. Скажи, почему тогда несчастливая? Я получаю двадцать тысяч баксов в неделю, все есть. Тебя — нет. Могу купить двадцать проституток на одну ночь — тебя не могу. Даже думать об этом не могу. Ты — из другого мира, неподвластная мне. Так?

— Нет, не так, Радик. Я из того же мира. Только я по-настоящему люблю одного человека.

— Но ты сказала — ухожу от него!

— Да, ухожу. Так получается.

— Наташа, давай уедем вместе? Хочешь — в Америку, я куплю тебе дом в Калифорнии, на берегу океана, будешь хозяйкой. Что хочешь, то и будешь делать. А, Наташа?

— Я же сказала тебе, Радик, что люблю одного человека. Где он, там и мое счастье. Вот и все.

— Кто поймет этот мир, слушай! Хорошо. Ты уходишь и ждешь, что я решу.

— Я ничего не жду, — тихо сказала Наташа. — Я нечаянно подвела тебя и не могу больше работать с тобой. Сейчас ухожу, а завтра ты мне вернешь трудовую книжку — и все.

— Заткнись! — рявкнул Радик. — Почему все время сама думаешь? Я сказал — будешь ждать.

— Не буду, — упрямо сказала Наташа. — Я для себя уже все решила. Зачем нам усложнять ситуацию?

— Надо мне, вот и усложняю. А ты слушай, что говорю. — Радик приоткрыл дверь, громко крикнул. — Любовь Борисовна! Эй, Любовь Борисовна! Срочно иди сюда!

Любовь Борисовна неуверенно вошла в кабинет директора, остановилась у двери, настороженно глядя то на Радика, то на своего юного директора.

— Наташа пока уходит, — сказал Радик. — Другое дело есть. Ты будешь директором. Временно. Сейчас вернусь в кабинет, напишу приказ. Пока опять не прикажу — ты директор. Понятно?

— Конечно, Радик Иванович… — Любовь Борисовна прижала к увядшей груди сухие, нервные пальцы. — Какие… какие будут указания?

— Никаких. Работай, у тебя все нормально. Оклад с сегодняшнего дня — директорский. Премия тоже. Иди, работай. Развалишь дело, я тебе сиськи совсем отрежу.

Наташа присела на диван, закрыла лицо ладонями.

Все рухнуло в одночасье! Все, что было хорошего, радостного, светлого, — вмиг исчезло.

Осталось — плохое? Да она уже к этому привыкла. Осталось — нормальное. Если это — нормальное, какая же дрянь ее жизнь! А ведь все так хорошо складывалось! Даже вчера, когда Мария Федотовна недвусмысленно заявила, что она должна уехать из ее квартиры, была надежда, что Сергей согласится снимать квартиру, где они будут жить вдвоем, где будут наконец-то счастливы, не оглядываясь на родственников. Теперь это все нереально. Без работы, без такой, высокооплачиваемой работы, она не сможет оплачивать квартиру. И Сергей не может…

Все рухнуло!

И даже мысли о том, чтобы исправить положение, не было. Только отчаяние, да желание укрыться с головой одеялом и лежать так сутки, двое, пока не уляжется в душе буря. Укрыться от всех — от Сергея, от Радика, от Москвы… Где это можно? Только у Андрея, он ведь сам сказал, что всегда ждет ее.

Наташа взяла телефонную трубку, набрала служебный номер Андрея и вскоре услышала его грустный голос.

— Андрюша, привет, — сказала она. — Как ты живешь без меня? Вовремя посуду моешь или оставляешь на кухне в раковине?

— Я рад тебя слышать, Наташа, — голос заметно повеселел, — приезжай, посмотришь сама. Без тебя я и посудой не пользуюсь. Ем со сковородки.

— Бедный ты, бедный, Андрюша. А у меня тоже все плохо, просто ужасно…

— Собирай свой знаменитый чемодан и приезжай. Ключи у тебя есть. Это просто замечательно, что у тебя все плохо! — воскликнул Андрей.

— Да что ж тут замечательного?

— Да то, — передразнил он ее, — что я могу чем-то помочь тебе. А это теперь — мое главное дело в жизни.

— Врешь ты все, — уныло сказала Наташа.

— Нет, не вру. Истинная правда. Может быть, за тобой нужно приехать? Скажи, Наташа. Я брошу все и примчусь.

— Нет, не надо. Я сама… — Наташа грустно усмехнулась. — Таскаюсь со своим чемоданом, как переезжая сваха. Даже самой смешно стало. Я просто хочу пожить у тебя денька два-три, пока все не решится. Позволишь?

— Ты хозяйка, Наташа. Сколько хочешь, сколько тебе нужно, столько и живи. Знаешь, в последние дни, когда я видел, как ты медленно, но верно уходишь от меня, казалось это — ужасно, невыносимо. Но потом, когда ты все-таки ушла, жизнь стала еще более невыносимой. Поэтому приезжай. Все, что могу для тебя сделать, — сделаю.

— Спасибо, Андрюша.

— Ты приедешь?

— Да… — И Наташа положила трубку.

Печальным взглядом обвела она комнату, где вначале чувствовала себя так хорошо, а потом, будто непонятно откуда наползли тучи, и подул холодный ветер, посыпался снег, и все красивое, горячее, яркое, заледенело… Жить здесь стало невозможно.

Наташа села за письменный стол, взяла листок бумаги из стопки перед компьютером и стала писать.

«Сереженька, любимый мой!

После того, что случилось вчера, я не могу больше оставаться в этой квартире. Видно, сам Бог не хочет, чтобы мы были вместе. Мне больно оставлять тебя, я так долго ждала, так мечтала, когда мы снова будем вместе, что плачу сейчас, но ничего другого не могу придумать. Вчера я сказала тебе, что мы могли бы снять квартиру, но сегодня это уже невозможно, меня выгнали с работы за то, что кто-то сказал Нигилисту о случае с Радиком и кассете. А Нигилист стал издеваться над Радиком. Тот жутко разозлился и сказал, чтобы я уходила. Я и ушла. Теперь мы не можем снять даже маленькую квартирку, но ты ведь в маленькой и не захочешь жить… Я думала, что могу зарабатывать много денег, не для того, чтобы стать богатой, а чтобы тебе было удобно жить без родителей, да видно зря думала… Я не хочу быть для тебя обузой, мой родной, любимый, не хочу ссорить тебя с родителями. Поэтому и ухожу. Зачем ты сказал Нигилисту о кассете? Я же для тебя старалась… Прости, мой хороший, но я теперь совсем не знаю, сможем ли мы снова быть вместе. Хотя я очень-очень люблю тебя. Я ухожу к Андрею, поживу пока у него, может, что-то и придумаю. Хоть он и муж мой, между нами ничего нет и быть не может, потому что есть только один мужчина, о котором я мечтаю, — это ты.

Твоя Наташа».

37

Страх и отчаяние, парализовавшие душу Ирины в первые часы после похищения, сменились полной апатией. Но и она прошла. Теперь, когда закончился второй день ее заточения в грязной ванной, Ирина, закусив губу, напряженно думала о том, как отсюда выбраться. Это уже не казалось невозможным, не в крепость ведь ее посадили, не в каменный каземат. Обыкновенная квартира на втором этаже, можно и через окно уйти, если удастся выбраться из этой ужасной, вонючей ванной. Наручники приковали ее к старой водопроводной трубе, которая змеилась вдоль стены. Если натянуть стальную цепочку, труба начинает с тихим скрежетом отрываться от стены. Как следует дернуть — и сломается.

Вот пока и все. Дверь ванной комнаты в этой старой квартире такая массивная, будто здесь хозяева прятали все свои ценности, а новый стальной засов на ней вполне мог стоять на двери банка. Когда дверь заперта, когда за нею постоянно сидят двое бандитов, трубу не сломаешь. Брызнет горячая вода, бандиты с ухмылкой перекроют кран и оставят ее в болоте. Ирина с отвращением посмотрела на грязный пол, представила, что творится под ванной и выплывет оттуда… Мерзость!

И все-таки Ирина верила, что выбраться отсюда можно. Придумать что-то, обмануть бандитов… Если бы Наташка оказалась в такой ситуации, она бы живо что-нибудь придумала!

Наташка…

Вспоминая вчерашний день, Ирина сожалела о том, что рассказала бандиту о кассете, на которой записан перепуганный голос насильника. Ведь Наташка строго-настрого велела никому и никогда об этом не рассказывать. Конечно, бандит вряд ли знает Нигилиста и не сможет донести ему об этом, но все же неспокойно было на душе.

А еще и Арик…

И за него болела душа. Ирину похитили для того, чтобы он думал, будто Степан Петрович увез ее на Канары. А Степан Петрович, похоже, и не знает, что она здесь, в Москве. Иначе пришел бы, сказал, что ему нужно. Выходит, кто-то сделал так, что Арик сейчас думает, как отомстить Степану Петровичу. Для чего это сделано? Господи, Господи, как же предупредить его?

Нужно придумать, но пока не получается… Ирина потянулась к раковине, открыла холодную воду, умылась и снова села на шаткую раскладушку. За дверью послышался шум, потом раздался жесткий голос чернявого главаря:

— Все, время. Пошли, Буфет. Это самое трудное дело, если выгорит, считайте себя богатыми господами, ребятки. Ну а если нет, мы — трупы. Станок, через пару-тройку часов я звякну. Значит, все о’кей. Не будет звонка — вали отсюда побыстрей, заляжь где-нибудь и не высовывайся, может, и уцелеешь. Короче, я уже сто раз говорил об этом.

— Да понял я, Король, понял. А с нею что делать? Отпустить или здесь оставить?

— Ты уже считаешь нас трупами? — мрачно спросил Буфет.

— Рановато, — хмыкнул главарь. — Мы еще побегаем за зелененькими, а потом побегают вокруг нас.

— Да нет, я серьезно, — заупрямился Станок. — Об этом ты не говорил. Если вы не вернетесь, что с нею делать?

Ирина напряглась, вслушиваясь в разговор.

— Что хочешь, то и делай, — зло сказал Король. — Она привязанная, можешь поразглядывать, что она там под халатом прячет, попробовать. Только времени у тебя на это не будет. А вообще-то она тебя в лицо знает. Вот и думай, что делать.

— Понял, — сказал Станок. — Возвращайтесь быстрее. Много не стреляйте, патроны берегите.

Ирина не поняла, шутил он или всерьез говорил, но вдруг снова почувствовала страх. Что они задумали? Не иначе, кого-то хотят убить. А потом? Наверное, что-то изменится в их отношении к ней. Или отпустят, как обещали, или… Даже страшно было подумать об этом втором «или». А если у них не получится, самих убьют, Станок может делать с нею все что угодно…

Почувствовав озноб, Ирина закуталась в потрепанное зеленое одеяло и так сидела, не в силах оторвать взгляда от двери. Она слышала, как ушли здоровенный Буфет, и вправду похожий на давно вышедший из моды предмет мебели, и чернявый главарь. Значит, в квартире остался один Станок.

Один — это не двое… И все равно ничего умного в голову не приходило. Щелкнул засов на двери ванной. Ирина еще плотнее закуталась в одеяло. Что он хочет?

— Жрать будешь? — спросил Станок. — Могу дать бутерброд с колбасой и чай.

Ирина замотала головой.

— Не хочу.

— Смотри, похудеешь, — ухмыльнулся Станок, беззастенчиво разглядывая ее. — Или вам, бабам, это только на пользу идет? Вроде как диета?

— Просто не хочу есть. А куда они ушли?

— Деньги зарабатывать. Тебя это не касается.

— Когда меня отпустят домой?

— Как заработаем кучу зеленых, так и отпустим. А чё тебе, хреново здесь? Больно не делают, кормят, работать не заставляют — не жизнь, а малина.

— Отпусти меня, а? — жалобно попросила Ирина. — Ты же человек, у меня есть муж, дом, я не могу больше сидеть здесь и думать, что там творится, в моем доме.

— Больше ты ничего не хочешь? Отпусти! Совсем дура, что ли? Я не распоряжаюсь здесь, есть начальники. Отпущу тебя, мне башку снесут и все дела. А на хрена ж мне это нужно?

— А зачем тебе нужно быть бандитом? Что в этом хорошего? Похищаешь беззащитных женщин, грабишь, наверное, кого-то убиваешь — разве тебя этому учила мама?

— Ты что, воспитывать меня собралась? — хмыкнул Станок. Он не собирался уходить, видимо, скучно было сидеть в комнате одному. — Так это зря.

— Нет, просто хочу понять, как люди докатываются до такой гнусной жизни, как теряют человеческий облик, становятся зверями, даже хуже — монстрами. Наверное же, у тебя есть какая-то специальность, ты где-то работал, был нормальным человеком…

— Я и сейчас нормальный. А работать… да, работал. Я токарь-фрезеровщик шестого разряда, между прочим, классный специалист, — сказал Станок. Он хотел казаться небрежным, но Ирина по голосу поняла: нелегко ему вспоминать о прошлом.

— Ну и работал бы токарем, — сказала она. — Зачем же было зверем становиться?

— Много там заработаешь! Я в Самаре жил, на самолетостроительном работал. С такими бабками, как там платили, и в кабак не сгоняешь. А потом… Как-то по пьяни замочили мужика одного. А он, сучок, важным деловым оказался. Не столько ментовка, сколько его дружки взялись мочить наших. Пришлось мне сдернуть оттуда. Приехал вот в Москву.

— Ну и устроился бы работать на завод, и здесь их много, — сказала Ирина, надеясь если не разжалобить бандита, то хотя бы выяснить, что же они задумали.

— Без прописки? Не смеши меня. Да и светиться лишний раз не хочется. Есть у меня начальник, работу дает, бабки платит, угол, где жить, нашел — нормально.

— А дальше? Дальше что? Ведь это же тупик.

— Дальше? Красивая ты баба, как я посмотрю. Вот дальше я хочу тебя трахнуть.

— Тебе и за это башку снесут, — не очень уверенно напомнила Ирина, на всякий случай отодвигаясь в дальний конец ванной.

— Ну, поживем — увидим, — усмехнулся Станок. — А ты настоящая артистка?

— Настоящая, а что?

— Да так… Первый раз живую артистку вижу. А чтоб трахнуть, так, думаю, такой возможности уже не будет. Может, попробуем? Все равно делать нечего.

Ирина задумалась. А что, если это и есть возможность перехитрить бандита и выбраться отсюда?

— А ты снимешь наручники? — спросила она. — В них же неудобно. Пожалуйста, сними, и мы поговорим об этом.

— И не надейся, — Станок покачал головой. — Думаешь обдурить меня, лапуля, как говорит начальник? Не выйдет. Да ты не беспокойся, я сделаю так, что тебе удобно будет.

— Да пошел ты!.. — с отвращением сказала Ирина. — Дерьмо. Попробуй только дотронься до меня, тебе точно потом башку снесут, можешь не сомневаться.

— Ух ты! Ну ладно, пока я молчу. Посмотрим, что ты запоешь через пару-тройку часов, если начальник и Буфет не вернутся. Ты пока подумай об этом. — Бандит похотливо ухмыльнулся и вышел из ванной, заперев тяжелую дверь на засов.

Ирина машинально взглянула на часы: половина десятого вечера. Значит, к одиннадцати все станет ясно…

— Арик, Арик!.. — застонала она и повалилась на шаткую раскладушку.

— Ты довольна? Довольна?! — Сергей в ярости метался по комнате матери, размахивая зажатой в руке запиской Наташи. — Она ушла! Она оказалась более порядочной, чем ты, чем я, чем все мы! Не стала терпеть это неприкрытое хамство — и ушла! Радуйся, мама, ты достигла, чего хотела! Теперь мы все счастливы!

— Сережа, пожалуйста, не груби. Она именно этого и добивалась своим уходом. — Мария Федотовна сидела в кресле, опустив голову и лишь изредка поглядывая на сына.

— Это ложь, мама! Не надо обманывать ни себя, ни меня! Она ушла потому, что мы оказались скотами по отношению к ней, и в первую очередь — я. Да, мама, я — скотина! Ты хотела, чтобы я был таким? Я притащил ее сюда, убедил, что мои родители будут внимательны и заботливы к моей любимой девушке, они помогут ей привыкнуть к чужому дому. Я поклялся, что сделаю все для нее, никому не дам в обиду! Она поверила… Поверила мне, мама, а не добивалась чего-то. А я позволил оскорблять ее, не защитил, не удержал!

— Но Сережа, я ведь просто хотела, чтобы были соблюдены элементарные человеческие условности. Чтобы ты наконец развелся с законной женой, зарегистрировал бы новый брак. Почему это естественное желание родителей так возмущает тебя?

— Да потому, что дело вовсе не в этом. Ты просто ненавидишь Наташу и сделала все, чтобы она ушла от нас. От меня! Ну почему, мама? Ты же считаешь себя творческим человеком, интеллигенткой, ты же читала когда-то «Ромео и Джульетту», почему ты ненавидишь девушку, которую я люблю, без которой не могу жить?! Почему и мои родители, и всякие бизнесмены, торговцы, бандиты, Валеты, Ларисы, ну весь мир хочет, чтобы мы расстались?! Да что ж это, преступление, любить красивую девушку, быть любимым, быть счастливыми вдвоем? Почему, почему, мама?!!

— Тебе нужно успокоиться, отдохнуть, сынок, — вздохнула Мария Федотовна. — Ну что ты вбил себе в голову…

— Я не вбил! — закричал Сергей. — Я люблю ее, теперь мне жить не хочется! Подлецом быть не хочется! Знать, что Наташа ушла к другому, — не хочется! Ну зачем все эти муки, мама?

— Хочешь, я позвоню ей, извинюсь, — еще ниже опустив голову, тихо сказала Мария Федотовна. — Только, пожалуйста, не говори таких страшных слов, сынок.

— Она простит тебя, она очень добрая девушка… Но сюда уже не вернется. Как же ты могла так поступить вчера? Она тебе подарок купила, красивую, кстати, блузку, у нее отличный вкус, получила первую зарплату, прибежала радостная, с подарками, а ты чуть ли не ударила ее!

— Ну, видишь ли… — всхлипнула Мария Федотовна. — Я просто была не в настроении, хотела поставить ее на место. И ты же сам знаешь, какие это деньги. Сам слышал вчера, как разговаривают те, кто платит эти деньги.

— Они выгнали ее с работы. Вот тебе и свидетельство того, что она была честной девушкой и деньги зарабатывала честно.

— Но я же не знала… Сережа, сынок, я понимаю, что была не права. Сейчас даже не могу объяснить, почему так получилось. Наверное… наверное, нужно было сразу сказать все, что я думаю по этому поводу, разрядиться. А я промолчала, когда ты сказал, что хочешь пригласить к нам жить Наташу, посчитала, что после ухода Ларисы у тебя и так нервы на пределе. Я злилась, но молчала, и вот — сорвалась… Пожалуйста, прости меня. Давай подумаем, как сделать, чтобы Наташа вернулась. Позвонить ей?

— Телефон в записной книжке на моем столе, но… Не нужно, мама. Ты уже сделала все, что могла. Я попробую сам позвонить Наташе, правда, не уверен, что она захочет разговаривать со мной. Я бы сам не стал говорить с человеком, если бы он так подвел меня, как я Наташу…

Сергей вернулся в свою комнату, долго сидел за письменным столом, упершись взглядом в телефонный аппарат. Записка Наташи лежала на столе рядом с телефоном. Сумбурные мысли в голове, словно пчелы вокруг матки, роились вокруг одной, главной: вернуть Наташу. Вернуть, вернуть! Не обязательно сюда — вернуть себе любимую. Жить где угодно, где получится, но рядом с нею. Потому что вот комната, где он прожил много лет, его берлога, убежище, где удобно работать, удобно отдыхать, удобно развлекаться, но она же стала вдруг пустой и холодной! Теперь в этой комнате не хочется ни работать, ни отдыхать, ни развлекаться!

А как они счастливы были здесь несколько дней! Всего несколько дней, пока не ворвались в их жизнь посторонние, разрушительные силы… Сергей с тоской посмотрел на диван, журнальный столик, кресла — как же они потускнели теперь, когда Наташа ушла! Даже компьютер и тот, кажется, осиротел без черноглазой девчонки.

Сергей вздохнул и набрал номер.

— Я слушаю вас, — почти сразу ответил мужской голос.

— Добрый вечер, — после некоторого колебания сказал Сергей. Было намерение просто попросить Наташу к телефону, но это слишком напоминало вчерашний звонок незнакомого грубияна «дай Наташу!». — Пожалуйста, позовите к телефону Наташу.

— Вы Сергей, не так ли? — холодно поинтересовался мужчина и, не дождавшись ответа, сказал: — Сожалею, но она сейчас не может подойти к телефону.

— Не может или не хочет?

— По-моему, скорее второе. Что ей передать?

— Я действительно Сергей. Извините за назойливость, но крайне важно сказать Наташе несколько слов. Пожалуйста, передайте ей это, и пусть она возьмет трубку.

Несколько мгновений тишины показались Сергею долгими часами. Наконец он услышал усталый голос Наташи:

— Ну что ты хочешь, Сережа? Я же тебе все написала.

— Наташа! Наташа! — закричал Сергей. — Любимая моя… — Он стиснул зубы, сдерживая слезы. — Послушай, Наташа…

— Ну я и слушаю тебя.

— Мама поняла, что поступила бестактно вчера, просто грубо, она готова извиниться… Вернись, Наташа. Пожалуйста, прошу тебя, вернись. Все будет по-другому, обещаю тебе!

— Нет, Сережа, — кажется, она всхлипнула. — Я никогда не вернусь к вам. Я тебе все написала, неужели ты не понимаешь?

— Я все понимаю, я вел себя очень глупо. Но и мама тоже сегодня поняла, что была не права. Хочешь, она сама позвонит тебе, извинится?

— Нет, — вздохнула Наташа. — Об этом я и говорить не хочу. Не обижайся, Сережа, но там жить я не буду. Скажи мне, зачем ты рассказал Нигилисту про Радика и кассету? Я же просила тебя никогда и никому не говорить об этом.

— Я ничего не говорил ему. Клянусь тебе, Наташа! — воскликнул Сергей.

— Кто же, кроме тебя, мог об этом сказать? Ты не первый раз клянешься, но, видно, клятвы твои не много стоят.

— Наташа! Я не знаю даже телефон этого Нигилиста, последний раз я говорил с ним в прошлом году, в общежитии Литинститута, и ты при этом присутствовала. Честное слово, Наташа!

— Я не верю тебе, Сережа. Пока я не рассказывала тебе о том, как Радик пытался… никто ничего не знал. Ты хотел, чтобы я ушла из магазина? Вот я и ушла…

— Наташа, милая, не говорил я никому о кассете! Ну как мне доказать, что не обманываю тебя?

— Не надо, Сережа. Что случилось, то случилось. Я просто хотела сказать, чтобы ты был осторожен. Не выходи поздно вечером на улицу. Радик не только меня выгнал, он еще и на тебя очень разозлился. Он страшный, когда злится.

— Да плевал я на этого Радика! Наташа, послушай…

— Все, Сережа. Я очень устала и хочу отдохнуть. До свидания, мой хороший…

Сергей долго слушал короткие гудки в трубке. Потом осторожно положил ее на аппарат, мрачно усмехнулся и пробормотал:

— А в том, что в Сомали голодают люди, тоже я виноват?..

38

Аристарх мельком взглянул на часы: пять минут десятого. Сейчас этот страшный мужик бежит по дорожке парка навстречу ему. А рядом с ним бежит черный дог по кличке Абрек.

Оба они бегут навстречу своей смерти.

Сначала нужно убить собаку. Потом — человека.

Не только Ирина — родная мать вряд ли узнала бы сейчас Аристарха. По темной дорожке парка, пошатываясь, брел пьяный старик, держа в левой руке бутылку пива и прихлебывая на ходу из горлышка. Пьяница, бомж в заляпанном грязью плаще, седая борода, усы, седые, всклокоченные волосы, торчащие из-под рваной шляпы, красный нос. Потрепанная сумка через плечо…

Пришлось немало потрудиться над своей внешностью, достав с антресолей заветный чемоданчик с реквизитом, накопленным за долгие года. Пока он занимался этим перед зеркалом в ванной, Олег ждал его в комнате, и потом, увидев перед собой опустившегося старикашку, округлил глаза, не веря, что перед ним Аристарх.

— Высший класс! — восхищенно сказал он. — Самый высший. Ты настоящий профессионал, Арик.

Он был профессионалом театра. Но сейчас брел по пустынной дорожке парка, держа в левой руке бутылку с пивом, а правой стискивая в кармане плаща пистолет с глушителем. Тяжелая игрушка, на рукоятке — деревянные щечки, на левой — глубокая царапина. Аристарх час, наверное, стрелял из него в подземном тире на даче приятеля Олега. Хорошо бьет.

Аристарх снова посмотрел на часы. Через минуту-другую в поле зрения появится мужик, правая рука паскудного Степана Петровича. Все просчитано до секунд. Сначала — выстрел в пса, потом — в хозяина. И бегом к шоссе, там троллейбусная и автобусная остановки. Старик в замызганном плаще едет в сторону нового жилого массива, а потом симпатичный, но ничем не выделяющийся молодой человек в короткой куртке едет в обратном направлении к метро. Куртка — под плащом. Сам плащ, как и весь грим, будет лежать в сумке. И бутылка из-под пива, с отпечатками пальцев — тоже будет в сумке. Никаких следов не должно остаться.

Сердце бешено колотилось в груди.

А настроение менялось с каждым шагом, как будто не один, а два Аристарха в одном теле брели по узкой дорожке безлюдного парка в этот дождливый вечер.

Шаг — и в памяти взрывались кошмарные видения: Ирка на далеком острове с толстым, обрюзгшим, похотливым мужиком, который лапает ее, раздевает, сам раздевается, а ей, наверное, хочется плеваться от омерзения, да нельзя, и она глупо улыбается… Жалкая, беззащитная, глупая Ирка… Прав Олег, их нужно стрелять!

Еще один шаг. Но он должен выстрелить в человека. Лишить его жизни, а это — страшный грех. Пусть это бандит, плохой человек, ему лично он ничего плохого не сделал. Если оскорбил Олега, надругался над его женой — пусть бы сам Олег и разбирался с ним. Он-то, Аристарх, при чем здесь? Как же он согласился на такое — выстрелить в человека, с которым до этого ни разу не встречался?

Еще один шаг. Олег все продумал, все объяснил. Этот выстрел — не только в того, кто бежит по дорожке навстречу, но и в подлого Степана Петровича. Который после этого вряд ли вспомнит об Ирке, вряд ли станет ее преследовать, у него серьезные проблемы возникнут. Вот тогда и наступит его черед. Да, этого вечернего бегуна Аристарх не знает, но только так, выстрелив сейчас, сможет защитить себя и Ирку в будущем, в скором будущем, когда она вернется в Москву. Только так доберется до самого Степана Петровича.

Еще один шаг… Живой, здоровый мужчина бежит по дорожке, думает о том, как после пробежки вернется домой, может быть, уложит спать детей, поцелует жену, ляжет с ней в постель… Догадывается ли он, что никогда уже не сделает этого? Потому что навстречу идет Аристарх, сжимая в кармане рукоятку пистолета… Как страшно думать об этом! Это не театр, не театр!

Он неожиданно возник из-за поворота метрах в семи. Бежал неторопливо, тяжело дыша. В метре впереди ленивыми прыжками мчался огромный черный пес. Аристарх выдернул из кармана пистолет. Пес остановился, упершись передними лапами в землю. Почувствовал опасность. Вероятно, в следующее мгновение он бы прыгнул вперед, но Аристарх нажал на спусковой крючок. Раз, другой, третий. Три негромких шлепка, и пес ткнулся мордой в землю, задергался в предсмертных судорогах.

Аристарх поднял пистолет выше, сделал шаг вперед, оставив в стороне издыхающего пса.

— Стоять, — приказал он. — Одно движение — и тебе конец.

Это было нарушением всех инструкций. Стрелять нужно было сразу, пять, шесть выстрелов в грудь, и, если на мужике пуленепробиваемый жилет, контрольный выстрел — в голову. Аристарх должен был уже сделать это и бежать по парку к шоссе, к автобусной остановке.

Радик замер, чуть наклонившись вперед, как будто всеми силами стремился к врагу, уничтожить, смешать с землей за гибель любимого пса, но невидимые путы не пускали. Дико вращая зрачками, он уставился на черный пистолет в руке Аристарха. Радик слишком хорошо знал, что это такое, сам не раз бывал в роли своего теперешнего палача. Только в фильмах, самых глупых, супермены бросаются в сторону, или на противника, в немыслимых прыжках выбивают пистолет и одерживают очередную победу. На самом деле так не бывает. Малейшее неосторожное движение, даже мысль о нем — и палец, уже нажимающий на спусковой крючок, дернется, не оставляя ни единого шанса выжить.

— Что ты хочешь, старик? Деньги? Я дам тебе много денег, сколько хочешь, столько и дам. В два… в три раза больше, чем обещали тебе люди, которые послали. В десять раз больше! Клянусь, ты получишь их, даже спрашивать ни о чем не буду. Сейчас расписку дам, привяжи меня…

— Нет, — изменив голос, сказал Аристарх. — Я должен убить тебя. И за это не возьму ни копейки. Но я не могу это сделать. Поэтому слушай меня внимательно. Я выстрелю мимо, а ты упадешь на землю и будешь лежать до тех пор, пока я не уйду.

— Кто тебя послал? — хрипло спросил Радик, чувствуя неуверенность убийцы. — Скажи, я тебе дам…

— Еще одно слово, и я стреляю в тебя, — резко сказал Аристарх. — Повторяю, и это последнее мое условие. Я выстрелю в сторону. Ты мгновенно падаешь на землю. И не вздумай поднять голову. Не упадешь, второй выстрел будет в тебя. И третий, и четвертый. Десять минут лежи, не двигаясь, если хочешь жить. Я не шучу. Отлично понимаю, с кем имею дело. — Он качнул дулом пистолета и выстрелил в сторону.

Радик мешком плюхнулся на дорожку, уткнувшись носом в сырую прошлогоднюю листву. Аристарх, не спуская с него глаз, попятился в сторону шоссе. Вспомнил, что в левой руке — пивная бутылка, вылил остатки жидкости на землю, сунул бутылку в сумку. Теперь уже метров десять отделяло его от трупа собаки и чудом оставшегося в живых бандита. Аристарх повернулся и со всех ног ринулся к шоссе.

Радик поднял голову, заскрипел зубами. Ишак вонючий, даже выстрелить не смог! Зачем тогда взялся за это дело? Абрека убил… Теперь думает, уйдет? Не понимает — он труп! Десять минут? Через десять минут он будет валяться в кювете с простреленной башкой! Радик приподнялся на локтях, готовясь вскочить на ноги.

Валет беззвучно матерился, наблюдая за происходящим в бинокль ночного видения. В другой руке он сжимал пистолет с глушителем. Что за хренотень там творилась? Он ничего не понимал. Собака убита. Потом упал хозяин. Исполнитель, которого должен был подстраховать Валет, помчался в сторону. А «убитый» поднял вдруг голову, посмотрел ему вслед и, кажется, вознамерился догнать своего обидчика. Валет замер, прицеливаясь, готов был уже выстрелить, но здоровяк снова ткнулся носом в землю и больше не пытался поднять голову.

Что все это значит? Киллер лопухнулся, промазал с трех метров? Непохоже, собаку он уложил без проблем. Подстреленный в агонии поднял голову, прежде чем отбросить копыта? Да хрен его знает! Лежит, не шевелится.

Держа пистолет наготове, Валет осторожно приблизился к Радику. Тот не подавал признаков жизни. Валет включил миниатюрный фонарик, желтое пятно размером с кулак заплясало на голове лежащего. Вот это дела! На голове с левой стороны чернела вмятина, темное пятно крови расплывалось на земле…

Валет подошел ближе, толкнул ногой тело. С такими ранами голову не поднимают! Это же — мгновенная смерть! Но почему? Он ведь был жив после того, как киллер ушел! Кто?!

Ужас обуял душу Валета. Почудилось, и его голова сейчас на прицеле, в любое мгновение невидимый палец нажмет на спусковой крючок, и он, Валет, ляжет рядом… Он попятился, судорожно озираясь, потом со всех ног ринулся к пустынной аллее, где в машине ждал его Керосин, ставший на время Буфетом.

Керосин стоял возле машины, облокотившись на крышу. Услышав треск сучьев под ногами Валета, он с ловкостью, непостижимой для его габаритов, прыгнул за руль, предусмотрительно распахнул другую дверцу.

— Гони! — крикнул Валет, влетая в машину. — Гони, кому говорят… твою мать!

Машина стремительно рванулась с места.

— Облом? — с тревогой спросил Керосин.

— Нормально, — задыхаясь, кивнул Валет. — Дело сделано. Теперь главное — рвать когти! Ты можешь быстрее ехать? Задержался я там, вот-вот телохранитель побежит за хозяином, а потом всех боевиков на ноги поднимет. У них же радиотелефоны.

— Мы уже далеко уехали. Сейчас вырвемся из парка, а там пару поворотов и мы на шоссе. Пусть поднимает боевиков, не будут же они все машины проверять. А пока менты прикатят, мы уже далеко отсюда будем. Ну, молодец, Валет. Класс! — Он достал из бардачка бутылку кристалловской «Московской», протянул Валету. — На-ка, хлебни, успокойся и ни о чем не думай.

— Меньше болтай, дави на газ! — злобно прошипел Валет, дрожащими пальцами скручивая пробку.

— Я же сказал, ни о чем не думай. Теперь моя работа.

Валет жадно хлебал из горлышка водку и даже не чувствовал ее вкуса. Животный, обжигающий душу страх как будто выключил все другие чувства. Водка струилась по подбородку, капала на куртку и джинсы — он не замечал этого.

И лишь когда они подъехали к центру, Валет немного успокоился и понял, что его так напугало. Он же отлично видел в бинокль, как киллер выстрелил в грудь мужику. Не выше! А потом сдернул оттуда. Или плохо стрелял, или вообще не хотел убивать, они еще о чем-то говорили перед этим, но мужик после выстрела был жив. Кто-то третий уложил его!

Сколько же их было в этом парке? Ну, Петр Яковлевич, организовал облаву, это пострашнее бронетранспортеров на улице! И ведь не иначе крутого чувака убрали. И он, Валет, знает заказчика. Теперь его могут убрать. Запросто. Или, еще хуже, выдать боевикам убитого. При таком солидном размахе он же просто пешка, которая слишком много знает.

Значит, Петр Яковлевич, Валет должен подстраховать себя. Обязан это сделать, если он не лопух. Договаривались доверять друг другу, но в таких делах доверия нет. Речь идет о жизни. Он сделает это. И, если почувствует, что Петр Яковлевич решил избавиться от свидетеля, скажет, что так поступать опасно. И это действительно будет опасно для Петра Яковлевича.

Нигилист беспокойно бродил по комнате, время от времени прикладываясь к высокому фужеру с ледяной водкой. Сегодня в ней не было апельсинового сока. На журнальном столике рядом с телефоном стояла пепельница, полная окурков. Там же лежала черная пластиковая коробочка размером с конфетную.

Услышав телефонный звонок, Нигилист торопливо сел в кресло, закурил новую сигарету и, глубоко вздохнув, снял трубку. Номер не определился, значит, звонили из автомата. Они.

— Я слушаю вас, — недовольным голосом сказал он.

— Петр Яковлевич, вы дома? — раздался в трубке отчетливый хриплый голос с едва заметным акцентом.

— Нет, я в бане. С кем имею честь разговаривать?

— Это неважно. Петр Яковлевич, мы вас уважаем, но обстоятельства вынуждают нас отнять у вас пару минут. Пожалуйста, не бросайте трубку, дело очень серьезное.

— Пару минут, не более, — категорично сказал Нигилист. — У меня тоже серьезные дела, я бы хотел управиться с ними сегодня.

— Спасибо, Петр Яковлевич. Скажите, а ваш телохранитель, Олег Ратковский, сейчас дома?

— Да.

— Пожалуйста, дайте ему трубку.

Нигилист беззвучно усмехнулся и громко крикнул в пустоту комнаты, одновременно нажимая кнопку на черной коробке:

— Олег! Возьми трубку! — и нажал еще одну кнопку на коробке.

— Да, — раздался в трубке голос Ратковского.

— Мы говорим с господином Олегом Ратковским?

— Да. Что вам нужно?

— Ничего, спасибо, господин Ратковский. Але, Петр Яковлевич, вы слушаете?

— Может, вы объясните наконец, что все это значит? — раздраженно сказал Нигилист, нажимая еще одну кнопку на черной коробке.

— Конечно, Петр Яковлевич. Случилась трагедия. Только что был убит ваш коллега и наш друг Радик Назимов. Мы бы хотели знать, кто это сделал.

— Сволочи! — не сдержался Нигилист. — Зачем, кому он мешал? А вы подумали, что это сделал я или мой телохранитель? Понимаю, все знали, что мы с Назимовым были, мягко выражаясь, не друзьями. Я сейчас же подключу свою службу безопасности. Этих подлецов нужно немедленно найти.

— Найдем. Но ведь вы действительно были противником Радика, Петр Яковлевич. А в последние дни отношения между вами усложнились.

— Вы не владеете информацией, дорогой, — жестко сказал Нигилист. — Да, у нас были сложности. О причинах вы можете и без меня узнать. Но именно в последние дни отношение мое к Назимову изменилось. И это вы можете узнать, если спросите тех, кто близко знал его.

— Мы знаем, что он был зол на вас.

— Да, и если бы убили меня, виновник был бы ясен. А вот я не только не злился на него, напротив, сочувствовал.

— Пожалуйста, объясните подробнее. Это последняя просьба.

— Я случайно узнал, что между Назимовым и моей бывшей женой ничего не было. Ни-че-го. Даже больше, она его заставила на коленях уползать из квартиры. Между тем сам Назимов всех уверял, что он все сделал, как и подобает мужчине. И я так думал, бывшая жена ничего не сказала мне, из-за этого мы развелись. Но теперь, когда я дал понять ему, что все знаю и больше не таю на него обиды, он сам обиделся на меня. Испугался, что всем расскажу о его позоре. Это вы можете проверить своими силами.

— Проверим. Спасибо, Петр Яковлевич, извините за беспокойство.

Нигилист набрал домашний номер начальника службы безопасности, коротко сказал, не здороваясь:

— Игорь Васильевич, у нас ЧП. Только что мне позвонили и сообщили о том, что убит господин Назимов.

— Черт возьми!..

— Сейчас не время для эмоций. Срочно выезжайте в офис, усильте охрану. Одного человека — в мой подъезд. Немедленно свяжитесь со Степаном Петровичем в Кемерове, сообщите о случившемся. Мое мнение — ему следует немедленно вылетать в Москву. Самым первым самолетом. Назимов хоть и был нашим сотрудником, но имеет связи с другой мощной группировкой своих земляков. Не исключено, что они захотят свалить это убийство на нас. Позвоните Уральцеву. Будет расследование, возможно — проверка всей финансовой деятельности. Пусть подготовится.

— Понял, Петр Яковлевич. Я знаю ребят Назимова, сейчас позвоню им, выясню настроение. Ну и… все остальное, конечно. Надо же такому случиться, мать их за ногу! Только-только собрался лечь спать!..

— Если потребуется наша помощь, выделите людей. И обо всем немедленно докладывать мне.

Нигилист положил трубку и замер, еще раз просчитывая в уме сложную, рискованную комбинацию. Пока все получалось именно так, как он задумал. И реакция на событие была именно такой, какую он предвидел. И горилла, которая в прошлом году нагло требовала отдать ей Наташу, уничтожена! Так и должно быть, никто не может безнаказанно оскорбить Петра Яковлевича Нигилиста, никто! Сигарета обожгла толстые, поросшие рыжими волосами пальцы. Нигилист вздрогнул, яростно раздавил окурок в пепельнице, допил свой фужер и вскочил на ноги. Все, все будет, как он задумал, все! Петр Яковлевич истерически захохотал, кривляясь и подпрыгивая в жутком танце сумасшествия, а потом вдруг почувствовал острейшее возбуждение и упал на диван. Эротические конвульсии сотрясали короткое туловище, дрожащие пальцы тискали мягкий велюр в яростном желании достигнуть удовлетворения.

Когда Олег Ратковский неслышно вошел в комнату, Нигилист принимал душ.

— Петр Яковлевич, все нормально? — подойдя к двери ванной, негромко спросил Ратковский.

— Лучше не бывает, — ответил Нигилист. — Извини, я тут смываю прошлую грязь, подожди, пожалуйста.

Через минуту, облачившись в длинный махровый халат, он вошел в комнату, на ходу вытирая голову полотенцем.

— Спасибо, Олег. Ты честно заработал свой гонорар. Я уже знаю, что все получилось, как мы задумали.

— Они звонили?

— Похоже, сразу после того, как нашли его. Удивились, что я дома захотели поговорить с моим телохранителем…

— Ну и?..

— Поговорили. — Нигилист показал на черную коробочку рядом с телефоном. — Услышали твой сердитый вопрос: что хотите, и снова переключились на меня. Расскажи, как было дело. Что наш артист? Он выполнил свой долг?

— Нет, пришлось мне подстраховывать его. Артист что-то сказал ему, уложил на землю и убежал. Вряд ли ему удалось бы уйти, если б не я.

— А Валет?

— Ситуация была сложной, я думаю, он просто не знал, что делать. А когда решился, все уже было сделано. Нельзя было надеяться на Валета, если б он чуть промедлил, дал возможность Радику вскочить на ноги и броситься за артистом, что вполне могло случиться, потом было бы очень сложно. Еле удержался, чтобы не засадить пулю и ему в лоб, — усмехнулся Ратковский.

— Рано еще, ты же сам понимаешь. Придет время, подумаем, казнить или миловать.

— Вы не боитесь, что он предаст нас?

— Нет, не боюсь. Он не дурак и прекрасно понимает, что после этого жить ему останется в лучшем случае — сутки. Его единственная надежда — я, а единственный способ выжить — держать язык за зубами.

— А как быть с артистом?

— Налей себе водки, выпей, — сказал Нигилист, присаживаясь на диван, где пятнадцать минут назад он, закрыв глаза и представляя Наташу, утолял свою страсть. — Я догадывался, что артиста в последний момент подведут нервы, они все такие, на сцене — гром и молния, а в реальной сложной ситуации — хлипкий дождичек. Значит, расклад полностью в нашу пользу?

— Полностью, — сказал Ратковский. Он тяжело опустился в кресло, наполнил фужер до краев, залпом выпил, поморщился, закурил сигарету. — Погода дрянная, но следы все же останутся и с одной стороны дорожки, и с другой. А пуля прилетела с третьей. А собака убита не из того оружия, что хозяин. Не завидую я следователям.

— Ты с артистом виделся?

— Да. Он уже снова стал симпатичным молодым человеком и стоял на остановке, ждал автобуса, чтобы ехать к метро. Я представился, как человек Олега, пригласил его в машину, подвез. Он был подавлен, говорил, что подвел Олега, не смог выстрелить. Я успокоил его, взял пистолет, пытался дать деньги, но он наотрез отказался. Считает, что если бы выстрелил, то сделал бы это не за деньги, а, так сказать, за идею. Ну а если не смог, так и говорить не о чем.

— Ничего… — усмехнулся Нигилист. — Найдем тему для разговора, от которой он вряд ли откажется.

39

Наташа и Андрей обедали на кухне. Наташа успела сварить борщ, пожарить антрекоты и картошку, сделать салат из яиц с печенью трески. Андрей, увидев накрытый стол, помрачнел. Если б даже она совсем не умела готовить, он бы отдал все за одну лишь возможность видеть ее здесь каждый день. Но она была еще и прекрасной хозяйкой…

— У меня точно такое же чувство, как в прошлом году, — сказал Андрей. — Когда я случайно заработал два миллиона и боялся, что вот-вот придут какие-то бандиты и отнимут их у меня. Но пришла ты в качестве представительницы древнейшей профессии из фирмы с поэтическим названием «Ландыш». И перевернула всю мою жизнь.

— Это был мой первый выход на работу, испытательный, и он оказался последним, — сказала Наташа. — Благодаря тебе, Андрей. Мне теперь даже представить себе страшно, что могло случиться, если б я попала к кому-нибудь другому.

— То же самое, — заверил ее Андрей. — Другой бы забыл обо всем на свете, тут же предложил тебе руку, сердце и все свое состояние. Перед тобой никто не может устоять. Но сейчас у меня такое чувство, какое было до твоего прихода. Что вот-вот ворвутся бандиты, или не бандиты, и не ворвутся, а чинно-благородно позвонят в дверь, но ограбят меня — точно.

— Потому что в прошлом году они все-таки пришли?

— И не смогли отнять деньги благодаря тебе, Наташа. А теперь моя самая большая драгоценность — это ты… — Андрей грустно улыбнулся и опустил голову.

Сегодня у него был творческий день, подразумевающий, что редактор сидит дома и правит рукопись очередного коммерческого романа, или работает в библиотеке, проверяя цитаты, сноски и даты. Ничем подобным Андрей не собирался заниматься, он просто сидел на кухне, смотрел на Наташу и никак не мог примириться с мыслью, что скоро опять потеряет ее.

— А я все думаю, если не Сергей, то кто же мог сказать Радику о кассете? Ирка вообще к телефону весь вечер не подходит… — задумчиво сказала Наташа.

— Они лежали в постели, когда ты звонила, репетировали… Везет же некоторым, живут, как люди, — невесело пошутил Андрей.

— Не надо, Андрюша, — тихо сказала Наташа. — Я и так неловко себя чувствую, прямо хоть поднимайся да уходи…

— Извини, я не хотел огорчать тебя. Что поделаешь, если нет сил забыть тебя, привыкнуть жить без тебя… Хорошо, не буду. Знаешь, Наташа, иногда я вспоминаю прожитые годы и вижу, что многое мне так и не довелось испытать. Например, групповой секс, чтобы много было красивых, юных, голых девушек, и я был молодой и беззаботный, и чтобы мог делать с любой из них все, что хочется, или сразу с двумя, тремя… Это называется оргией.

— Какие твои годы, Андрюша, — удивляясь столь необычным рассуждениям, сказала Наташа. — Еще все можно исправить. Вот я уйду, и устроишь здесь оргию.

— Да я вообще-то не о том. Просто, когда я был молодым и совсем не беззаботным, все было как-то натужно, сложно: любовь, ревность, муки всякие, глупые размолвки, обиды. А потом наоборот, все слишком просто: приходила женщина, изображала страсть и уходила. Одна, другая, третья… сотая — чем больше, тем скучнее было в постели. И вот появилась ты. Это и была моя оргия, о которой можно вспоминать до конца жизни.

— Андрюша! Что ты говоришь?

— Пожалуйста, не обижайся, я не в прямом смысле. Просто хотел образно выразиться, объяснить: ты — это самое яркое и самое сладостное событие в моей жизни. Но все так быстро кончилось, что я не успел насладиться, даже не успел понять, что это было. Лишь позже, когда ты ушла, понял: вот это и есть самое-самое, но уже кончилось. Грустно, правда?

И словно подтверждая его слова, мелодический звонок на двери сыграл печальную мелодию.

— Уже пришли, — покачал головой Андрей. — Надо же, как скоро!

— Ты думаешь, за мной? — спросила Наташа. — Если это Сергей, не впускай его, скажи, что меня нет дома.

Андрей кивнул и пошел к двери. Даже после налета грабителей в прошлом году он открывал дверь, не спрашивая, кто пришел. Но сейчас спросил. Потому что на кухне сидела Наташа и смотрела на него встревоженным взглядом.

— Это я, Павел Иванович, — раздался голос персонального водителя директора Наташи. Теперь уже, как знал Андрей, бывшего водителя бывшего директора.

— Добрый день, Павел Иванович, — осторожно сказал Андрей. — Что вас привело в эти края?

— Вы меня извините, конечно, Андрей, мне нужна Наташа. Я уже ездил на новую квартиру, но там сказали, что она теперь опять живет у вас.

— А зачем вам Наташа?

— Да не мне, начальство ее хочет видеть. Срочно. Так она есть или нету? А то придется искать по всему городу. Приказали во что бы то ни стало привезти ее, у них там экстренное совещание скоро начнется.

Наташа вышла в прихожую, утвердительно кивнула Андрею. Тот открыл дверь, посторонился, пропуская в квартиру Павла Ивановича, который, впрочем, не собирался входить.

— Наташа! Ну слава Богу, нашел тебя. Поехали в офис, Степан Петрович прилетел из командировки, срочное совещание собирает, хочет, чтобы и ты была.

— Зачем? — Наташа пожала плечами. — Радик отстранил меня от должности до своего особого распоряжения. Но теперь, если он и распорядится, я все равно не вернусь. Так что передайте, Павел Иванович, своему начальству, пусть совещается без меня.

— Погоди, Наташа, — нахмурился Андрей. — Уж не хотят ли они обвинить тебя в какой-нибудь растрате или еще в чем?

— Да нет, — замахал руками Павел Иванович. — А вы не знаете, что случилось? Самый настоящий ужас! Даже по телевизору говорят об этом. Вчера вечером убили Радика Ивановича.

— Не может быть! — вырвалось у Наташи.

— Убили, — горестно вздохнул Павел Иванович. — Застрелили в парке, он там бегал. И его, и собаку тоже. Черт-те что в Москве стало твориться, прямо жуть. Теперь Степан Петрович собирает срочное совещание.

— Да-а, — протянул Андрей. — «Земля была обильна, порядка ж нет, как нет…» Или, на современный манер: богатые тоже плачут не только в Мексике, но и у нас.

— Господи… бедный Радик… — прошептала Наташа, чувствуя искреннюю жалость к этому странному человеку. Теперь казалось, что в глубине души он был все-таки хорошим человеком, добрым, смешным, неуклюжим, но жизнь заставила его стать плохим — жестоким, страшным. И с Наташей во время их совместной работы он был настоящим Радиком, даже во время последнего разговора она не боялась его и потом втайне надеялась, что он позлится, позлится и снова пригласит ее работать директором в магазине на Сретенке, а она поупрямится для виду и согласится… Теперь его лишили жизни, лишили того, что делало его жестоким и страшным. Теперь он стал наконец самим собой… Но как печально думать об этом…

— Поехали, Наташа, — умоляюще посмотрел на нее Павел Иванович. — Мне сказано — без тебя не приезжать.

— Меня что, допрашивать будут? — спросила Наташа, возвращаясь к действительности.

— Может, они думают, что это ты его убила? — не на шутку встревожился Андрей. — Тогда поедем вместе, я подтвержу, что ты вчера весь вечер была здесь и никуда не выходила. Кстати, и Сергей твой звонил где-то около десяти, разговаривал с тобой.

— Я не знаю, — развел руками Павел Иванович. — Но, кажись, нет. Степан Петрович сказал: разыщи и привези мне Наташу, а потом поправился — Наталью Николаевну, сказал. Если б допрашивать или чего-то не так, он бы не стал поправляться, я так думаю.

— Хорошо, — сказала Наташа. — Я поеду и сама скажу им, чтобы оставили меня в покое.

— Я с тобой, — решительно заявил Андрей.

Это был не тот кабинет, в котором она разговаривала с Радиком о тонкостях современной российской экономики. Более просторный, с богатой мебелью, с белыми пузырчатыми шторами на окнах. За длинным полированным столом вполне могли разместиться человек двадцать, но сидели только двое: Нигилист и сухой старичок с темным морщинистым лицом, которого Наташа прежде не видела. За другим столом, приставленным к торцу первого, сидел Степан Петрович Шеваров. У него было усталое лицом с темными мешками под глазами. И не только у него. Заметно было, что все трое не спали эту ночь.

— Здравствуйте, — несмело сказала Наташа, останавливаясь у дальнего от Шеварова конца длинного стола.

Мгновение назад, идя по коридору, она была настроена решительно, готовилась дать отпор, если ее станут в чем-то обвинять или подозревать, но сейчас, войдя в кабинет, оробела.

— А вот и наша Наташа, — улыбнулся Шеваров. — Гений, так сказать, торгового дела. Садись, дорогая, поговорим. Да ты садись, не стесняйся, тут все свои. Нигилиста и меня ты знаешь, а это наш финансовый директор Аркадий Семенович Уральцев.

Старичок с морщинистым лицом приподнялся, чинно склонил голову, будто Наташа могла сомневаться, что речь идет о нем.

Наташа заколебалась, не зная, куда сесть. Рядом с Нигилистом не хотелось, а если напротив, он станет пялиться, уже несколько раз взглянул на нее своими водянистыми, близко посаженными глазами. Присела напротив, повернулась к Шеварову.

— Ты знаешь, какое горе у нас случилось, — бодрым голосом сказал Степан Петрович. — Мы потеряли твоего начальника, Радика Ивановича Назимова.

— Мне очень жаль, — тихо сказала Наташа, с напряжением ожидая, что будет дальше. Зачем они ее вообще пригласили?

— Всем нам жаль. Замечательный был работник, руководитель, такие кадры подобрал… Одна ты чего стоишь. Я тут посмотрел последнюю сводку по твоему магазину — чудеса, да и только. Жаль, жаль… Но что поделаешь, он ушел, а нам жить, решать свои проблемы.

«Чудеса, да и только» могло означать что угодно. И успех, и намек на попытку провернуть какую-то аферу. На всякий случай Наташа сказала:

— Вы, наверное, знаете, что Радик отстранил меня от работы. Я вообще хотела сегодня или завтра прийти и забрать свою трудовую книжку.

— Это нам известно, — кивнул Шеваров. — Знаем о ваших сложных отношениях, о причинах, так сказать, размолвки.

— Причина как раз и не в наших отношениях, а в других людях. Наши, чисто рабочие отношения были очень хорошими, — решительно сказала Наташа, понемногу осваиваясь в компании руководителей большого бизнеса. — Я не обиделась на Радика за то, что отстранил меня от работы.

Нигилист внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Аркадий Семенович тоже молчал.

— И об этом знаем, — вздохнул Шеваров. — Да что мы все вокруг да около. Ты, наверное, сидишь и думаешь, чего они от меня хотят, ведь так, а? Признавайся.

— Так…

— Мы все, руководство концерна «Сингапур», довольны твоей работой. Так сказать, молодец. И нам кажется, что ты снова должна работать у нас. Толковых и честных людей в торговле найти не так-то просто. Если толковый, значит, проходимец, а если честный, значит, бестолковый. Поэтому разбрасываться такими кадрами не следует.

— Вы хотите сказать… — подняла глаза Наташа.

— То, что я хочу сказать, еще никто, кроме меня, не знает. Я прошу тебя вернуться к нам… на место Радика Ивановича. Уверен, смогла один магазин поднять, сможешь руководить и сразу всеми.

— Я против, — резко сказал Нигилист. — Мы вели разговор о том, чтобы Наташа вернулась в магазин на прежнюю должность. Там она действительно проявила себя с лучшей стороны. Но работать на месте господина Назимова она вряд ли сможет.

— Видите ли, Степан Петрович, — прошамкал Аркадий Семенович, — мне тоже кажется, что рановато. Через годик-другой можно будет попробовать доверить ей руководство фирмой «Сингапур +». А пока, я думаю, следует просить Наталью Николаевну вернуться в магазин на Сретенке.

— Кроме того, — сказал Нигилист, — в силу определенных личных обстоятельств я не вижу возможности работать непосредственной с Наташей. Вы понимаете, о чем я.

— Спасибо, господа-товарищи, — стукнул ладонью по столу Шеваров. — Но решения здесь принимаю я. Демократический централизм у нас отменили вместе с партией. Так что, Наташа? Не обращай внимания, сработаешься с нашими ворчунами.

— Нет, — решительно сказала Наташа. — Спасибо вам, конечно, да только мне совсем не хочется здесь работать.

— Это еще что такое? — насупился Шеваров. — Тебе каждый день такие предложения делают?

— Нет, не делают. Просто не хочу, и все. Вы же понимаете, что если человек не хочет, пользы от него, как от козла молока. Ну и зачем вам такое?

— Степан Петрович, — прошамкал Уральцев. — Мы можем найти компромисс, чтобы все стороны остались довольны. Я предлагаю такое решение: просим Наталью Николаевну вернуться в магазин, а вопрос о ее назначении на должность руководителя фирмы «Сингапур +» откладываем на год. Можно даже записать, что через год она будет руководителем «Сингапура +», если магазин будет работать так же успешно, как и сейчас.

— Не возражаю, — бросил Нигилист.

— Кто знает, что будет с нами через год? — недовольно сказал Шеваров. — Ну хорошо, вы меня убедили. Ты согласна, Наташа?

— Не знаю… — честно призналась она. — Там ведь сейчас Любовь Борисовна, Радик сказал, она директор до его особого распоряжения…

Наташа задумалась. Конечно, хотелось вернуться в магазин, нравилась ей эта работа. И деньги хорошие, так необходимые сейчас — можно будет снять квартиру и жить вместе с Сергеем. Но… кто же станет ее начальником? Если Нигилист, то это получится не работа, а каторга. Хотя… он же сам сказал, что не желает работать непосредственно с нею. И должность Радика все еще свободна. Выходит, кого-то нового назначат, может, и не совсем плохого человека. Думай, Наташа, думай!

— Насколько я понимаю, она временно исполняет твои обязанности, — сердито сказал Шеваров. — Будь добра, Наташа, возвращайся в магазин, я сейчас же позвоню туда и проинформирую Любовь Борисовну. Финансовые условия — те же. Ну что, договорились?

— Хорошо, — согласилась Наташа. — Но и другие условия пусть будут те же. — Она вдруг подумала, что теперь, без поддержки, какую оказывал ей Радик, работать с Любовью Борисовной, вкусившей прелести директорства, будет очень тяжело.

— Какие остальные?

— Я сама подбираю всех, — Наташа сделала ударение на слове «всех», — своих сотрудников и могу уволить любого, кто не устраивает меня. Это было одним из главных моих условий, когда я согласилась на предложение Радика Ивановича.

— Хозяйка! — уважительно и одновременно предостерегающе поднял кверху палец Шеваров. — Согласен.

Наташа вышла из кабинета начальника в сопровождении Уральцева, который вызвался проводить ее до машины.

— Нравится, Степан Петрович? — мрачно поинтересовался Нигилист.

Шеваров наконец оторвал взгляд от двери, за которой скрылась длинноногая, черноглазая красавица, восхищенно покачал головой:

— Ну девка! Ты посмотри, какая стала, а! Вроде простушка, голыми руками можно взять, а приглядишься — с характером и умница. Как же ты упустил такую, Петя? Ревнуешь теперь?

— Нет, не ревную. Удивлен вашей щедростью. Предлагать должность руководителя солидной, я надеюсь, фирмы девчонке, не обладающей ни соответствующими знаниями, ни опытом, это более чем странно, Степан Петрович. Я просто не узнаю вас.

— Ревнуешь, ревнуешь, — усмехнулся Шеваров. — Я и сам бы вспоминал, ревновал. Да-а…

— Я не удивлюсь, если вы предложите ей должность коммерческого директора всего концерна.

— А ты знаешь, Петя, она потянет и твою должность. — Шеваров посмотрел на Нигилиста: удивится? Возмутится? Испугается? Лицо действующего коммерческого директора не выражало никаких эмоций. — Нет знаний, опыта? У всех нас, Петя, нет знаний и опыта. Вернее, они есть, но другие, которые сегодня в этой стране и на хрен не нужны. Не действуют. А у нее — правильное понимание ситуации, так сказать, чутье. И — честность, энергичность, характер. Красота! Ее послать на переговоры в тот же Франкфурт, куда ты собираешься на следующей неделе, так немцы согласятся на любые наши условия, как только увидят ее. Ну-ну, не волнуйся, я тебя, Петя, ни на кого не променяю.

— Спасибо.

— Я тебе уже говорил, бывал в ее магазине. Но это еще не все. У меня там человечек свой, так он мне интересные вещи рассказывал. Ее заместитель, эта самая Любовь Борисовна, и со знаниями, и с опытом огромным, решила работать, как при советской власти. Дефицит — на сторону, цены задирать, как шлюха юбку, на стороне же брать китайское барахло и выдавать за фирменное. Так Наташа мигом разобралась в этом. И знаешь, что сделала? Поставила ее на место. Сказала: еще раз, и я тебя выгоню. Безо всяких. Поэтому у нее и порядок, и прибыль. Вот тебе и девчонка.

— Характер у нее всегда был.

— А я-то поначалу просто не разглядел ее, когда приходил к тебе. Ну, красивая, да какая-то забитая, скучная. А теперь — ты смотри, как развернулась, выросла!

— Хотите заменить ею артистку?

— Да перестань, Петя. Ну о чем ты?

— Смотрите, Степан Петрович, характер у нее действительно есть. Теперь и вы знаете, как она в прошлом году поставила на место господина Назимова. А мы понять не могли, в чем тут дело. Оказывается, он просто боялся ее и, как ни странно, уважал. Вы представляете себе такое: бандит Назимов уважает девчонку, у которой никаких связей?

— Так он же дурак был, прости меня, Господи.

40

Черные, голые ветви деревьев будто змеи извивались перед глазами и злобно шипели. Они надвигались на него с обеих сторон и сзади. А впереди шагнул навстречу из темноты здоровенный мужик с выпученными глазами. Выражение лица его скрадывала темнота, но глаза, казалось, прожигали насквозь. Рядом с ним замер, готовясь к прыжку, громадный черный пес.

Чтобы спастись, нужно было выдернуть из кармана плаща тяжелый пистолет с царапиной на деревянной щечке рукоятки, но он словно приклеился к плотной ткани кармана. Рывок, еще рывок — не только пистолет, но и сама ладонь застряла в кармане. Ужас парализовал мышцы, затянул холодную удавку на шее. Это все…

Черный пес вытянулся в страшном прыжке и… со свистом пролетел сквозь тело, исчез сзади среди шипящих ветвей. А потом и мужик, грохоча кроссовками, промчался сквозь него.

Аристарх открыл глаза. Несколько минут он лежал, не двигаясь, пока окончательно не понял, что лежит на диване в своей комнате. Кто-то настойчиво звонил в дверь. Аристарх вскочил на ноги, на цыпочках подошел к двери, спросил хриплым голосом:

— Кто там?

— Да это я, Арик, Валентина Васильевна. Звоню, звоню, а ты не открываешь. Наверное, спал?

Аристарх перевел дух. Это соседка. Это всего лишь соседка! Он открыл дверь, поспешно протирая глаза, сказал, стараясь не дышать на пожилую женщину:

— Приболел я, Валентина Васильевна, лежал на диване, да и задремал. Что-нибудь надо?

— Черт меня дернул вот сейчас позвонить к тебе, разбудила. Ты уж не обижайся, Арик.

— Ничего, ничего, давно пора вставать, дел много, а я тут валяюсь на диване, — пробормотал Аристарх.

— Я вот зачем побеспокоила тебя, Арик. Ты не займешь рубликов пятьсот до пенсии? Она будет в начале месяца. Что-то совсем невозможно стало жить.

— Конечно, займу. — Аристарх сходил в комнату, вынес пятьсот рублей.

— Вот ведь как получилось, — торопливо заговорила Валентина Васильевна, пряча деньги в карман халата. — Раньше на пятьсот рублей можно было три месяца прожить, а сейчас и на день не хватает. Натворили дел, перестройщики проклятые.

— Всем сейчас трудно, — согласился Аристарх.

— А где Ирина? Что-то давно ее не видела? — полюбопытствовала Валентина Васильевна.

— На гастроли уехала, — ответил Аристарх, медленно прикрывая дверь. — Скоро вернется.

— Ну, спасибо тебе, Арик, дай Бог здоровьичка, я, как пенсию получу, сразу отдам долг.

Аристарх закрыл дверь и пошел в ванную. Пустил холодную воду, сунул голову под ледяную струю, смывая остатки сна и кошмара. Сонливая апатия стекла в раковину вместе с водой, а кошмар остался.

Вернувшись в комнату, Аристарх сел на диван, медленно вспоминая события вчерашнего вечера. Мелкий дождь в парке, тяжесть пистолета в кармане плаща, грим. Страх и ненависть. Он все-таки не выстрелил, оставил мужика в живых, и теперь не жалел об этом. Хорошо, что нашел в себе силы не нажать на спусковой крючок. Кем бы ни был тот мужик, он, Аристарх, не судья ему. И не убийца. Потом он долго, казалось, очень долго бежал к шоссе и, уже подходя в автобусной остановке, вспомнил, что он — старик, бомж, и надо бы укоротить шаг. Мужик все же испугался и выполнил требование Аристарха лежать на земле десять минут, по крайней мере, не бросился в погоню, хотя в первые мгновения после ухода казалось, что он, прячась за кустами и деревьями, не даст уйти. Дал. Аристарх проехал на автобусе три остановки, снял грим, умылся дождевой водой из лужи и совсем в другом облике не спеша направился к остановке, чтобы ехать в другую сторону, к метро.

Там к нему подрулил неказистый «жигуленок», и светловолосый мужик лет тридцати пяти сказал в открытое окошко машины:

— Арик, я от Олега. Садись, подброшу до метро.

Аристарх сел в машину. Безропотно отдал пистолет, а когда блондин протянул конверт и сказал, что в нем три тысячи долларов, отвел руку. Он не смог выстрелить и деньги не возьмет. Но даже если бы выстрелил, все равно не взял бы.

Что еще сказал светловолосый? Стал успокаивать его, мол, все нормально, это бывает, не нужно беспокоиться, не нужно предпринимать какие-то действия.

Он сказал — все нормально? Как это понимать?

У метро они расстались. Аристарх поехал домой, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не выскакивать из вагона на каждой станции, не перебегать в другой поезд, как это делают герои боевиков, уходя от погони. На «Кропоткинской» он купил в коммерческой палатке литровую бутылку водки «Кремлевская» (не зря какой-то хмырь причитает на экране телевизора: «Водочка, кремлевочка, мягенькая…» — действует!).

С нею и просидел почти всю ночь, ожидая звонка Олега. Он ведь должен был сказать, что делать дальше. Должен был или упрекнуть его, или, поняв, успокоить. Или предложить другой путь действий вместо того, который они так тщательно продумывали вдвоем, учитывая каждую мелочь.

Олег не позвонил.

Ирка… вот кто нужен был ему, вот родной человек, который мог облегчить его муки! Но Ирки не было. Она загорала на Канарских островах… А он тут из-за нее… Из-за нее!

Вот и все, что было. Он проспал до… Аристарх посмотрел на часы — до трех! И теперь сидит на диване, пытается сообразить, чем все это обернется. Олег сказал, что отказаться от этого дела после того, как он, Аристарх, узнал подробности, невозможно. А теперь — молчит. Как это понимать? Мужик с выпученными глазами, чью собаку он застрелил в парке, наверняка поднимет на ноги своих боевиков, чтобы найти того, кто стрелял. Грим, конечно, изменил внешность Аристарха до неузнаваемости, но вдруг они все-таки знают о том, что Степан Петрович встречался с его женой, был пинками вытурен из квартиры? Вдруг они уже вычислили его? Или Олег где-то ошибся?

Аристарх взял в руки бутылку, в ней еще оставалось граммов сто пятьдесят, налил в рюмку, выпил, зажевал черствой коркой. От этих предположений, ожиданий чего-то страшного с ума можно было сойти! Потом он включил телевизор, в тщетной попытке хоть немного отвлечься от гнетущих мыслей.

По московской программе показывали какие-то клипы, потом рекламу, потом стали говорить о предстоящем референдуме. Потом сообщили о росте преступности, о том, что прошлой ночью в парке неподалеку от своего дома был убит известный предприниматель Радик Назимов. Аристарх побледнел, напряженно вглядываясь в экран своего «Рубина». А там фотовспышка вырвала из темноты кусок парковой дорожки, мертвое лицо мужика с открытыми выпученными глазами. Под его щекой чернела лужа крови, а рядом лежал труп черной собаки…

— Я же не стрелял… — пробормотал Аристарх. — Я не стрелял в него!

И вдруг стало ясно, почему не звонит Олег. Он догадывался, что Аристарх не выстрелит, и использовал его как подставную фигуру. Стрелять должен был другой, может быть, сам Олег, и он сделал свое дело. Понятны и слова белобрысого мужика: все нормально… Это они считают нормальным?!

Борис! Он уже должен быть дома. И до сих пор не позвонил, а еще друг! Обещал, как вернусь домой после репетиции, обязательно позвоню, а вечером заскочу. И Борис не звонит! А он сейчас нужен, очень нужен! Он знает номере телефона Олега.

Аристарх схватил телефонную трубку — если они ему не звонят, он должен сам позвонить им. Сначала Борису, а потом Олегу. Длинные гудки в трубке были ему ответом. Странно. Часа в два Борис должен был вернуться с репетиции. Где же он? Только через него можно выйти на Олега, и сделать это нужно во что бы то ни стало! Но и через час в квартире Бориса по-прежнему никто не подходил к телефону. Аристарх больше не мог сидеть дома и ждать неизвестно чего.

Спустя сорок минут он стоял перед дверью Борисовой квартиры, в который уж раз вдавливая кнопку звонка. Внезапно Аристарх заметил, что дверь не совсем плотно закрыта. Вот это уже никак не похоже на аккуратного холостяка Котлярова. Аристарх осторожно толкнул дверь, и она распахнулась. Смертельный ужас чувствовался в медленном движении двери.

Аристарх нерешительно вошел в прихожую, тихо позвал:

— Боря… Борис!

Никто не ответил. Аристарх приоткрыл дверь в комнату. Борис сидел в кресле, склонив набок голову и вытянув ноги. Глаза закрыты, руки свесились вниз, касаясь пальцами пола. Рубашка на левой стороне груди была в бурых пятнах засохшей крови. Аристарх, закусив губу, на цыпочках, словно боялся потревожить сон своего друга, подошел к Борису, коснулся его руки.

Она была холоднее воды, которой он недавно смывал свой кошмарный сон.

41

Сергей неторопливо шагал по Новинскому бульвару к сталинской высотке на бывшей площади Восстания. Несколько часов назад и представить себе не мог, что вечером пойдет к дому своей бывшей жены, чтобы там встретиться с нею. Он вообще не вспоминал о Ларисе, день и ночь думая лишь о том, как уговорить Наташу вернуться, как вырвать ее из квартиры незнакомого мужчины, ее официального мужа. Сил больше не было видеть, закрыв глаза, красивое лицо Наташи и знать, что она с другим. Днем с другим, вечером, ночью… Что они делают вечером? А ночью? Он верил, что Наташа не обманывает его, не изменяет ему, но отмахнуться от кошмарных мыслей не мог. А кто может, зная, что родная, любимая, любящая его женщина живет в квартире другого мужчины? Живет не в том смысле, что спит с ним… Да какая, к черту, разница, в каком смысле! Главное — это ужасно, это кошмар, от которого нужно поскорее избавиться!

А сделать это можно лишь одним способом: уговорить Наташу вернуться. Другого выхода из этой ситуации нет. Квартиру они снимать не могут, для этого нужны деньги, много денег. Месячная плата за небольшую однокомнатную квартирку намного больше, чем двухмесячный оклад Сергея. А Наташа пока не работает.

Вернуть ее, вернуть — вот о чем его мысли. А делает он что-то совсем другое — идет к высотке встречаться с Ларисой.

Потому что пару часов назад, едва он вошел в квартиру, мать, после привычных слов об ужине, который ждет его на кухне, сказала:

— Сережа, я сегодня разговаривала с Ларисой, она хочет с тобой встретиться.

— Понятно, — хмуро пробурчал Сергей. — Наташа ушла, и ты поспешила сообщить об этом Ларисе. А она решила, что теперь самое время действовать. Спасибо, мама, я не хочу ужинать.

— Я действительно сама позвонила ей. Знаешь, для чего?

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Я хотела выяснить, как обстоят дела с вашим разводом. Если вы не намерены сохранить семью, нужно это оформить официально, как делают все цивилизованные люди в демократическом мире. Она, конечно, и не собиралась подавать заявление на развод.

— Мама, плевать мне на то, как живут в твоем демократическом мире! — раздраженно сказал Сергей. — Кстати, гражданские браки там сплошь и рядом, и никто не страдает от этого. Меня сейчас другие проблемы волнуют, сама знаешь, какие.

— Погоди ты, не кипятись. Лариса сказала, что у нее к тебе очень важное дело. Видишь ли, мне тоже показалось, что вам необходимо встретиться и поговорить. Речь идет о тебе.

— Обо мне я сам подумаю!

— О твоем здоровье и, может быть, о твоей жизни. Сережа, это же действительно очень серьезно. Ты кричишь, возмущаешься, даже не выслушав меня. И не знаешь, что человек, который сообщил тебе всякие гадости о Ларисе, очень опасный преступник. Он пытался таким образом принудить Ларису к сожительству, но она отвергла его притязания. Теперь он, понимая, что главное препятствие — ты, может попытаться… Мне даже страшно выговорить это.

— Чушь. Валет, конечно, подонок, но не убийца. Это все выдумки Ларисы. Ничего он мне не сделает, мама, и даже пытаться не станет. Можешь сказать об этом Ларисе.

— Может быть, не он, другие. Ты помнишь, как разговаривал тот хам, который требовал к телефону Наташу? Сережа, мне страшно. Сейчас в Москве такое творится — ужас. Вчера вечером убили крупного бизнесмена. Застрелили в парке, он там бегал с собакой. И его, и собаку…

Сергей задумался.

— Если Ларисе что-то известно, — продолжала Мария Федотовна, — тебе нужно встретиться с нею, поговорить. А потом решим, что делать дальше. Я позвоню знакомым юристам, милицейским начальникам, найдем на них управу. Но сначала нужно выяснить, что об этом знает Лариса. Я права или нет?

— Права, — кивнул Сергей.

Он вспомнил еще и слова Наташи о том, что ему не следует выходить из дому поздно вечером. Тот, кто требовал Наташу к телефону, зол на него. Кажется, его Радиком зовут. Может быть, Лариса его имела в виду, а не Валета?

— Ну что? Сказать Ларисе, пусть приезжает?

— Нет, сюда она может приехать только за своими вещами, если что-то еще осталось. Хорошо, мама, если ты настаиваешь, я встречусь с ней. У ее подъезда. Скажем, сегодня в восемь.

— Может, все-таки пусть она приедет?

— И будет сидеть в моей комнате до полуночи, рассказывать, какая Наташа дрянь и какая она хорошая, а потом нужно будет провожать ее, опять сцены, истерика… Нет, мама. Позвони ей и скажи, что ровно в восемь я подойду к ее подъезду. На пять минут. И — только ради тебя, чтобы ты не волновалась. Я почти уверен, что ничего конкретного она мне не скажет.

И теперь он шагал мимо американского посольства к дому своей бывшей жены. Бывшей, хотя их развод еще не оформлен официально… Как это принято в демократическом мире. Сергей посмотрел на звездно-полосатый мокрый флаг и усмехнулся. Если бы в Америке все мужчины, которым невмоготу стало терпеть жен, вначале оформляли развод, а потом искали себе других женщин, эта страна вряд ли считалась бы оплотом демократии.

Лариса ждала его у подъезда. На ней была черная кожаная куртка, короткая юбка, впрочем, похоже, юбка отсутствовала, дабы не мешать ему оценить прелесть стройных, аппетитных ног в колготках телесного цвета.

Увидев Сергея, она стремительно шагнула к нему, протягивая руки:

— Сережа! Я так рада тебя видеть! Ты себе представить не можешь, как я скучала без тебя.

— А я без тебя не скучал. — Сергей остановился в метре от нее, всем своим видом показывая, что пришел только для короткого разговора. На большее ей не следует надеяться.

— Да, я знаю… — опустила голову Лариса. — Ой, как здесь жутко холодно, замерзла, пока ждала тебя. — Она зябко передернула плечами. — Пошли ко мне, там спокойно поговорим, выпьем, если ты хочешь.

— Спасибо, не хочу. По-моему, это ты хочешь… что-то важное сообщить мне. Я слушаю.

— Бедный Сережа, — прошептала Лариса, не отрывая от него взгляда. — Она опять сбежала от тебя, и ты страдаешь, злишься на весь мир… Что мне сделать, чтобы ты простил меня и забыл об этой твари?

— Ты уже один раз сделала, этого вполне достаточно. Я слушаю тебя, Лариса, слушаю внимательно, — нетерпеливо сказал Сергей. — Или эта встреча была задумана лишь для того, чтобы сказать, какой я бедный и несчастный?

— Значит, не хочешь зайти ко мне? И обнять меня не хочешь? Неужели я стала такой страшной, Сережа?

— Извини, Лариса, у меня мало времени. Да, чтобы ты знала. Наташа не ушла от меня. Просто возникли небольшие проблемы с родителями, вернее, с мамой, но и они уже позади. Теперь ты все знаешь. До свидания.

— Нет-нет, погоди, Сережа! Тебе действительно грозит опасность. Это серьезно. Пожалуйста, выслушай меня.

— Слушаю. — Сергей склонил набок голову.

— Давай отойдем, чтобы никто нас не услышал.

Она уверенно взяла его за руку и повела к машинам, среди которых стоял небольшой грузовичок, за ним можно было укрыться от посторонних взглядов.

Лариса ничего не знала об опасности, грозящей Сергею, она все придумала. Когда позвонила Мария Федотовна и сказала, что девка съехала от них, желание увидеть Сергея, поговорить с ним и, может быть, вернуть свое счастье стало невыносимым. Нужен был предлог, чтобы Сергей согласился встретиться с нею. Важный предлог, чтобы и Мария Федотовна, чей голос был не так приветлив, как прежде, стала ее союзницей. Лариса, не долго думая, сказала про опасность. Если она все-таки вынудила Валета согласиться на убийство деревенской дряни, почему бы Валету не сообразить, что если не станет Сергея, не станет и препятствий на пути к ее согласию. Скорее всего, он и не думал об этом, трус, шпана подзаборная, но ведь это проверить невозможно. Сергей, правда, не захотел ее видеть в своей комнате, но все же пришел. Вот он…

— Сережа, я узнала, что Валет грозился тебя убить, — хриплым от напряжения голосом сказала Лариса. — Он все время хотел, чтобы я стала его, чтобы… ну, ты понимаешь. На все готов был ради этого, а я люблю тебя, только тебя одного, так ему и сказала. Он жутко разозлился и…

— Все? — холодно спросил Сергей, чувствуя, как растет в груди раздражение.

— А разве этого мало? Я так боюсь за тебя, так переживаю… Милый, мне страшно. Ну почему ты никак не можешь понять, что люблю тебя, с ума схожу без тебя, Сережа…

— Все же ты обманула меня, — недобро усмехнулся Сергей. — Я-то думал, и вправду что-то серьезное. А Валет… Он не дурак. Если его не трогать, он тоже не тронет. И не надо мне лапшу на уши вешать!

— Ты плохо знаешь его! — выпалила Лариса, и, видя, что Сергей не верит, добавила то, о чем не собиралась говорить: — Он же настоящий бандит, уголовник. Недавно он со своей бандой похитил молодую женщину, жену артиста, кажется, его зовут Аристарх Таранов. А ты говоришь…

— Откуда тебе это известно? — насторожился Сергей. Аристарх… Аристарх… Такое имя трудно забыть. Да это же муж Наташиной подруги, Ирины!

— Я сама все видела, случайно там оказалась. Теперь ты мне веришь, Сережа? Я потом узнала, что она тоже актриса, кажется, ее зовут Ириной. Валет приставил ей нож к спине, затолкал в машину и увез. Этот страшный человек способен на все!

Ирину похитили? Знает ли об этом Наташа? Сергей мгновенно понял, что нужно делать — немедленно встретиться с Наташей. Сейчас же позвонить ей. Говорить об этом с Ларисой он не собирался.

— Ты все это придумала, — холодно сказал он. — Извини, мне пора идти.

— Нет, не придумала! — Лариса неожиданно крепко обняла его, прильнула всем телом. — Пожалуйста, верь мне, любимый…

Пожилая женщина в коричневом пальто и красной шляпке вышла из подъезда, бережно опустила на асфальт стриженого пуделька. Он весело закружил вокруг нее, пытаясь задрать лапку у коричневого сапога.

— Ну Ронни, имей же совесть, это не столб и не дерево, — терпеливо говорила женщина.

— Да отстань ты от меня! — с яростью сказал Сергей, пытаясь оторвать Ларису. Он уже в мыслях встречался с Наташей, но эта ужасная женщина не отпускала его. Истерические объятия оживили в его памяти кошмар, пережитый в прошлом году. Все из-за нее, из-за Ларисы!

— Не отстану, — прохрипела Лариса, в немыслимом напряжении сомкнув руки вокруг шеи Сергея. — Ты мой, Сережа, мой! Я люблю тебя, поцелуй, ну, пожалуйста, поцелуй меня…

Пудельку Ронни это разговор не понравился. Он звонко залаял и поскакал к Сергею и Ларисе.

— Отвяжись! — Сергей с силой разомкнул руки Ларисы, отшвырнул ее прочь. — Не смей прикасаться ко мне, слышишь?! Никогда! Иначе я за себя не отвечаю, прибью, понятно?

Пожилая женщина, поймав наконец шустрого Ронни, прижала его к груди и неодобрительно покачала головой: какой ужас! Такие молодые, симпатичные, а что вытворяют, как разговаривают! Вот времечко наступило! И ведь замечание не сделаешь, лучше всего держаться от них подальше. Что она и сделала, направляясь в сквер перед домом.

Лариса снова бросилась к Сергею. Она уже плохо понимала, что делала, знала лишь одно: он уходит, уходит от нее навсегда. Но Сергей был готов к этому выпаду. От его резкого толчка Лариса упала на асфальт, задрав ноги. Юбки на ней действительно не было, одни колготки телесного цвета. Как будто голая, но смотреть на это не хотелось.

— Ты еще пожалеешь, Сереженька! — хрипло засмеялась Лариса, глядя на него снизу вверх. — Очень сильно пожалеешь, и очень скоро.

— Мне жаль, что так получилось, но ты сама виновата, — сказал Сергей. — Пойми, я не люблю тебя. И пожалуйста, оставь меня в покое.

— Не выйдет, — со злой усмешкой покачала головой Лариса.

— Выйдет, — сказал Сергей и, круто развернувшись, пошел прочь.

Лариса опустила голову, в бессильной ярости хлопнула ладонью по холодному, влажному асфальту. Ненависть к деревенской дряни была так сильна, что увидела б сейчас ее поблизости — задушила бы, не задумываясь.

Темный силуэт стремительно возник за ее спиной, холодная, жесткая рука зажала рот. Лариса замычала, дернулась, пытаясь освободиться, и замерла, увидев склоненное к ней злое лицо Валета. Что ему нужно? Почему он так груб с нею? — хотелось спросить, но невозможно было и слова сказать.

— Это я, лапуля, — прошипел Валет. — Вот и встретились, не зря я тут пару часов проторчал. Ты, кажется, хотела меня за яйца схватить и поводить по базару, да? А Валет этого не любит, с ним такие номера не проходят. Ты уже поняла, что зря это сделала? — Лариса испуганно кивнула. — Я простил тебе газовик, баба она и есть баба, но потом предупредил, что в следующий раз буду разговаривать как с мужиком, с гнилым, паскудным чуваком.

Лариса опять кивнула. Страх сдавил ее сердце. Хотелось сказать, что она согласна на все, — хоть сейчас ехать к нему, выполнять все гнусные требования… Но — как скажешь, если рот плотно зажат?

— Теперь ты понимаешь, что ошиблась? — продолжал шипеть Валет. — Понимаешь. И будешь молчать? Будешь! В этом я не сомневаюсь. Потому что через два дня я улечу далеко-далеко. А ты останешься, сука!

Он резко взмахнул рукой и с силой вогнал узкое лезвие ножа под левую грудь Ларисы. Ее глаза стали круглыми от ужаса и боли, тело задергалось и обмякло. Валет с презрительной ухмылкой оттолкнул его. Глухо стукнулась об асфальт голова. Из угла полуоткрытого рта потянулась вниз тонкая струя крови. Валет основательно вытер лезвие ножа о колготки телесного цвета и, пригнувшись, исчез за машинами.

У подъезда женщина в коричневом пальто остановилась. Ее Ронни пугливо прижался к ногам хозяйки и жалобно заскулил.

— Что с тобой, дорогой? Не хочется возвращаться домой, так понравилось гулять?

Ронни метнулся к грузовичку, отскочил к хозяйке, снова прыгнул вперед и вдруг завыл.

— Господи… — в ужасе пробормотала женщина. — Да что ты там учуял, Ронни?

Она пошла туда, куда хотел, но не решался подбежать пуделек. И замерла, увидев бледное, обращенное к небу лицо молодой женщины, которую грозился прибить парень в джинсовом костюме. Ее широко раскрытые глаза были неподвижны.

— Убили! — в ужасе завопила женщина.

42

Сергей не стал заезжать домой. На Новом Арбате в коммерческой палатке (можно сказать — в своей, той самой, где они с Наташей работали почти год назад и были так безмятежно счастливы!) он купил телефонный пластиковый жетончик и позвонил Наташе. Этот телефон он помнил наизусть еще с того времени, когда узнал от Валета, что Наташа в Москве.

Андрею вряд ли понравился его звонок, но трубку Наташе он передал. А вот она обрадовалась, закричала, что любит его и у нее есть хорошие новости. Сергей даже посочувствовал незнакомому Андрею — каково мужику слышать это, он ведь тоже любит ее и, наверное, на что-то надеется. Может быть, поэтому скомкал разговор, сказал только, что любит ее и недавно узнал очень важные новости, необходимо встретиться и поговорить.

Наташа без колебаний согласилась, объяснила, каким автобусом ехать от станции метро «Полежаевская» и на какой остановке на проспекте Маршала Жукова она будет ждать его через сорок минут.

Сергей успел раньше: почти бежал к ближайшей станции «Арбатская», а на «Полежаевской» повезло с автобусом. Он приехал на остановку через тридцать пять минут и первое, что увидел, выпрыгнув из едва открывшихся дверей автобуса, были счастливые глаза Наташи.

— Ты почему так долго ехал? — с лукавой улыбкой спросила она, бросаясь ему на шею.

— Я прибыл раньше на пять минут, — пробормотал он, жадно вдыхая сладкий аромат ее волос.

— Это я прибежала раньше, — засмеялась Наташа. — Ох, Сережка, ну я прямо не могу без тебя.

— А я, думаешь, могу? — Сергей поцеловал ее губы, вначале нежно, легонько, потом припал к ним со всей внезапно вспыхнувшей страстью. — Наташа… любимая… — шептал он, словно в беспамятстве.

— Сережа, ну Сережа, не надо, люди же смотрят, ох, ну какой же ты… — смущенно шептала Наташа.

Сергей отстранился, с любовью и восхищением посмотрел в красивые черные глаза — как же они отличались от сумасшедших глаз Ларисы!

— Ты такой серьезный был, когда звонил, — сказала Наташа. — Что-то важное случилось?

— Случилось, — кивнул Сергей. — И мне кажется, очень серьезное. Ты давно разговаривала со своей подругой? С Ириной, которая вышла замуж за артиста Аристарха? Фамилию его я не помню, а вот имя такое, что не забудешь.

— Точно не могу тебе сказать, — пожала плечами Наташа. — Вчера я пробовала ей дозвониться, но у них никто к телефону не подходит. А почему ты спрашиваешь?

— Наташа, я сегодня вечером, буквально час назад встречался с Ларисой…

— Это, конечно, серьезное и важное дело, — усмехнулась Наташа. Взгляд ее стал настороженным. — Ну и как прошла встреча? Тебе-то самому понравилась?

— Ты что, ревнуешь?

— Вот еще! — фыркнула Наташа. — Очень нужно было!

— Правильно. Встреча-то получилась глупой. Лариса позвонила матери и сказала, что знает об опасности, которая угрожает мне. Следовательно, она приедет и все расскажет. Я не хотел видеть ее в нашей с тобой комнате, поэтому согласился подойти на пять минут к ее подъезду, поговорить. И самому было интересно, что она такое знает. Ты ведь тоже вчера сказала по телефону, что какой-то Радик страшно зол на меня, собирается на куски разорвать…

— Радик уже ни на кого не злится, — опустив голову, грустно сказала Наташа. — Его застрелили вчера вечером в парке.

— Да ты что? Мне и мать говорила, какого-то бизнесмена в парке… Так это он звонил нам и требовал Наташу?

— Он…

— Не будет хамить незнакомым людям.

— Не надо так, Сережа… Человека убили.

— Да, ты права, извини. Ну вот, я встретился с Ларисой у подъезда, она стала говорить, что Валет собирается меня убить. Чушь полнейшая.

— А может, и нет. Я как вспомню этого Валета, прямо мурашки по коже начинают бегать, — встревожилась Наташа. — А почему ты про Ирку спрашивал?

— Вот поэтому… Тьфу, черт, никак до главного не доберусь. Лариса сказала, что видела сама, как Валет похитил женщину, приставил нож к спине, посадил в машину и увез. И это была жена Аристарха… вспомнил — Таранова.

— Ох, Господи… — прошептала Наташа. — Ты ничего не перепутал, Сережа? Кому нужно похищать Ирку и зачем?

— Этого я не знаю.

— Странно, если бы что-то случилось, Арик позвонил бы.

— Куда? Ты ведь у меня жила, он знает мой номер телефона?

— Нет… Он бы Андрею позвонил. Я не понимаю… если такая беда случилась, и Арик не позвонил… Не может быть. Наверное, твоя Лариса наврала все.

— А зачем? Она ведь не подозревает, что Ирина твоя подруга, что я знаком с нею! — загорячился Сергей. — Лариса сказала это после того, как я не поверил, будто Валет собирается меня убить. Хотела доказать, что действительно страшный бандит.

— Прямо жуть какая-то… Все, Сережа, я побежала домой, буду звонить Арику. Надо у него спросить, что там случилось.

— Может, в милицию заявить? — неуверенно сказал Сергей.

— А если ничего не случилось? Нет-нет, нужно сперва дозвониться до Арика и все узнать у него.

— Наташа… возвращайся ко мне, мама готова извиниться перед тобой, прямо сейчас. Поехали? Я возьму такси…

— Как же я могу уехать, даже не попрощавшись с Андреем? Да и возвращаться к тебе я не хочу, Сережа. Так никто не делает.

— Ну почему? От меня будешь звонить Аристарху, да и Андрею сообщишь, чтобы не волновался. А чемодан твой я завтра сам заберу. Поехали, Наташа. — Он обнял ее, нежно поцеловал дрожащие губы, потом — влажные глаза. — Так хочется, чтобы ты была рядом, к чему эти глупые условности? Так делают, так не делают! Да Бог с ними со всеми! Сколько можно терпеть? Я вот смотрю на тебя и чувствую — не могу вернуться домой один. Ну зачем мне этот кошмар, сидеть в своей комнате и думать, как ты там… в другой квартире?.. А тебе зачем? Наташа, любимая, давай не будем усложнять нашу жизнь, столько уже всяких сложностей было — хватит! Не уходи от меня, пожалуйста. Ты меня слышишь, Наташа? Сегодня, после того как я увидел тебя… Не хочу, чтобы ты оставалась с другим!

— Я тебя очень-очень люблю, Сережа. — Наташа отстранилась, посмотрела в его глаза. — Ну пойми же, любимый, не могу я вернуться в твою квартиру, плохо мне там будет…

— Но это же глупо, Наташа!

— Глупо все время думать не о тебе, а о том, как бы не разозлить Марию Федотовну, ходить и оглядываться. Но теперь я знаю, что нужно делать. Помнишь, сказала, что у меня есть и хорошая новость?

— Какие уж тут хорошие новости? — в отчаянии махнул рукой Сергей.

— А вот и неправда ваша, — улыбнулась Наташа и порывисто поцеловала его. — Мне опять предложили стать директором в моем магазине. С таким же окладом, такой же премией. Поэтому завтра мы найдем небольшую однокомнатную квартирку и будем там жить с тобой вдвоем.

— Это случилось после убийства твоего начальника?

— Да. Генеральный директор Степан Петрович предлагал мне даже стать руководителем всего филиала концерна. Место Радика предлагал, да я отказалась. Мне в магазине больше нравится.

— Да, магазин… — пробормотал Сергей.

— Ну ты прямо совсем расстроился, Сережа… Неужели так важен один день? Завтра снимем квартиру и переедем. И будем вместе, и никто нам не помешает делать все, что хочется. Я уже только об этом и думаю. Думала, — поправилась она. — Теперь вот еще — об Ирке…

— Ну хорошо, это будет завтра. А сегодня? Наташа, милая моя, почему сегодня мы должны расставаться? Почему ты должна вернуться к Андрею, а не ко мне? Если ты действительно любишь меня, почему?

— Я тебя люблю, Сережа. И я не к Андрею возвращаюсь, я всегда с тобой. Но зачем же мне выглядеть совсем дурочкой: то приехала, то уехала, самой смешно становится.

— А мне совсем не смешно. Такое на душе — прямо хоть под автобус бросайся.

— Да что ж ты такое говоришь, Сережа? — она обняла его, поцеловала, погладила теплой ладошкой по щеке. — Все, мне пора бежать. Нужно звонить Арику. Если что-то узнаю, обязательно позвоню и тебе. Ну пожалуйста, Сережа, не смотри так грустно.

А он не мог смотреть по-другому. Вот она — красивая, любимая, родная — уходит все дальше и дальше. Как будто бы навсегда оставляет его в одиночестве…

— Это глупо, глупо, глупо… — бормотал Сергей.

Телефон в квартире Аристарха молчал. Андрей не на шутку разволновался, бродил по комнате, скрестив руки на груди и без конца повторял:

— Бедный Аристарх, бедная Ирина! Такие замечательные ребята, и — надо же! Кошмар!

— Да сядь ты, Андрей! — приказала Наташа. — Целый час твердишь одно и то же! Ты еще не знаешь эту Ларису. Такая соврет и недорого возьмет.

— Как она может соврать? — Андрей сел в кресло, внимательно посмотрел на Наташу. — Она ведь не знала, что Ирина твоя подруга, значит, сказала правду.

— Это мы думаем, что она не знала. Сергей думал, что она отстанет от него, и ошибся, потом думал, что она говорит правду, будто я стала проституткой и вообще уехала из Москвы… Мы всё думаем, а она свои делишки делает и в дураках нас оставляет. С ее-то способностями совсем нетрудно выяснить, что Ирка моя подруга. Если уж ограбление организовала, то это…

— А мне кажется, она сказала правду. — Андрей вскочил на ноги. — Я чувствую. Знаешь, Наташа, когда Ирина звонила мне на днях, тебя спрашивала, у нее был какой-то странный голос, это я теперь вспоминаю. Тогда не обратил внимания, не до того было… Ты отлично знаешь, почему. А она словно хотела что-то сказать, что-то важное, но когда услышала, что ты ушла, а я тут сижу и слушаю Таню Буланову и потихоньку напиваюсь, ничего не стала говорить.

— Ох, Андрей, не пугай меня, — махнула рукой Наташа. — Если сегодня не дозвонимся, я завтра поеду к ним.

— Нужно немедленно что-то делать! — воскликнул Андрей.

— Что ты можешь сделать немедленно?

— Может, в милицию позвонить?

— А если у них все в порядке? Да и что ты скажешь? Приятель не отвечает на звонки, мы подозреваем, что его жену похитили? В милиции просто посмеются, да и все.

— Если Аристарх не подходит к телефону, значит, и с ним что-то случилось, — уверенно сказал Андрей. — Ты ведь вчера звонила им — тоже никто не брал трубку.

— Да, может, они уехали куда-то вместе, — неуверенно предположила Наташа. — На гастроли или в кино сниматься…

— И не позвонили? Меня больше всего тревожит то, что Арик не позвонил мне. Если такое случилось, он должен был позвонить, хотя бы для того, чтобы разыскать тебя. Ты же самая близкая подруга Ирины в Москве.

— А меня это не тревожит, наоборот, успокаивает. Не позвонил, значит, ничего страшного не произошло. Иначе — я ничего не понимаю.

— Но Валет! Этот подонок, который в прошлом году пытался меня… нас ограбить! Я его на всю жизнь запомнил. Такой может что угодно сделать.

— По-моему, это как раз говорит о том, что Лариса наврала.

— Почему?

— Да потому что она из всех московских бандитов только Валета и знает, — пожала плечами Наташа.

— Ты помнишь его наглые глаза? Это же убийца! Подлец, которому на все наплевать! Ты помнишь, как он вел себя здесь в прошлом году? Если когда-нибудь встречусь с ним один на один, морду набью — это уж точно! Так отделаю, до конца жизни будет помнить, сволочь!

— Не вздумай, — покачала головой Наташа. — Лучше обойди его стороной. Сам же говоришь, такому на все наплевать. Бандит он и есть бандит.

— Когда их боишься, они наглеют. — Андрей снова сел в кресло. — Если он действительно похитил Ирину, мне просто страшно за нее. Ты представляешь, каково ей сейчас?

На журнальном столике резко зазвонил телефон. Наташа и Андрей с обеих сторон одновременно потянулись к трубке. В последний момент Андрей уступил Наташе, замерев с протянутой рукой.

— Да? — взволнованно сказала Наташа, почти не сомневаясь, что это звонит или Аристарх, или Ирина, или Сергей, которому стало известно что-то новое. И осеклась, испуганно забормотала. — Ох, это вы… добрый вечер, Мария Федотовна, я не ожидала, что вы позвоните… Господи, почему вы плачете, что случилось? Нет, не может быть! — неожиданно крикнула она.

Андрей с ужасом видел, как побледнело ее лицо, задрожали губы, слезы покатились по щекам.

— Что случилось? Наташа, Наташа… — забормотал он.

— Да, конечно, Мария Федотовна! — дрожащим голосом кричала Наташа, глотая слезы. — Я немедленно выезжаю, да… Нет, не надо меня ждать у арки, будьте дома, я скоро…

Она положила трубку и, уронив голову в ладони, громко зарыдала.

— Да в чем дело, Наташа? Объясни, пожалуйста. — Андрей стремительно вскочил на ноги, склонился над нею, осторожно тронул за плечо.

— Ларису убили… — захлебываясь в слезах, едва выговорила Наташа.

Андрей выпрямился, беспомощно развел руками, он ничего не понимал. Конечно, если убили молодую женщину, какой бы плохой она ни была, радоваться тут нечему, но и так огорчаться — тоже нет причины.

— Ну и что? — растерянно спросил он.

— Сережу арестовали, милиция думает, что это он ее убил! — Наташа подняла голову, посмотрела на Андрея заплаканными глазами. — Мы поговорили, и он поехал домой. А там уже милиция ждет. И увели его… Я должна ехать туда, сейчас же!

Андрей скрипнул зубами и снова плюхнулся в кресло. Краем глаза увидел, как Наташа побежала в ванную, приводить себя в порядок, тоскливо усмехнулся, качая головой, потом тяжело вздохнул. Этот Сережа!.. Черт бы его побрал! Мало того, что отнял любимую женщину, но еще и заставляет ее страдать! Он, Андрей, не удерживал ее, хотел, чтобы Наташа была счастлива, ради этого готов был терпеть невыносимые муки. И терпел. А что в конечном итоге получилось? Она страдает, она несчастлива… Зачем тогда он терпел? Зачем так легко отпустил ее? Теперь что же, успокаивать Наташу, говорить: Сережа хороший, скоро выяснят, что он никого не убивал, и отпустят, и вы будете счастливы вдвоем с ним?! Да на хрена же это ему, Андрею, нужно?!

Он тряхнул головой. Это эмоции, боль уязвленного самолюбия. Конечно, он не оставит Наташу в таком трудном положении. Что бы там ни было, он поможет ей, будет рядом.

Они столкнулись в дверях. Наташа спешила в комнату, Андрей — к ней, в ванную.

— Прости, что так получилось, Андрюша, — опустив голову, тихо сказала Наташа. — Столько неудобств тебе причинила, наверное, надоела уже со своими проблемами…

— Ты никогда не надоешь, Наташа. — Андрей наклонился, хотел поцеловать ее. Она еще ниже склонила голову, его губы ткнулись в ее висок. — Я поеду с тобой, провожу тебя. Если уж такое творится вокруг, ты не должна ехать одна.

— Нет, Андрюша, не надо, — слабо запротестовала Наташа.

Андрей приложил свой палец к ее губам.

— Ничего не говори, Наташа. Я же не говорю о том, как люблю тебя. Спокойно одевайся, а я пока сбегаю, поймаю такси.

Не так-то просто было войти в квартиру. И прежде, когда знала, что там ее ждет Сергей, волновалась, а теперь его нет за дверью, обитой черным дерматином, теперь там одна Мария Федотовна… Ох, как боязно было входить! А вдруг она станет кричать, обвинять ее во всем случившемся?

— Наташенька! — Мария Федотовна бросилась к ней, крепко обняла и заплакала. — Какой ужас, какой кошмар случился! Я до сих пор не могу прийти в себя!

Наташа не могла сдержать слез. Так, обнявшись, они стояли в прихожей и плакали. А потом Мария Федотовна увлекла ее на кухню, усадила за стол, налила кофе.

— После того, как они увели Сережу, — сказала она, присаживаясь к столу и вытирая слезы кухонным полотенцем, — я как будто прозрела. Господи, всего-то и нужно было — не мешать вам любить друг друга, помогать, и мой Сережа был бы счастлив, и ничего бы страшного не случилось. Это ведь я виновата в том, что ты ушла, я позвонила Ларисе, я уговорила Сережу встретиться с ней… Наташенька, пожалуйста, прости меня.

— И вы простите меня, Мария Федотовна… — всхлипывая, сказала Наташа.

— Тебя-то за что прощать? За то, что любила моего сына, за то, что он тебя любил и вы были счастливы? А я, дура, все пыталась помешать вам, вбила себе в голову, что сыну нужна другая жена… Господи, сколько же крови я ему попортила! А теперь и совсем загнала своего мальчика в тюрьму…

— Не плачьте, Мария Федотовна, — робко стала утешать ее Наташа, сама торопливо смахивая слезы со щек. — Сережа не мог никого убить, я не верю. А что говорили милиционеры? В чем они его обвиняют?

— Сережа встретился с Ларисой у подъезда, она отвела его в сторону и стала умолять, чтобы он вернулся к ней. Он отказался, она бросилась к нему на шею, он оттолкнул ее. Это видела какая-то женщина с собакой. Потом он ушел…

— Да, он приезжал ко мне, мы поговорили с ним и расстались.

— А в это время обнаружили Ларису. Она лежала там, где он оставил ее. Кто-то ударил ее ножом в сердце. Женщина с собакой описала следователям Сережу, который якобы угрожал убить Ларису, родители сразу же сказали, что это был ее муж, с которым их дочь собирается расходиться, и милиция приехала к нам. Тут они и дождались Сережу.

— Ножом… — в ужасе прошептала Наташа. — Да у него и ножа-то никогда не было. Это не он сделал, кто-то специально подкараулил Ларису.

— Это я виновата, что он поехал к ней… Даже и не знаю, Наташенька, он в последнее время так ненавидел Ларису, что… даже сказать страшно… мог… А я настаивала, просила, чтобы он поехал, встретился, поговорил… Ну почему, почему я вбила себе в голову, что ему нужно встречаться с Ларисой?! Не поехал бы, ничего бы не случилось… А сейчас он, бедный, в тюрьме…

— Это не он, — твердо сказала Наташа. — Нужно пойти и сказать им, что Сережа не мог никого убить.

— Я уже сказала, — махнула рукой Мария Федотовна. — Позвонила заместителю прокурора Москвы, начальнику уголовного розыска, они обещали завтра же разобраться с этим вопросом. Завтра… А сейчас мой мальчик сидит в тюрьме… — И она снова залилась слезами.

— Может быть, нужно сейчас поехать к нему?

— Нет, милая, сейчас невозможно с ним увидеться. Сейчас мы можем сделать для него только одно: быть вместе. Он так хотел этого, так мечтал, чтобы мы с тобой были вместе. — Мария Федотовна села рядом с Наташей, обняла ее. — Поэтому я и позвонила тебе, и никуда теперь не отпущу. Мне кажется, ему будет легче, если он почувствует, что мы с тобой сидим рядом и думаем о нем.

— Наверное, не нужно мне было психовать и убегать… — снова заплакала Наташа.

— Милая моя, — всхлипывая, проговорила Мария Федотовна. — Если бы со мной так обошлись, я бы тоже убежала. Ты умница, это я дура, совсем ослепла…

Две женщины, обнявшись, плакали на кухне. А внизу, у грязной арки, Андрей посмотрел на часы и, сгорбившись, направился к такси, ждущему его неподалеку. Похоже, сегодня его помощь не понадобится Наташе.

43

Петр Яковлевич Нигилист в нервном возбуждении бродил по комнате. Его длинный нос дергался чаще, чем обычно, близко посаженные глаза не казались водянистыми — голубое, неистовое пламя полыхало в них. Сквозь плотно сжатые губы рвалась наружу дьявольская усмешка. И не могла вырваться. Нигилист не умел улыбаться.

— Сегодня, — сказал он себе, потирая руки. — Сегодня все решится. Все будет кончено. Завтра начнется другая жизнь. Ты чувствуешь это, Наташа? Скоро ты будешь моей. Завтра… Нет, завтра я устрою себе день отдыха. Послезавтра я начну всерьез думать, как вернуть тебя. Ты снова будешь моей. Навсегда.

Зазвонил телефон. Нигилист склонился над аппаратом — номер не определился, похоже, звонили из автомата. Петр Яковлевич покачал головой и взял трубку.

— У тебя номер не определился, Петя? — услышал он голос Станислава Посувайло. — Поэтому так долго соображал, отвечать или нет. Так?

— Так, Стас, — кивнул Нигилист, словно генерал стоял перед ним. — Откуда ты звонишь?

— Из машины, откуда еще звонят государственные люди?

— Разобрался с антизаписывающим устройством?

— Да, спасибо, Петя. Догадываюсь, эта хреновина меня уже как минимум раза три выручила.

— И сейчас включил?

— А как же ты думал? Нигилисту палец в рот не клади, кто ж этого не знает? Правда, и кто знает, попадается, как я, например. Помню, помню, Петя. А ты помнишь?

— Помню, что я твой большой должник, Стас. Про Нигилиста знают и то, что долги он платит вовремя.

— А теперь к делу, — резко сказал генерал. Голос его стал жестким, властным. — Давай по-дружески, Петя, информация — только для меня. Ты убрал Назимова?

— Не только Назимова, — спокойно сказал Нигилист. — Обоих Кеннеди, Анвара Садата, Индиру Ганди, эрцгерцога Фердинанда в Сараево и Столыпина — всех убрал я. Признаюсь. Надо явиться с повинной?

— Кончай мульку травить, Петя! — рявкнул генерал. — Я же просил тебя — по-дружески. Если хочешь, чтобы я тебе помогал, выкладывай правду! Ни черта понять не могу. Ходят всякие темные слухи о том, что тебе выгодно было убрать Назимова.

— С теми, кто распускает эти слухи, я уже говорил, — холодно сказал Нигилист. — Поверь, Стас, никакой выгоды от убийства Назимова мне нет.

— Но говорят, у вас были сложные личные отношения?

— У нас не было никаких личных отношений. Да, этот человек был мне неприятен, об этом знают многие. Ну и что? К тому же в последнее время я узнал, что он, желая мне досадить, однажды здорово оплошал. Мне стало просто жаль его.

— Но мы же с тобой говорили… — Генерал сделал паузу, ожидая реакции Нигилиста, но тот молчал. — Помнишь наш разговор?

— Разумеется. Я уже тогда чувствовал, что наш концерн кое-кому не нравится, поэтому и просил у тебя помощи. И сейчас на нее рассчитываю, Стас. Мне кажется, это убийство не последнее в цепи террористических актов против руководства концерна. Честно тебе признаюсь — мне страшно. И тем не менее мои люди тоже ищут убийцу Назимова. Если не вы и не его друзья, то мы обязательно найдем этого ублюдка.

— Ты думаешь? — озадаченно спросил Посувайло. — Тогда я вообще ни черта не понимаю. О чем ты просил меня, Петя?

— О помощи, Стас. Пока своими силами справляюсь, но, если придется трудно, я тебе непременно позвоню. Вот и все. Наш договор остается в силе. Сейчас буду очень благодарен тебе, если найдешь убийцу Назимова. Кстати, как продвигается следствие?

— Хреново, — честно признался генерал. — Раскрываемость заказных убийств у нас на критическом уровне. Хуже быть не может. Одно ясно — там работали профессионалы, сразу несколько групп.

— Кошмар, — сочувственно сказал Нигилист. — Если будет что-то новенькое, позвонишь?

— Если будет, — вздохнул генерал. — Ладно, поговорили. Будь здоров, Петя. — Он дал «отбой».

— Сука! — сквозь зубы процедил Нигилист, услышав короткие гудки в трубке. — Хотел на крючок поймать. Кого ты хотел поймать, кретин? Нигилиста?! Смотри, генерал Посувайло, такие шутки могут боком выйти.

За дверью послышались осторожные шаги. Нигилист мигом преобразился: его лицо стало мрачным, напряженно-сосредоточенным, голубой огонь в глазах погас. В комнату вошел Олег Ратковский, внимательно посмотрел на босса.

— Что-то случилось, Петр Яковлевич?

— Может случится, Олег, вполне может, — пробормотал Нигилист. Тень растерянности скользнула по его лицу. — Ты надежно спрятал свою валюту?

— Даже вам не скажу, как я распорядился зелеными. Вы чем-то озабочены, Петр Яковлевич? У нас неприятности? Дальнейшая работа отменяется?

— Пока да, Олег. Про деньги ты совершенно прав, никто не должен знать, как ты ими распорядился. Винтовка, из которой ты убрал Назимова, на месте?

— Где и положено, в квартире Валета, в гардеробе, среди всякого хлама. Вот он обрадуется, если найдет ее, — усмехнулся Ратковский.

— Не найдет. И не обрадуется. Только что звонил Посувайло. Глубоко копает, сука.

— Пусть копает. Хоть до Америки туннель пророет, наших следов там нет.

— Ты видел, как вчера приезжали следователи? С ОМОНом. А как разговаривали! Но это мелочи. Знаешь, зачем звонил Посувайло?

— Догадываюсь, — кивнул Ратковский. — Хотел узнать, не имеем ли мы отношения к убийству Назимова? Нет, не имеем. Правда, говорить об этом по телефону — непрофессионально. Или…

— Или! — с силой сказал Нигилист. — Он все время намекал на наш прошлый разговор, мол, речь шла о человеке, оскорбившем твою жену, а теперь я узнал, что убит… Вроде по-дружески, информация для него лично. Понимаешь?

— Сука! — с ненавистью сказал Олег, повторяя своего босса. — В машине были люди Радика, а может, просто включенный магнитофон, но — для них. Пусть попыхтит, доказательств никаких нет, Петр Яковлевич. Люди Радика разговаривали с Наташей, она подтвердила ваши сведения. У них ничего нет против нас.

— Слова Посувайло достаточно, чтобы начать охоту на нас, — мрачно сказал Нигилист. — А вывести под удар Валета мы сейчас не можем. Все замораживается. Олег, я сегодня сам поведу машину, а ты, пожалуйста, возьми свой «жигуль» и приведи запасную квартиру в нормальный вид. Холодильник должен быть полон. Еда, вода, книги, аппаратура, чтобы не скучать. И тебя никто не должен видеть.

— Думаете, придется «лечь на дно»?

— Не исключено. События стали развиваться не по нашему сценарию. Страшного ничего нет. Если они всерьез объявят сезон охоты, мы отсидимся месяц-другой и спокойно махнем куда-нибудь на острова. Но для этого нужно подготовить квартиру.

— Все понял, Петр Яковлевич. Будет сделано.

— Займись этим немедленно. Вечером расскажешь, что удалось сделать. А я, наверное, более-менее разберусь в обстановке. Деньги на всякие мелочи у тебя есть. Мои вкусы ты знаешь, свои тоже. Давай, Олег.

— А ну, валите на хрен отсюда! — заорал Валет, сжимая в руке радиотелефон. — Чтобы и близко к кухне никто не подходил, пока я буду говорить с боссом!

— Можно к бабе зайти? — поинтересовался Шпиндель-Станок. — У меня с нею хорошие отношения чуть было не начались.

— На лестничную площадку! — рявкнул Валет. — Позову, когда можно будет. Проверь засов на ванной. Меньше будете знать, дольше проживете!

— Как дали эту долбаную игрушку, так и заважничал, — пробормотал Керосин-Буфет, открывая дверь квартиры. — Прямо такой босс, бога душу мать…

— Потерпим, — подтолкнул его в спину Станок. — Сказал, сегодня все дела закончим, бабки в лапы и — гуляй, рванина! Он прав, на хрена нам влезать во все дырки? Главное, дело сделали — отдай бабки, и все. А еще мне — артисточку.

— Почему тебе?

— На меня она смотрит уже нормально. Думаю, не станет возражать. Ох, Сундук, повеселюсь я тут с нею сегодня ночью!

— Сам ты Сундук! Сколько раз повторять — Буфет! Мы еще посмотрим, кто с ней веселиться будет. Дверь закрой, не то опять орать начнет наш босс.

Убедившись, что поблизости никого нет, Валет нажал кнопку и тихо сказал:

— Я слушаю, Петр Яковлевич.

— Никогда больше не упоминай это имя, — услышал он резкий голос. — По запасной квартире — начинай сейчас действовать. Максимум через три часа все должно быть так, как я сказал.

— Понял.

— Еще одна проблема. Квартиру, где живет этот ублюдок… которого вы в прошлом году ограбить пытались… Черт! Муж Наташи, помнишь эту квартиру?

— Помню.

— Его помнишь?

— Еще бы! До сих пор удивляюсь, почему не рассчитался за грубое отношение ко мне. Сперва Садовников запретил, а потом… Наташа стала его женой.

— У него в квартире должна быть аудиокассета. Наташина. Особая. Он должен об этом знать. Мне нужна эта кассета, понял?

— Что на ней? Музыка?

— Голос того, кто умер в парке. Сегодня вечером кассета должна быть у меня. Поговори с ним, как ты можешь, думаю, он сам отдаст.

— А Барсуков? Мы же должны вечером встретиться у него, рассчитаться.

— Время помнишь? Двадцать два ноль-ноль. К этому часу ты должен ждать меня с кассетой у Барсукова. Все дела сделаны — полный расчет.

— Понял. Я вот еще что хотел спросить. Бабу, артистку, куда девать?

— Куда хочешь.

— А попользоваться ею можно?

— Только после того, как все кончится. Дело сделаем — она ваша. Но помни, она вас знает в лицо. Свидетели тебе вряд ли нужны.

— Забудет, она у меня все забудет, — довольно ухмыльнулся Валет, уже представляя, какая чудесная ночка ждет его сегодня.

— Все. Жду доклада. Код звонка знаешь. Меня интересует одно слово, или «да», или «нет». Отбой.

Валет выключил чудо-технику, позволяющую связываться без АТС, положил аппарат на обшарпанный кухонный стол, задумался. Все нормально получается, Петр Яковлевич, все будет сделано как надо. Бабки дали, а достать нужную технику Валету — раз плюнуть. Но если вы, Петр Яковлевич, решите поиграть с Валетом, можете не сомневаться — ни хрена у вас не получится. Валет не дурак, он знает, как позаботиться о своей жизни. А в этих делах речь идет только о человеческих жизнях. Он вытащил из кармана фиолетовых штанов листок бумаги, исписанный мелким, аккуратным почерком. Куда бы его спрятать? И вдруг понял — есть такое место. Хрена с два кто догадается там искать. А Петру Яковлевичу достаточно будет намекнуть, что бумага хранится в надежных руках, если он вздумает пошутить. Все очень просто: он спрячет бумагу и отправит письмо. Если все будет о’кей, он перехватит письмо. Если нет — оно попадет в руки человеку, который найдет бумагу и отомстит за него. Проще не бывает! И — надежно.

44

То, что случилось вчера, не укладывалось в сознание Аристарха. Это была грань, за которой человек уже ничего не чувствует. Смертельная грань.

Убедившись, что Боря Котляров мертв, Аристарх в первую очередь подумал, что теперь не сможет ему отдать пятьдесят тысяч долга. Потом он старательно размазал подошвами следы своих ботинок на паласе и в прихожей, носовым платком протер ручку двери. И ушел.

До глубокой ночи Аристарх бродил по хмурой, поникшей Москве — шагал по Гоголевскому бульвару, по Новому Арбату, поднимался к Тверскому бульвару, к Тверской улице, шел по Столешникову переулку к Петровке, по Охотному ряду возвращался к Новому Арбату… Он Шел, опустив голову, никого не боясь, ничего не видя вокруг. И думал о том, что Боря Котляров сидит в кресле с закрытыми глазами, и это уже не Боря, а его тело. Бори нет, и никогда больше не будет на этом свете. Замечательного парня, шутника, балагура, талантливого актера Бори Котлярова нет, и никогда… Страшно было думать об этом. И невозможно было поверить в это — нет и никогда не будет…

Смерть Бори не потрясла Аристарха, не шокировала его. Она стала звеном в цепи страшных случайностей, к которым Аристарх начал привыкать. Только не верилось, что Боря уже никогда дурашливо не возмутится, что Шура предпочитает Аристарха, а не его, никогда не позвонит, не придет на помощь… Как это может быть? Не может!

Аристарх вернулся домой за полночь, не раздеваясь, повалился на диван и мгновенно уснул.

Проснулся он поздно, в половине одиннадцатого, и сразу вспомнил, что вчера убили Борю Котлярова. А позавчера он сам застрелил ни в чем не повинного пса и, похоже, стал причиной гибели человека, которого до этого никогда не видел. А еще раньше обиделась на него и улетела на какие-то гнусные Канары его любимая женщина, его жена Ирка. Гнусные потому, что улетела она туда с толстым старикашкой, который…

Выходит, следующим страшным событием в его жизни станет то, которое уже не причинит ему больших неудобств. Все идет к тому. Его убьют. Сопротивляться, защищаться, прятаться просто не было сил. Да, может, оно и к лучшему. Сколько можно терпеть…

Аристарх внимательно осмотрел свою комнату и недовольно скривился. На столе пустые бутылки, грязная посуда, окурки, огрызки. На полу — тоже грязь. Неуютно, неприбрано. Умирать в такой комнате не хотелось. Что же, он будет лежать мертвый среди черствых корок, серого пепла и окурков на паласе?

Нет, он, Аристарх Таранов, актер Божьей милостью, должен умереть в чистой комнате. Идиотская мысль — ему-то уже будет наплевать на все! И тем не менее… Он — актер, и должен принять смерть достойно. По крайней мере, не в грязи.

Аристарх вскочил с дивана, сбросил свитер и рубашку, сделал короткую зарядку, принял холодный душ, позавтракал яичницей и с яростью принялся за уборку.

А может, он не к смерти готовился, а пытался хоть чем-то заняться, чтобы отвлечь себя от невыносимых мыслей?

К часу дня квартира была вымыта, вычищена, проветрена. Чтобы не так грустно было умирать, Аристарх сбегал к метро, купил хлеба, бутылку водки и килограмм соленых огурцов в полиэтиленовом пакете. А в магазине «Птица» на Остоженке — батон куриной колбасы.

Все же не зря говорят: цель — ничто, движение — все. О цели, скорой встрече с убийцами, которые вот-вот ворвутся в его квартиру, Аристарх не думал, пока двигался. Но как только успокоился, налил себе рюмку водки, выпил, закусил соленым огурцом и куском колбасы, тотчас же задумался и скоро понял, что не все в ближайших событиях его устраивает. Что же, тихо войдут, убьют и удалятся? Так просто и буднично уйдет из жизни актер Аристарх Таранов? Да вот хрен вам!

Чтобы какие-то ублюдки без особых хлопот заработали на нем свои вонючие зеленые?! Захотелось сделать что-то из ряда вон выходящее, например, распахнуть дверь, рвануть на груди рубаху, крикнуть на весь дом: стреляйте, стреляйте, подонки! Аристарх Таранов не боится вас! Или что-нибудь такое, в духе комиссаров из революционных пьес…

Конечно, глупо. Но, с другой стороны, кому хочется быть бараном, которого без особых проблем зарежут и продадут мясо, чтобы купить жене новое пальто?

Да вот — хрен вам!

Время близилось к трем часам пополудни. И пока никто не стремился врываться в квартиру, стрелять в окно… Что там у них еще на вооружении? Пока — тишина.

Зазвонил телефон. Аристарх нехотя взял трубку. Шура со слезами в голосе сообщила о смерти Бори, о том, что премьера вообще сорвана, Эйнштейн в отчаянии, она тоже. Сказала и о том, что муж, как назло, никуда не собирается уезжать, а так хочется побыть с ним, Аристархом, поговорить, хотя бы просто поговорить…

Аристарх сыграл. Изумление, возмущение, неверие — так не может быть! Боря! Он же так помогал ему в последнее время, и словом и делом, даже ночевал у него. Он же должен был позвонить и заехать, но почему-то не сделал этого, и на телефонные звонки не отвечал… Какой ужас!

Все это он действительно пережил или должен был пережить, но сейчас все-таки играл. Больно было играть изумление, услышав о безвременной смерти друга, но что поделаешь, если он давно знал об этом…

Шура сказала, что завтра в «Фокус» приедет следователь, и нужно, чтобы все были на месте, особенно Аристарх, ведь он лучше других знал Борю. Эйнштейн просил его не опаздывать. Аристарх пообещал, тоскливо усмехнувшись, завтра быть в клубе имени Фрунзе.

Потом неожиданно позвонил Андрей.

— Арик, у тебя все нормально? — с ходу спросил он.

Аристарх поперхнулся, услышав этот вопрос. Что за дикость? Все ли у него нормально?! Хотя… С точки зрения логики развития событий последних дней — может быть, и нормально. Чем дальше, тем хуже. Так он и сказал Андрею, тоскливо усмехнувшись:

— Нормально, Андрей… Нормальнее некуда.

— Извини, Арик, — неуверенно сказал Андрей. — А с Ириной все в порядке? Она дома?

— Нет, она уехала, — резко сказал Аристарх. Думать об Ирке было больно, не надо, не надо этого! — Но с ней тоже все нормально.

— Ты знаешь, куда она уехала? — настойчиво интересовался Андрей. Ну просто сил не было слушать его!

— А ты знаешь, что твоя Наташа — директор магазина? — раздраженно спросил Аристарх.

— Она уже не моя, Арик, — вздохнул Андрей. — Она ушла к своему парню, о котором все это время думала, к Сергею.

— Извини, Андрей. Но ты знаешь, что она ушла к нему?

— Да.

— А я знаю, куда и с кем улетела Ирка. И, пожалуйста, не будем уточнять детали. Я просто не в силах сейчас думать об этом. Ты-то должен понять меня.

— Так значит, она тебя бросила, Арик? С кем-то улетела?

— Ты становишься занудой, Андрей. Если еще раз скажешь что-то об Ирке, я брошу трубку.

— Видишь ли в чем дело, Арик, мне сказали, что ее…

— Андрей!

— Хорошо, не буду. Мы тут с Наташей несколько вечеров звонили, никак не могли застать тебя.

— И с Сергеем, что ли?

— Да нет, это длинная история. Кстати, Сергея вчера вечером арестовали по обвинению в убийстве его бывшей жены.

Аристарх устало прикрыл глаза. Господи, еще и это! Хотя он и не знал Сергея, но Ирина рассказывала о нем, о том, какая идеальная пара — Наташа и Сергей, и как весь мир ополчился на их любовь. Еще и это…

— Я один, — сказал Аристарх. — Может, заскочишь, посидим, поговорим? У меня вчера убили друга, замечательного парня, талантливого актера…

— Что творится… — пробормотал Андрей.

— Приходи, — сказал Аристарх. — Похоже, нам есть о чем поговорить. Можешь, давай прямо сейчас.

— Нет, я на службе. — Андрей задумался. — Не возражаешь, если вечером перезвоню тебе?

— Конечно, звони, — сказал Аристарх и снова тоскливо усмехнулся. Будет ли он жив вечером? Кто может сказать об этом наверняка? Боря знал телефон странного человека Олега, познакомил Аристарха с ним — и его убили. Теперь Аристарх знает об Олеге значительно больше Бори…

Аристарх положил трубку.

Вот — телефон. Гениальное изобретение человечества. Сидишь дома, ждешь, когда к тебе заявятся убийцы, и можешь с кем-то поговорить. С Шурой, с Андреем, например. Или просто позвонить по любому номеру, если ответит молодая женщина, можно сказать, что у нее красивый голос, и просто поболтать ни о чем… Напоследок. Почему бы и нет? Рассказать о том, что с ним происходит в последние дни. Об этом бы с Иркой поговорить… Как же не хватает ее, Ирки!

Телефон снова зазвонил. Аристарх усмехнулся. Предзнаменование, что ли? Все хотят пообщаться с Аристархом Тарановым перед тем, как он уйдет из жизни?

— Арик, — услышал он в трубке знакомый жесткий голос. — Это я. Есть новости для тебя.

— Олег! — закричал Аристарх. — Ты где? Ты почему так долго не звонил? Что все это означает?!

— Все было нормально, Арик…

Нормально! Снова это дурацкое слово!

— Что нормально? Ты же подставил меня! Того мужика в парке убили, но это не я! Почему ты не позвонил мне и не сказал, что хочешь просто подставить меня?

— Я не хотел тебя подставить. Если бы ты сделал то, что должен был сделать, я бы тебе позвонил и сказал о наших дальнейших планах. Но ты не смог. Я просто подстраховал тебя.

— Подстраховал, а подумают, что это — я!

— Кто подумает? Из-за твоего малодушия не у тебя, а у меня возникли серьезные проблемы. Меня обложили со всех сторон. Времени для разговора нет. Поэтому успокойся и слушай внимательно. Как я и предполагал, твой любезный Степан Петрович срочно вернулся в Москву. Ты помнишь дачу, где мы были, в Лобне?

— Помню… — растерянно пробормотал Аристарх.

— Он привезет твою жену туда сегодня в двадцать один тридцать. А потом, как я знаю, они уедут на другую дачу. Если хочешь увидеть жену, поговорить, у тебя есть не больше получаса.

— Это что, его дача? Я ничего не понимаю, Олег!

— Это дача моего приятеля, сотрудника фирмы Степана Петровича. Я тебе говорил об этом.

— А почему же он…

— Да потому что не на свою же дачу везти чужую жену?! Собственная супруга может объявиться и все испортить. Запомни, двадцать один тридцать — двадцать два ноль-ноль — твое время. Они будут скорее всего в спальне на втором этаже. Сегодня, к сожалению, я ничем не могу быть тебе полезен. Запомни — меня зовут Олег Ратковский. Не исключено, что я не доживу до вечера. Но предупредить тебя я обязан. Ты можешь справиться с Мишей и со Степаном Петровичем и вернуть свою Ирину.

— Могу…

— И вот еще что, Арик. Как бы ни оборачивались события, ты не должен обращаться в милицию. Ни в коем случае. Говорю с полной уверенностью: тебя никто, Кроме Степана Петровича и Миши, не знает. Запомни, что бы ни случилось — не обращаться в милицию. Я позвоню тебе сегодня в полночь. Если не смогу, позвонит мой человек и скажет, что делать. Ты понял, Арик?

— Понял, — сказал Аристарх, пытаясь понять.

— Буду рад, если ты окажешься настоящим мужчиной и сделаешь то, что должен сделать. Все, отбой.

Аристарх с раздражением смотрел на телефонную трубку, словно она была виновата в том, что он не успел спросить, почему погиб Боря Котляров. Не успел…

Значит, Ирка уже в Москве. Ирка — в Москве?! В двадцать один тридцать она будет на той самой даче. Он вырвет ее оттуда чего бы это ни стоило!

45

Олег Ратковский ввалился в прихожую, поставил на пол доверху набитые продуктами сумки, тщательно запер дверь на два мощных, так называемых «полицейских» замка.

Предосторожность никогда не мешает, хотя он долго колесил по Москве на своем «жигуленке», пока не убедился — «хвоста» нет. Но и здесь, в новом микрорайоне в Крылатском, он предусмотрительно оставил машину далеко от дома, где снял квартиру. Предосторожность никогда не мешает…

Дом был новым, заселять его начали месяца два назад, некоторые квартиры еще ждали своих хозяев. Как это ни странно, но и в конце 1992-го — начале 1993-го в Москве строили жилые дома и люди получали бесплатные квартиры в престижных районах города. Судя по обилию иномарок и черных «волг» у подъездов, это были отнюдь не очередники районов. А зачастую и вовсе такие, которые не страдали от отсутствия комфортабельного жилья. Вот же, сдал человек трехкомнатную квартиру на три месяца вместе с мебелью, получил три тысячи долларов и довольно потирает руки: при средней зарплате в пятьдесят долларов он прекрасно устроился. Спасибо товарищу мэру и родным советским начальникам. Такая перестройка кому же не понравится!

И хорошо, что дом новый — жильцы не знают, кто у них соседи, и, похоже, знать не хотят. Как раз то, что нужно.

Ратковский заглянул в большую комнату — все нормально. Телевизор, видак, музыкальный центр он привез сюда раньше. Кассеты и лазерные диски тоже. Босс не будет скучать. Хотя сам Ратковский уверен, что прятаться, ложиться, как говорят урки, «на дно» им вряд ли придется. Ни у милиции, ни у боевиков Радика ничего против них нет. И быть не может.

Конечно, всякие осложнения, временные трудности вполне вероятны. И тогда нужно просто на время заморозить программу дальнейших действий. А чтобы прятаться в секретной квартире — нет. Это лишнее.

Но, если босс приказал, квартира готова к заселению. Знают о ней только два человека — он и Нигилист. Было время, Петр Яковлевич внушал опасения своими далеко идущими планами, но теперь ясно — он блестяще продумал ход операции, на сто процентов обезопасил и себя, и его, Ратковского. Даже если возникнет угроза разоблачения, что в принципе исключено, всегда можно сдать Валета, понятное дело, в таком состоянии, чтоб сказать ни чего не мог. Винтовка, из которой убили Радика, уже лежит в его комнате, и пальчики на ней — хозяина комнаты. Есть еще артист, который сам ничего не понимает.

Так что зря босс переполошился. Хотя… Предосторожность никогда не мешает.

Ратковский вернулся в прихожую, подхватил тяжелые сумки, отнес их на кухню. Пожалуй, на сегодня все. Тут продуктов недели на две хватит, да только вряд ли они понадобятся.

Насвистывая мелодию знаменитой песенки «Все хорошо, прекрасная маркиза…», Ратковский открыл огромный трехкамерный холодильник.

Последнее, чему он удивился в своей жизни, — была волна оранжевого пламени, вырывающегося из холодильника.

Умирая, человек не знает, что же случилось на самом деле: громадная комета врезалась в Землю и уничтожила цивилизацию, на город упала атомная бомба и сровняла его с землей, потолок обрушился и проломил голову, или просто остановилось сердце…

Олег Ратковский тоже не задумывался над этими вопросами. Разорванный на куски, он умер мгновенно.

В небольшой комнате вдоль зеленой стены переминались с ноги на ногу восемь человек, все в джинсовых костюмах.

Сергей мрачно смотрел себе под ноги. Все происходящее казалось ему нереальным, кошмарным сном, наваждением! Впервые оказавшись в роли обвиняемого, он был поражен жестокостью увиденного и услышанного. Его слова ничего не значили, его доводы никого не убеждали, никому не нужны были — от него ждали только одного: признания в том, чего он не совершал! Потому что были факты, которые любому нормальному человеку показались бы несерьезными но, руководствуясь ими, его, Сергея Мезенцева, попросту втоптали в грязь и теперь обращались как с отвратительной, грязной тварью. Здравый смысл в действиях этих людей напрочь отсутствовал, не говоря уже о сочувствии к нему, случайно оказавшемуся в поле зрения следствия, по сути, тоже пострадавшему! Похоже, никто не хотел шевелить мозгами, распутывая убийство Ларисы.

Люди, которые допрашивали его — издерганные, злобные, не очень умные мужики, — ничем не напоминали мудрых, благородных сыщиков из детективных романов. Да ведь Иванушку-дурачка он тоже ни разу не встречал… Жизнь есть сон. И страшным бывает пробуждение.

Устроили опознание — зачем? Он и сам не отрицает, что был там, что они с Ларисой ругались, и это видела и слышала какая-то женщина с собачкой. Ну и что?

— Всем смотреть в потолок, — приказал капитан Савельев. Бросил на Сергея злобный взгляд и заорал. — В потолок, я сказал!

Теперь он мог приказывать Сергею Мезенцеву, мог орать на него, бить, унижать — потому что считал его убийцей, так ему было проще.

Сергей послушно поднял глаза к серому, в грязных разводах, потолку. Он обязан был повиноваться воле другого человека…

— Елена Лукьяновна, зайдите, — скомандовал Савельев.

В комнату, в сопровождении сержанта, вошла женщина в коричневом пальто. Сергей не удивился, если бы на руках у нее был пуделек, так и запомнил ее — дамой с собачкой.

— Посмотрите внимательно, Елена Лукьяновна, нет ли среди этих мужчин человека, которого вы видели вчера незадолго до убийства Ларисы Козловой.

— Да почему же нету? Есть, вот он, — Елена Лукьяновна ткнула пальцем в Сергея.

— Вы не спешите, хорошенько подумайте, вспомните.

— Тут и думать нечего, я его сразу узнала.

— Подтверждаете, что это он?

— Ну конечно, у него было такое лицо, что я сразу подумала: этот и убить может. Так оно и вышло.

— Спасибо, Елена Лукьяновна. Пожалуйста, пройдите с сержантом Латыниным в соседнюю комнату, он оформит ваши показания. — Савельев повернулся к джинсовой шеренге. — Все свободны. Спасибо за помощь. А с тобой, Мезенцев, мы еще поговорим.

Когда комната опустела, Сергей молча сел на стул перед столом следователя.

— Ну что, Мезенцев, будем колоться или по-прежнему вешать лапшу на уши? Ты же не дурак, Мезенцев, знаешь, наверное, что чистосердечное признание…

— Зачем вы устроили этот спектакль? — тихо спросил Сергей.

— Спектакль? Это не спектакль, Мезенцев, это официальное опознание преступника свидетелем.

— Зачем?

— А ты не понял? Не слышал, что сказала Елена Лукьяновна?

— Но я ведь и не отрицал этого! Да, я был там, она действительно видела меня, видела как раз в тот момент, когда мы ругались с Ларисой, вернее, она пыталась удержать меня, а я оттолкнул ее. Но после этого я повернулся и ушел, она была жива-здорова, когда я уходил.

— А потом с неба упал ножичек — и прямо в сердце молодой, красивой женщине? Ты в этом пытаешься меня убедить?

— Вы тоже вроде не дурак, капитан. Понимаете, что я — самый простой вариант решения вопроса. Что, лень заниматься поисками настоящего преступника?

— А ты сам подумай, Мезенцев, на кой хрен мне искать то, что уже найдено? Это ведь ты убил свою жену. Допускаю, что не собирался этого делать, случайно вышло, в состоянии, так сказать, аффекта, но — убил. А теперь, чтобы запутать следствие, пытаешься обвинить нас в некомпетентности, в том, что не желаем искать настоящего убийцу. Но ведь это — чушь собачья, и ты прекрасно понимаешь это. Думаешь, твоя мать, большая демократическая начальница, поднимет в газетах шум, и дело замнут? И не надейся, перед законом все равны.

— Но я не убивал!

— А я говорю — убивал. И свидетели подтверждают. И мотивировка предельно ясна.

— У вас нет никаких доказательств! Где нож, которым совершено убийство? Где мои отпечатки на нем?

— Об этом ты нам еще расскажешь. Куда выбросил нож, зачем вообще носил его в кармане. Надеюсь, мы найдем его, и отпечатки там будут — твои. Ну что, сам расскажешь, или по-другому будем давать показания?

— Давай, капитан, попробуй по-другому, — с ненавистью сказал Сергей. — А я посмотрю, что у тебя получится.

— Значит, не хочешь колоться?

— А ты докажи, что я виновен.

— Сучонок! Убил женщину и думаешь уйти от ответственности? Мать большая шишка, тронуть тебя нельзя? Да, не стану скрывать, в такой ситуации я не могу действовать, как требуют обстоятельства. Не могу, хай подымется, мне это ни к чему. Погано мы перестроились, до сих пор щенки, которые жизни ни хрена не знают, делают, что хотят, и думают, им это дозволено! Да я бы таких, как ты, — своими руками душил бы! Гаденышей! Но ты не думай, что я стану бить тебя или пытать электрическим током. У меня и другие возможности есть. Через пару-тройку дней ты сам попросишься ко мне, чтобы все рассказать. Понял?!

— Я уже все рассказал.

— Не все, Мезенцев, далеко не все. — Савельев нервозно перелистал бумаги в папке с делом об убийстве Ларисы Козловой. Потом резко захлопнул папку, злобно посмотрел на Сергея. — Но можешь не сомневаться, скоро, очень скоро я узнаю все. Но и ты запомни, что снисхождения не будет. — Он грохнул кулаком по столу и заорал: — Увести арестованного!

Шагая по мрачным, грязным коридорам с руками за спиной, Сергей думал о Наташе. Как близко было его счастье, совсем рядом, да только мало, опять до обидного мало. Как будто кто-то всемогущий жестоко дразнит его: покажет и отнимет. За что такие муки? И ей тоже… Любимая, родная девчонка, хрупкая, беззащитная, неужели ты снова останешься одна в этом страшном городе?

Он стиснул зубы, пытаясь сдержать слезы. Не себя, а ее было мучительно жалко…

46

Услышав по телефону короткое «да», Петр Яковлевич Нигилист сдержанно кивнул, соглашаясь со сказанным, и положил трубку. Минут пять он сидел, не двигаясь, молча разглядывая свои короткие, толстые пальцы, поросшие с тыльной стороны густыми рыжими волосами.

Воздух сгустился в служебном кабинете коммерческого директора концерна «Сингапур».

«Да» означало то, что Олег Ратковский умер. Человек, который почти три года неизменно был рядом с Нигилистом, который оказался не только умелым и опытным телохранителем, но и преданным другом, ушел из жизни.

Петр Яковлевич машинально ослабил узел галстука, подошел к бару, за зеркальной дверцей которого стояла початая бутылка водки, наполнил прозрачной жидкостью рюмку и поднял ее до уровня глаз, повернувшись к окну. То ли рассматривал водку на свет, то ли прислушивался к биению собственного сердца.

— Прости, Олег, — прошептал он и горестно вздохнул. — Ты был хорошим человеком, но слишком много знал. Так много, что мог бы управлять мной, как моим автомобилем. Нельзя было допустить даже вероятности этого. Нигилистом никто и никогда не управлял. Поэтому так получилось. Надеюсь, ты и там, — он бросил короткий взгляд на низкое, серое небо над Москвой, — будешь отличным телохранителем.

Залпом опорожнив рюмку, Нигилист аккуратно поставил ее в бар, достал из холодильника открытую банку с черной икрой, закусил, орудуя чайной ложкой, и бросил пустую банку в корзинку для бумаг. Потом промокнул губы белоснежным носовым платком, еще раз взглянул на мрачное московское небо, словно хотел убедиться, что душа Олега Ратковского действительно там, и вышел из кабинета.

Степан Петрович Шеваров был у себя, просматривал, сдвинув очки на нос, лежащие на столе бумаги.

— Не помешал, Степан Петрович? — спросил Нигилист, входя в кабинет генерального директора концерна.

— Раз пришел, значит, по делу. Раз по делу, так сказать, значит, не помешал, — пробурчал Шеваров. — Садись, Петя, чего стоишь? Уральцев не дожидается приглашения, плюхнется на стул и все, а ты больно деликатный стал.

— Всегда таким был, Степан Петрович, если вы помните, — сказал Нигилист, присаживаясь на стул.

— Ты зачем пришел? — сердито посмотрел Шеваров. — Намекать, что я уже ни хрена не помню? Перестань, Петя, у меня и так настроение хреновое с утра.

— У меня тоже, Степан Петрович, — вздохнул Нигилист. — Тревожусь за Олега Ратковского.

— Какие проблемы с ним? — глаза Шеварова вмиг стали холодными, жесткими.

— У меня с ним — никаких. Олег собрался жениться, квартиру себе снял где-то в Крылатском. Сегодня днем отпросился, надо кое-какие вещи перевезти, подкупить, ну, вы понимаете, как это бывает, когда холостяк надумает вдруг жениться… Я отпустил его, обещал вернуться к трем, а уже половина пятого.

— Не вернулся?

— До сих пор нет. На него это не похоже.

— Так что ты хочешь — жениться надумал! — взгляд Шеварова снова стал прежним, генеральный даже понимающе хохотнул. — Небось, накупил простыней да подушек, теперь с невестой проверяют, годятся или нет.

— На Олега это не похоже, — повторил Нигилист, помолчал и спросил: — А ваш Миша как себя чувствует? Оклемался?

— Да вроде, а там хрен его знает. Какой-то задумчивый стал. Да пока мы с ним живем на даче, нормально.

— Что это вы на даче в такую погоду? — сделал вид, будто удивился Нигилист. — По-моему, еще рано.

— Так это по-твоему, — пробурчал Шеваров. — Эх, Петя, только тебе и можно сказать, ты про все мои дела знаешь. Вернулся из Кемерова и понял, что теперь, так сказать, даже смотреть не могу на свою Ингу. Не то, понимаешь, не то… Вот я поселился пока на даче, за городом весна уже вовсю чувствуется.

— Каприз, Степан Петрович, — не раздумывая сказал Нигилист. — Это вам кажется так, после артистки.

— Какого черта кажется! Тут, понимаешь, дела с убийством Радика, похоронами надо заниматься, следователи досаждают, да ты и сам все знаешь, а она бродит по квартире, как тень, понимаешь, ни хрена ей дела ни до чего нет. Мымра!

— Ну, это уж вы слишком, — серьезно сказал Нигилист. — Инга красивая женщина, всего-то ей тридцать восемь. Не сомневаюсь, на улице мужики вовсю таращутся на нее.

— Мужики пускай себе таращутся, на то они и мужики. А мне никакого интереса нет. Только и забот у бабы, что мазаться своими кремами, мазями, делать всякие маски, прическу менять каждую неделю. Холодно с нею, Петя, надоело.

— Все же я надеюсь, что вы не пойдете по моему пути, Степан Петрович. Не станете разводиться, — выразил надежду Нигилист.

— Да я вот как раз и думаю об этом. Хорошо, что ты зашел, психолог, потолкуем. Я тут пообщался с артисточкой, Ирочкой, и ты знаешь, сколько в ней непосредственности, огня, понимаешь, страсти и в то же время — нежности! А как она удивлялась всяким пустячкам, которые я дарил ей! Ну прямо так и хочется дарить еще и еще, сам себе стал удивляться, как будто помолодел лет на двадцать.

— Вы это серьезно?

— А ты как думал?

— Ну так найдите себе новую артисточку, их теперь, способных удивляться подаркам, — видимо-невидимо. И все. А семью разрушать не советую. Все же Инга уже десять лет с вами, надежный, проверенный товарищ.

— Годы не те, Петя. Осталось не так уж много, так зачем я буду хитрить, прятаться, выслушивать истерики Инги? Имею право пожить в свое удовольствие совершенно законным, так сказать, способом. Ну? Найду себе такую… вроде твоей Наташки, ох и красивая девка, ну прямо душа радуется, как вспомню ее.

— Хлебнете горя с молодыми, современными, — мрачно заметил Нигилист.

— Не так страшен черт, как его малюют, — махнул рукой Шеваров. — Деньги все не потрачу, сил еще хватит, годика два-три порадуюсь жизни, а там, глядишь, — Шеваров опустил голову, посмотрел на ширинку своих брюк, — ему и на покой пора. С полным, так сказать, сознанием выполненного долга.

— Я бы не советовал… — начал Нигилист, но Шеваров перебил его, властно махнув рукой.

— Вот и не советуй. Что помрачнел, Петя? Не хочешь, чтобы я за Наташкой приударил, да?

— У нее муж есть, и любовник, к которому она недавно ушла. Я не ревную, не обижаюсь, просто там есть кому приударять.

— Вот и замечательно. Посмотрим, кто, так сказать, на что способен. Они ж небось голодранцы, ни хрена толком не умеют. А я ей царскую жизнь могу устроить. Что, не нравится? Сам виноват, упустил такую девку, теперь ищи себе другую.

— Попробуйте, — пожал плечами Нигилист, поднимаясь со стула. — Думаю, такую женщину, как Инга, найти будет трудно.

— А мы лучше найдем! — усмехнулся Шеваров. — Такую, чтобы — огонь, понимаешь! А иначе — на хрена же зарабатывали наши капиталы? А тебе не нравится, вижу, вижу. Да ты не переживай, про Наташку это я просто так сказал. Ну, не ее, так другую, такую же найду себе. Но обязательно — такую же!

— Я же сказал вам, из-за чего, вернее, из-за кого волнуюсь. Пойду посмотрю, может, Олег уже вернулся. — Нигилист направился к двери, но на полпути остановился, сказал: — Это подмосковный весенний воздух так действует на вас, Степан Петрович.

— Понимаешь! — погрозил ему пальцем Шеваров. — Больше не спрашивай, зачем на даче живу. Да, Петя! Возьми кого-нибудь из службы безопасности, пока Олега нет.

— Спасибо, Степан Петрович. Я все же дождусь Ратковского.

Вернувшись в свой кабинет, Нигилист открыл зеркальную дверцу бара, выпил еще одну рюмку водки и лишь после этого сел за стол. Сжал пальцы в кулак и принялся постукивать по ребру столешницы, закусив губу. Старый, грязный осел! Теперь и ему Наташа понадобилась. И он скоро получит то, к чему стремится. Сегодня. Никто не может оскорблять Нигилиста!

Петр Яковлевич взял телефонную трубку, быстро набрал номер кинокомпании «Барс».

— Але, Гена? Все остается в силе. Как договорились. Жди меня в половине десятого.

— Почему так поздно, Петр Яковлевич? — удивился Барсуков. — Я тут подумал, может, лучше завтра утром?

— Пятнадцать тысяч твои, — жестко сказал Нигилист. — Но, если они тебе не нужны, мы можем вообще не встречаться.

— Да нет, Петр Яковлевич, я просто подумал…

— Понимаю. С такими деньгами поздно вечером на улицу лучше не ходить. Но, если будешь держать язык за зубами, никто не узнает, сколько у тебя денег. А насчет того, что поздно… Ты знаешь об убийстве руководителя нашего филиала господина Назимова?

— Слышал.

— А я знаю не только об этом, но еще и многом другом. Поэтому считаю нужным поступать так, чтобы никто не пострадал. И ты в том числе. В половине десятого я привезу деньги. Не исключено, что минут за пятнадцать до моего приезда наши люди проверят твой офис. В нем никого не должно быть.

— Но своего охранника я могу оставить?

— Разумеется. Пятнадцать тысяч — твои. От меня. Что касается спонсорских денег концерна на съемку нового фильма, они будут в ближайшие дни, как только разберемся с проблемами. Вопросы есть, Гена?

— Все ясно, Петр Яковлевич! — повеселел Барсуков. Похоже, он уже прикидывал, как можно с пользой для себя потратить пятнадцать тысяч долларов. Ведь прежде Нигилист обещал эти деньги как дополнительные субсидии на съемку фильма, а сегодня вдруг сказал, что это — ему лично! Видимо, не хочет, чтобы Шеваров узнал, что его встреча с Ириной Тарановой подстроена им. Не хочет, поэтому и платит. Правильный бизнесмен. Гена Барсуков умеет ценить правильное понимание жизни! — Значит, в половине десятого я жду вас. В офисе будут только я и охранник.

— Решили. Отбой, — холодно сказал Нигилист.

47

Керосин выбрался из машины, двинулся вслед за Валетом по узкой тропинке меж кустов.

— Слышь, Валет, не нравится мне эта лабуда, — сказал он. — В прошлом году мы уже были в этой квартире, хотели бабки забрать и ни хрена не получилось. Хорошо, хоть ушли спокойно.

— Заткнись, — не оборачиваясь, сказал Валет.

— А чего затыкаться? Та же квартира, тот же хмырь, и дело такое же, только не бабки нужно искать, а кассету. Уверен, что он отдаст ее? Где мы ее будем искать, кассету можно так запрятать, хрена с два найдешь. Да и времени не так уж много, девятый час уже, а в половине десятого мы должны быть…

— Ты заткнешься или нет? — Валет остановился, злобно посмотрел на Керосина. — Мы не будем искать кассету, не было такого уговора с боссом. И не будем пугать хмыря, который живет в этой квартире, я давно хотел ему морду набить. За прошлый год остался должок.

— Я тоже.

— Ну вот. Не отдаст кассету, «вырубим», возьмем ключи, ты присмотришь за ним, я сбегаю, заберу все кассеты, какие там у него лежат. Пусть босс сам разбирается, есть среди них, которая нужна ему, или нету.

— Ну, это другое дело, — согласно кивнул Керосин. — А то не хотелось облажаться, как в прошлом году.

— В прошлом году мы работали на придурка, а теперь — на серьезного, делового человека. Поэтому никаких приказов, вроде «не бить, только попугать», нету. Как надо, так и поговорим с ним. Или вообще не станем разговаривать.

— Темно тут, бога душу мать! — пробормотал Керосин, стукнувшись лбом о ветку дерева. — Слушай, Валет, а Шпиндель-то, сука, небось вовсю трахает артистку!

— Я сказал, чтобы не трогал ее до нашего возвращения. А то еще выскочит раньше времени.

— Ну да, так он и послушался тебя! Да как она выскочит? Баба совсем квелая стала, и наручниками к трубе пристегнута. — Керосин похотливо ухмыльнулся, задумчиво сказал: — Он ее сейчас раком поставил, и наяривает, и наяривает. Хорошо устроился, козел, мы тут дело делаем, а он бабу оприходует.

— Тебе что, Керосин, баб в Москве мало? — мрачно посмотрел на него Валет. — Пойди на Тверскую, сними себе на час или на ночь какую хочешь, или в бордель закатись. Какого хрена стонешь… страдалец?

— В борделе не могу, Валет, — признался Керосин. — Был как-то раз — и не смог. Ты прикинь: там ковры, диваны, она вроде как заперла дверь, а все равно такое ощущение, только разденешься, кто-нибудь возьмет и припрется. А ты голый. Или дырки у них там в стенке, смотрят, когда ты начнешь кайф ловить с бабой. Ну, в общем, не тот расклад. Одно дело, когда в таких вот кустах поставишь ее как надо и все по-быстрому сбацаешь, и совсем другое, когда тебе в чужой хате, где полно народу, охранники всякие, нужно распрягаться… Мне лучше в моей комнатушке, там уж я знаю, что никто не войдет, никто подглядывать не станет.

— Ну и води в свою комнатушку.

— И вожу. Но артистку же не приведешь. Те бабы совсем другие, а эта… — Керосин облизнул толстые губы. — Козел Шпиндель, вернусь, он и близко к ней не подвалит до утра. Он же дебил, ни хрена не соображает! Я ее от трубы отцеплю, руки за спину, наручниками — щелк! Чтоб не царапалась. И побалдею…

— Ты сам дебил, Керосин! — зашипел Валет. — О деле думай, идиот, а не о бабах! — Он достал миниатюрный диктофон, проверил запись, качнул головой. — Пошли звонить хмырю.

— Думаешь, клюнет? — засомневался Керосин.

— Куца денется!

— Слушай, Валет, — вспомнил вдруг Керосин. — А кому это ты письмо послал?

— Дедушке. На деревню. — Валет остановился, так посмотрел, что Керосин, который был выше его на голову, шагнул назад.

Они подошли к телефонной будке, сиротливо притулившейся к торцу серого пятиэтажного дома.

Андрей лег на диван, развернул свежий номер «Комсомолки», прочитал пару коротеньких заметок и задумался. День был совершенно бездарный. Позвонил Аристарху, выяснил, что все у него в порядке, и вообще такое ощущение, что Аристарху вовсе не до него. Ну и ладно, бывает. Позвонил по телефону, который оставила Наташа, поговорил с нею. Надеялся хоть немного успокоить, мол, никакого похищения Ирины не было, у них, видимо, возник ли семейные проблемы. Не успокоил, только сам расстроился. Похоже, и Наташе не было никакого дела до Аристарха, его, Андрея, и вообще до всего мира. Сережа в тюрьме, несмотря на все действия родителей, с ним не удалось даже встретиться, он, бедненький, там страдает, и она страдает, места себе не находит, ждет не дождется завтрашнего дня, обещали разрешить свидание с ним. Только об этом и думает. Пожелал ей удачи, а сам, положив трубку, подумал: ну и зачем звонил? Давно ясно, ты — лишний, совсем не нужен ей, чего пристаешь со своими услугами?

Глупо, глупо…

Час назад решил еще раз позвонить Арику, тот ведь сам попросил: звони вечером, встретимся, поговорим. Если у него такие же проблемы, как и у Андрея, почему бы не встретиться? Но Арик опять затараторил, что срочно позвали на репетицию, готовится к спектаклю и сейчас убегает, встретиться нет никакой возможности. Тут уж было не ощущение, а полная уверенность, что не вовремя позвонил. Надо же, какие все занятые!

Совершенно бездарный, никчемный день был сегодня!

Зазвонил телефон, и это было удивительно. Неужели кому-то он, Андрей Логинов, все-таки понадобился? Вот не ожидал.

— Да? — сказал Андрей. — Я слушаю.

— Андрюша, Андрюша… Андрюша, пожалуйста, я тебя очень прошу… — с изумлением услышал он голос Ирины. А мгновение спустя в трубке послышался другой, тоже знакомый, жесткий голос. — Ты все понял, да? Она с нами, хочет увидеть тебя. Хочет с тобой поговорить. Мы не возражаем. Слушай внимательно: через три минуты я жду тебя в сквере за домом. Бегом — успеешь. Если кому-то вякнешь об этом — ни ее, ни нас не увидишь. Что с ней сделаем, можешь сам догадаться. Запомни: три минуты. Время пошло. — И — короткие гудки.

А мужской голос он узнал! Тот подонок, который в прошлом году пытался ограбить его, Валет. Выходит, Ирину и вправду похитили? Выходит… Господи, да нет же времени думать об этом! Нужно бежать, бежать, помочь Ирине. Он сказал — время пошло!

Андрей помчался на кухню, они же бандиты, нужно взять с собой хоть что-то похожее на оружие. Нож? Нет, он все равно не сможет зарезать человека. Молоток! В крайнем случае, можно будет отмахнуться, ну а если попадет по голове… Пусть сами на себя обижаются.

Куртка, туфли, молоток во внутренний карман, не помещается, но если придерживать рукой — не потеряется. И — бегом, бегом, они дали три минуты, время пошло!

Он обогнул дом и помчался по узкой тропинке меж густых кустов.

— Стой! — услышал вдруг жесткий голос.

Прямо перед ним стоял невысокий смуглый парень в короткой кожаной куртке. Тот самый, главарь банды, которая ворвалась в его квартиру в прошлом году! Ненависть захлестнула душу Андрея. Мигом вспомнилось, как они связали его и Наташу, как издевались, как один из них бил его и пытался изнасиловать Наташу. Не обороняться, а нападать нужно было, бить их, подонков, бить смертным боем! Они же слов не понимают…

— Где Ирина?

— Здесь, скоро будет рядом с тобой. Но сейчас речь не об этом, — презрительно сказал чернявый. — У тебя дома есть какая-то аудиокассета с голосом одного человека. Твоя баба, Наташа, притащила ее. Мне нужна эта кассета.

— Где Ирина, ты, сволочь?! — закричал Андрей, выхватывая из кармана молоток. — Говори, или я тебе череп разнесу вдребезги!

Валет дернулся назад. Даже в темноте было видно, как злобно сощурились его глаза.

— Ну ты, лох! — с угрозой сказал он. — Убери молоток. Мне нужна кассета. Ты чё, слов не понимаешь, козел?!

Андрей не понимал таких слов. Он был старше и сильнее бандита и видел перед собой зверя, который прошлогодней осенью измывался над ним и Наташей, а теперь — над Ириной. Он устал бояться, потеряв любимую женщину. И у него в руке был молоток.

— Где Ирина, гаденыш? — Андрей шагнул вперед, резко взмахнул рукой.

Молоток просвистел в нескольких сантиметрах от лица Валета. Бандит снова дернулся назад.

— Ну, козел, заполучи скандал!.. — прошипел он, выхватывая из-под куртки пистолет с глушителем и нажимая на спусковой крючок.

Два шлепка раздались в ночной тишине, как будто два комка пластилина бросили в стену. Две пули пронзили сердце Андрея. Рука, занесенная для удара, остановилась в воздухе. Молоток с мягким стуком упал на землю. Изумление застыло в глазах Андрея. Он по инерции шагнул вперед, словно все еще пытаясь достать бандита. Не достал, ничком свалившись к его ногам.

Он так и не узнал, где Ирина.

— Может, не надо было мочить его, Валет? — Керосин трусливо переминался с ноги на ногу. — А то мы уже на «вышку» наработали, мне это не нравится. Покалечили бы…

— Заткнись, — оборвал его Валет, поигрывая связкой ключей, которую достал из кармана куртки Андрея. — Времени для рассуждений нет. Оттащи его в сторону, забросай листьями и жди меня в машине. Все. — Он злобно ухмыльнулся и повторил любимое слово босса. — Отбой.

Квартиру он мог бы найти с закрытыми глазами, такой облом тут получился в прошлом году, до сих пор черви изнутри гложут, как вспомнит об этом.

Он спокойно открыл дверь, вошел в квартиру, защелкнул за собой замок. В комнате горел свет. Там, на тумбочке, лежал кассетный магнитофон «Электроника», а рядом с ним — стопка кассет. Валет подошел к тумбочке, взял в руки одну кассету, другую, презрительно хмыкнул: Таня Буланова, София Ротару, Валерий Леонтьев, Аркадий Северный… Ну и вкус у этого козла! Кассеты с надписью «то, что нужно боссу», понятное дело, не было. Валет рассовал кассеты по карманам своей куртки — отдаст все, а там пусть босс разбирается.

Но это еще не все. Валет подошел к полке с книгами, отодвинул стекло, пошарил за толстыми томами, есть ли там что-то? Есть. Вытащил книгу в черном переплете — маркиз де Сад, «Новая Жюстина». Еще раз хмыкнул. Он читал какую-то книжку этого маркиза, там такое напечатано, прочитаешь и надписи на заборах, в подъездах и лифтах детским лепетом покажутся. Лох прятал эту книженцию от своей бабы! А сам не иначе втихаря читал, ночью, козел!

Валет вытащил из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо листок бумаги, сунул его между страниц книги. Потом положил ее на место за томами, которые не стыдно было выставлять, задвинул стекло полки.

Теперь все нормально. Никто не станет искать это здесь. А сам он в любой момент придет и возьмет, такие двери для Валета не проблема. Ну а если что-то случится, Наташа, или кто здесь будет жить, получит его письмо, найдет в книге бумагу и тогда… Не надо шутить с Валетом, Петр Яковлевич!

48

Запертая в ванной, Ирина все же чувствовала, что в квартире весь день царит непонятное напряжение, и оно все усиливается. Впрочем, обстановка за тяжелыми дверями ванной была не совсем уж непонятной. Ирина догадывалась, что сегодня должно случится то, ради чего ее похитили. Сегодня или завтра завершится ее заточение в этой грязной, тесной комнатушке, и станет известно, какая судьба уготована пленнице. Может быть, отпустят домой, как и обещали, а может быть, убьют, и перед этим поиздеваются всласть, потешат свою похоть.

Скорее всего, случится второе. Это не те люди, которые сдерживают свои обещания, не те, которые добровольно отпустят беззащитную, красивую женщину, оказавшуюся в их власти.

Страх перед скорой неминуемой расправой заставил Ирину лихорадочно искать пути спасения. Она уже думала об этом, но так ничего и не смогла придумать. Безысходность рождала отчаяние, которое парализовало и волю, и чувства, и разум. Но сегодня безысходность отступила. Слишком близкими стали боль, невыносимые муки, унижение и смерть. Пока они не подошли вплотную, нужно искать выход. Что-то она может сделать, хотя бы сорвать ветхую трубу, к которой прикована, и обварить горячей водой себя и кого-нибудь из своих мучителей. Хотя бы это!

Ближе к вечеру она уже почти придумала, что нужно делать, но помешал чернявый главарь бандитов. Когда он вошел, она сидела на расшатанной раскладушке, опустив голову.

— Чё грустишь, киска? — Он шлепнул пальцами по ее подбородку так, что она непроизвольно подняла лицо.

В кармане его кожаной куртки торчал крупный колпачок авторучки. И это было странно. Если бы из этого нагрудного кармана выглядывала рукоятка ножа или пистолета, она бы не удивилась, но авторучка… Не тот предмет, который бандит выставит напоказ. Что все это значит? Ирина посмотрела на него с нескрываемым ужасом: неужели опоздала, и самое страшное уже началось?

— Чё трясешься, дура?! — заорал он. — Я что, режу тебя или душу? Даже трахнуть не собираюсь, не хочу, у меня сегодня до хрена других дел.

— Я… я не трясусь, — дрожащим голосом пробормотала Ирина.

— Ну и отлично. Теперь слушай меня внимательно. Ты как-то рассказывала про свою замечательную подружку Наташу. Помнишь, да? — Ирина испуганно кивнула. — Про кассету, на которую она записала какого-то болвана, как он прощения у нее просил. Где эта кассета? Жутко захотелось послушать.

— Не знаю. Она не говорила об этом.

— Точно не знаешь? А если я тебя по-другому спрошу? Может, сама вспомнишь, зачем нам портить дружеские отношения?

— Она… она когда рассказывала об этом, десять раз предупредила, чтобы я никому… даже Арику… И я никому… А про то, где эта кассета хранится, и речи не было.

Бандит долго смотрел на нее жестким, немигающим взглядом, потом ухмыльнулся:

— Похоже, ты говоришь правду. Ладно. Ее мужа как зовут?

— Андрей. А что?

— Правильно, Андрей. А теперь, киска, скажи мне: Андрюша, помоги мне, пожалуйста, прошу тебя, умоляю.

— Зачем?

Он взял ее лицо в ладони и неожиданно сильно сдавил их. Ирина слабо вскрикнула от боли.

— Не задавай глупых вопросов, киска. Ну, говори, быстро! А то я сделаю еще больнее. Хочешь убедиться?

— Андрюша… пожалуйста, помоги мне, я тебя очень прошу, — покорно пробормотала Ирина.

— Плоховато. Ты не просишь, не умоляешь, ты бубнишь, как Леонид Ильич на трибуне. Что ж ты такая хреновая артистка? Ну давай, еще раз. Ну?!

— Андрюша, пожалуйста, я очень прошу тебя… Что вы хотите сделать? Хотя бы Наташу оставьте в покое.

— Конечно, оставим. Давай-ка еще раз.

После того, как она раз пять произнесла нужную фразу, он мрачно усмехнулся, похлопал ее по щеке и ушел. Потом они долго собирались, чернявый орал на своих сообщников, несколько раз обронил, что сегодня завершается операция, и они получают зеленые. И могут отдыхать в свое удовольствие. Как и несколько дней назад, Станок пытался выяснить, что ему делать с пленницей, вернее, все ли можно, что взбредет в голову, или пока еще нет. Чернявый сказал: подожди нашего возвращения. Но не слишком убедительно, не так, как несколько дней назад. Ирина поняла: сегодня Станок попытается ее изнасиловать. Чернявый и Буфет ушли и, судя по их словам, вернутся часов в десять — пол-одиннадцатого вечера.

В квартире остались только она и Станок. Но к тому времени Ирина уже знала, что делать.

У старой раскладушки изрядно расшатались дюралевые болты, крепящие скобы, которые служили опорами, вот их-то она и стала откручивать, стараясь не шуметь. Не так-то просто было сделать это: пальцы дрожали от страха и напряжения, ногти ломались, временами просто не хватало сил открутить застопорившийся болт. Закусив губу, Ирина раскачивала его, раскачивала скобу, цепляла упорный болт стальным кольцом наручников. И молила Бога, чтобы он помог ей, чтобы Станок в это время не вздумал сунуться в ванную.

В конце концов ей удалось отсоединить дюралевую скобу. Ирина затолкала болты под ванну, раскладушку приставила плотно к стене, так, что она стояла вполне нормально, хотя ее дальний край в любой момент мог упасть на пол. Потом Ирина загнула концы дюралевой скобы — у нее в руках была довольно увесистая дубинка. Набросив на плечи потрепанное одеяло, Ирина встала у раковины, к раскладушке даже подходить было опасно — рухнет. Согнутую скобу она сжимала в руке под одеялом.

Долго, очень долго ждала она появления Станка, часики на руке показывали уже половину девятого, когда он вошел в ванную, гадко ухмыляясь. Ирина поняла, почему он не сразу ворвался к ней: бегал в магазин за водкой, а потом пил, настраиваясь на скорую победу над беззащитной женщиной. Инструкции главаря уже не имели силы, их можно было нарушать.

— Ну что, артистка, малость побалуемся? — сказал он, прислоняясь плечом к дверному косяку.

— Нет… — сделала испуганные глаза Ирина, отходя к дальнему концу раскладушки. Пальцы под одеялом судорожно сжимали дюралевую дубинку. — Пожалуйста, не надо…

— Хочешь дождаться, когда Валет с Керосином вернутся? Так они вдвоем знаешь что с тобой сделают? Давай, пока мы одни, по-хорошему… — Он снова похотливо ухмыльнулся.

— Валет? Так это — Валет? И — Керосин? — изумленно сказала Ирина. Она уже слышала эти имена, Наташа рассказывала, они еще долго смеялись над кличкой Керосин, все — и Арик, и Андрей… Так это — они? Те самые бандиты?!

— Ну да. Что рот раззявила? Интересно?

— Но он… он же — Король?

— Для тебя. А на самом деле — Валет. Да это уже неважно. Все равно ты ничего никому не скажешь. Ну что, давай? А то мне как-то неохота бить тебя, заставлять раком становиться, все ж таки артистка.

— Я не знаю… ты сядь, я хоть привыкну к тебе, — дрожащим голосом попросила Ирина.

— Можно и сесть.

Станок шагнул к раскладушке, довольно ухмыльнулся и плюхнулся на грязное полотно. Раскладушка подкосилась, и Станок, не ожидавший такого, свалился на пол.

— Как ты спала на этом старье, — пробормотал он, пытаясь встать.

Ирина сбросила одеяло и шагнула к Станку (или как там его на самом деле?!), сжимая в руке свое оружие. Он скосил глаза, понял, в чем дело. Но — только понял, потому что в следующее мгновение дюралевая труба со всего маху опустилась на его лицо. Брызнула кровь из разбитого носа, заливая грязную рубаху и кафельный пол. Станок взвыл, стукнулся головой о стену, и снова попытался встать, но еще один удар швырнул его лбом на грязный черный кафель.

— Сука… тварь… шлюха… — бормотал он, поднимая голову. — Все равно не уйдешь, ты привязана…

— Уйду! — крикнула Ирина. Теперь она, впервые со времени своего заточения, поверила в то, что уйдет.

Она распахнула дверь и выбежала из ванной, насколько позволяла стальная цепь. Только от того, что она сумела покинуть грязную, вонючую ванную, слегка закружилась голова. Но нельзя было позволить себе вздохнуть полной грудью, хоть мгновенье понаслаждаться совсем другим воздухом, тоже затхлым, гнусным, но все-таки — другим! Станок, оглушенный двумя страшными ударами, пытался подняться на ноги.

Ирина дернула цепь. Заскрипела на стене ржавая труба, но осталась на месте. Тогда Ирина уперлась обеими ногами в стенку, руками схватилась за цепь и рванулась назад. Труба в ванной выгнулась и лопнула. Ирина свалилась на пол, больно ударившись плечом. Тугая струя горячей воды ударила в стенку, наполняя ванную клубами пара и отсекая Станку путь к двери. Ирина, вскочив на ноги, снова дернула цепь. Из ванной скакнули к ней вторые наручники — она была свободна!

Горячая вода в ванной хлестала в стенку, в клубах пара уже еле виден был Станок, который, спасаясь от кипятка, отпрыгнул в дальний угол.

— Убью, сука! — заорал он. — Ща выскочу и прикончу тебя на месте, падла!

— Не выскочишь! — крикнула Ирина, захлопывая тяжелую дверь. — Попарься, отмой грязь, которая на тебе налипла, бандит!

Глухо щелкнул мощный засов, оставляя Станка наедине с беснующейся струей горячей воды и клубами пара, в котором уже трудно было дышать.

Намотав на руку цепь со вторыми наручниками, чтобы не мешала, Ирина метнулась к двери. Она была заперта на врезной замок, а ключ остался у Станка. Невозможно было открыть дверь. Тогда Ирина побежала к окну — второй этаж, можно спуститься.

Она распахнула грязные створки окна, вскарабкалась на подоконник и, ухватившись руками за оконную коробку, свесилась вниз. До земли оставалось метра два. Ирина прыгнула.

Приземлилась она удачно, но цепь со вторыми наручниками, свалившаяся сверху, больно ударила по лицу, до крови рассекла лоб. Ирина даже не почувствовала боли. И не сразу обнаружила, что она — босиком, а температура в лучшем случае нулевая. Но воздух, свежий, прохладный воздух опьянил ее.

Взглянув последний раз на окно квартиры, где ее много дней держали взаперти в грязной ванной — снизу не было заметно, что ванную заливает горячая вода, и там задыхается в густеющем пару человек по кличке Станок, — Ирина побежала прочь.

Один переулок, другой, третий. Холодный асфальт обжигал ступни, но она бежала и бежала вперед, пока рядом не затормозила сверкающая «вольво». Водитель, высокий, крепкий парень лет двадцати пяти, наверное, ровесник Аристарха, распахнул дверцу и удивленно спросил:

— Что случилось, мадам? Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Нет! — испуганно крикнула Ирина, прижимаясь спиной к холодному бетонному забору. — Оставьте меня в покое!

— Я бы оставил, но не могу, — улыбнулся парень, выбираясь из машины. — Да вы не бойтесь меня, я просто хочу помочь. В такую-то погоду, босиком, такая красивая девушка… Это, знаете ли, слишком. Что я могу для вас сделать?

— Не… не знаю, — только теперь Ирина почувствовала жуткий холод. Ноги закоченели на ледяном асфальте.

— Пожалуйста, садитесь в машину, — предложил парень.

— Нет! — вскинула руки Ирина.

Зазвенела цепь, которой она была прикована к трубе.

— Ого! — присвистнул парень. — Да тут, я вижу, дело серьезное. Ради Бога, прошу вас, не бойтесь. — Он легко подхватил Ирину на руки, бережно усадил на переднее сиденье, а сам побежал к багажнику.

— Что вы… что вы хотите? — трясущимися губами сказала Ирина. Она все еще не верила своему случайному благодетелю.

— Да вот. — Он вернулся с пассатижами и набором отверток в руках. — Хочу попробовать освободить вас. Ч-черт, да у вас же зуб на зуб не попадает. — Он сбросил короткую кожаную куртку, почти такую же, как у чернявого главаря бандитов, не раздумывая, укутал ею босые ноги Ирины. Потом достал чистый носовой платок, протянул ей. — У вас кровь на лбу…

Спустя пять минут парень снял наручники.

— Попали же вы в переплет! — покачал он головой. — Что, похитили и требовали выкуп?

Ирина молча кивнула.

— Скоты! — с отвращением сказал парень. — Куда вас доставить? Может быть, в милицию? В ближайшее отделение. Они этих скотов мигом накроют.

Ирина хотела снова кивнуть, но вспомнила об Аристархе. Бандиты не раз говорили, что хотят наказать его. Они могли подстроить так, что он, не помня себя от злости, натворил каких-нибудь ужасных дел. В милиции начнут выяснять и узнают, что Аристарха таким образом заставили совершить преступление. И арестуют его.

— Нет, не надо в милицию, — слабым голосом сказала Ирина. Она уже не опасалась этого парня. Да и что оставалось делать ей, босой, без денег, далеко от дома? Только — в последний раз поверить, что парни в кожаных куртках и на иномарках могут быть не только бандитами. — Пожалуйста, отвезите меня домой… если можете. Там… муж, он очень волнуется, а потом мы сами решим, что нужно делать.

— Почему не надо в милицию? — удивился парень, но тут же все понял. — Не хотите огласки, да? Или — милиция играет в одной команде со скотами, такое бывает, к сожалению Где ваш дом, куда ехать?

— На Остоженку, а там я покажу… спасибо, — пробормотала Ирина.

Плечи ее содрогались уже не от холода, в машине было тепло, а от нервного перенапряжения. Слезы катились по белым щекам. Машина рванулась вперед, стремительно набирая скорость.

— Не надо плакать, — улыбнулся парень. — Теперь самое страшное позади. Хотите расскажу смешной случай? Только что произошел. Когда я увидел, как вы босиком бежите по улице, мне захотелось крикнуть: эй, псих, куда бежишь? Ради Бога, не обижайтесь, это сцена из фильма «Кавказская пленница», помните, когда Шурик убежал из больницы, а его догоняет на своем драндулете симпатичный парень… Смешно, правда? Представьте себя на моем месте, вам бы тоже, наверное, захотелось спросить: эй, псих, куда бежишь? Давайте познакомимся, меня зовут Ильей.

— А меня — Ириной. — И она улыбнулась сквозь слезы.

49

Холодный ветер сердито шипел в голых ветвях деревьев и кустов, словно досадовал, что весна задерживается, и не мягкие листья встают на пути, а колючие ветки, среди которых не спрячешься, не отдохнешь.

Петр Яковлевич Нигилист остановился у высокого железобетонного забора, огляделся. Никого. Еще не сезон, к тому же будний день. Да и погода вряд ли располагала к вечерним прогулкам, тем более здесь, в лесу, с тыльной стороны дачи вряд ли кто стал бы гулять даже с собакой. Нигилист быстро перемахнул через высокий забор — это место он давно подметил: кусок арматуры вверху, выступ фундамента и выбоина в середине плиты позволяли без труда преодолеть это препятствие.

Быстрым шагом он обогнул сказочный терем и решительно постучал в дверь веранды, за которой угадывались очертания дремлющего на диване Миши. Петр Яковлевич не раздумывал — времени было в обрез, к тому же все было заранее продумано до мелочей. Теперь нужно только действовать: быстро, уверенно.

Миша нехотя поднялся с дивана, подошел к окну, злобно посмотрел во двор: кого черти принесли на ночь глядя? Он не сразу узнал Нигилиста, а когда узнал, постарался изобразить улыбку, хотя поздний визит коммерческого директора ему не понравился, да и Степан Петрович не предупредил. Но Миша прекрасно знал, что злить Нигилиста опасно. Вон Радик посмеялся над ним — где теперь Радик? Степан Петрович рассуждал в машине, какой молодец Нигилист, посоветовал бывать в доме у артистки. Побывал. И что из этого вышло? И никто ничего доказать не может.

— Просыпайся, Миша, открывай, — негромко приказал Нигилист. — Или ты плохо стал видеть и не узнал меня?

Миша действительно стал плохо видеть, особенно в темноте, но признаваться в этом было нельзя, поэтому он торопливо щелкнул замком, отворил тяжелую дверь.

— Что-то случилось, Петр Яковлевич? — спросил Миша, с удивлением глядя на коммерческого директора. Не помнил, когда видел его без пиджака и элегантного галстука, а тут — в тренировочном костюме и в кроссовках, на голове — клетчатая кепка. А на руках легкие нитяные перчатки. Неужели так холодно на улице?

— Случилось, — кивнул Нигилист, входя на веранду. — Разве у нас в последнее время мало чего случается?

— Пойду, предупрежу Степана Петровича.

— Не надо. Ты же не лакей, а я не князь, о котором обязательно нужно докладывать хозяину. Будь проще, Миша, я сам знаю, где спальня Степана Петровича. Твое дело — охранять нас. Как себя чувствуешь после газовой атаки?

— Убью гада! — прорычал Миша. — Степан Петрович запрещает, но я все равно доберусь до этого паскудного артистика и сверну ему шею. Он не жилец.

— Суровый ты мужик, — сказал Нигилист, бесстрастно глядя на верзилу. — Значит, крепко досадил тебе артист. Да, ты прав, за такие штучки нужно расплачиваться.

— Расплатится! — угрожающе сказал Миша, закрыл дверь и плюхнулся на диван.

Он сладко потянулся, забросил руки за голову, всем своим видом показывая, что больше говорить не о чем, если пришел к Степану Петровичу, так иди к нему. Однако Нигилист шагнул к телохранителю, на ходу вытаскивая из кармана легкой куртки пистолет с глушителем. У Миши округлились глаза, отвисла челюсть. Он попытался что-то сказать, но только икнул, вдавливая голову в спинку дивана.

— Вот и все, Миша, твои проблемы позади, — сказал Нигилист и нажал на спусковой крючок.

Черное пятно возникло в центре низкого, неандертальского лба Миши, спинка дивана за его затылком взбухла кроваво-серой массой. Нигилист удовлетворенно кивнул и направился внутрь дачи.

Степан Петрович Шеваров сидел в своем кабинете на втором этаже, удобно устроившись в кресле-качалке. Перед ним на экране телевизора неистовствовала член итальянского парламента и знаменитая порнозвезда Чиччолина. Что она вытворяла, что вытворяла эта красивая баба! В одной руке Степан Петрович держал бокал, в котором плескалось виски со льдом, другой неторопливо, солидно, как и все, что он делал, возбуждал себя.

С Ингой такие штучки не получатся, она ленивая, Инга, холодная, раздвинет ноги в постели и молчит, вот и все, что можно от нее добиться. Надоело! А вот с молоденькой… Степан Петрович блаженно зажмурился. Можно в точности повторять все, что делает эта Чиччолина. Они, молоденькие, воспитаны на этих порнофильмах, за деньги что угодно сотворить могут.

Скрипнула дверь за спиной. Степан Петрович с негодованием повернулся, уверенный, что это Миша явился так не вовремя и без стука. В кабинет вошел Нигилист с пистолетом в руках.

— Петя? — удивился Степан Петрович. — Что случилось? Ох, черт побери, что-то дрянное? — Он попытался встать.

— Сидеть! — приказал Нигилист.

— Что? — не понял Шеваров. Он все еще не верил, что пистолет направлен в него. Казалось, Нигилист убегал от погони, отстреливался, заскочил к нему. Сейчас они вместе решат, как быть…

— Сидеть! — жестко повторил Нигилист. — Если хотите знать, зачем я пришел. Одно движение — и я стреляю.

Шеваров с ужасом понял, что его подчиненный угрожает ему смертью и, похоже, не шутит. Он вообще шутил ли когда-нибудь, этот Нигилист?

— Петя… да ты что?.. Ты с ума сошел? Брось пистолет, скажи, что надо, мы, так сказать… поговорим, решим все проблемы. Все, что хочешь, так сказать… Я же… ты меня знаешь.

— Отлично знаю, Степан Петрович, — холодно сказал Нигилист. — Вы ничтожество, которое возомнило себя богом. Вы никто — пустое место.

— Точно свихнулся, — в ужасе пробормотал Шеваров. — Я тебе доверял, Петя, а ты… что ж ты говоришь такое? Я тебя взял в свой концерн, позволил делать все, что хочешь, а ты… Не могу поверить, Петя!

— Сидеть! — еще раз сказал Нигилист. — Ваш концерн? Вы же ничего не умеете, Степан Петрович. Инга дала деньги, не она, а ее отец, банкир, но вы забыли об этом, теперь готовы предать Ингу, да и предаете ее на каждом шагу. Я сделал концерн серьезной фирмой, с которой считаются теперь все. Вы же ни одного умного решения не предложили. Милостливо выслушивали мои идеи потом — мнение Уральцева, потом нехотя соглашались: ну ладно, попробуем сделать так, как говорит Петя. И это все, на что вы способны. Делать, как говорит Петя, и зарабатывать на этом бешеные деньги.

— Ты хочешь сам стать генеральным? Я не возражаю, давай обсудим этот вопрос, — дрожащим голосом сказал Шеваров.

— Это мелочи, Степан Петрович. В прошлом году я пришел к вам за помощью, когда Радик прижал меня к стенке, когда эта сволочь потребовала мою жену, Наташу.

— Так ты до сих пор все помнишь?

— Такое оскорбление я не могу простить. Я пришел к вам, но вы и слушать не захотели. Предали меня, бросили волкам на съеденье, забыли, кто поднял концерн, кто принес вам сумасшедшие деньги! Вы беспрестанно разглагольствовали о том, что любой мужик станет зверем, если покуситься на честь его жены, а меня, значит, и за мужика не считали? Нигилист должен рожать идеи, приносить прибыль, он вроде машины, нуждается только в смазке, все остальное ему не нужно. Так думали? И ошиблись. Я еще тогда стал зверем, но только теперь смогу это доказать.

— Так значит, это ты убил Радика? — холодный пот выступил на лбу Шеварова. — Ты страшный человек, Петя, я всегда знал это, я чувствовал, но… доверял тебе.

— Потому что без меня вы — никто. Да, я убрал эту сволочь. А теперь пришла ваша очередь. За все нужно платить, Степан Петрович. Никто не знает, что мне пришлось пережить тогда. Только я сам. И забывать об этом не намерен.

— Петя, Петя, погоди! Ну давай спокойно разберемся… Я виноват был, да, не помог тебе. Надо же, ты ведь не очень был расстроен, так показалось, я думал…

— В ногах не валялся? Поэтому вы и решили — черт с ним, переживет свой позор, а я богаче стану?

— Нет, нет. Ну хочешь — бери мою Ингу. На вечер, на год, делай с ней все что угодно. Или я тебе деньги дам, Петя. Сколько ты хочешь? Скажи, я дам.

— А вы не думали, что есть вещи, которые нельзя купить?

Шеваров медленно сполз с кресла, встал на колени, протянул к Нигилисту дрожащие руки.

— Петя…

Нигилист выстрелил. Шеварова отбросило назад, некоторое время он лежал, задрав колени, как женщина, готовая к соитию. Потом одна нога подвернулась в колене, другая с тихим шорохом выпрямилась. Красное пятно горело во лбу Степана Петровича.

— Вот и все, — мрачно сказал Нигилист.

Он швырнул пистолет на ковер, суровым взглядом обвел комнату, презрительно дергая носом, и вышел.

А на экране телевизора неистовствовала Чиччолина, демонстрируя свои парламентские прелести и высший сексуальный пилотаж, которым никогда уже не насладиться Степану Петровичу.

50

«Вольво» мягко остановилась у дома на улице Дмитриевского. Ирина поблагодарила улыбчивого Илью, вышла из машины и замерла, крепко ухватившись за открытую дверцу. Илья заметил, как побелели ее пальцы, да и все лицо, и без того бледное, стало совсем белым, выскочил из машины, мгновенно оказался рядом, обнял Ирину за плечи.

— Тебе плохо, Ира? — встревоженно спросил он. — Может, в больницу отвезти?

— Да уж… — слабым голосом сказала Ирина. — После всего, что было, хорошо не станет. Нет, врача не надо, спасибо, Илья, ты и так много времени потратил. Спасибо, я уже дома, теперь как-нибудь доберусь до квартиры.

— Бледноватая ты… Позволь, я провожу тебя до дверей. Думаю, муж не обидится. Пожалуйста, не думай обо мне плохо, я понимаю, что после общения со скотами все люди кажутся подозрительными, но… Кто-то же должен довести тебя до дверей, передать в руки мужу.

— Я сама.

— А если станет плохо в подъезде, в лифте? Не вредничай, потерпи меня еще пару минут. Хорошо? — И, не дожидаясь ответа, он подхватил ее на руки, понес к лифту, ногою захлопнув дверцу сверкающей машины.

— Спасибо, — прошептала Ирина.

У двери своей квартиры она почувствовала облегчение. Дома! Живая, можно сказать — здоровая. Они ничего с ней не сделали и теперь уже не сделают! Даже не верилось, что все получилось именно так. Осталось только позвонить, и дверь откроет Арик, обнимет ее… Дома! Позвонить… Ключей у нее не было, когда уводили, захлопнула дверь на защелку.

Она неуверенно протянула руку, нажала кнопку звонка. Потом еще, еще раз. Страшная тишина за дверью была ей ответом. Ирина в ужасе посмотрела на Илью, словно он мог знать, где Аристарх, жив ли, здоров?

Илья пожал плечами.

— Давай позвоним соседям, — предложил он. — Наверное, они могут знать, где твой муж. Или, если хочешь, я могу отвезти тебя к себе, я живу с родителями, они помогут.

— Нет! — почти выкрикнула Ирина и повернулась к двери Валентины Васильевны, позвонила ей.

— Кто это там? — послышался осторожный голос соседки.

— Это я, Валентина Васильевна, Ирина Таранова. Откройте, пожалуйста…

Дверь приоткрылась, Валентина Васильевна выглянула в щель. Но, увидев босую Ирину в грязном халате, выбежала на лестничную площадку.

— Ох, Боже мой, да что ж это с тобой такое, Ирочка? Ты где была? Босиком… А ну-ка заходи в квартиру, немедленно. Я тебе хоть тапки дам, разве ж можно в такую погоду босиком ходить?

— А где Арик?

— Да вроде был дома. А что, нету? Ну, может, вышел по делам, а у тебя ключа нет? Бедная, бедная, да заходи ж ты, чего стоишь? А это кто? — Она кивнула на Илью.

— Он встретился мне на улице, помог добраться до дому. Спасибо, Илья.

— Пожалуйста, — улыбнулся парень. — Я пошел. Всего тебе доброго, Ира. Больше не попадай в такие ситуации.

Ирина вошла в квартиру Валентины Васильевны, прислонилась плечом к стене.

— Где же Арик? — спросила она то ли Валентину Васильевну, то ли саму себя.

— Придет, куда он денется, — заворчала пожилая женщина. — А ну сейчас же ступай в комнату, я тебя спиртом разотру да во что-нибудь теплое одену, не то схватишь воспаление легких. Иди, иди, про Арика я тебе тоже расскажу.

Аристарх доехал рейсовым автобусом от вокзала Лобни до развилки, потом пешком прошагал километра два к дачному поселку. Сказочный дом, в котором, как сказал Олег, Степан Петрович прятал Ирку, он узнал сразу. Однако идти к нему через центральный вход, закрытый шлагбаумом, было нельзя. Аристарх двинулся по лесу, в обход дачного поселка, чтобы зайти с тыльной стороны красивого и страшного дома.

Перед тем как выйти из дому, Аристарх снова тщательно загримировался, до неузнаваемости изменив свой облик: седые патлы, выбивающиеся из-под рваной шляпы, очки, в которых одно стекло было с трещиной, неряшливые усы и спутанная борода, нос картошкой — видела бы его Шура, вот посмеялась бы над «испанским грандом»! Тот же замызганный плащ, который был на нем в парке, старые, разбитые ботинки.

Старик. Бомж. Убогий человечек, испуганно сжимающий в трясущихся руках драную сумку. Но если бы кто-то попытался отнять у него эту сумку, надеясь на легкую добычу, он бы потом до конца жизни удивлялся силе и ловкости убогого старика. Если, конечно, конец не наступил бы сразу.

Легко перемахнув через высокий бетонный забор, Аристарх остановился неподалеку от красивого двухэтажного дома, для которого, впрочем, слово «дом» казалось обидным, — вилла, на худой конец — коттедж! На втором этаже горел свет. Аристарх посмотрел на часы: без двадцати десять. Они там — старый козел Степан Петрович и его Ирина.

Вдруг пришла в голову мысль: а если он доберется до спальни, о которой говорил Олег, и застанет там Ирину и ее проклятого спонсора в постели? Жуткая мысль. Аристарх замотал головой, отгоняя ее, — напрасно. Такая горячая заноза легко не выскочит!

Нужно идти с нею. И все-таки что он, Аристарх, сделает? Убьет обоих? Только его? Только изобьет его? Уйдет, потому что после этого бороться, собственно говоря, не за кого?

Ответа на эти вопросы не было.

Аристарх обогнул дом, крадучись приблизился к двери. Заглянул в окно веранды: так и есть. На диване сидел Миша, наверное, дремал, охраняя своего босса. Аристарх сжал в кармане баллончик с газом. Он постучит в окошко, а когда Миша подойдет ближе, ударом кулака разобьет стекло и пустит в морду телохранителю газовую струю. Верзила уже знаком с этим баллончиком, знает, что делать дальше: лежать и не дергаться. А потом…

Видно будет.

Аристарх стукнул в стекло и замер, держа в кулаке баллончик с газом. На веранде по-прежнему было тихо. Аристарх еще раз, сильнее стукнул в окно. Задремал Миша, никак не проснется, гад! И снова — никакой реакции. Тогда Аристарх, уже не скрываясь, забарабанил в стекло. Миша не собирался даже пошевелиться. Но от стука вдруг с легким скрипом стала приоткрываться дверь, словно приглашая войти.

Незапертая дверь! Это же было недавно, когда он звонил в квартиру Бори Котлярова. Вчера… Неужели и здесь то же самое?

А Ирка? Боже, что с Иркой?! Неужели…

Он рывком открыл дверь, ворвался на веранду. Миша сидел на диване, голова его была откинута, на лбу чернело пятно. Аристарх подошел ближе — так и есть, Миша уже был далеко отсюда. Кто-то уже побывал здесь незадолго до Аристарха, рука телохранителя была еще теплой.

Аристарх вбежал в дом, огляделся, помчался по лестнице вверх, туда, где, как говорил Олег, была спальня. И снова приоткрытая дверь, полоска света выбивается из-под нее. Стремительно ворвавшись в комнату, Аристарх остановился как вкопанный. На ковре лежал Степан Петрович с красным пятном на лбу. И он был мертв. На экране телевизора симпатичная дама ублажала сразу двух мужиков. И телевизор, и видеомагнитофон работали для мертвеца. Но были включены живым человеком, Степаном Петровичем. Что все это значит? Ему мало Ирки, решил полюбоваться на заграничную диву? Где Ирка? Аристарх выбежал в коридор. Заглянул в другую дверь — там действительно была спальня, но — пустая. Чувствовалось, что здесь нет и не было женщины!

Что все это значит?!

Аристарх вернулся в комнату, где лежал Степан Петрович. Кто-то стрелял с близкого расстояния, почти в упор, так же, как и в Мишу. На ковре валялся пистолет. Аристарх наклонился и похолодел от ужаса. «Беретта», с царапиной на деревянной щечке! Тот же самый пистолет, из которого стрелял он! И, наверное, с его отпечатками пальцев.

Это означало лишь одно: кто-то подставил Аристарха Таранова! Не было здесь Ирки, Олег соврал, он просто хотел заманить его сюда, чтобы подставить… Олег!

Аристарх схватил пистолет, принялся судорожно вытирать его грязными перчатками.

— Степан Петрович! — услышал он громкий голос за окном. — Это я, Евгений Алексеевич. У вас все в порядке? А то тут позвонили, говорят, пойди, посмотри. А чего тут смотреть… Степан Петрович!

Невидимый Евгений Алексеевич вошел на веранду. Аристарх сунул пистолет в карман. Оглянулся на дверь — нет, уходить, как пришел, уже не получится. Истошно завопил внизу Евгений Алексеевич, обнаружив труп Миши, и, громко топая, бросился вверх по лестнице. Аристарх рванулся к окну, распахнул его и прыгнул вниз. Приземлился на обе ноги, побежал к забору, отделяющему дачу от леса.

— Стой! — истошно вопил Евгений Алексеевич, высовываясь из открытого окна. — Караул! Караул!! Держите убийцу! Убили Степана Петровича! Убили!

Подгоняемый этими криками, Аристарх перемахнул через забор и бросился бежать в сторону дороги, по которой ходили рейсовые автобусы и вообще какие-то машины. За спиной грозно лаяли собаки, слышались громкие голоса. Ветки деревьев больно хлестали по лицу, но Аристарх бежал, как никогда в жизни не бегал. Уже не хватало воздуха, уже стал задыхаться, но не сбавлял скорости. Казалось, все жители дачного поселка, какие там были в этот вечер, ринулись за ним в погоню. Казалось, свора огромных псов несется по пятам, вот-вот догонит.

Он выскочил на шоссе — лес кончился, если стоять — далеко видно одинокую фигуру. И — ни одной машины. Да и опасно голосовать, вряд ли какой водитель захочет подвезти грязного старика, а запомнит — наверняка…

Аристарх бросился на землю между двумя березками. Похоже, за ним следом никто не гнался. Пока. Что же дальше делать, что? Этот подонок Олег опять подставил его! Как выбраться отсюда?

Из-за поворота медленно вырулил трактор «Беларусь» с прицепом. Он ехал в сторону Лобни. Аристарх вжался в землю, когда свет фар скользнул по нему, а потом, едва трактор проехал мимо, бросился вдогонку, забрался в грязный, пропахший навозом прицеп, упал на пол и затаился.

Трактор неторопливо тарахтел по улицам городской окраины, когда навстречу, в сторону дачного поселка с воем промчались две милицейские машины.

Повезло ему с трактором!

Аристарх выпрыгнул из прицепа и, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, направился к железной дороге. Он еще не знал, на чем поедет в Москву: на электричке или на товарном поезде, если таковой будет. Если на электричке, то — не до Савеловского, откуда он приехал в Лобню. Где-то посередине пути нужно сойти, превратиться в нормального Аристарха и лишь после этого ехать дальше.

Неожиданно он нащупал в кармане плаща тяжелый пистолет с глушителем. Тот самый, из которого были убиты Миша и Степан Петрович. Увидев большую лужу на обочине дороги, Аристарх швырнул в нее пистолет. Кто-нибудь найдет, когда лужа подсохнет, но это случится не скоро.

Вдали показались огни электрички, приближающейся к станции. Аристарх побежал.

51

Валет открыл дверь и отступил в сторону, пропуская Нигилиста. Длинный нос Петра Яковлевича брезгливо дернулся, учуяв тошнотворный запах крови и пороховых газов. Рыжий парень в пятнистой униформе сидел за столом, уронив голову на столешницу. Левая щека его, казалось, была приклеена к полированной поверхности темно-красной, густеющей массой, правый глаз дико уставился в дальний угол.

— Закрой дверь, — приказал Нигилист.

Бандит протянул левую руку, щелкнул замком. В правой он держал пистолет с глушителем.

— Убери пистолет, — бесстрастно сказал Нигилист. — Он меня раздражает.

— Петр Яковлевич… — начал Валет, но Нигилист перебил его:

— Я сказал — убери пистолет, — более жестко приказал он. — Я давно уже Петр Яковлевич, и никогда не был Петькой.

На нем было длинное черное пальто, белый шарф небрежно висел на шее, отличный костюм, галстук — новый русский, бизнесмен! Он резко повернулся, холодно посмотрел на Валета близко посаженными водянистыми глазами. Этот взгляд даже Валет не мог выдержать. Отвел глаза, нехотя сунул пистолет за пояс под куртку.

Нигилист широким шагом двинулся по коридору.

— Петр Яковлевич, — подал голос Валет, догоняя его. — Все должно быть по-честному, я хочу сказать, что…

— Я знаю, — не оглядываясь, бросил Нигилист. — Ты хочешь гарантий своей безопасности и моей честности. Они есть — это я.

Он вошел в кабинет Барсукова, снова недовольно дернул носом. Глава кинокомпании «Барс» лежал на ковре рядом со своим столом. Вокруг его груди ковер был пропитан кровью.

Кровь, повсюду кровь, слишком много крови! Много? Ровно столько, сколько стоят его прошлогодние мучения, его унижение, боль, страшная тоска. Никто не может оскорблять Нигилиста!

— Все верно, — Петр Яковлевич одобрительно кивнул. — Времени у нас мало, к делу. Кассета?

Валет вытащил из кармана куртки пять кассет, положил их на стол, не сводя напряженного взгляда с Нигилиста. Петр Яковлевич, не обращая на него внимания, стал перебирать кассеты.

— Таня Буланова, София Ротару… Что ты мне принес?

— Все, что было в той квартире, Петр Яковлевич. Я думаю, нужная вам запись где-то здесь, нужно прослушать все кассеты, но у меня времени на это не было.

— Да, — кивнул Нигилист. — Разумеется, никто не будет писать: а здесь монолог испуганного Радика Назимова. Хорошо. — Он открыл «дипломат» с цифровым замком, бросил туда кассеты, вытащил две толстые пачки американских денег, перехваченные желтыми резинками, похоже, плотными колечками от отечественных презервативов. — Давай посчитаем, что у нас получилось.

Валет с жадностью уставился на деньги.

— Как договаривались, Петр Яковлевич, — пробормотал он. — Пять кусков за душу. Считая и первого, которого убрали без меня. Вы сами сказали, что…

— Помню, — прервал его Нигилист. — Да, именно так мы и договаривались. Считай души… душегуб. — Он пристально посмотрел на Валета.

Валет тряхнул головой. Этот чертов Петр Яковлевич не умел улыбаться! Хоть бы хмыкнул, показывая, что «душегуб» — шутка, легче стало б. Но он смотрел совершенно серьезно, и слово «душегуб» прозвучало как обвинение.

— Первый, — облизнув губы, сказал Валет. — Потом — артист, потом ваш телохранитель… Это — три. И здесь два — пять. Еще жена другого артиста, пока живая. И — кассета. — Он не стал говорить об убийстве Андрея, кто его знает, как отнесется к этому босс.

— Здесь не два, один.

— А тот, что в коридоре?

— О нем речи не было.

— Но если не убрать его, нельзя убрать и этого. — Валет пнул ногой тело хозяина кабинета.

— Технические трудности, — жестко сказал Нигилист. — Итак, четыре. Здесь двадцать тысяч. Пять за кассету получишь, когда я услышу нужный голос. Пять за жену артиста… Что с ней?

— Пока ничего, — пожал плечами Валет. — Вы же сами сказали, не трогать до особого распоряжения.

— Считай, что ты его получил. А деньги получишь, когда все будет сделано. Итак — сейчас двадцать, завтра — еще десять. Твои подручные где?

— С ними я сам разберусь, Петр Яковлевич. — Валет по-прежнему жадно смотрел на деньги. — Согласен. А это не «куклы»?

— Считай.

Валет взял в руки одну пачку, сдернул резинку, зашелестел стодолларовыми купюрами.

— Не надо считать, — сказал Нигилист.

Валет поднял глаза. На него в упор смотрело черное дуло пистолета. Валет швырнул деньги на стол, сунул руку под куртку. Нигилист хладнокровно подождал, пока он выдернет из-за пояса свой пистолет, и лишь после этого выстрелил два раза.

Валет все еще держал в руке пистолет, но уже не мог поднять его. Взгляд бандита потерял свою жесткость, теперь его глаза смотрели на Нигилиста с изумлением и детской обидой. Потом они помутнели, и Валет повалился ничком на ковер рядом с телом хозяина кабинета.

— Вот теперь все, — дернув носом, сказал Нигилист.

Он положил пистолет на стол и, размахнувшись, с силой ударил себя кулаком в левый глаз. Замотал головой, поморщился, чувствуя, как наливается болью кожа вокруг глаза. После этого он прислонился плечом к стене, дернулся вперед, сдирая фотообои и оставляя на черном пальто серый след штукатурки. Придирчиво оглядел пальто, удовлетворенно кивнул и сел за стол, придвинув к себе телефон.

— Але, Стас? Это Нигилист. Бери с собой людей, которым полностью доверяешь, и приезжай. Проспект Мира… Меня чуть не убили, здесь несколько трупов. Лучше будет, если вначале оставишь своих людей за дверью, я тебе кое-что объясню.

Генерал Посувайло не скрывал своего изумления. На полу лежат два трупа — в коридоре еще один, всего три! — а за столом с невозмутимым видом сидит Петя Нигилист. Вид, правда, хоть невозмутимый, но далеко не безупречный: под глазом лиловый синяк, пальто в штукатурке, белая рубашка разорвана, галстук помят. На столе перед Нигилистом лежали пачки долларов, одна перевязанная желтой резинкой, другая рассыпалась веером.

— Кровь и деньги, — мрачно усмехнулся Посувайло. — Ты хоть понимаешь, Петя, что на этот раз влип основательно? Даже я ничего не могу сделать для тебя.

— Ничего делать и не надо, — спокойно сказал Нигилист. — Я убил бандита, который до этого застрелил охранника и директора кинокомпании господина Барсукова. Он ворвался в тот момент, когда я принес Барсукову двадцать тысяч долларов на съемки нового фильма.

— Это еще надо доказать, — покачал головой генерал.

— Мой пистолет на столе. Его — в руке. Парафиновый тест и баллистическая экспертиза все подтвердят. Я стрелял только в бандита, это был единственный выход. Ты видишь, как он со мной разговаривал.

— Двадцать тысяч! — усмехнулся Посувайло. — Большие деньги.

— Десять, Стас. — Нигилист поднялся, взял со стола пачку банкнот, перетянутую желтой резинкой, вложил в руку генерала. — Я передавал десять тысяч, они лежат на столе. Других денег здесь не было.

Посувайло задумался, потом решительно сунул пачку в карман генеральских брюк.

— Что ты хотел мне сказать, Петя?

— Ничего, Стас. Зови своих сыщиков. Больше секретов у меня нет. Все, что я сказал тебе, — правда.

— Но…

— Похоже, я разобрался с этим маньяком. Не копай глубоко. И вообще, поручи это дело самому тупому сыщику, да еще намекни, мол, бизнесмены хреновы друг друга убивают, и правильно делают, меньше всяких негодяев в России останется. Не копай, Стас, все равно ничего не найдешь. А мне не хочется дергаться по пустякам. Кстати, этот маньяк, — Нигилист ткнул пальцем в Валета, — угрожал господину Назимову незадолго до убийства. Он и меня давно достает, похоже, за ним не одно заказное убийство.

Пока в коридоре и кабинете Барсукова работали криминалисты, Посувайло и Нигилист уединились в соседнем кабинете. Петр Яковлевич прихватил бутылку виски из бара директора кинокомпании.

— Два часа под дулом пистолета, Стас, — мрачно говорил он, отхлебывая прямо из горлышка. — Думал — все, конец. Но потом понял, он не хочет меня убивать. Ему нужны деньги. Много денег, вот он, подлец, и обрабатывал меня.

— У тебя же телохранитель был, — сказал генерал.

— Он последнюю неделю работал на меня. Решил жениться, открыть свое дело. Снял квартиру где-то в Крылатском и днем уехал на пару часов, нужно было обустроить жилье. И не вернулся. Я бы позвонил вечером тебе, если бы не эта заваруха.

— Где в Крылатском? — нахмурился Посувайло.

— Не знаю. Обещал пригласить на свадьбу и на новоселье. А пока я не интересовался. Какое мне дело, где Олег снял квартиру. Следить за ним я не собирался.

— Сегодня во второй половине дня рвануло в новой квартире в Крылатском. Хозяева сдали ее Олегу Ратковскому, похоже, он и погиб от взрыва самодельной бомбы в холодильнике. Твой?

— Кошмар… — прошептал Нигилист, снова прикладываясь к бутылке. — Бедный Олег…

— Придется тебе ехать на опознание, Петя. И еще. Пока не готово заключение экспертов, я должен взять у тебя подписку о невыезде.

— Товарищ генерал, — высокий, костлявый капитан заглянул в кабинет, протягивая радиотелефон. — Вам срочное сообщение.

Посувайло взял аппарат. Он слушал молча, изредка кивая, а потом бросил:

— Да. Завтра с утра ко мне с докладом. Положил радиотелефон на стол, пристально посмотрел на Нигилиста.

— С тобой не соскучишься, Петя.

— Не шути, Стас, — устало сказал Нигилист. — Не видишь — мне сейчас не до шуток.

— А мне? Ты знаешь, кто это звонил? Начальник милиции города Лобня. — Нигилист равнодушно пожал плечами, давая понять, что это его не касается. — А знаешь, что он мне сказал? Только что на своей даче был убит твой босс Шеваров! И его телохранитель. Сторож видел, как убийца выпрыгнул из окна и побежал в сторону шоссе.

Нигилист принялся усиленно массировать себе виски.

— Убийцу, конечно, не поймали?

— Как сквозь землю провалился. Они оцепили весь район, усилили патрулирование на улицах, на вокзале. Но пока безрезультатно. Уж если вокруг тебя, Петя, что-то случается, то уж случается такое… Мне завтра голову снимут за кучу нераскрытых убийств.

Нигилист молчал, опустив голову. Только сейчас он понял, какой допустил промах, — сегодня, когда звонил Аристарху, сказал фамилию — Ратковский. Если Аристарха схватят, очень скоро выяснят, что Ратковского он и в глаза не видел, убить Шеварова его подговорил Нигилист! Черт возьми! Надо же было так оплошать. Молчал бы про фамилию — и никаких проблем! Хотя доказать ничего невозможно, вместе их никто не видел, и Стас взял деньги. Но все же, все же — это была ошибка! Перенервничал он сегодня, чертовски трудный день!

Теперь вся надежда на то, что Аристарх уйдет. Только бы ушел, а уж заставить его молчать несложно. Не наказание страшно, его не будет, а попасть в зависимость к Стасу. Нигилист вздохнул, покачал головой. Посувайло расценил это по-своему.

— Ты знал, что это случится?

— Догадывался. Только не мог представить, что они в один день ударят сразу по двум руководителям концерна. Выходит, я случайно остался в живых. Жадность фраера сгубила…

— В гробу я видал ваш концерн! — заорал вдруг Посувайло. — Мясорубка какая-то! Ты знал…

— Догадывался, Стас.

— Какая, к черту, разница! Догадывался, почему мне ничего конкретного не сказал? Все вокруг да около!

— Это бизнес, товарищ генерал, — спокойно произнес Нигилист. — О том, что такое бизнес на самом деле, никто тебе не скажет. Коммерческая тайна. Но у меня есть данные, что за этим бандитом, который мне угрожал, не одно убийство. У него еще нож есть, ты бы проверил его. Он так ловко крутил лезвием перед моим носом, что я почему-то поверил, ножом он владеет лучше, чем пистолетом.

— Нос у тебя уникальный, что и говорить, — усмехнулся генерал. — Такой многое может учуять.

— Глядишь, одним махом чуть ли не все убийства и раскроешь, — невозмутимо продолжал Нигилист.

Генерал с подозрением посмотрел на него.

— Не слишком ли много ты знаешь, Петя? Может, все-таки объяснишь мне кое-что из коммерческих твоих тайн?

— Все, что знаю, сказал, Стас, — вздохнул Петр Яковлевич. Он снова приложился к бутылке. — Хреново себя чувствую. Ты у нас герой, каждый день под пулями ходишь, а со мной такое впервые. Сейчас позвоню в нашу службу безопасности, нужно усилить охрану, а то еще офис взорвут со всеми документами, и — отпусти меня. С ног валюсь.

— Дай и мне, — генерал протянул руку к бутылке.

52

Ноги не слушались, когда Аристарх подходил к двери своей квартиры. Никогда в жизни он так не уставал — даже в армии, когда в тридцатиградусную жару бежал кросс в противогазе. Сказывалось нервное напряжение. Воистину нужно быть сумасшедшим, чтобы после всего пережитого спокойно доехать до Савеловского вокзала, как ни в чем не бывало спуститься в метро, на станции «Боровицкая» перейти на станцию «Библиотека имени Ленина», выйти на «Кропоткинской» и шагать по Остоженке к дому. Какое уж тут спокойствие, когда, кажется, все милиционеры подозрительно глядя на тебя, даже пассажиры и те сторонятся, словно чувствуют преступника. И хочется крикнуть во весь голос: я не убивал! Я вообще не понимаю, что происходит, меня подставили! И этот крик, застрявший в горле, — как будто сгусток пламени, стремительно пожирал и силы и нервы.

Их осталось только-только на то, чтобы отпереть дверь, пройти в комнату и рухнуть на диван. Но едва он это сделал, как в дверь позвонили. Аристарх застонал, не поднимая лица. Уже выследили? Уже пришли? Подождут. Ему теперь спешить некуда.

Звонок дребезжал, не переставая. Аристарх тихо выругался и поплелся в прихожую, сетуя на несправедливость судьбы: могла бы дать ему хоть пару часов для отдыха.

Он даже не спросил, кто звонит. Открыл дверь и, к удивлению своему, увидел соседку, Валентину Васильевну.

— Арик, ты где был так долго? — строго спросила она, нимало удивив Аристарха. С чего бы это скромная Валентина Васильевна говорит с ним, как… как Ирка?

— Играл в спектакле, — сказал он первое, что пришло на ум. — А в чем дело, Валентина Васильевна?

— А вот в чем! — торжественно сказала соседка и попятилась от Аристарха к своей двери.

Оттуда вышла Ирка в чужой застиранной кофте, в потрепанных тренировочных штанах. Остановилась, глядя на Аристарха широко раскрытыми заплаканными глазами, а потом бросилась ему на шею.

— Арик! Любимый мой! Арик… — Она крепко обняла его, прижимаясь влажной от слез щекой к его небритой щеке.

Аристарх неуверенно прикоснулся ладонями к ее спине. Он не верил в это, не мог понять — как такое могло случиться? Уже привык, что жизнь его неуклонно изменялась к худшему: она вдруг стала плохой, потом отвратительной, мерзкой, потом — страшной, жуткой, потом вообще перестала интересовать его. И теперь, когда он мысленно простился с нею, жизнь опять стала нормальной, какой была до всех перемен? Вот же она, Ирка!

— Ты… ты где была? — хрипло спросил он.

— В ванной… — сквозь слезы сказала Ирина.

— В какой ванной?

— В какой, в какой! — сердито сказала Валентина Васильевна. — Бандиты силком вытащили ее из квартиры, увезли куда-то и приковали цепью к трубе в ванной, там она и жила, а теперь убежала. Чего ты стоишь, как истукан, Арик? Неси в комнату, она, бедная, еле на ногах стоит. В милицию надо позвонить! Чтоб этих гадов нашли, да на столбах бы повесили, только так с ними и нужно, иначе — не поймут!

— Не надо в милицию, — пробормотал Аристарх, — их дружки потом с автоматами придут. Спасибо, Валентина Васильевна, мы сами разберемся.

Он подхватил жену на руки — откуда только силы взялись! А она была такая легкая, такая хрупкая! Его любимая, родная, глупая девчонка… Они держали ее в ванной, приковали к трубе? Господи, что же ей довелось пережить! Слезы катились по щекам Аристарха, заросшим трехдневной щетиной.

— Я не изменила тебе, Арик, любимый, — сказала Ирина, судорожно обнимая его за шею. — Я люблю тебя, люблю, не могу без тебя, Арик мой!..

— И я тебя, моя хорошая. — Он бережно положил ее на диван. — Пожалуйста, успокойся, моя глупенькая… Ирка, родная моя… Если б я знал, что ты не на Канарах, я бы искал тебя, я бы нашел, Ирка…

— Они заставили меня написать эту подлую записку, — рыдала Ирина. — Нож приставили и сказали… тебя убьют, если не напишу. Ну что я могла сделать, Арик?..

— Теперь все позади, мы вместе, это главное, — бормотал Аристарх, размазывая слезы по щекам. — Все позади, позади…

— А ты? — встревоженно спросила Ирина. — Ты никаких глупостей не натворил, Арик? Они говорили, что похитили меня для того, чтобы заставить тебя что-то сделать. Ты сделал?

— Ничего плохого я не сделал, моя хорошая, — Аристарх с такой любовью и нежностью смотрел на жену, что она снова обняла его, крепко прижалась к нему всем телом.

— Я больше за тебя боялась, чем за себя, Арик. Меня они не трогали.

— Ты, наверное, есть хочешь? — спросил Аристарх. — Я даже не знаю, что у нас в холодильнике. Яичницу, наверное, смогу организовать. А потом ты мне расскажешь все, а я тебе.

— Хочу есть, — кивнула Ирина. — Теперь, когда ты рядом, Арик, я все хочу.

— Но вначале, наверное, тебе нужно в ванную?

— Ох, нет. — Ирина испуганно прижалась к нему. — Я даже слово это не могу слышать спокойно.

— Это же наша ванная, красивая, уютная, — ласково сказал Аристарх. — Я тебя туда отнесу, и сам буду мыть свою глупую девчонку, пока она снова не станет ослепительно-блестящей дамой.

Он поднял жену на руки, крепко поцеловал в губы. Ирина еще сильнее стиснула его шею. И улыбнулась.

Керосин долго сидел в машине, припаркованной напротив дома, куда ушел Валет, на другой стороне проспекта Мира. Валет приказал ждать его здесь. Сказал, что вернется максимум через полчаса и с бабками. С зелененькими! Керосин в который уж раз вожделенно потер ладони.

Когда ехали сюда, настроение было паршивым. Все стоял перед глазами лох с молотком в руке, падающий на землю. Он, конечно, козел, сам первый стал молотком размахивать, но все же убивать его не нужно было. Набили бы морду как следует — и все дела. Но Валет выстрелил. А он, Керосин, затащил потом тело подальше в кусты, засыпал прошлогодней сырой листвой, до сих пор там лежит, холодный уже весь… Первый раз Валет убил человека на его глазах, раньше Керосин все время ждал в машине и ничего не видел. Оказывается, это страшно.

Но сейчас, ожидая возвращения Валета, Керосин забыл об убитом. Все мысли были о зеленых, за которыми пошел главарь. Что на них купить можно! Скольких телок притащить в свою комнатушку! А еще ведь артисточка мается, ждет не дождется, когда Керосин займется ею! Классная житуха наступит!

Полчаса прошли, а Валета все не было. Керосин закурил уже пятую сигарету. Что за дела, в натуре? Может, он давно вышел другим ходом и сдернул с бабками? Керосин заволновался. Об этом он как-то не думал, всецело доверяя Валету, а надо было! Теперь где его искать? Дома? Как же, появится он дома! Сам говорил, получит бабки, продаст свою комнату и махнет на Кипр. У него кое-что есть, да плюс то, что будет, — вполне можно купить квартиру на этом острове.

Неужели Валет сдернул на Кипр? Где ж его там искать?

Ну и дела!

И вдруг Керосину стало страшно. Так страшно, что он и про зеленые забыл. К дому подскочили сразу три милицейские машины, сверкая огнями, остановились у подъезда, куда вошел Валет. Менты в бронежилетах и с автоматами взяли на прицел обшарпанную дверь. Керосин понял — Валету крышка. Повязали его менты. Все, хана!

Он с трудом удержался, не рванул с места, не уехал подальше отсюда — все еще теплилась надежда: вдруг Валет ушел, а менты подняли кипеш из-за того, что нашли кого-то убитым. Валет выскользнул через другие двери и сейчас подойдет к нему, сядет на переднее сиденье, ухмыльнется и скажет: порядок, Керосин. Погнали. Прошло еще несколько минут — Валета не было.

И вдруг Керосин понял — ждать больше нечего. Главное сейчас — самому смыться! Пока не подошел мент с автоматом и не приказал вываливать из машины.

Он включил двигатель и осторожно выехал на проспект. До боли в пальцах сжимая руль, проехал мимо милицейских машин — и дальше, дальше! В комнатушку, которую они снимали на двоих со Шпинделем, возвращаться было нельзя, в квартиру, где жили последние дни, стерегли артистку, тем более. Скоро и там и там будут менты!

Керосин не долго раздумывал, куда ему ехать. Конечно же, в Тулу, к маме с папой, хватит ему этой Москвы, сыт по горло!

Насладившись долгими, сумасшедшими ласками, рассказав друг другу все, что с ними произошло во время разлуки, Аристарх и Ирина лежали в постели. На тумбочке светился экран телевизора.

— Ты думаешь, не нужно звонить в милицию? — спросила Ирина. — Арик, ну чего ты молчишь? Ох, как же хорошо мне с тобой, любимый… И всегда было хорошо, только я, дура, решила поискать чего-то лучшего. А лучшего просто не бывает на свете, Арик мой!..

— А ты — Ирка моя… Глупышка невероятная. Дура несусветная, но за это я тебя и люблю.

— А в милицию?

— Он обещал позвонить в полночь. Подождем, а потом решим, что делать.

— Ой, Арик, смотри, что там показывают!

По московской программе передавали хронику криминальных происшествий.

— Сегодня вечером на своей загородной даче вблизи города Лобня был убит генеральный директор концерна «Сингапур» Степан Петрович Шеваров, — говорил диктор.

— А ищут меня, — сказал Аристарх. — Я тебе рассказывал об этом. И пистолет с моими отпечатками лежал на ковре.

— Мне все-таки жалко его, — сказала Ирина. — Он ведь ничего плохого мне не сделал. Как-то глупо, старомодно ухаживал, подарками забросал. И — ничего плохого.

— Зато мне от него досталось, — буркнул Аристарх. — Хотя я тоже не в восторге от его смерти.

— …улице при ликвидации прорыва системы горячего водоснабжения, обнаружен труп мужчины. Похоже, его заперли в ванной, где и прорвало трубу. Потерпевший не смог выбраться и умер от сердечной недостаточности.

— Это я его убила, — печально сказала Ирина.

— Нет, моя хорошая. — Аристарх обнял ее и поцеловал. — Ты просто боролась за свою жизнь, за свою безопасность. То, что он умер, — несчастный случай. И вина самого бандита.

— Ой, смотри, а это что? — с ужасом протянула Ирина, прижимаясь к Аристарху.

— В офисе кинокомпании «Барс» убит директор, известный продюсер Геннадий Барсуков, а также его телохранитель. Убийца уничтожен одним из руководителей концерна «Сингапур», против которого и была направлена террористическая акция.

— А я ему морду бил, Гене Барсукову, — с сожалением сказал Аристарх.

— Я же тебе говорила, не надо этого делать, — сказала Ирина.

— Нам только что стало известно, — бесстрастно говорил диктор, — что взрыв сегодня днем в Крылатском тоже связан с концерном «Сингапур». Таким образом был уничтожен один из ее сотрудников, бывший офицер ГРУ Олег Ратковский.

— Они все же убили его! — воскликнул Аристарх.

— Того человека, который тебя все время подставлял? — спросила Ирина. — Так ему и надо. А ты ждешь, когда он позвонит, да, Арик?

— Жду… — сказал Аристарх. — Но все равно, в милицию лучше не обращаться. Что они смогут сделать? Еще тебя привлекут за смерть бандита в ванной, а уж меня — так точно.

Неожиданно резко зазвонил телефон.

— Не подходи, Арик! — закричала Ирина.

Но Аристарх уже выскользнул из-под одеяла и взял трубку.

— Я слушаю, — сказал он.

Ирина с ужасом следила за разговором.

— Арик, я рад, что тебе удалось счастливо выпутаться из довольно сложной ситуации, — услышал Аристарх знакомый голос и несколько мгновений не знал, что сказать.

— Ты? Это ты, Олег?! Скотина, подлец! Ты подставил меня? А теперь еще и звонишь?! Что ты хочешь от меня? И потом… только что передали, что ты убит…

— Я не Олег. Он действительно погиб сегодня днем. А я — что хотел, то и получил. Но ведь и ты, Арик, получил то, что хотел, не так ли? Тот, кто покушался на честь твоей супруги, — мертв. Супруга твоя дома, и, насколько я понимаю, вполне здорова. Ее даже не изнасиловали. Все нормально, чего же ты злишься, Арик?

— Я хочу набить тебе морду, скотина! И набью, можешь не сомневаться, кем бы ты ни был! — крякнул Аристарх.

— И напрасно, — холодно сказал мнимый Олег. — Послушай-ка. — В трубке раздался щелчок, а потом Аристарх с удивлением услышал собственный голос: «Я убью эту грязную свинью, Радика Назимова, застрелю, как бешеного пса!» — Ты знаешь, кто такой Радик Назимов? Бизнесмен, которого убили в парке. Эта твоя фраза стоит десять тысяч долларов. После того, как о ней узнают друзья Назимова, ты сможешь прожить максимум — сутки. Понимаешь, в чем дело?

— Понимаю…

— Мое условие таково: ты забываешь обо всем, что было. Живешь себе тихо, мирно, счастливо. Я — тоже. Мы никогда больше не встречаемся. Ты никому не говоришь о том, что было. Я — никому о твоем желании убить Назимова. Все. Я слушаю тебя, Арик.

— Хорошо, — сказал Аристарх. — Я буду молчать.

— Вот и прекрасно, — сказал мнимый Олег. — Передай привет своей красивой жене. И думай о ней, когда в голову придет какая-нибудь безрассудная мысль. Все. Отбой.

— Сволочь, — пробормотал Аристарх, положив трубку.

— Что он сказал, Арик, я ничего не поняла.

— Привет тебе передал, — сказал Аристарх. Он запрыгнул под одеяло, крепко прижал к себе горячее тело любимой женщины. — Ну их к черту, Ирка, давай будем радоваться жизни!

— Давай, — мигом согласилась Ирина.

53

Серое утро забрезжило за окном. Петр Яковлевич Нигилист поднялся с кресла, потянулся.

— Ну вот и все, — сказал он себе.

Но радости не было в его душе. И даже простого удовлетворения не чувствовалось. Теперь никто не помешает ему стать генеральным директором «Сингапура». Перепуганный Уральцев звонил ночью, бормотал, что главная надежда концерна — он, Петр Яковлевич Нигилист. Да, это так. Это и раньше было так. Если вам, дебилы, для того, чтобы понять это, нужны многочисленные убийства — получите их! Но кто же виноват в том, что лишь таким способом можно утвердить очевидное?

Он рассчитался за свой позор, за оскорбление, нанесенное ему. Но радости в душе не было.

Наташа… Теперь ничто не мешает заняться ее возвращением. Он не успокоится до тех пор, пока она не будет рядом. Петр Яковлевич подошел к окну, долго смотрел на тихий в этот предутренний час город. Не слишком ли поздно? Для него — нет. Он любит ее, только ее, это единственная женщина, которая волнует его. Наташа!

Теперь пришло время тех, кто мешает ему соединиться с нею. Они откажутся от этой невообразимо прекрасной женщины. Или — будут уничтожены. Он давно уже думает об этом. Месяц-другой-третий потерпит, пока идет следствие, пока он под колпаком. А потом — пусть только попробует кто-либо встать на его пути!

На пути к Наташе.

Он будет уничтожен.

Капитан Савельев усмехнулся и сказал:

— Повезло тебе, Мезенцев. Нашли ножичек, которым проткнули твою жену, и владельца его нашли. Вот теперь я верю, что ты не убивал.

— Вы считаете — повезло? — спросил Сергей. В его усталом голосе чувствовалась откровенная неприязнь.

— А ты сам так не считаешь? — удивился капитан.

— Нет. Я понял, что у нас не только плохие телевизоры и плохие стоматологи, но еще и плохие следователи. Это страшно. Телевизор можно купить японский, зубы вставить у платного врача, а вот следователя не выбирают. Попадешь в руки подлецу — и все.

— Выбирай выражения, Мезенцев! Не то останешься здесь еще на пару недель, а то и больше. Оскорбление при исполнении, знаешь такую присказку?

— Это не оскорбление, а констатация факта. И не надо мне угрожать, капитан. Лучше попробуйте доказать, хотя бы самому себе, что вы не подлец. Что не пытались совершить два преступления сразу: отдать под суд невиновного человека и оставить на свободе убийцу! — Выдержка изменила Сергею, он уже кричал в лицо Савельеву. — Попробуйте понять, каково это — не совершая никаких преступлений, уважая закон и веря, что «моя милиция меня бережет», попасть к вам в лапы и терпеть оскорбления! И видеть, что никому не нужна справедливость, главное — поставить галочку, мол, раскрыли, а там — хоть трава не расти!

Капитан побагровел, стукнул кулаком по столу, приподнимаясь со стула, но передумал вставать.

— Ты на меня не ори, — хмуро сказал он. — Следователи у нас плохие? А почему они должны быть хорошими? Ты знаешь, какая у меня зарплата? А какая нагрузка? Ни днем, ни ночью покоя нет. Бывает, к жене только придвинешься, а тебе звонят: выезжай, обнаружили труп. А начальство? Один дурак сменяет другого. И преступники совсем обнаглели, прямо на допросе говорят: будешь гнуть свое, твоей жене и детям не поздоровится. И такие случаи были, не один, не два! Я тебя, Мезенцев, могу понять, а ты меня понимаешь?

— Зачем тогда работаете следователем? Идите торговать в коммерческую палатку.

— Профессия у меня такая. А торговать я не умею. Короче, я действительно считал, что женщину убил ты. Дело-то простое, свидетели подтверждают, мотив налицо. Долго думать тут нечего, на мне еще семь нераскрытых убийств висят. О них думаю. Я ошибся. И слава Богу, что ошибся, грех брать на душу никому не хочется. Поэтому и говорю, что тебе повезло. Извини, Мезенцев.

Савельев поднялся, протянул руку Сергею.

— Да и вы меня извините, — тоже поднимаясь и пожимая протянутую руку, сказал Сергей. — Беру свои слова обратно.

— Ну вот и ладненько, — усмехнулся капитан. — Ты свободен. И запомни: лучше сюда вообще не попадать. Справедливость, конечно, должна торжествовать, но для этого нужно создать условия. А их пока нет.

Сергей вышел на улицу, зажмурил глаза: яркое весеннее солнце заливало помолодевший город теплыми лучами. А когда Сергей открыл глаза, увидел родителей, стоящих метрах в десяти у служебной черной «волги» матери.

А навстречу ему, раскинув руки, разметав по плечам густые черные волосы, бежала девчонка в синей курточке.

Она с размаху бросилась ему на шею, принялась целовать его лицо, потом отстранилась, с тревогой заглянула в его глаза.

— Как ты, Сережа? Любимый мой? Господи, я так измучилась без тебя… Сереженька…

Мария Федотовна дернулась было к ним, но Юрий Васильевич удержал ее за руку.

— Никаких изменений, — улыбнулся Сергей, нежно целуя ее кончик носа, а потом — теплые, доверчивые губы. — Как любил одну девчонку, так и люблю ее больше всего на свете.

— А я все это время, пока ты был в тюрьме, жила с твоими родителями, мы даже подружились с Марией Федотовной.

— Я чувствовал это, Наташа… Я думал только о тебе, только о тебе… — Он смахнул ладонью слезу со своей щеки. — Солнце какое яркое, даже глаза слезятся.

— Это не солнце, любимый мой, — Наташа тоже всхлипнула. — Я чуть с ума не сошла без тебя, Сережа. Оказывается, это Валет убил Ларису, но его тоже убили. Ой, сколько всего случилось за эти дни. Поехали домой, я тебе все расскажу.

— Я хочу знать только одно: ты никуда от меня не убежишь?

— Если только сам не прогонишь…

— Ни за что! У меня и желание только одно: запереться с тобой в нашей комнате на месяц или на два, чтобы хоть раз убедиться, что ты у меня есть, ты — моя. Навсегда, навечно! — И он жадно приник губами к ее губам.

— Я твоя, Сережа… Ну пойдем, а то родители заждались уже нас, — сказала Наташа, с нежностью глядя в лицо любимому. — У нас же столько времени впереди.

— Ты такая красивая, Наташка, что ужасно хочется поднять тебя на руки, прижать к себе и не отпускать даже на сантиметр. Можно я тебя понесу до машины?

— Ни за что! — засмеялась Наташа.

Январь — март 1995 года

Москва

Высокая, страстная любовь и разъедающая душу ревность, наглые ухаживания престарелого бизнесмена за юной актрисой и страшная месть ее мужа, секреты коммерции, похищение, заказные убийства, и снова любовь, и снова разлука, и долгожданная встреча двух любящих сердец — все это читатель найдет в новом романе Николая Новикова.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Николай Новиков
Опасная любовь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53