Гавриленко Василий Дмитриевич

Должность (с аудиокнигой)

Василий Гавриленко

Должность

Я приглашаю рассмотреть ближе свой долг и

обязанность земной своей должности, потому что это

уже нам всем темно представляется, и мы едва…

Н.В. Гоголь «Мертвые души», том второй.

Глава первая

Похищение ревизора

1

В тот день — кстати, жаркий до одури — давали премьеру «Ревизора» в постановке столичного щеголя Шилкишевича (большой, как раньше говорили — моветон, но это между нами). Публики, вопреки ожиданиям, собралось много — напрасно издергался антрепренер Силкин.

Я, конечно, играл Хлестакова — еще бы, прима! — и, должен заметить, не без вдохновения. Этак, знаете ли, поперло меня, и Городничему (Лукьянов) в первом действии налебезил за милую душу, и за Марией Антоновной (Шпанк), приволокнулся эффектно.

В антракте в гримерку ко мне заглянул сам Шилкишевич и, хоть и не похвалил, но и не наорал, как на того же Лукьянова.

— Тут к тебе какие-то, — сказал он между прочим. — Смотри у меня!

Привычка грозить была впитана Шилкишевичем с молоком Немировича-Данченко.

Я обернулся, накладывая грим на вспотевший лоб. Гримерша, конечно, обслуживала эту гордячку Шпанк.

Передо мной застыли два человека в черных очках и, если можно так выразиться, черных же костюмах-двойках. Можно? Ну, тогда выражусь! Похожи они были на секьюрити из ювелирного магазина.

— Что вам угодно, господа? — спросил я, вовсе не желая выходить из образа.

И тут… О боже, довольно жутко вспоминать… Впрочем, вспоминать-то особо нечего: лишь вонючий платок, подсунутый мне под нос.

Очнулся я в чем-то черном… Вообще в тот период в жизни моей превалировал черный цвет.

— Где я?

Мне показалось, что я, простите, помер.

— Не бойтесь, Сергей Леопольдович, мы не сделаем вам ровным счетом ничего плохого.

Голос мягкий, а все же было в нем что-то тигриное.

«А кривым счетом?» — испугался я и повернулся. Оказалось, что я еду в таком, знаете ли, черном лимузине и из окна мелькают незнакомые мне, но весьма солидные с виду здания. Я, признаться, никогда не покидал родной Ж…

У тигриного голоса оказалась очень даже не тигриная внешность: ласковые голубоватые глаза, беспомощно-розовая лысина и бородавка на щеке, похожая, тысяча извинений, на махонькую какашку.

— Театр, «Ревизор», — пролепетал я, чувствуя, что сердце срывается с привязи.

— Какой ревизор, Сергей Леопольдович? — протянул бородавка и зачмокал губами. Он нажал какую-то кнопочку и — к изумлению моему — из спинки сиденья выскочили два бокала с искрящейся жидкостью.

— Забыл, пардон, представиться. Семен Никитич. А вы?

— Сергей Леопольдович.

От неопределенности фортуны на меня напала икота.

— Ну, вот и замечательно, милейший Сергей Леопольдович. Выпейте, друг мой ситный, икота и пройдет.

«Отравят», — могильно решил я, но бокал взял. Шампанское, надо признать, было отменным, — да чего там! — сроду такого не пил. Хорошо, если б всех таким травили.

— Вот и славно, — сказал Семен Никитич, глядя, как двигается мой кадык, — Вы, мне думается, хотели бы знать, с чем связана такая наша… беседа.

Он легонько дотронулся до моей одежды. Боже свят, я же в костюме Хлестакова! Знаете, курточка еще туда-сюда, но панталоны довольно-таки легкомысленного свойства. Боюсь, обыватель не поймет.

В панике я посмотрел в голубые моря Семен Никитича.

— Да, признаться, хотелось бы знать…

— Не волнуйтесь, на месте мы вас приоденем, — смеясь, промолвил Семен Никитич и тут же посерьезнел, — У меня — то есть у страны — есть для вас работа.

— Какая? — испугался я, вообразив, что меня собираются отправить шпионом в Англию.

— О, очень интересная и творческая, — заокал Семен Никитич, поглаживая рукой мою коленку. — Ведь вы творческий человек?

— В — вероятно.

— Ну-ну, не скромничайте…

Тем временем лимузин подъехал к настоящему имению — постриженные лужайки, фонтанчики, золотые оградки. А дом! То не дом был — дворец!

— Тут вы теперь будете жить, любезный мой Сергей Леопольдович.

Ответить я, как вы понимаете, не смог.

2

— О, какой сон! Эй, Машка?

— Машку привезем потом, Сергей Леопольдович.

Семен Никитич. Так это был не сон! Я огляделся, продирая спросонья глаза: святые отцы, какая это была спальня! Да в эту спальню поместился бы весь театр Ж… со всеми пристройками, надстройками и конем на крыше!

Золото так и слепит очи. Зеркала, тончайшие занавески, ажурная лепнина на потолке. А простыни! Да я б душу продал, чтоб хоть на полчаса прикорнуть на этих простынях!

— Сергей Леопольдович, вы уж не гневайтесь, — говорил между тем Семен Никитич, — Вчера мы дали вам немножечко снотворного, чтоб вы как следует отдохнули.

Он стоял, одетый в смокинг с жилетом. Рядом с ним маячила — о! прэлестное создание: глаза — океаны, плечи, что сахар, ну и все прилагающееся.

— Да, кстати, ваша горничная, Степанида.

Имечко, конечно, бугристое, но не в имечке, как говорится, клад зарыт!

— Жду внизу, — коротко бросил Семен Никитич и откланялся.

— Вот ваш костюм, Сергей Леопольдович,

Костюм был весьма и весьма, ничем не хуже семеникитичского, но, знаете ли, я не спешил покидать сладкий плен простыней — признаться, я довольно стеснителен, а тут, как назло, на мне довольно-таки древние трусы. Эпохи, скажем, праотца Адама.

— Я отвернусь, Сергей Леопольдович, — засмеялась Степанида.

О, ангел!

Костюмчик сидел на мне как влитой. Степанида глянула и ахнула.

— Какой вы красавец, Сергей Леопольдович.

Краска удовольствия залила мне лицо, шею, и полилась куда-то вниз.

— Спасибо, Степанида.

— Называйте меня Степа, — разрешила девушка.

Ну что ж, Степа, так Степа, а то и вправду язык сломать можно.

Я спустился по мраморной лестнице, мимо портретов незнакомых мне представительных людей в париках, наверное, королей либо графов. Они смотрели на меня доброжелательно, должно быть, принимая за своего потомка. А чем я не потомок? Спина моя сама собою распрямилась, а грудь сделалась колесом — эх, хорошо!

Внизу был стол, накрытый скатертью, а на нем… Столько жратвы я отроду не видел. Это, кажись, расстегаи, вот осетр с яблоком в пасти, вот ананасы вареные в мадагаскарском роме, вот швейцарский чиз, вот голландская пастила, вот французские паштет, вино, устрицы, а это, наверное, икра… Хотя нет, икра — она красная, мелкая, а эта отчего-то черная и с горошину.

— Присаживайтесь, Сергей Леопольдович!

Семен Никитич слился с этим изобилием: я, грешным делом, принял его за фаршированного поросенка.

Робость одолела меня, и была б здесь табуретка, сел бы на нее…

— Ну что вы, Сергей Леопольдович, — негодуя, воскликнул Семен Никитич, — Мы у вас в гостях.

И выскочив из-за осетра, он усадил меня во главе стола на витой венский стул рядом с маринованным тайваньским пандою.

«Мы?» — я огляделся, и во рту у слегка провяленного никарагуанского зулуса увидел невысокого щупленького мужичка с большим, как у сома, ртом и выпученными глазами.

— Олег Власыч, — представил Семен Никитич, уплетая, между прочим, паштет, — Начальник вашего предвыборного штаба.

— Очень тронут, — пропищал Олег Власыч, налегая, кстати, на черные горошинки.

Я решил не удивляться и отдал должное своему измученному «Дошираком» желудку.

3

После завтрака, который стоил многих обедов, мы сидели на обдуваемом зефирами балконе и, пардон, ослабив ремни на брюках, курили кубинские сигары, пуская благородный дым в небо отменной голубизны.

Семен Никитич вдруг закашлял и сказал:

— Теперь поговорим о деле.

Я насторожился: хотелось верить, что речь пойдет не об оплате вышеуписанного банкета: наличных денег у меня был ноль, а безналичных и того меньше.

— Нужно обсудить предвыборную платформу Сергея Леопольдовича, — произнес Сергей Никитич.

Мне были до люстры, что пред —, что после — выборная платформы.

Олег Власыч слегка рыгнул, невинно прикрыв ладошкой рот, и вдруг понес такую ахинею, что впору было заткнуть уши и закричать «Караул!»: какой-то электорат — что это за птица? — куда — то нужно завлечь, а чтоб его завлечь, нужно провести грамотный пиар, а затем нужен некий компромат, дискредитация и прочая и прочая… Но Семен Никитич делал вид, что ему интересно, даже поддакивал, и я решил не отставать — чем я хуже, я все-таки прима!

Но как я ни старался «соответствовать», словесный поток Олега Власыча придавил меня и, видимо, взгляд мой несколько осоловел, так что Семен Никитич поспешил заметить:

— Да что ж мы Сергея Леопольдовича — то грузим? Ему все это знать вовсе ни к чему. Работа Сергея Леопольдовича начнется завтра.

Брови мои поднялись на небывалую высоту, но, слава создателю, за сигарным дымом никто этого не разглядел.

— А пока, — продолжал Семен Никитич ангельским голосом, — я советовал бы вам, Сергей Леопольдович, пойти соснуть часок-другой, а затем, будьте уж так добры, вызубрите назубок вот этот текст. Это, позвольте заметить, ваша роль.

Он протянул мне листок, отпечатанный на гербовой бумаге и, признаться, поверг в уныние: целых три абзаца!

— Ну что ж, позвольте откланяться, — уныло сказал я и, швырнув недокуренную сигару с балкона, оставил их наедине с электоратом.

— Назубок, Сергей Леопольдович, — бросил мне вслед Семен Никитич.

Я поднялся по мраморной лестнице, невесело поглядывая на своих предков. Некоторые из них сочувственно кивали головами.

Степанида стирала пыль с зеркал, и когда я сказал, что желал бы вздремнуть часок, то кивнула красивою своей головой и тихо вышла вон. Ну, чистый ангел!

Я прилег, не раздеваясь, расширившимися ноздрями ощущая божественный запах постели — простыни, похоже, здесь меняют каждый день. Глаза мои сомкнулись, и я провалился в Ж…, то есть в сон.

Мне снится Ж…, мое детство.

— Тупица, — зовут меня играть мальчишки, но я не выхожу, потому что знаю — играть со мной не будут, а будут мучить.

— Это лимонад, Тупица.

Я все-таки во дворе, и в руке у меня бутылка с желтой, пенящейся, так соблазнительно похожей на лимонад, жидкостью. Вокруг мальчишки: стриженые и вихрастые, белобрысые и черные, загорелые и бледные, имен я их не знаю. А вот того, что дал мне бутылку, толстого и розового, зовут Жирдяй. Он самый главный во дворе.

— Пей, не ссы, — говорит Жирдяй, — Я те отвечаю — лимонад. Только что в магазин бегал. Правда, ребзо?

«Ребзо» кивают головами, а сами потихоньку прыскают со смеху.

Я смотрю на бутылочку — о, какой восхитительно-волнующий цвет! Жара, так хочется лимонаду!

«Понюхай, понюхай», — это уже я, теперешний, кричу во сне себе, тамошнему, но Тупица не слышит…

Лимонад сверкает на солнце. Благодарно посмотрев на Жирдяя, я делаю громадный глоток, и до самого нутра продирает меня вонючей горечью…

Тупица, тупица,

Ссаками упился!

Поют мальчишки и хохочут, физиономия Жирдяя расплывается и вдруг становится лицом директора нашего театра Килкиным…

— А — а — а!

Шелк простынь был все таким же прохладным, но я весь вспотел: привидится ж такое! Я сел на кровати и вспомнил: «Назубок» — липкий такой, тигриный голос. Зубы мои застучали: в спальне-то было уже темно.

Нащупав руками включатель от лампы, я нажал кнопочку. Лампа загорелась, лия на постель мою аристократический свет голландского абажура.

Листок с ролью лежал рядом. Я взял его слегка дрожащей рукой. Вот что там было написано:

— Уважаемые граждане! Дорогие мои, горячо любимые! Предыдущая администрация, коррумпированная и безжалостная, погрязшая в пороке и жажде наживы, ровным счетом ничего не сделала для простого труженика! Уверяю вас, что ничего не сделает и мой так называемый конкурент — Алильханов. Напротив, станет в тысячу раз хуже. Продажные шкуры из окружения Алильханова только и ждут, чтобы, дорвавшись до казны, разворовать то, что еще не разворовано Кизляковым! А что оставляют вам? Продукты дорожают, страна сидит на нефтяной игле, девальвация, коррупция!

Но есть выход! Где он? — спросите вы. И я отвечу. Выход — это я, Антушкин Сергей Леопольдович. Я, в противоположность моему сопернику, молод и энергичен. Я и моя команда — честные, справедливые люди, не дадим бюрократам и политическим проституткам безнаказанно угнетать народ. Мы положим конец беспределу! Вы спросите — кто я, и я отвечу: я — это вы! Я — человек из народа, простой рабочий Нилиманского нефтеперерабатывающего завода, ваши беды живут в моем сердце! Алильханов хочет устроить войну, бойню, есть неопровержимые доказательства его связей с ЦРУ и Моссадом! Но вместе мы не дадим ему осуществить эти черные планы!

Я, Антушкин Сергей Леопольдович, со всей полнотой ответственности заявляю вам — я не дам развалить то, что еще не развалено, и построю новое, доброе, вечное! Я, Антушкин Сергей Леопольдович, — ваш кандидат!

Я схватился за голову: какая несусветная галиматья! Да по сравнению с этим даже «Фигаро» покажется легкой прогулкой. И зачем — то все время упоминается мое имя — какой-то, прости господи, катехизис.

Повздыхав, я принялся заучивать и, к своему удивлению, довольно быстро и сносно вызубрил все. Правда, вместо слова «коррупция» язык мой норовил произнести «копупция», а «бюрократам» — «пюрекратам», но зато слово «проституткам» я выучил очень даже легко. Должно, сказалась актерская закалка, хотя того же Хлестакова я запоминал — дай бог памяти — пять недель, и все равно без суфлера никогда не обходился…

Ну да ладно! Признаться, я был доволен собой и, выключив голландскую лампу, совершенно как-то по-русски захрапел.

Глава вторая

Бойня в Ж…, или бунт маленького актера

1

Исчезновение Антушкина Сергея Леопольдовича в Ж… было встречено без энтузиазма. Вернее, законная любовница исчезнувшего, или, если позволите, канувшего в Лету лицедея… Позволяете? Продолжаю. Так вот, любовница Сергея Леопольдовича Ада Серапионовна, конечно, порыдала и пошлялась по инстанциям, но толку от рыданий было немного. Не более чем через неделю она укатила с неким Денгом в олимпийский городок на берегу Черного моря.

Что касается места Антушкина в театре, надо сказать, весьма хлебного, по Ж…повским — то меркам, то на него и прежде заглядывался Городничий — Лукьянов, а теперь-то и вовсе пошел в наступление.

— По какой такой причине мне не дают играть Гамлета, Хлестакова и Чацкого? — кричал он в кабинете директора театра Килкина, — Я, ежели вы помните, единственный заслуженный в Ж…! Антушкин рядом со мной — тьфу! Плюнь и разотри!

— Посмотри на себя в зеркало, — говорил Килкин, издали похожий на быка, — Какой ты, к дьяволу, Гамлет?

— Что вы понимаете в Гамлете? — словно тореадор, Лукьянов втыкал в быка рапиры. — Мне лично Табаков прислал письмо с пожеланиями! Лич-но!

Это был ловкий укол, бык заворочался, пуская из ноздрей сизый дым.

— Хорошо, я подумаю, — пообещал Килкин, кладя искусанную трубку на том Станиславского. — А пока иди, у меня от твоей трескотни в животе бурчит.

Торжествующий Лукьянов вышел из кабинета Килкина, радостно потирая руки.

К вечеру в театре произошли перестановки. Лукьянов занял вожделенное место, на его место поднялся Корытников, Корытникова заменил Чавкадзе, Чавкадзе — Степушкин. Ну а Степушкин произносил сакраментальное: «Господа, кушать подано». На место Степушкина был принят некий Крамов, из осетинских беженцев, чему он, похоже, был очень рад.

Таким не особо замысловатым образом следа от Антушкина Сергея Леопольдовича в Ж… не осталось. Вы скажете — а память, память людская? И будете совершенно правы.

2

Совсем скоро обновившаяся труппа призвала ж…цев на премьерную постановку «Ангела смерти» — драмы жизнелюба Килкина. Накануне директор театра не находил себе места, метался, скурил все сигареты в доме, незаслуженно оскорбил свою жену Аллу Юрьевну, обозвав ее старухой, несколько раз прикладывался к заповедным запасам водки. Оно и понятно: это был дебют Килкина как сочинителя, а тут еще режиссура, директорская ответственность… Тяжела ты, шапка Мономаха!

Особо почему-то волновал новенький — осетин Крамов — роль у него была крошечная, но — ключевая. В самом конце пьесы, перед занавесом, когда на сцене собираются почти все герои, он выскакивает с дуэльным пистолетом и с криком: «Умрите, ироды!» стреляет. Пистолет дает осечку, Крамов бросает его на пол и в исступлении топчет ногой.

Килкин лично репетировал с Крамовым до собственного исступления, а добиться подобного от осетина так и не смог. Но делать было нечего — дело было вечером, накануне премьеры.

Основательно опустошив заповедные запасы, Килкин улегся спать, заткнув уши ватой и надев на голову колпак.

Словно назло мрачным предсказаниям антрепренера Силкина, публики собралось под завязку — похоже, был весь цвет Ж… Кроме того, в зале было много незнакомых молодых людей в черных очках и черных же костюмах-двойках, похожих на секьюрити в ювелирной лавке, но сидящих преимущественно в vip.

— Здесь и г-губернатор, — заикаясь, проговорил Лукьянов, выглянув из-за кулис. Он играл ангела смерти — бомбиста Ширяева, и теперь впервые пожалел, что не остался во второстепенном амплуа.

Шумно дыша, за кулисы ворвался Килкин. Он был красен, и от того еще больше походил на быка.

— Все готовы? Крамов?

Осетин кивнул, посмотрев на директора своими ласкающими глазами и, улыбнувшись, показал дуэльный пистолет, добытый в запасниках Ж…ского краеведческого музея.

— Ну, ни пуха, — проговорил Килкин, чувствуя неприятный привкус во рту.

— К черту, — глухо отозвались актеры.

Прозвенел звонок. Представление началось.

АНГЕЛ СМЕРТИ

Драма в пяти действиях

Соч. Килкина Е.Е., директора Ж…ского театра,

Лауреата окружного конкурса сценического искусства,

Кавалера ордена четвертой степени «Слеза Аристофана».

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ширяев, бомбист (заслуженный артистЛукьянов).

Нина, девица 18 лет (Шпанк).

Ниправда, врач (Корытников).

Шилина, проститутка (Орлова).

Царь(Чавкадзе)

Старуха, мать Ширяева(Абдонина).

Дворник(Степушкин).

Гноящийся Архисифилис(Крамов).

Кучер, мамзели.

Действие первое

Явление первое

Дворник. Метет сухие листья. Затем Ширяев.

ДВОРНИК (под нос): Эка навалило! Метешь, метешь… Но все же можно как-то вымести. А грязь всю, пакость в душах — как выметать?

ШИРЯЕВ: Эй, борода, где тут госпожа Шилина проживает?

ДВОРНИК: Енто какая-такая госпожа?

ШИРЯЕВ: Да шлюха Шилина, где живет, спрашиваю?

ДВОРНИК: Ах, ета! Так вот жеж прямо — и в парадное…

Явление второе

Разбросанная постель, на ней — полуодетая Шилина. С краю сидит Ширяев — встрепанный, страшный, тоже не совсем одет.

ШИЛИНА (игриво): Ну, как?

ШИРЯЕВ: Что как?

ШИЛИНА: Еще придешь?

ШИРЯЕВ: Приду? Да, наверно, приду… Отчего ж не прийти? Оденься, пожалуйста, мне противно глядеть на тебя.

Проститутка прячет в халат свои телеса.

ШИЛИНА: Чайку, миленочек?

ШИРЯЕВ: Нет, благодарю. И не надо меня миленочком звать!

ШИЛИНА (смеясь): А как мне тебя звать?

ШИРЯЕВ (задумавшись): Ну, зови что ли Кобой!

ШИЛИНА: Ко-ба! Кобочка.… Это от слова «кобель» что ли?

ШИРЯЕВ (гневно): Дура!

Спешно одевается и убегает прочь.

Явление третье

Шилина одна.

ШИЛИНА: И чего взъерепенился? Фи, больной какой — то!

В дверь стучат.

ШИЛИНА: Кто?

Входит дворник.

ДВОРНИК: Я, мать, это…. По полупьяной лавочке…

Кладет на тумбочку смятые деньги.

ШИЛИНА: Надеюсь, пересчитывать не надо?

ДВОРНИК (лезет к ней):Обижаешь!

Шилина хохочет и, протянув руку, выключает свет.

Явление четвертое

Дворник метет улицу. Подходит Царь.

ЦАРЬ: Эй, голубчик, где здесь мадмуазель Шилина проживает?

ДВОРНИК: Шлюха, что ль?

ЦАРЬ (краснея): Но-но, ты полегче, братец!

ДВОРНИК: Вон парадное!

Явление пятое

Царь с Шилиной — расположились на постели почти так же, как недавно с Ширяевым.

ЦАРЬ: Да, мать, ты свое дело знаешь.

ШИЛИНА (закуривая): А то!

ЦАРЬ: Вот что значит опыт. Пожалуй, единственный настоящий профессионал в империи. Были б енералы да адмиралы такими — не просрали б войну.

ШИЛИНА (смеется): Какой ты странный, словно царь.

ЦАРЬ (то же смеясь): Да, словно… Иди ж ко мне, моя дуэнья.

Шилина хохочет и тушит свет.

Действие второе

Явление первое

Ширяев лежит в постели, его мать хлопочет в комнате.

СТАРУХА: Сходил бы ты, что ли, к врачу. Долго ли так мучиться?

ШИРЯЕВ (слабым голосом): Да, пожалуй. Пожалуй, ты права.

СТАРУХА: Хоть и к Ниправде сходи. Даром, что еврей, но, говорят, грамотный.

ШИРЯЕВ: Так то ж деньги надо….

Старуха вздыхает, достает спрятанную в книжке заначку.

СТАРУХА: Вот, возьми.

Явление второе

Ниправда, перед ним с задранной рубахой — Ширяев.

НИПРАВДА: Н-да.… Гм…

ШИРЯЕВ (с ужасом): Что, доктор?

НИПРАВДА: Плохи дела.

ШИРЯЕВ: Да говорите же, не томите.

НИПРАВДА: Позвольте спросить вас, мне, как врачу, не возбраняется: были ли вы, батенька, у блядей?

ШИРЯЕВ (смущенно): Да, признаться… Да, был.

НИПРАВДА (цокает языком): Приходите в четверг для подтверждения диагноза, но, боюсь, мой друг — медицина бессильна.

ШИРЯЕВ (почти кричит): То есть как?

НИПРАВДА: Гноящийся архисифилис, гноящийся архисифилис…

ШИРЯЕВ: Да откуда ж…

НИПРАВДА: Вам виднее. Советую, друг мой, заранее озаботиться достойным, понимаете ли, уходом…

ШИРЯЕВ: У меня мать, она может ухаживать.

НИПРАВДА: Вы не поняли, вы опять не поняли, милостисдарь. Так важно достойно уйти из жизни…

ШИРЯЕВ (холодея): Сколько?

НИПРАВДА (железным голосом): Неделя.

Явление третье

Ниправда, Царь.

ЦАРЬ: Так ты, морда жидовская, говоришь — неделя?!

НИПРАВДА: Воля ваша, сударь, супротив правды не попрешь! Я врач, я клятву давал!

ЦАРЬ: Знаю я ваш иудин род с вашими клятвами!

НИПРАВДА: Гноящийся архисифилис, гноящийся архисифилис… Придите, милорд, в четверг для подтверждения…

ЦАРЬ: Так получи ж!

Бьет Ниправду по спине тростью.

Явление четвертое

Ниправда, Дворник с приподнятой рубахой.

НИПРАВДА: Приходи, братец, в четверг, для уточнения. Гноящийся архисифилис, гноящийся архисифилис…

ДВОРНИК: А слова-то какие… Красивые!

Явление пятое

Шилина, Ниправда.

ШИЛИНА (хохоча): Не-де-ля! А иди-ка ко мне, миленочек…

Ниправда отскакивает, как ошпаренный.

Действие третье

Явление первое

Ширяев идет по улице. Навстречу Нина с корзинкой. Сталкиваются, из корзинки выпрыгивают яблоки, скачут по мостовой.

ШИРЯЕВ: О, пардон!

Кидается поднимать яблоки. Кладет в корзинку, наталкивается на глаза Нины.

ШИРЯЕВ: Простите великодушно!

НИНА: Ну что вы, сударь!

ШИРЯЕВ: Позвольте проводить вас, чтобы еще какой — либо остолоп не раскидал яблоки.

НИНА(подумав): Хорошо, позволяю.

Явление второе

Тесная темная комнатка Нины. Ширяев, смущаясь, сидит за столом, пьет чай. Нина выкладывает яблоки из корзинки на подоконник.

НИНА: Берите же сахар, Павел Аркадьич!

ШИРЯЕВ: Спасибо, Нина Ивановна. И давно вы тут живете?

НИНА: С тех пор, как померла маменька. Тогда мы снимали большую комнату на Крестовском, у маменьки был хороший пансион.

ШИРЯЕВ: А нынче вы чем занимаетесь? О, простите, можете не отвечать!

НИНА: Отчего же? Я помогаю княжнам Угрицким и Ланским готовиться к балам.

ШИРЯЕВ: Но балы нынче так редки…

НИНА: Еще ухаживаю за престарелой графиней Кизлярской и ее двадцатью собаками.

Смеется. Ширяев мрачен.

ШИРЯЕВ: Проклятая страна! Это все ты, ты!

НИНА: Что вы сказали?

ШИРЯЕВ: Ничего, Нина Ивановна. Однако позвольте откланяться — мать, наверно, места себе не находит.

Поднимается.

ШИРЯЕВ: Да, Нина Ивановна, но когда же мы теперь снова увидимся?

НИНА: Можно завтра, в саду. Если желаете.

ШИРЯЕВ: Да, конечно, я непременно приду.

Явление третье

Ширяев, делает при свете лампы бомбу.

ШИРЯЕВ: Вот тебе подарочек, негодяй, угнетатель. Последний дар умирающего раба. Неделя! Тебе — то, подлецу, предстоит еще не один год грубого разврата… «Но знаем мы, взойдет она»… Какая же Нина красавица, умница! Я влюблен? Да, похоже, я влюблен. Вот тебе подарочек, угнетатель, пожиратель свободы.

Явление четвертое

Городской сад. Нина, Ширяев.

НИНА: Вы так милы, Павел Аркадьич.

ШИРЯЕВ: Прошу вас, Нина, называйте меня просто Павел.

НИНА: Хорошо … Павел.

ШИРЯЕВ: Я должен вам признаться.

НИНА (слегка краснея): В чем же?

ШИРЯЕВ: Я люблю вас, Нина! Я полюбил вас с первого взгляда.

НИНА (смеется): Но разве так бывает?

ШИРЯЕВ (задумчиво): Возможно. Я полюбил вас, но права на ответную — простите меня великодушно за нескромность — на вашу любовь, не имею.

НИНА(удивленно): Почему?

ШИРЯЕВ: Я умираю, мне остается жить всего неделя. Теперь уже шесть дней.

НИНА (с ужасом): Что же с вами?

ШИРЯЕВ (заикаясь): Гноящийся архисифилис.

Явление пятое

Нина, Ширяев сидят на скамье в саду.

НИНА: Но почему вы решили отомстить ему? Он же ни в чем не виноват!

ШИРЯЕВ: Не виноват? Вы ли это говорите, Нина? Вы ли это говорите, за жалкие гроши ухаживающая за гнусной старухой, за копейки унижающаяся перед заносчивыми княжнами? Вы ли это говорите, живущая в конуре? Вы ли?

НИНА (с обидой): Ну, зачем же вы так!

Ширяев с жаром хватает Нину за руку. Та косится с некоторым страхом — боится заразы.

ШИРЯЕВ: Дорогая Нина, поймите, только убив негодяя, мы — униженные и оскорбленные — сумеем скинуть рабские цепи не с ног или рук, а со своих душ. Душ, понимаете?

НИНА: Не совсем, но вы так говорите…

ШИРЯЕВ: Ах, я совсем не хотел быть красноречивым. Я не люблю краснобайство. Короче, Нина, я решился.

НИНА: А как же этот ваш … гноящийся архисифилис?

ШИРЯЕВ: Он — мой главный сообщник.

Действие четвертое

Явление первое

Ширяев, слегка покачиваясь, стоит у дороги на пронизывающем ветру — на нем дрянная шинелишка, руки в карманах.

ШИРЯЕВ: Ну, где же ты, черт бы тебя побрал? Проклятая тварь — кожей чувствует опасность. Даже будь ты справедливым и добрым, приведи всех к достатку и благодати, тебя все равно стоило бы убить — из принципа…. Принцип! Гноящийся архисифилис называется этот принцип, не стоит себе лгать. Наполеонишка! Неужто я жалкий Наполеонишка? Чу! Кажись, едет!

Явление второе

Царь в коляске с кучером и мамзелями.

ЦАРЬ (поет): Эх, эх!

Всюду смех!

Отворяй врата, Емеля –

Уж пришла твоя неделя.

Мамзели хохочут.

ЦАРЬ: Поглядите-ка, бомбист! Ха-ха-ха, бомбист!

Мамзели визжат от смеха. Кучер басовито смеется.

ЦАРЬ: Подь сюда, братец, не бойся!

Ширяев подходит.

ЦАРЬ: Ты же бомбист, дорогой?

ШИРЯЕВ: Пробил твой час, ирод!

ЦАРЬ: Знаю. А ну-кось, дай мне ее!

Ширяев изумлен.

ЦАРЬ: Дай, чего ты? Съем я ее что ли?

Ширяев достает из кармана бомбу, подает царю.

ЦАРЬ: Смотри! Смотрите все!

Быстро съедает бомбу. Мамзели от смеха падают в обморок.

ЦАРЬ: Трогай! Эх, эх! Всюду смех!

Действие пятое

Явление первое

Ниправда смотрит на свет колбочку с анализами.

НИПРАВДА: Н — да, сомнений нет: это ты, обезьянье наследие Толстого — американца, — гноящийся архисифилис. Приветствую, батенька. Какая активность! Все время, сколько наблюдаю за тобой, едва удерживаюсь от соблазна… Так и хочется … Совсем немножко… Так заманчиво — неделя, разложение…

Отпивает из колбочки, прикрывает глаза, прислушиваясь к ощущениям. Стучат.

НИПРАВДА: Совсем забыл, сегодня же четверг. Войдите!

Явление второе

Ниправда, царь.

ЦАРЬ: Добрый день, доктор!

НИПРАВДА: Добрый. Как самочувствие?

ЦАРЬ: Разлагаюсь.

НИПРАВДА: Поздравляю вас.

Явление третье

Ниправда, Ширяев, Царь.

ШИРЯЕВ: Можно?

НИПРАВДА: Проходите, батенька.

ЦАРЬ: А, господин бомбист.

НИПРАВДА: Спешу обрадовать — все подтвердилось.

Ширяев роняет голову.

Явление четвертое

Ниправда, Ширяев, Царь, Дворник.

ДВОРНИК: Разрешите войти, ваше благородие?

НИПРАВДА: Входи, братец.

ДВОРНИК: Как там ето самое?

НИПРАВДА: А то сам не знаешь.

Дворник тяжело вздыхает.

Явление пятое

Те же и Шилина.

НИПРАВДА: Прошу вас, мадам. Ваш анализ — самый ядреный.

ШИЛИНА: Мерси.

ЦАРЬ (с нежностью глядя на проститутку): Вот он — ангел смерти.

ШИЛИНА: И вам мерси.

Явление шестое

Те же и Гноящийся Архисифилис.

ГНОЯЩИЙСЯ АРХИСИФИЛИС (врывается с пистолетом): Умрите, ироды!

Пистолет дает осечку, Гноящийся Архисифилис бросает его на пол и в исступлении бьет ногой.

Ниправда, Ширяев, Царь, Шилина громко хохочут.

Занавес.

Такую вот пьеску сочинил на досуге Евгений Евгеньич Килкин и, нельзя сказать, что не было в ней рационального зерна. Ну, а бедность декора «Ангела смерти» связана, конечно, с укоренившейся в авторе — к тому же директоре театра — провинциальностью. Согласитесь, сложно поставить в Ж… бродвейскую драму!

Килкин настороженно смотрел в зал. Пока все шло прекрасно. Правда, Лукьянов поначалу был слегка деревянным, но потом, ничего — раскочегарился. Публика принимала так, как должно, — то есть не разговаривала по мобильникам. Дело близилось к занавесу, и вот-вот должен был появиться Гноящийся Архисифилис. Вот и он… Боже, что это?!

В руке у Крамова был не дуэльный пистолет, а самый настоящий, матово-черный «Вальтер»!

— Умрите, ироды!

Хлестко прозвучали выстрелы. Килкин, не веря своим глазам, увидел, как поочередно попадали на пол Шилина, Ниправда, Царь и Ширяев, причем у Царя совершенно отчетливо развалился на части череп. Багровые лужи тут же залили сцену. Шурша, упал занавес.

И — овация. О, какая это была овация! Никогда за всю свою долгую театральную карьеру Килкин не слышал таких бурных аплодисментов.

— Ав-то-ра! — скандировала публика.

Но автору было не до оваций. С ледяной кавказкой усмешкой к нему подступал Гноящийся Архисифилис, держа «Вальтер» на уровне бедра.

— Эдик, ты чего? — пролепетал Килкин.

— Я не Эдик, я Гога, — с жутким грузинским акцентом сказал Крамов и … эх, если бы только можно было пули ловить зубами!

Все с той же усмешкой негодяй — Архисифилис прошел в гримерку, где ждали вызова на «бис!» красивая актриса Шпак, пожилая Абдонина, а также гримерша и антрепренер. Здесь, как говорили в старину, перо автора спотыкается о рытвины некачественной швейцарской бумаги и умолкает.

Крамов скорым шагом вышел из театра и, сев в черный «Мерседес», крикнул шоферу:

— Гони!

Исчезли, словно растворившись в воздухе, и молодые люди, похожие на секьюрити. Когда открылся занавес, лишь губернатор, несколько заядлых любителей-театралов, да с десяток гоняющихся за культурой дам могли созерцать открывшееся печальное зрелище. Ангел смерти витал над сценой.

3

Кто еще знал Сергея Леопольдовича в Ж…? Вы не поверите, всего двое — соседка по дому бабка Акулина и продавец магазина «Продукты» Агния Львовна. Вижу — поверили не все! Я так и знал… Как же так, скажут господа сомневающиеся — человек провел в Ж… детство (пусть и такое, что его хочется поскорее забыть), актерствовал, наконец, просто бродил по улицам.

Начнем с конца, — извиняюсь за каламбур.

Итак, «бродил по улицам». А кто сказал, что он «бродил»? Да Антушкин, кроме дома и театра, не бывал нигде, а театр от дома в двух минутах ходьбы.

Далее: «провел в Ж… детство»… Ах, как я люблю тех, кто сохранил еще в нашем веке святую наивность! Вы думаете, один Ж… на свете? Да может Сергей Леопольдович в Житомире детство провел, или в Железногорске…

Наконец — «актерствовал». Это просто удивительно, что вы не знаете, но в провинциальных театрах до сей поры столько румян кладут на физиономии господ актеров, что их и от чертей отличить трудно, не елико от самих себя.

Думаю, я разбил сомневающихся в пух и прах, хотя боюсь, что найдутся и такие въедливые читатели, которые вовсе не желают щадить чувств автора и которым во что бы то ни стало хочется перебить все население Ж…

Что ж, оставлю это на их совести, а сам с сердечной мукой спешу поведать, как пострадали от ангела смерти бабка Акулина и Агния Львовна.

В провинции многие живут в так называемых «полдомах», «треть домах», а то и «четверть домах» (впрочем, в столице наблюдается еще более изощренный вариант: полкомнаты, треть комнаты или 1/16 комнаты).

Сергей Леопольдович милостью мэра проживал в «полдоме» и соседка, бабка Акулина, — болтливое и весьма склочное существо — доставляла ему немало неудобств. Не удивлюсь: Антушкин обрадовался бы тому, что ранним утром, когда рассветный луч едва-едва коснулся Ж…, в дверь бабки Акулины вкрадчиво постучали.

«Кого нелегкая принесла?»

Никогда не спящая старуха, стуча по полу шлепанцами, подкралась к двери.

— Кто?

— Открывайте, Акулина Петровна!

Батюшки светы! Это был голос Ираклия! Молния воспоминаний насквозь пробила старческий маразм, и Акулина Петровна вспомнила, словно то было вчера: Черное море, красавец грузин на желтом песочке, жаркие объятья в чистом номере гостиницы «Юбилейная».

Сухая ручонка, слегка дрожа, отодвинула щеколду.

Но это был не грузин Ираклий. Читатель, конечно, узнал Крамова…

Наутро бабку Акулину нашли мертвой, и от живой она отличалась только тем, что молчала. Эксперт-криминалист зафиксировал в протоколе асфиксию, а злые языки говорили впоследствии, что Акулина подавилась собственным языком.

Это была самая страшная, но, к сожалению, не последняя смерть в Ж… Последняя случилась 12 июля, и уже после этого ж…вцы не умирали.

Продавец магазина «Продукты» Агния Львовна любила майонез. Не гавайско — ромовый пудинг, а простой майонез. Майонез был ее религией, ее единственной отдушиной в жутковатой затхлости Ж…

Она брала с витрины первое попавшееся ведерко, открывала крышку и, лизнув языком белую кисловатую поверхность, ставила ведерко обратно на витрину. Потом брала следующее.

— Агнюшка, товар! — крикнул со двора водитель Петька.

— Все привез?

Агния Львовна вышла из магазина и повесила на дверь желтую табличку «Прием товара».

— Вроде…

— Ну, заноси.

Петька, матюкаясь, внес по очереди три больших ящика и отчалил на тарахтящем «бычке».

Агния Львовна принялась разбирать товар. Все было как обычно: мыло, дошираки, «Килька в томатном соусе», кукурузные палочки, кубики «Галина бланка», мясо цыпленка в желтых банках, шоколадки, пряники, конфеты, рижские шпроты, макароны…

Майонеза было только одно ведерко. Но зато — какое! Золотисто — перламутровое с непонятными, похожими на иероглифы, письменами. Агния Львовна открыла ведерко. Майонез имел необычный оранжевый цвет и запах, столь притягательный, что продавщица не устояла.

Когда некий покупатель, отважно проигнорировавший табличку «Прием товара», проник в магазин, Агнии Львовне уже никто не сумел бы помочь.

Так свершилось черное дело, и когда до Ж… дошли газеты с фотографиями Антушкина на первых страницах, когда в телевизоре он стал назойливей рекламы, никто из ж…цев не узнал бывшего лицедея. А если кто и узнал, то, конечно, очень скоро приобрел репутацию лгуна.

Глава третья

Дебют

1

Наутро меня разбудил будильник, хотя я его не заводил. Теперь что, всегда так будет?

— Сергей Леопольдович, ваш завтрак.

Ласковый голос Степы примирил меня с будильником и ударом кулака я заставил его умолкнуть.

Степа поставила на кровать поднос, похожий на маленький столик. На столике был кофейник, жирные сливки в изогнутой золоченой плошке, бутерброды с черными горошинками и чашка с инициалами «С. Л.» — уже успели сделать, черти! Однако сам завтрак меня не впечатлил — я люблю по утрам хорошенько набить брюхо. Но — дареному коню, как говорится…

Я взял бутерброд.

— Вы что же, сами будете кушать?

— Не понял? — удивился я.

Степа присела рядом со мной, налила в чашку кофе, добавила сливок и принялась кормить меня, словно малое дитя. Должен признаться, ощущения неземные — почувствовал себя феодалом.

— Степочка, — заговорил я с набитым ртом. — И давно вы здесь работаете?

— Второй день.

Ну, надо же, прямо как и я.

— А раньше где работала?

— В ночном клубе, Сергей Леопольдович.

Я засмеялся: хорошая шутка.

— Спасибо, Степочка.

Степа унесла поднос.

Хоть и неохота, а придется все же вставать. Я отбросил простыни и подошел к зеркалу. Ну что ж, очень даже симпатичное зрелище отразилось в нем — подтянутый, серьезный мужчина в рассвете физического могущества. Есть, конечно, брюшко, и складки под подбородком — сказывается богемный образ жизни, но для придания образу солидности и они не повредят.

Я сделал рожу, оттянув уши большим и средним пальцами обеих рук, а мизинцами приподняв нос. Засмеялся, вспомнив, что живу во дворце, подпрыгнул, как козленок, и решил, наконец, одеваться.

Для меня заготовили … это, должно быть, ошибка — костюмчик потертый, брючки обвисли на коленах, на жилете не хватает двух пуговиц. В этом маскараде я был похож на уволенного рабочего Нилиманского нефтеперерабатывающего завода. Это ни в какие ворота не лезет.

С чувством негодования я спустился вниз. Семен Никитич уже ждал. Его лицо засветилось полосатой улыбкой:

— Сергей Леопольдович, превосходно выглядите. Превосходно!

— Вы издеваетесь, Семен Никитич? — проговорил я.

— Ну что вы, Сергей Леопольдович.

Он взял меня под руку и, быстро выведя из дома, повел через лужайку к черному «линкольну». Откуда — то появились секьюрити и пошли с двух сторон, вертя во все стороны чугунными головами.

— Это необходимая часть вашей новой роли, Сергей Леопольдович.

«Надеюсь, это не роль бомжа», — подумал я, но сказал:

— В таком случае полностью доверяюсь вам, милейший Семен Никитич.

«Милейший» сверкнул на меня тигриным глазом и засмеялся.

В «линкольне» нас ожидал Олег Власыч. Он, похоже, плохо спал — круги под глазами, одутловатые щеки.

— Выучили текст? — сразу набросился он на меня.

— Выучил.

— Назубок? — вставил Семен Никитич.

Я кивнул, чуя холод под ложечкой.

«Линкольн» медленно вырулил на трассу, блестящую от утренней росы. Колеса мягко шуршали, навевая сон. Навевала сон и беседа Олега Власыча и Семена Никитича, хотя шла на повышенных тонах и с нотками паники. Я, конечно, ничего не понимал: опять «электорат», «рейтинг», «процент», «кредит доверия». Были и понятные мне слова, как — то: «быдло», «лохи», «баблосы», но в сочетании с вышеуказанными, становились недоступны пониманию и они.

— Приехали, Сергей Леопольдович!

Я встряхнул головой, медленно выбираясь из сонных дебрей. Мать моя! Внизу ревела толпа.

2

«Линкольн» остановился у покрытой брусчаткой площади на небольшом возвышении. Там, дальше, была установлена широкая трибуна, а за ней — лица и плакаты, плакаты и лица. И на плакатах лицо — моя улыбающаяся физиономия. Какого дьявола собралась вся эта публика?

— Ну, Сергей Леопольдович, ваш выход. Не подведите, дорогой.

Семен Никитич сделал нетерпеливый знак, и я все понял.

Дрожа и глубоко вздыхая, я отворил дверцу и вылез.

Толпа взревела, я сунулся было обратно, но Семен Никитич, крепко ругнувшись, подтолкнул меня в спину.

Чувствуя движения сердца, я пошел по брусчатке вниз, к трибуне. Толпа одобрительно гудела.

Откуда ни возьмись, с двух сторон меня окружили секьюрити, да и Олег Власыч плелся сзади, чему — то чертыхаясь. Стало поспокойнее. Я огляделся и понял, что площадь знакома мне: кажется, именно ее часто показывают по телевизору.

— Ан — туш — кин!

Скандирование тысячами глоток моей фамилии отчего-то не польстило, а испугало меня. Боясь потерять сознание, я поднялся по ступенькам на трибуну. Кузькина мать! Да здесь, похоже, миллионы. Лицо, морда, лицо, морда, лицо, морда — несть им числа!

Посреди помоста находились целых три микрофона. Такое изобилие едва не выбило меня из колеи.

— Ну! — выдавил Олег Власыч, широко улыбаясь.

Я шагнул к микрофонам, привычно поискал глазами суфлерскую будку. Будки не было.

— Уважаемые граждане! — начал я и замер: так непривычно звучал мой голос после процеживания микрофонами.

Олег Власыч за моей спиной по-змеиному зашипел.

— Дорогие мои, горячо любимые! Предыдущая администрация, копумпированная и безжалостная, погрязшая в пороке и жажде на живых, ровным счетом ничего не сделала для простого труженика! Возбуждаю вас, что ничего не сделает и мой так называемый конкурент — Алильханов. Напротив, станет в тысячу раз хуже. Продажные шкуры из окружения Алильханова только и ждут, чтобы, дорвавшись до казны, разворовать то, что еще не разворовано Кизляковым! А что оставляют вам? Продукты дорожают, страна сидит в нефтяном угле, девальвация, копупция!

Пока все как будто шло неплохо, Олег Власыч не шипел, народ благостно гудел.

— Но есть выход. Где он, спросите вы, и я отвечу! Выход — это я, Антушкин Сергей Леопольдович. Я, в противоположность моему сопернику, молод и энергичен. Я и моя команда — честные, справедливые люди, не дадим бюрократам и проституткам безнаказанно угнетать народ. Мы положим конец беспределу. Вы спросите — кто я, и я отвечу — я — это вы! Я — человек из народа, простой рабочий Нилиманского нефтеперерабатывающего завода, ваши беды живут в моем сердце. Алильханов хочет устроить войну, бойню, есть неопровержимые доказательства его связей с ЦРУ и Моссадом! Но вместе мы не дадим ему осуществить эти черные планы!

Что-то неуловимо изменилось в воздухе, словно перед грозой.

— Я, Антушкин Сергей Леопольдович, со всей полнотой ответственности заявляю вам — я не дам развалить то, что еще не развалено и построю новое, доброе, вечное. Я — Антушкин Сергей Леопольдович! Ваш кандидат!

— Ты дерьмо, — раздался из толпы говнястый голосок. — Алильханов — наш кандидат!

— Алильханов — вор! — возопил другой, не менее говнястый. — Антушкин — герой!

Толпа пришла в движение и снесла яйцо. Яйцо со страшной скоростью врезалось мне в голову и расплылось по лицу лихорадочным желтком.

— Провокация! — завизжал Олег Власыч.

Яйца полетели к трибуне, как американские самолеты к Вьетнаму, но я уже был в плотном кольце секьюрити, которые тащили меня к «линкольну». Краем глаза я успел увидеть, как присутствующие в толпе морды — в шлемах, пятнисто — синих куртках, с металлическими щитами в руках, принялись теснить народ, избивая черными дубинками.

Плачущего, истерзанного, бесчувственного меня посадили в «линкольн». Туда же впрыгнул Олег Власыч, ему тоже досталось от яичной бомбардировки, однако выглядел он не в пример мне веселее.

«Линкольн» взял с места в карьер, мы полетели по широкой набережной.

— Ах, Сергей Леопольдович, дорогой, — нежный тигриный голос привел меня в чувство, — Так бы и расцеловал вас!

Семен Никитич просто светился от счастья. Я не мог понять, что же произошло хорошего: голова гудела от ударов, подсохшая яичница немилосердно щипала кожу.

— Да, высокий класс, — вторил Олег Власыч, слизывая с рукава костюма желток. — Редкий класс.

— Провокация чистой воды, — от радости Семен Никитич даже слегка подвизгивал. Они с Олег Власычем пустились в свои обыкновенные разговоры об «электорате», а я, откинувшись на спинку сиденья, уснул.

3

— Сергей Леопольдович, — вкрадчивый голос Семена Никитича мигом рассеял сон.

«Линкольн» замер напротив стеклянных дверей, над которыми горели синие буквы «HOTEL». У дверей маячил швейцар — то ли он намазался гуталином, то ли и в самом деле, негр. В Ж… я негров не встречал.

— Пойдемте, Сергей Леопольдович.

От веселого оживления Семен Никитича не осталось и следа — напротив, он казался испуганным. Что же могло напугать тигра? Мне захотелось в туалет…

Швейцар подобострастно улыбнулся и отворил дверь. В освещенном красными лампами холле были лишь портье и лифтер — оба с такими выражениями на лицах, словно держали во ртах лимоны.

Семен Никитич, проигнорировав хлопающего глазами портье, проследовал к лифтеру.

— Пентхаус, — глухо сказал он.

Лифтер дрожащей рукой нажал кнопку. Двери лифта, шелестя, как листья на бульваре, отворились.

Семен Никитич шагнул в отверзшуюся красновато-зеркальную геенну, я последовал за ним.

— Куда? — Семен Никитич оттолкнул намылившегося за нами лифтера. — Новенький, что ли?

Двери все с тем же шелестом затворились.

Я посмотрел на Семен Никитича и был поражен происшедшей с ним переменой: то был уже не тигр, а жалкий бродяга — кот. На желтоватом лбу его выступили капельки пота, а нижняя челюсть слегка подрагивала.

Лифт замер.

— Ну, с Богом, — выдохнул Семен Никитич. — Не подведите, Сергей Леопольдович!

Я запаниковал, так как не имел никаких инструкций, но деваться было некуда: перед нами открылась пальмовая роща.

Да, то была настоящая пальмовая роща, даже кое-где на деревьях зрели кокосы и бананы. Под пальмами, журча, бежала синяя речушка, в каких-нибудь десяти метрах от нас низвергающая со скалы красивейшим водопадом.

Я было замер, любуясь великолепием, но Семен Никитич, взяв меня под руку, быстро повел через рощу.

Потом был длинный коридор, завешанный сафьяном, как в восточных сказках, заканчивающийся занавесью из синего бархата с золотым шитьем. Перед занавесью стояли вездесущие секьюрити.

— У себя? — хрипло спросил Семен Никитич.

Один из стражей коротко кивнул. Семен Никитич раздвинул полог и, сжимая мой локоть рукой, увлек за собой.

Пахнуло восточными маслами и куреньями и, вместе с тем ко всем благоуханьям совершенно явственно примешивалась вонь родной русской сивухи. Здесь было полутемно, вдоль завешенных коврами стен тускло мерцали канделябры и, когда глаза привыкли к освещению, я оторопел: шатер был полон полуголых женщин. Они игриво смеялись, изгибались загорелыми телами и все, как одна, ласкались к кому-то, кто сидел в кресле спиной к нам.

Семен Никитич, все так же судорожно сжимая мой локоть, подвел меня к сидящему. Тот и не вздумал повернуться — нам виден был лишь его затылок. То был удивительный затылок — бритый, широкий, с длинной складкой, очень похожей на рот.

— Борис Михайлович, — робко проговорил Семен Никитич, — Привел.

Человек в кресле сделал жест рукой, и женщины, смеясь, исчезли за портьерами.

Складка, похожая на рот, пришла в движение и, к ужасу моему, затылок сказал замогильным голосом:

— Это и есть Антушкин?

— Д-да, Борис Михайлович.

Рот на затылке зачмокал губами, словно в раздумье:

— Ну что ж, он производит впечатление.

Я почувствовал, как волны радости через руку Семен Никитича передаются и мне.

— Вы подчистили за ним?

— Да, Борис Михайлович, все по вашему апокрифу.

— Прекрасно. Можете идти.

Голые женщины снова выскочили из-за портьер, окружив говорящий затылок.

В пальмовой роще Семен Никитич снова стал самим собой. Вновь загорелись его тигриные глаза.

Олег Власыч ждал в «линкольне» и, по обыкновению своему, издергался.

— Ну? — спросил он, заглядывая в глаза Семен Никитича.

— Продолжаем работу, — бросил Семен Никитич и, перегнувшись, дал по шее водителю. Машина поехала.

Олег Власыч радостно засмеялся, потирая красные ладошки.

Больше, к моей радости, мы никуда не заезжали, а рванули прямиком в мой дворец. «Мой дворец» — вкусно звучит, прямо как «шоколад».

Войдя в спальню, я не раздеваясь, прямо в пыльных штиблетах, завалился на постель и тут же уснул: устал, все равно что рабочий Нилиманского нефтеперерабатывающего завода после ночной смены.

4

Воскресенье, к счастью, в новой моей роли оказалось выходным днем. Отоспавшись и плотно позавтракав, я вышел на балкон выкурить сигару. Степа, похоже, в воскресенье тоже не работала, и во дворце хозяйничала пожилая филипинка, ни бельмеса не говорящая по-русски.

Ни Семена Никитича, ни Олега Власыча не было: должно быть, отдыхали в своих имениях.

Внизу по мокрой лужайке время от времени прохаживались секьюрити, слышался треск раций. Шел мелкий солнечный дождь, и прохладные капли приятно холодили лицо. Филипинка, должно быть, получила приказ оберегать мое скромное здоровье и потому смотрела с недовольством.

Нешто пойти в гольф сыграть? Или поплавать? Почему-то я был уверен, что в моем имении непременно есть и поле для гольфа, и бассейн.

Но выбраться из уютного кресла было непросто, дым Кубы приятно щекотал язык… Я разомлел, начали одолевать воспоминания — Ж…, театр, жутким призраком из прошлого прошмыгнула законная любовница — Ада Серапионовна, приятным — незаконная любовница Машка. Что они там поделывают? Адище, небось, рвет и мечет: еще бы, сбежал Серёжик, уплыла театральная зарплата плюс премиальные. Машка, конечно, уже спуталась с кем-нибудь — и пускай!

Я подивился тому, с каким равнодушием думал о своей прошлой жизни, как все-таки расхолаживают дворец и черные горошинки!

Но почему я? — вдруг пришло на ум. Почему я оказался здесь, а не Лукьянов, например? И тут же вспомнил — так я же прима. Куда Лукьянову до меня?

Почувствовав, что стало холодно, я потушил сигару о ручку кресла — тянуться к пепельнице было лень — и ушел с балкона.

В обед приехал Олег Власыч, но подсаживаться к столу отказался. Рассказав немного об электорате, протянул мне листок с письменами и, постаравшись соорудить в своих тусклых глазах тигриный блеск, произнес:

— Назубок.

Ничего даже отдаленно похожего на Семена Никитича у него не вышло, но я все-таки взял листок. Ничего себе! Целых четыре абзаца!

— Приятного аппетита, — прошелестел Олег Власыч и удалился.

Вечером, после купания — бассейн, кстати, очень удобно расположился прямо на крыше дворца — я пришел в спальню, включил голландскую лампу и принялся зубрить. Текст был совсем несложный, без «копупций» и «девальваций», к девяти часам я управился.

— Назубок, — сказал я голосом Семена Никитича, засмеялся и немедленно уснул.

Глава четвертая

Рождение Лицедея

1

Как я стал актером? Сложный вопрос. А как вообще кем-то становятся? Как правило, случайно. Но у меня, должен сказать, случайности-то как раз и не было. Я, как мне представляется, самой судьбой предназначен был в актеры. Почему? Да потому, что ничего другого я не умею, и главное, не понимаю. Я — природный лицедей, от рождения, и ум у меня устроен так, что его как бы и нету вовсе. Меня не интересует культура, искусство, политика, история, религия … что там еще? Ничего не интересует, и в этом плане я уникален. Надеюсь, что уникален. А то, знаете ли, много нынче развелось умников, корчащих из себя Ломоносова, а на деле не являющихся и Семи-Булатовым.

Актерство мое проявилось рано, но наипаче выразилось в столкновении с Жирдяем. Немного выше, из сна моего, вы уже поняли, что за тип был этот Жирдяй. И долго носил я в себе жажду отмщения, лелея ее, как добрая мать младенца.

Случай представился, когда мы уже ходили в школу, и учитель у нас был Бес. Такое прозвище ему дали ученики за вздорный характер, а звал его так весь город.

Жирдяй к этому времени то ли под воздействием папиного ремня, то ли маминых истерик, прекратил жирдяйство и стал пай-мальчиком, отличником. Он беспрестанно заискивал перед Бесом, и тот легко проглотил наживку, ставя Жирдяю жирные «пятерки».

А надо вам сказать, что я, упражняясь потихоньку в одиночестве, выучился прекрасному искусству: подражанию чужим голосам.

Мне казалось забавным пугать на рынке торговок, крича голосом милиционера: «Кто тут без разрешительной?». Или в автобусе голосом кондуктора: «Билетики, пожалуйста!». И я никого, даже мать, не посвящал в открывшийся во мне Божий дар, хотя, конечно, частенько подмывало похвастать.

Вспоминая горький вкус во рту, я с ненавистью смотрел на ангельски-склоненную над тетрадкой кудрявую голову Жирдяя. Да, он больше не задирал меня, не обзывал «Тупицей», даже угостил однажды вафлей. Но та бутылочка с желтой жидкостью плавала перед моими глазами.

— С потолка, словно с небес,

Появился в классе бес.

Сказал я голосом Жирдяя. Очень нетрудно было его сымитировать: детский, но уже ломающийся голосок.

Бес стремительно повернулся на каблуках, настороженно посмотрел на Жирдяя.

— Вы что-то сказали, Смаков?

— Ничего, — растерянно проговорил Жирдяй.

Бес провел рукой по лбу, вытер испарину и отошел к окну. Жирдяй снова принялся писать в тетрадке. Сонно жужжали мухи, где-то лениво лаяла собака.

— Напугал всех, наорал

И в дневник потом насрал.

Бес подскочил к Жирдяю, отвесил ему подзатыльник, вырвал тетрадку и, трясясь, как припадочный, брызжа слюной, завопил:

— Вон отсюда!

Жирдяй что-то лепетал, плакал, но учитель был неумолим.

Так я одним махом убил двух зайцев: отомстил обидчику и осознал свое предназначение.

2

Мать моя — работница Прачечной № 5 (где в нашем городке другие четыре прачечные — не знал даже мэр), не одобряла моего лицедейства, так как желала, чтобы я стал сантехником.

— Сантехники всегда будут иметь кусок хлеба, — говорила она, заглядывая в мою комнатушку. — Тьфу, дурак!

Ей не нравилось, что большую часть времени я проводил перед зеркалом, кривляясь. Вернее, она думала, что я кривляюсь, на деле же я оттачивал мастерство лицедея.

«Кусок хлеба, — думал я, глядя на аристократическую белизну моих рук, — Да как потом есть этот хлеб, держа испачканными в нечистотах пальцами?»

Мать еще говорила, что «эта дурь» у меня от отца. Я не раз пытался выяснить у нее, кем же был мой отец, но ничего, кроме ругательств, не добился. И все-таки я любил мать, надрывающуюся в прачечной ради жалких копеек.

А зеркало тем временем заменило мне друзей и подруг, хотя однажды и напугало едва не до смерти.

Вот как это произошло.

Я учился тогда презрительно улыбаться, искривлял губы и так и этак, но улыбка отчего-то получалась жалкой, а вовсе не презрительной.

Я старался изо всех сил, подходил к зеркалу вплотную или отступал на метр — два. Наконец, встал спиной и, стремительно повернувшись, улыбнулся.

О!

На меня, сдвинув брови, глядел исподлобья вроде бы я, но почему-то незнакомый и страшный.

— Здравствуй, Сережа, — услышал я хриплый шепот.

Я вскрикнул, и в зеркале появилось мое отражение.

— Кто ты? — прошептал я.

Незнакомец снова появился, и на этот раз в уголках его рта поселилась презрительная усмешка, та самая, что никак не давалась мне.

— Ты знаешь.

— Откуда?

Незнакомец захохотал.

В страхе я выскочил из комнаты, пробежал по темной улице и, забравшись под старые качели, долго сидел там, дрожа. Только когда с поздней смены пришла из прачечной мать, я отважился вернуться домой и первым делом завесил зеркало простыней. Я не знал тогда, что так поступают, когда в доме покойник.

Через неделю погибла моя мать. Мне сообщили, что в прачечной что-то произошло с электропроводкой, ну и… Я был вынужден удовлетвориться этим «ну и…». А что еще мог сделать семнадцатилетний подросток?

К чести мэрии и начальства прачечной, должен сказать, что мне выплатили компенсацию — немного, а все-таки.

Стоя у свежей могилы под проливным дождем, я решил навсегда уехать отсюда. Неважно куда — просто уехать.

3

Я уехал в Т… и поступил там в театральное училище. Это так говорится — «поступил» — просто и легко. На деле же мне пришлось поднапрячь все душевные и физические силы.

Ректор училища не желал видеть во мне актера.

— Шли бы вы, молодой человек, работать на завод, — сказал он, глядя на меня своими рачьими глазами, — Думаю, в вас там больше нуждаются…

«Как на завод?» — чуть не воскликнул я. А как же бессонные ночи у зеркала, а как же осознание моего предназначения, в конце концов, а как же моя полная беспомощность в иных сферах, кроме лицедейства?

— Шли бы вы, молодой человек, работать на завод, — задумчиво произнес я голосом ректора.

Тот вздрогнул, но тут же сказал:

— Это попугайство, мой друг, а вовсе не искусство.

Тогда я применил последнее средство. Я достал из портфеля пухлый сверток — всю компенсацию «за мать».

Брови ректора полезли вверх, на лицо вскочило капризно-недоумевающее выражение, а похожая на ветвь старого дуба рука тем временем медленно открывала нижний шкафчик в столе.

Я, слегка перегнувшись, положил сверток в шкафчик.

Так моя мать, всей душою ненавидящая лицедейство, ценою жизни своей купила мне возможность этим самым лицедейством заниматься.

4

И тут я узнал, что в мире существуют Гамлет, Отелло, Король Лир, Чацкий, Хлестаков, Фрэд Кларк, Ромео, Царь Эдип…

Мне стало страшно: я совсем не так представлял себеэто. Я думал, актерство в большей степени импровизация, а вовсе не заученное бормотание.

Но пришлось смириться. Поначалу было так тяжело, что в засраной общаге училища я не спал ночами, пытаясь выучить крошечную роль, милостиво доверенную мне. Отвыкший от работы мозг отказывался повиноваться, и много раз я был на грани провала.

Выручала природная гибкость и врожденная лицедейская смекалка. Иногда я думаю: уж не Олег ли Табаков мой незаконный папаша? Если кто знает, дайте ему знать. А впрочем, нет, не стоит. С высоты нынешней колокольни я вовсе и не желаю ни с кем знаться.

Так с горем пополам я окончил Т…ское театральное училище и получил синий диплом с серпом и молотом на обложке, а также вкладышем, где черным по белому было написано:

«Решением Гос. Комиссии тов. Антушкину Сергею Леопольдовичу присвоена квалификация: «Актер провинциального театра».

Стоит ли описывать, какое счастье я испытал, наконец-то получив документальное подтверждение своим тайным способностям и надеждам? Достаточно сказать, что в общаге я впервые в жизни пропьянствовал всю ночь с другими, не менее счастливыми лицедеями.

Ближе к утру, подойдя к зеркалу, я получил поздравления от хриплого своего альтер — эго, которого, кстати, к тому времени я совсем перестал бояться.

— Поздравляю, Сережа.

— Спасибо.

— Не благодари, ты все сделал сам.

Не поняв, что хриплый имеет в виду, я подошел к столу, выпил из горлышка «смирновки» и присоединился к спящим вповалку однокашникам.

Уже потом, протрезвев и вспомнив ночной разговор, я задумался: а не имеет ли отношение мое альтер — эго к гибели моей матери, получению мной за нее компенсации? Спросить было некого — хриплый больше не появлялся.

Тогда еще существовала практика распределения и меня направили в Ж… Не тот Ж…, где я провел скучное свое детство, а в другой, А…ной области.

Ж…ский драматический поразил меня своей величиной и красотой. Здание в два этажа, на крыше — вздыбленный конь, просторные гримерные, до черта всякого театрального скарба.

Директор Килкин встретил меня приветливо, но ролей значительней Скалозуба не давал.

Я стал примой только тогда, когда в моей жизни появиласьона.

5

Она — это Ада Серапионовна Модистова, любительница театра и жена могущественного в Ж… чиновника. Чиновник сей, при всей своей госзначимости, был совершенным импотентом, и смотрел сквозь пальцы на любовные интрижки жены.

Ада Серапионовна покорила меня сразу и целиком: словно в адскую геенну, я проваливался в ее благосклонное и весьма настойчивое внимание. Она была старше меня на десять лет, тучна, как корова, с тремя подбородками и оспинами на широком лице, но не более чем через неделю мы уже жили вместе в домике на две семьи в центре Ж…

Я стал примой, но, к удивлению моему, счастья это мне не доставило. Любовница отнимала у меня всю зарплату до копейки и — стыдно признаться — поколачивала.

Были моменты, когда я на полном серьезе подумывал убить ее и спрятать труп в подвале и, видит Бог, это был бы не худший вариант.

Она называла меня «Серёжик», немилосердно растягивая букву «ё», не стеснялась всюду демонстрировать наши отношения, игриво шлепала меня по попе на людях. Как же я ненавидел ее и проклинал тот день, когда связался с ней! Но внешне моя ненависть никак не проявлялась: и дома, и на работе я неизменно называл ее «Адочка Серапионовна», целовал в соленую щеку и безропотно отдавал зарплату. О, жадная тварь, — куда ей столько?

— Пожалуйста, Адочка Серапионовна, дорогая, — говорил я, мило улыбаясь, и протягивал ей смятые банкноты.

Между тем так долго продолжаться не могло — я был еще достаточно молод, молодость лихорадочно искала выхода и нашла его в объятиях Машки.

Машка была единственной в пуританском Ж… гулящей женщиной, и ее появление вызвало целую бурю среди ханжески настроенных обывателей: на центральной площади даже прошел митинг под лозунгом «Долой позорное явление — проституцию!». «Позорное явление» тем временем принимало у себя на квартире не кого-нибудь, а самого мэра города. Постепенно буря в городе сменилась бурей в стакане воды, а вскоре, ж…вцы даже стали кичиться наличием в родном Ж… представительницы первой древнейшей — это делало их болото чем-то похожим на столицу.

Но в отношениях Машки и меня была странность, поверить в которую почти невозможно. Еще бы, в наш-то век, век бумажно-каменный, где бумажные мысли и каменные сердца… Да, — Машка любила меня бесплатно. Именно поэтому она — единственный человек, при воспоминании о котором мне становится больно даже во дворце.

Глава пятая

Поэзия и проза

1

Это был невзрачный, плохо освещенный зал. Мимо нас бродили призраки: сомнамбулически — инертные юноши и лихорадочно — игривые старики; девицы, похожие на выловленных из океанских глубин придонных рыб, плоские и прозрачно-бледные; старухи с будто нарисованными лицами. Отчего-то меня не покидало ощущение: я нахожусь на кладбище и, кажется, даже чую тленный дух.

Время от времени какой-нибудь призрак подходил к нам и говорил, искательно улыбаясь, преимущественно Олегу Власычу:

— Нельзя ли выделить средства, так как… Не получиться ли так, что… Не стоит ли заранее обеспокоиться тем, что…

Олег Власыч брал за пуговицу, успокаивал, а в конце непременно добавлял:

— Естественно, если победит…

Тут он совершенно неповторимо кидал на меня свои глаза — ракушки, и я спешил стряхнуть их с костюма.

Вспомнился и краткий разговор Олега Власыча с Семеном Никитичем по дороге сюда.

— На хрена мы тратим деньги на этих импотентов? — сердито говорил Семен Никитич, глядя в окно на пузырящиеся лужи.

— Дань традиции, — вздыхал Олег Власыч, — Редко кто начинал, не подкупив интеллигузию… Тем паче, что сейчас это — сущие копейки.

Я, по обыкновению своему, ничего не понимая, сидел между ними и глядел на волосатый загривок шофера.

— Начинается, — Олег Власыч дернул меня за рукав.

На сцене был установлен микрофон, два сомнамбулических юноши прилаживали рядом с ним стойку со стаканами, надо полагать, воды. В президиуме сидели три седобородых старца и с ними вместе — то ли молодой, то ли еще более древний.

Призраки расселись в зале.

Член президиума неопределенного возраста поднялся:

— Приветствую, коллеги! Сегодня, как вы все уже знаете, у нас в гостях в полном составе предвыборный штаб Антушкина Сергея Леопольдовича. Попросим Сергея Леопольдовича!

Я, должно быть, задумался и очнулся только, когда Семен Никитич пребольно ударил меня в икру носком блестящего итальянского ботинка.

Вскочив, я поплелся на сцену.

— Уважаемые … нет, дорогие служители муз, — начал я, с ненавистью глядя в зал, — Кто-то из великих назвал вас «умом, совестью и честью нации», но я от себя добавил бы еще и «непорочность» нации. При всеобщей коррупции, двурушничестве и стяжательстве вы, непорочно и славно несущие знамя нашей литературы, сохраняете то единственно святое, что завещали нам наши предки.

Понимаю — и, поверьте, сердце мое обливается кровью — ваше нынешнее бедственное положение. При Кизлякове были отменены все льготы и субсидии, которые вы получали за свой честный и важный для государства труд, пылящийся ныне в библиотеках. Если же придет Алильханов, который, кстати, является резидентом ЦРУ и Моссада, что доказано, — ваша жизнь станет и вовсе невыносимой. Он — это достоверно известно — поклонник низкопробных детективов Аглаи Пупцовой…

В зале раздался недовольный гул и крики:

«Пупцова — графоманка!», «Антушкин, мы с тобой!».

— Но кто, спросите вы, поможет вам? — продолжал я, все больше проникаясь речью и загораясь, — Ответ очевиден — молодой, энергичный, любящий роман Горького «Мать» и романы Чревоугодникова «БАМ — это моя «Волга» и «Мы свой, мы новый дом построим». Ответ очевиден — думающий, цельный, волевой человек. Такой, как я.

Я, Антушкин Сергей Леопольдович, не дам уничтожить то, что еще не уничтожено и помогу вам написать разумное, доброе, вечное. Я — ваш кандидат!

Последнюю фразу я прокричал, чувствуя в груди прилив молодой силы. Нет, братцы, мне все больше нравится моя работа!

И аплодисменты, последовавшие после, и приветственные крики я принял как должное. Но, когда сел на свое место рядом с Семеном Никитичем, меня несколько расхолодил его взгляд: похоже, он не особо приветствовал чрезмерную самостоятельность.

2

Между тем из президиума объявили о выступлении поэта Булиманского. «Возвращенец», — прошептал мне на ухо Семен Никитич, с презрением глядя на Булиманского. Поэт был невысокий, плотный и лоснящийся.

Он, словно мячик, припрыгал к микрофону:

«Эмигрантам девяностых»

Я помню, стоял на Бродвее,

Вдруг вижу: тоже стоит —

Виталик Козлов, а на шее

Рекламный плакатик висит.

«Виталя, здорово, братишка!»

— Кричу я в гремучий Бродвей.

А он извернулся, как мышка,

И — шнырь в подворотню скорей.

Чего он — как будто я леший?

Я даже немного опешил,

Согнувшись, пошел на Гудзон,

Вдруг вижу — Володька Фрезон.

Мы с ним много раз были биты,

А ныне, май фрэнд, присмотрись,

Идет не еврейчик забитый,

А штатовский капиталист.

Секьюрити зыркают жадно:

До «Бентли» опасностей — рок!

И стало мне что-то прохладно,

И вдруг развязался шнурок…

Аплодировали жидко, сомнамбулические юноши и плоскодонные девицы даже посвистели. Похоже, «возвращенца» не сильно жаловали. А мне, как ни странно, стихотворение понравилось — было в нем что-тоо нас, однако, видя, что никто не смеется, я тоже сдержался.

Следом читал Грыгин.

«Русофоб», — навесил ярлык Семен Никитич, и я поглядел на Грыгина с ненавистью.

«Ветеранам информационной войны»

Восьмого августа война гнездо свила.

Ее не ждали мы. В патриотическом экстазе,

Мы собрались, и, взяв свои тела,

Пошли мочить Соокашвили в унитазе.

И было всяко — Би-Би-Си с утра,

Американцы нас пугали слишком.

Но с помощью Толстого свет-Петра,

Мы сладили с грузином с этим, с Мишкой!

Как ни странно, русофоба проводили овацией, он долго раскланивался, жал руки старичкам из президиума.

— Прыковский, прошу!

«Это просто бездарь», — шепнул мне на ухо Семен Никитич.

Прыковский был странный тип — худющий, в застиранном свитере с высоким горлом, скрюченный, словно вопрос и притом немилосердно заикался. Я с трудом уловил смысл его длинного и путаного творения:

«Бескорыстным» друзьям Фиделя»

Глаза Фиделя старчески бледны,

Он прикрывает их своей рукой,

И грустно смотрит, и ему видны,

Те, кто давно нашли в земле покой.

Фидель, Фидель, а помнишь, мы с тобой

В Узбекистане кушали шашлык.

И ты рассказывал с улыбочкой такой,

Какой шершавый был у Брежнева язык?

Да все прошло — осталась боль в плече,

Страною правит младший брат Рауль.

А ты один, и вспоминаешь Че,

Как вместе удирали вы от пуль.

Держись, мой друг, держись, мой командор!

Негаданно нахлынет дружбы вал.

Вот только, слушай, есть один укор:

Зачем ты наше маслице сожрал?

Аплодисментов не было. Кто-то крикнул: «Кышь со сцены, Прыковский! Крохобор!». Поэт скоренько ретировался, не дожидаясь тухлых яиц и гнилых помидоров.

3

Похоже, поэтическая давильня наконец-то подошла к концу — я уже опасался, что от скуки скулы мои, вывернувшись, проткнут мозг.

Слово взял молодящийся старец из президиума:

— С большими надеждами смотрим мы на вас, уважаемый Сергей Леопольдович. Едва ли какой-нибудь иной слой нашего общества так жаждет обновляющего благотворного политического дождя, как литературная интеллигенция…

— Рейдеры!

Резкий крик прервал оратора.

В зал ворвались люди в черной одежде и с дубинками и тут же принялись точить эти дубинки о спины присутствующих.

— Как вы смеете?! — закричали из президиума, — Договор аренды еще не истек.

Среди рейдеров был невысокий поджарый гражданин в шляпе и при галстуке, в руках он держал кипу гербовой бумаги.

— Арендный договор, господа, аннулирован, — сказал он и показал какую-то бумажку, — Вот постановление мэрии. Так что вы-ме-тай-тесь!

— То есть как это выметайтесь? — возмутился президиум, — У нас еще банкет…. Сергей Леопольдович!

Тут все повернулись туда, где сидели я, Семен Никитич и Олег Власыч, но, разумеется, наши кресла давно простыли.

Глава шестая

«По вечерам над ресторанами…»

1

В машине я получил от Семена Никитича листок с новой ролью и обычное наставление. Но, до того как отвезти меня во дворец, «линкольн» остановился у известного ресторана, где, по преданию, купцы и фабриканты в стародавние времена пропивали целые состояния и уходили в одних подштанниках.

Сейчас, правда, людей в подштанниках здесь не было, но состояния явно были. Вон у того, с бриллиантовыми зубами, наверняка присутствует капиталец или у того, в цилиндре а-ля Онегин.

— Чудак вы, Сергей Леопольдович, — сказал Олег Власыч, чудесным образом прочтя мои мысли. Он, кстати, разгрызал устрицу своими желтыми изъеденными зубами. — Богатей он никогда не выпячивает свое хмм — богатство. Вы смотрите — бомж бомжом, а у него три счета в Швейцарии! Правда, Семен Никитич?

Семен Никитич нехотя кивнул, кушая салат, названный в меню «Нежное ушко амазонки».

— Вот вы думаете, тот с бриллиантовой пастью — миллиардер? — смеясь, продолжал Олег Власыч, — Как бы не так! Это — Лев Прайде, то ли американец, то ли итальянец, приехал искать богатую невесту. О, в России столько богатых невест! Жиголо, одним словом!

Олег Власыч, должно быть, слегка захмелев, показал Прайду красный язык с налипшими не него крошками салата. Жиголо смерил его презрительным взглядом и с достоинством отвернулся, улыбаясь какой-то даме лет этак шестидесяти.

— А тот, в цилиндре? Э, да это же Мыкола Скобелец, из хохлов. О, это большой везунчик, он выиграл в лотерею миллион. Рублей, прошу заметить! Должно, прожрал уже свои «деревянные» на «нежных амазонках».

Олег Власыч откинулся на спинку кресла и заразительно засмеялся. Глядя на него, положительно невозможно было удерживать на физиономии серьезную мину. Мы с Семеном Никитичем захохотали, испугав подходящего официанта.

Должен сказать, что в этот момент я благодарил свою счастливую звезду за то, что свела меня с такими прекрасными людьми.

Но Семен Никитич, по обыкновению, слегка поперчил мою радость.

— Назубок, — сказал он ни с того ни с сего, сверкнув тигриными глазами.

2

Потом в ресторане началась, как выразился Олег Власыч, «культурная революция». Певец Нима исполнил песню на иностранном языке. Ни Нимы, ни языка я не знал, но песня мне понравилась.

Потом вдруг этот Нима сказал:

— Следующая песня посвящается кандидату Антушкину, с которым связаны наши надежды.

Публика зааплодировала, мне пришлось приподняться, поклониться и сказать пару благодарственных слов, и это, прошу заметить, была чистой воды импровизация — в роли сие прописано не было.

Скоро нашим мечта-а-ам,

Будет сбыться, сбыться дано — о.

Кто такой Алильха-а-ан?

Да, простите, просто говно-о!

Вот Антушкин —  друго-ой,

Он порядок во всем навед-е-ет,

И как древний геро-ой,

Прямо к счастью нас повед-е-ет!

Откуда ни возьмись, нагрянули цыганки, но не вокзальные тощие вороны — попрошайки и гадалки, а ядреные, красивые цыганки, сплошь увешанные золотыми побрякушками.

Они плясали, пели, водили медведя на цепи.

Семен Никитич не выдержал.

«Эх-ма!» — воскликнул он и, вскочив, прошелся по кругу вприсядку. Цыганки радостно завизжали, и Семен Никитич исчез в воронке из золота, цветастых одежд и красивых тел. Мы с Олегом Власычем глядели на бешеную пляску, одобрительно кричали и пили, пили шампанское из стародавних запасов.

Наконец, Семен Никитич, раскрасневшийся, словно побывавший в солярии, выскочил из воронки и, подбежав к столу, выдул прямо из горла треть бутылки искристого.

— Не будет ли лишку? — заискивающе поинтересовался Олег Власыч.

— Но-но! — грозно прищурился тигр и снова нырнул в бездну высокосветского разврата.

3

Мы с Олегом Власычем, и сами-то едва стоящие на ногах, волокли за руки к «линкольну» поющего непристойные песни Семена Никитича. Весь город, казалось, смотрел на нас и, конечно, завидовал.

Только к двум часам ночи я вернулся домой, а Олег Власыч и Семен Никитич поехали дальше, может, опять кутить.

Выпив внизу коктейль «шик», я поднялся к себе. К удивлению моему, Степа не спала, а протирала бронзовые статуи розовой щеткой. При этом она так изогнулась, что мне вдруг вспомнились и Машка, и женщины в кабинете говорящего затылка, и сегодняшние цыганки.

Улыбаясь, я подкрался к горничной и обнял ее — крепко, как алкаш фонарный столб.

Степа взвизгнула, но поняв, что это я, засмеялась.

— Но должна предупредить вас, Сергей Леопольдович, — сказала она ангельским голосом. — Я не совсем женщина.

— То есть как? — изумился я, смеясь и не переставая тискать ее, — Ты мужчина?

— Не совсем, — кокетливо призналась Степа.

— Ничего не понимаю, — пробормотал я, — Ну давай, чего ты ломаешься?

— Я транссексуал.

В почти смертельном ужасе я отшатнулся. На мгновение представилось, чтоскрывается под этой милой юбочкой и меня неудержимо, стихийно потянуло в славную столицу независимой прибалтийской республики.

Глава седьмая

Бури небесные, бури земные

1

Моисей Ашотович Денг закрутил роман с Адой Серапионовной, собственно, ради денег, однако пока с этим были проблемы. Она с большим удовольствием получала от молодого черноусого красавца (кстати, такие весьма редки в Денговой породе) причитающееся по части несупружеского долга, а взамен давала ровным счетом ничего.

Моисей Ашотович не раз уже не столь прозрачно намекал, что надо бы и платить, но Ада Серапионовна, или по-домашнему, Адочка, либо молчала, надув губы, либо сердито и пронзительно кричала. В корпусе дорогого санатория на берегу Черного моря были тонкие стены, и, вне всяких сомнений, люди за этими стенами ушки имели весьма и весьма чуткие.

Моисей Ашотович больше всего на свете боялся скандалов и грязных слухов и оттого всегда спешил ретироваться на кухню.

Олимпиада была на носу, и в городке яблоку негде было упасть. По пляжам, рынкам, площадям, просто по улицам с утра до ночи расхаживали иностранцы — все на одно лицо и одинаково одетые. Даже на стариках — модные шорты, футболки и фарфоровые улыбки от уха до уха. Ада Серапионовна с первого дня невзлюбила их и называла «зажравшимися итальяшками». У нее почему-то все иностранцы были итальянцами.

Местные жители не разделяли нелюбовь Ады Серапионовны к иностранцам, так как у тех были солидные запасы денег — евро и долларов. Иностранцам можно было что-то продавать, куда-то их возить, стричь, брить, стелить, в конце концов, просто грабить.

Олимпиада, как уже было сказано, сидела на носу, но не верилось, что она наступит и через сто лет. Моисей Ашотович и Ада Серапионовна бывали неподалеку от так называемых «объектов» и, как бы сказать помягче, объекты слегка напоминали помойки. На помойках этих ковырялись гастарбайтеры и при попытке узнать у них, когда же все будет достроено, смеялись и лопотали по-ненашенски.

В санатории у моря проживало много волонтеров — они целыми днями валялись на пляже либо пили.

Аде Серапионовне очень быстро Олимпиада стала костью в горле, и она не упускала случая громко поругать тех, кто устроил этот бардак. Для Моисея Ашотовича такие мгновения были настоящей пыткой — он убегал на балкон и делал там невинное лицо — глядите все, это не я хаю власть!

Ада Серапионовна выглядывала из окна и кричала:

— Что ты спрятался, гусак?

Денг уже не один раз думал, как когда-то несчастный Сергей Леопольдович — не убить ли эту вздорную бабу? Но на такой исключительный поступок, что у того, что у другого духу не хватало.

2

Море к вечеру из темно-синего медленно перекрашивается в оранжевый цвет. Солнечный луч, словно игла швейной машинки, медленно, но верно прошивает горизонт крупными стежками. С криками носятся чайки — приближается шторм. Золотистые волны с пенными гребнями становятся все крупней, и все яростней набрасываются на притихший берег. Мечется в волнах забытая кем-то шляпа…

На балконе хлопает постиранное белье, и хозяйка нервно отворяет гремящую дверь. Куда там! Простыня, словно гигантский альбатрос, срывается с прищепок и медленно фланирует в сторону моря. Женщина с тоской смотрит ей вслед.

На пирсе обыкновенно много рыбаков с длинными кривыми удочками, но сейчас здесь лишь один — самый смелый. Уж не Сантьяго ли его имя? Волны бьют по бетону — ввысь взметаются пенные ошметки, но рыбак смеется — лицо у него состоит из миллиона морщинок — и дышит влажным воздухом.

Где-то там, за сизым маревом, Турция, — продает пестрые ковры, сладкий шербет, встречает русских туристов, провожает, считает прибыль. За Турцией, наверно, есть и другие страны — Иран, Саудовская Аравия, Египет… Но сейчас с трудом верится, что существует на свете и сам небольшой курортный городок, в котором так счастливо сошлись зима и лето.

Ветер клонит к земле пальмы, срывает листья. Натужно гудят электрические провода, стучат дорожные указатели.

Темнеет быстро, на пирсе уже никого нет, но волны все еще продолжают биться об него, словно желая стереть и самый след человека.

3

Аде Серапионовне очень быстро наскучило в олимпийском городке. Здесь, конечно, было тепло и чисто, кормили вкусно, но перед ней никто не дрожал и не заискивал, а чиновничьи жены, как правило, гораздо более честолюбивы, чем их мужья. С какой помпой она входила в театр или в единственный в Ж… бутик — королева бы позавидовала.

Глядя в окно на бушующую в море грозу, Ада Серапионовна отчетливо поняла, что хочет в родные пенаты.

— Собирайся, Мойка, едем домой…

— То есть как это? — изумился Денг. — Мы же только приехали.

Его-то как раз в Ж… совсем не тянуло — там он чувствовал себя словно комар на лягушачьей свадьбе: удушающие сплетни, вздорные слухи, никчемное чванство «отцов города». Он-то думал, что вырвался оттуда навсегда, и вот на тебе!

— Как хочешь, а я не поеду.

— Что?!

Крик Ады Серапионовны перекрыл шум моря за окном. Денг скукожился, представляя сотни банок, приставленных к стенам любопытными соседями.

— Да как ты смеешь, жалкий евреишка!

Вот это был страшный удар. Глаза Моисея Ашотовича загорелись, подогреваемые горячей южной кровью. Один мудрец (запамятовал его имя), сказал: «Самые противные из людей — это похотливые старикашки и евреи, стесняющиеся своего еврейства». Денг относился ко второй категории.

Он подскочил к Аде Серапионовне и с наслаждением вцепился в жирное горло.

«Хорошо, что телевизор на всю громкость» — холодно, как какой-нибудь маньяк, подумал Моисей Ашотович, душа любовницу, но тут же вспомнил о милиции, тюрьме, проблемах, сплетнях, в общем, о своей тонкой кишке, и отпустил жертву.

Ада Серапионовна тяжело села в кресло, хрипло дыша.

— Адочка, что с тобой? — испугался Денг, заглядывая любовнице в глаза, и тут же получил такой удар по уху, что отлетел к дивану.

— Вот тебе, негодяй!

Ада Серапионовна нащупала рукой что-то тяжелое — то был утюг, но тут из телевизора объявили:

— Здравствуйте, уважаемые телезрители, вашему вниманию предлагаются политические дебаты Андрея Данииловича Алильханова и Сергея Леопольдовича Антушкина.

— Сирёжик, — ахнула Ада Серапионовна, роняя утюг. Забыв по Денга, она кинулась к экрану, только что не впрыгнув в телевизор, как пловец прыгает в бассейн.

Глава восьмая

Назубок

1

Утро было тяжелым. В зеркале отразилось лицо, совершенно не похожее на лицо — какой-то красный шар с синими обводами под глазами. В горле заправляла пустыня Сахара, в голове взрывались бомбы, а из желудка время от времени что-то такое поднималось, поднималось и никак не могло до конца подняться.

— Степа! — крикнул я.

— Да, Сергей Леопольдович?

— Ты не могла…, ты не мог бы принести пива?

— Вы же знаете, Сергей Леопольдович, пива здесь не держат.

— Ну, неси хоть шампанского…

В проклятом ресторане, похоже, под видом коллекционных вин потчуют посетителей черт знает чем, а этим простофилям невдомек.

— Пожалуйста, Сергей Леопольдович.

— Спасибо, Степан.

Я залпом выпил шампанское — стало легче. С удовольствием подумалось, в каком свинском состоянии, надо полагать, пребывает после вчерашнего милейший Семен Никитич. Уж он-то упился так упился.

Мой горничный чего-то приуныл.

— Не грусти, Степан, прорвемся, — подмигнул я ему. Ох, и странно было называть «Степаном» милейшего вида девушку, но что поделать — пути Господни неисповедимы.

— Сергей Леопольдович, я пошутила, — захныкала Степа. — Я женщина, у меня даже есть малыш.

Ну, вот и здрасьте — пожалуйста! Никогда не понимал баб!

— Так зачем же ты…

— Сергей Леопольдович, простите, — рыдала горничная, размазывая по лицу косметику, — Вы были сильно пьяны, и я испугалась. А мне никак нельзя терять работу…

— Ну, успокойся, — наконец-то до меня дошло, — Успокойся, не стоит плакать. Обещаю — больше никаких приставаний. Ну?

Степанида всхлипывала, сотрясаясь всем телом. Я с умилением смотрел на нее, понимая, что передо мной, в сущности, ребенок. Ей, должно быть, еще и девятнадцати нет.

— С-спасибо.

— Вот и славно, — сказал я, — А как его зовут?

— Кого?

— Ну, твоего малыша.

— Киря, — улыбнулась Степа. На ее ресницах дрожали слезинки.

— Прекрасное имя, — чувствуя к девушке лишь отеческие чувства, я аккуратно поцеловал ее в макушку и быстро вышел из спальни.

2

Текст, как вы, наверно, догадываетесь, я не выучил. Листок с гербовыми знаками лежал в кармане, однако особого беспокойства я не ощущал. В конце концов, если на сегодня Семен Никитич наметил нечто архиважное, то какого же рожна он напоил меня до беспамятства, а сам и вовсе накушался до зеленых чертей? Утешая себя таким образом, я довольно лихо спустился по лестнице и, пробежав через лужайку, уселся в поджидающий меня «линкольн». Здесь же меня ждало удивление.

На лицах Семена Никитича и Олега Власыча не отражалось ровным счетом никаких признаков вчерашнего загула. Более того, и тот и другой выглядели свеженькими и бодрыми, как только что сорванные с грядки огурчики, и первым делом спросили:

— Назубок?

Молния пронзила мой желудок и врезалась в сердце.

Семен Никитич побледнел, словно стенка муниципальной больницы, Олег Власыч — посинел, как лечащийся в этой больнице больной.

— Сергей Леопольдович, — прошелестел Семен Никитич, тигриные глазищи заблистали, — На-зу-бок?

— Господа, как я мог выучить целую страницу после ресторана? — заикаясь, пробормотал я.

Семен Никитич взвыл и схватился за голову руками.

— Не выучил, — закричал он, все более горячась, — Не выучил!

Откуда ни возьмись в руках у него появилась черная удавка, и с ней он полез ко мне. Я закричал и принялся отпихивать его обеими руками.

— Остановитесь, Семен Никитич, — предостерег Олег Власыч, трагически растягивая гласные, — Вы все погубите!

Окрик образумил Семен Никитича, он отвалился от меня, тяжело дыша, и спрятал в карман удавку.

— Вы правы, Олег Власыч, — заговорил он своим обычным голосом, — Извините, Сергей Леопольдович. Пожалуй, отчасти в этом виноваты мы.

— Отчасти? — дрожащим голосом проговорил я, потирая шею.

— Но что же делать, ума не приложу? — развел руками Семен Никитич.

— Выход всегда найдется, — хитро улыбнулся Олег Власыч, — Надо только пошевелить мозгами.

3

Олег Власыч минут пять шевелил мозгами, потом повернулся от окна, за которым были видны стоящие в пробке машины.

— А ну-ка, голубчик, позвольте вашу ручку.

Я, недоумевая, протянул руку. Олег Власыч достал из кармана фломастер:

— Почти не стирается, — подмигнул он и быстро что-то написал на моей ладони. Тоже мне Аристотель — да такие шпаргалки, собственно, помогли мне закончить училище.

Я поднес руку к глазам. Там было всего три фразы.

— Будем надеяться, что этого хватит, — опередив возможный вопрос, сказал Олег Власыч, — Хотя лучше, конечно, было, если б вы все выучили.

— Да, признаться, — сердито закашлял Семен Никитич.

Я поник головой.

— Но не расстраивайтесь, Сергей Леопольдович, — тут же повеселел Олег Власыч, — В нашем деле ничего непоправимого нет. Непоправимо — это когда дворник плохо метет улицу или когда стряпуха вместо соли сыплет в суп сахар…

Семен Никитич захохотал. Глядя на него, я тоже — поначалу робко — захихикал, но скоро осмелел и дал волю своим легким.

Показалась башня, которую я, кажется, где-то видел: может по телевизору, может в газете. Словно ракета, она устремилась в космос, но туда ее не пускали глубоко вросшие в землю корни.

Мы припарковались у невзрачного с виду здания.

На входе дежурил сонный охранник с металлоискателем, но он не посмел задержать нас.

Длинные темные коридоры, казалось, никогда не закончатся, мимо нас мелькали сизые тени, жутковато пахнущие табаком и перегаром, краем уха я слышал разговоры о каких-то «репортажах», «эфирах» и «прибавках к зарплате». Но вот — так неожиданно, что я чуть не ослеп — мы вышли в освещенный полукруглый зал. Здесь суетились люди, настраивая телекамеры, путаясь в проводах и вполголоса матерясь. Телекамеры все до единой были нацелены на стоящий посреди зала стол, за которым сидела женщина, чем-то напоминающая робота. Ее седые волосы были забраны на затылке в тугой пучок. Брови Семен Никитича пришли в движение, и я понял, что должен занять место рядом с ней. Там как раз стояло кресло.

— Здравствуйте, Сергей Леопольдович, — обрадовано пропела женщина-робот, вдруг включившись. Мне даже показалось, что внутри у нее что-то клацнуло, — Я уж думала, что вы опоздаете!

— Здравствуйте, — я сел в кресло.

— Ну что ж, начнем, пожалуй. Как вы, Андрей Даниилович?

Тут только я увидел крупную фигуру, стоящую к нам спиной. Фигура повернулась и бодро произнесла:

— Я готов, Анна. Всегда готов.

Так вот он какой, мой конкурент Алильханов! Я сразу вспомнил, где видел его: театр города В…, «Гроза» Островского в постановке Циклопова, Алильханов играл Дикого. Надо признать, играл неплохо.

Глава девятая

Дебаты

1

Алильханов смерил меня презрительным взглядом и сел. Конечно, он не узнал меня — едва ли ему приходилось бывать в Ж…

А все же какова фактура! С такой фактурой сам Бог велел играть купцов и приказчиков, а не лезть, куда не след… Я с ненавистью посмотрел на конкурента.

Включились прожекторы, у меня заслезились глаза. Теперь мы втроем сидели в ярком круге, а вокруг была чернота. Кто-то кричал в темноте: «Все готовы? Тишина на площадке! Раз — два — три!».

Анна, до того сидевшая неподвижно, с остановившимся взглядом, включилась, улыбнулась во весь рот и затарахтела:

— Здравствуйте, уважаемые телезрители, вашему вниманию предлагаются дебаты Андрея Данииловича Алильханова и Сергея Леопольдовича Антушкина. Начнем, думаю, с политических платформ конкурентов. Андрей Даниилыч?

Алильханов откашлялся и начал:

— Основополагающий принцип моей предвыборной программы — доверие. Доверие, в первую очередь, избирателя к власти. Ведь, посудите сами, если избиратель априори не доверяет власти, какой резон ему идти на избирательный участок? При Кизлякове доверие к власти рухнуло ниже, простите, плинтуса, а при таких господах, как Антушкин, институт власти и вовсе, не сомневаюсь, прикажет долго жить.

Каким же образом поддерживается это самое доверие? В первую очередь, власть не имеет права игнорировать проблемы населения и должна чутко прислушиваться ко всем социальным веяниям, что наблюдаются в обществе. Гарун — аль — Рашид, например, переодевшись дервишем, странствовал по улицам Багдада. Я, в свою очередь, за эту неделю посетил Калужский нефтедобывающий завод и Чукотское бахчеводство. Пообщался с простыми людьми, попробовал, так сказать, каши из общего котла. А где в это время был мой конкурент?

Он воздел руки к небу и сердито засопел.

— Сергей Леопольдович? — повернулась ко мне Анна. Я скосил глаз на ладонь и прочел:

— Моя платформа — честность, открытость и справедливость.

Алильханов и Анна смотрели на меня, точно ожидая продолжения, но я молчал.

— Ну что же, — улыбнулась ведущая, — А что вы думаете о предвыборной платформе своего соперника?

— Это сплошная фикция, подмена понятий, — процедил Алильханов сквозь зубы, — Он просто вводит избирателя в заблуждение.

— Любезный Андрей Даниилыч — вор и жулик, на его счетах в Швейцарии двести миллионов долларов, — парировал я при помощи несмываемого фломастера Олега Власыча.

— А вы считали? — Алильханов едко ухмыльнулся, глядя почему-то на мою руку.

— А, позвольте вас спросить, сколько вам заплатили американцы?

— Покажи руку, гад! — заорал вдруг Андрей Даниилыч и ринулся на меня. Я, пытаясь оттолкнуть навалившуюся на меня тушу, опрокинул стол. Придавленная Анна завизжала.

Мой нос взорвался острейшей болью, потом к нему присоединились правый глаз и левое ухо… Я потерял сознание.

2

— Как, Сергей Леопольдович?

Участливое лицо Олега Власыча выткалось передо мной из черноты. Я застонал.

— Ничего, Сергей Леопольдович, ничего, дорогой, — сбоку к физиономии Олега Власыча присоседилась физиономия Семена Никитича. — За одного битого двух небитых дают.

Сознание вернулось ко мне и вернуло страшное воспоминание — перекошенная рожа Алильханова, пудовые его кулаки. Я содрогнулся.

— Дивиденды, главное дивиденды, — говорил между тем Олег Власыч, — У нас любят страдальцев, а он вона как вас разукрасил.

Семен Никитич протянул мне зеркальце. О, матушка! Глаз заплыл, вместо носа — громадная красная картошка, а ухо и вовсе величиной с приличный арбуз.

— Вы выиграли в дебатах, мой дорогой, — потирая ручки, радостно сообщил Олег Власыч, но меня это почему-то не утешило.

За окном «линкольна» возникли невзрачные пятиэтажные дома, живо напомнившие мне Ж…, постоянную борьбу за кусок хлеба, — и я смирился с побоями. Черт с ними — на мне все заживает, как на собаке, и, в конце концов, у любой работы есть свои минусы…

— Куда едем? — спросил я.

«Линкольн» подпрыгивал на разбитом асфальте. Давненько я не бывал в таких трущобах.

— Тушинский аэродром, — сказал Семен Никитич, засмеявшись чему-то, — Пришла пора нам с Олегом Власычем немного потрудиться, а вы отдохнете в машине.

Я недоверчиво посмотрел на него, но прочесть что-либо в его глазах было невозможно.

3

Потянулся бесконечный бетонный забор, вдоль него выстроились переполненные помойки. Ветер носил пакеты, бумажки, лохматил жутковатые гривы роющихся в помойках бомжей.

— Изнанка жизни, — заметил Семен Никитич. — Люди, разучившиеся быть людьми.

Вот здесь я был с ним не согласен — мне жаль было этих бедолаг, и я считал их такими же людьми, как и мы, но спорить с тигром — увольте.

«Линкольн» повернул, и моему взору открылось громадное пространство, заполненное людьми. Их было в десятки, а то и сотни раз больше, чем тогда, на площади.

Машина остановилась.

— Сергей Леопольдович, не скучайте, — весело бросил Семен Никитич и вылез из салона. Олег Власыч последовал за ним, хитро мне подмигнув.

Не скучать было тяжело — некоторое время я смотрел в окно, но рев толпы скоро надоел и что там, собственно, происходит, видно не было. Затылок водителя тоже был невыносимо скучен, а попросить включить музыку я не догадался.

От нечего делать я порылся в карманах и достал бумажку с невыученной ролью.

«Ну и что там, интересно, такое, — подумал я, — из-за чего можно набросить на человека удавку?»

Вот что было напечатано на листке:

«АЛИЛЬХАНОВ: Основополагающий принцип моей предвыборной программы — доверие. Доверие, в первую очередь, избирателя к власти. Ведь, посудите сами, если избиратель априори не доверяет власти, какой резон ему идти на избирательный участок? При Кизлякове доверие к власти рухнуло ниже, простите, плинтуса, а при таких господах, как Антушкин, институт власти и вовсе, не сомневаюсь, прикажет долго жить.

Каким же образом поддерживается это самое доверие? В первую очередь, власть не имеет права игнорировать проблемы населения и должна жадно прислушиваться ко всем социальным веяниям, что наблюдаются в обществе. Гарун — аль — Рашид, например, переодевшись дервишем, странствовал по улицам Багдада. Я, в свою очередь, за эту неделю посетил Калужский нефтедобывающий завод и Чукотское бахчеводство. Пообщался с простыми людьми, попробовал, так сказать, каши из общего котла. А где в это время был мой конкурент?

АНТУШКИН (т. е. — ты): Моя платформа — честность, открытость и справедливость.

АЛИЛЬХАНОВ: Это сплошная фикция, подмена понятий. Он просто вводит избирателя в заблуждение.

АНТУШКИН: Любезный Андрей Даниилыч — вор и жулик, на его счетах в Швейцарии двести миллионов долларов.

АЛИЛЬХАНОВ: А вы считали?

АНТУШКИН: А, позвольте вас спросить, сколько вам заплатили американцы?

АЛИЛЬХАНОВ: Покажи руку, гад!».

Я скомкал бумажку и выкинул в приоткрытое окно — трудно что-либо понять в проклятом электорате!

Глава десятая

Кровавый понедельник

1

— Прекрасно, — Олег Власыч восхищенным взором окинул рокочущее людское море, — Несмотря на понедельник…Откровенно сказать, я сомневался.

— Вы недооцениваете любовь народа к халяве, — весело сказал Семен Никитич.

— Да, но прошло больше ста лет, — бормотал Олег Власыч, но партнер уже не слышал.

Семен Никитич резво подошел к длинным грузовикам, выстроившимся прямо на плацу и отгороженным от народа колючей проволокой. Над проволокой возвышались сооружения, напоминающие поставленные на длинные сваи эшафоты.

У грузовиков сновали рабочие, перетаскивая ящики и кули. Семен Никитич быстро отыскал глазами бригадира — потного толстяка в желтой майке. Грудь и руки заросли рыжеватым мехом и вообще он напоминал орангутанга.

— Эй! — окликнул Семен Никитич.

Бригадир подскочил, искательно улыбаясь.

— Покажи подарки, — приказал Семен Никитич.

Толстяк тут же предъявил прозрачный пакет с разноцветным содержимым. Семен Никитич пошарил в нем и выудил пачку презервативов.

— Надеюсь, самые худшие?

— Да, китайские, дерьмо из дерьма, — заверил бригадир, — Почти в девяноста случаях — импотенция.

Семен Никитич брезгливо откинул презервативы на траву и достал из пакета кусок копченой колбасы.

— Собаки отказались, — весело вещал толстяк, почесывая грудь могучей пятерней, — Почти верняк — отравление и впоследствии облысение…

— Прекрасно, — удовлетворился Семен Никитич и достал из пакета пластмассовую чашку с изображением Алильханова.

— Если налить горячее — тут же расплавится, — докладывал бригадир, — если холодное — взорвется, если теплое — отравление.

— Замечательные подарки, — искренне восхитился Семен Никитич, вытирая руки бумажным полотенцем, смоченным в уксусе. — Ну-с, начнем, пожалуй.

2

Семен Никитич взбежал на эшафот. Из толпы доносились вопли давимых, некоторые сердобольные граждане через головы передавали потерявших сознание детей, а несердобольные лезли по головам к выходу. Между живыми стояли, тараща глаза, мертвецы, толпа шарахалась от них и давка только увеличивалась.

Но были еще и такие — покрепче, понапористей, которые кричали:

— Подарки! Давай подарки!

Для них, радостно улыбнувшись, Семен Никитич и повел свою речь:

— Дорогие сограждане! Для вас Андрей Даниилович Алильханов заготовил превосходные гостинцы — голосуйте же за него!

Семен Никитич и не думал употреблять такое домашнее слово — «гостинцы», как- то вышло само собой. Улыбаясь, он скоро спустился с эшафота и дал знак рабочим. В толпу полетели кульки с презервативами, колбасой и кружками. Народ подался вперед, задние надавили, передние просели…

3

— Поздравляю, Сергей Леопольдович, — весело сказал Семен Никитич, впрыгивая в машину, — Похоже, мы на финишной прямой.

— Да, пожалуй, — раздумчиво вторил Олег Власыч, — Есть, конечно, некоторые перегибы…

— Какие такие перегибы? — прищурился Семен Никитич.

— Нет, никаких, я пошутил, — поспешил ответить Олег Власыч, — Но необходимо следить за рейтингом. Рейтинг сейчас решает все!

— Вот вы и следите, это ваша работа.

Я уже спал и ничего не слышал. Мне снился странный сон — словно я не актер провинциального театра, а деревянная кукла, и работаю в театре марионеток.

К рукам моим, ногам и рту привязаны тоненькие едва заметные нити и кто-то неизвестный, страшный, которого все в театре шепотом называют «Мастер», дергает за эти нити, и тогда я двигаюсь и говорю. И я счастлив тому, что все за меня уже решено, мне не нужно думать о том, куда пойти, что сказать, кому дать по роже — все придумает и сделает за меня Мастер. Я никогда не видел Мастера, но почему-то уверен, что онхорошийчеловек.

Но однажды в мою пустую деревянную голову вскакивает крамольная мысль: а вдруг Мастер — злодей?

Ну и что с того, меня это не касается, убеждаю я себя, а между тем плету интригу против Мастера. Я подбиваю к бунту других марионеток, но они, запуганные и смиренные, словно овцы, докладывают Мастеру. И вот надо мной склоняется — о, Боже, ведь это он — незнакомец из зеркала!

Я проснулся в холодном поту, с чувством облегчения почувствовал тепло постели. Нет, я никогда не смог бы взбунтоваться против Мастера!

Глава одиннадцатая

«И ад следовал за ним…»

1

Скорый на Москву отошел вовремя, в пути был всего два с небольшим часа, Ефремыч весело вглядывался в выхватываемые мощным лучом куски мира. Напарник спал, изредка всхрапывая; ему не мешал гуд двигателя — за годы работы привыкнешь.

Блестящие от дождя рельсы привычно стелились перед глазами машиниста. Ефремыч глядел на них и думал — а ну как разойдутся в разные стороны? Отчего рельсы должны были разойтись — не понятно, но, скажу вам по секрету, это — главный страх всех железнодорожников.

До ближайшей станции было часов восемь езды и Ефремыч, не скупясь, добавлял пары. Мимо пролетали разорванные ветром леса, редкие огни. Ефремыч был из деревни, но далекой отсюда — в Смоленской области. Вспомнились родные места, жена, дети — Ефремыч улыбнулся и тут…

— Черт подери!

Метрах в трехстах впереди на путях стоял человек.

Ефремыч дал сигнал — тепловоз оглушительно засвистел. Напарник проснулся и, глянув вперед, вскочил.

— Ах ты раз…н этакий, — выругался Ефремыч: человек и не думал уходить.

— Дави, хрен с ним, — посоветовал напарник, — Самоубийца.

Ефремыч с мучительным изумлением посмотрел на него и дернул тормоз.

От скрежета заболели зубы. Поезд тряхнуло, но — Ефремыч знал — тормозной путь редко бывает меньше километра. Он глянул вперед — гадостный самоубийца и не думал сходить с места, на устах же его зоркий глаз машиниста с ужасом разглядел улыбку.

— Псих поганый, — ахнул Ефремыч, когда человек исчез под железным носом тепловоза.

Поезд доскрежетал свою арию и остановился.

2

— Ну, что делать будем? — спросил напарник.

Ефремыч безмолвно шевелил губами. Перед глазами стояла картина: забрызганный кровью буфер, колеса, по шпалам разбросаны куски тела.

— Слушай, Паша, — хрипло попросил Ефремыч, — Ты сходи, посмотри, а?

— Да что смотреть, трогай!

— Ну, Паша!

Павел посмотрел в умоляющие глаза престарелого напарника и, вздохнув, взял с пола фонарь. Он знал, что Ефремыч имеет более двадцати лет стажа и ни разу не раздавил даже гуся. А тут сразу — человек. Сам Паша в этом отношении был тертым калачом — ему приходилось давить и бабу — суицидницу, и просто алкаша, а однажды он снес на переезде легковую машину. И при этом никогда не останавливался.

Открыв дверь, Паша вылез из кабины, медленно спустился по ступенькам. Ночная прохлада сразу влезла под куртку, он поежился, думая о спрятанной в кабине чекушке.

Огибая нос тепловоза, Паша с некоторым интересом размышлял о том зрелище, что сейчас предстанет перед его глазами. Интересно, голову по шее срезало или раздавило, как орех?

— Едрена вошь, — глухо выругался Паша. Буфер был девственно чист. Между тем и он, и Ефремыч совершенно ясно видели, как тепловоз наехал на человека.

— Привет, Паша, — сказал вдруг кто-то за его спиной.

Машинист стремительно повернулся, послав вперед луч фонаря. Перед ним, заслоняясь ладонью от света, стоял некто, в первое мгновение показавшийся Паше молодым кавказцем, но теперь он ясно видел — перед ним не человек, а огромная фарфоровая кукла.

— Откуда вы знаете мое имя? — прошептал Паша, чувствуя дрожь во всем теле.

Холодная усмешка легла на фарфоровые губы, и вдруг от человека к горлу Паши метнулся тонкий луч. Машинист вскрикнул и голова его, ровно срезанная с плеч, упала на рельсы. Колени Паши подогнулись, он опрокинулся назад и стал заливать буфер тепловоза кровью из шейного обрубка.

Крамов резким движением стряхнул с самурайского меча капельки Пашиной крови и спрятал оружие в длинный футляр, похожий на тот, что носят чертежники.

Луна осветила злодея, и едва ли теперь можно было сказать, что это была фарфоровая кукла — нет, то был человек.

— Паша, — Ефремыч высунулся из кабины и тревожно вглядывался вперед.

Паша затопал ногами в тамбуре.

— Ну, как? — нетерпеливо повернулся Ефремыч.

Но то был не напарник.

— Все прекрасно, — улыбнулся Крамов, — Заводи шарманку.

— А Паша? — растерялся Ефремыч.

— Паша не поедет.

Этот человек говорил столь убедительно, так ярко блестели его глаза, что Ефремыч принялся ставшими вдруг неумелыми движениями заводить шарманку — тепловоз загудел.

3

Денг все-таки остался, но Ада Серапионовна не очень-то горевала. В конце концов, она ехала в Москву к своему Серёжику, ставшему вдруг большой шишкой и дополнительный любовник мог только помешать. Приличия ради она устроила несчастному Моисею Ашотовичу прощальный концерт, после которого Денг вынужден был срочно искать новое пристанище: находиться в санатории стало невыносимо. Во всех без исключения окружающих лицах ему читалась насмешка: «А я кой-чего про тебя знаю!».

Аде Серапионовне повезло: народ в массе своей следовал в свежий предолимпийский городок, нежели в пыльную столицу, и она одна-одинешенька расположилась в купе шестого вагона.

Она не успела еще рассовать вещи по полкам и присесть к столику кушать купленную на вокзале копченую курочку, как стали одолевать мечты о богемной столичной жизни. Театры, концерты, клубы-рестораны громоздились друг на друга в какую-то умопомрачительную пирамиду, мелькали лица так называемых звезд, из которых особо выделялся молодой певец с шевелюрою черных, как воронье крыло, волос. Уже сейчас Серёжик, тот, кто собственно и должен был ввести ее в сей мир великолепия, находился где-то на обочине, и Ада Серапионовна не сомневалась ни на мгновение, что темноволосый певец скоро будет у ее ног.

Такие удивительные типажи представляет порой провинция, что трудно не схватиться за голову: сколько спеси, гонору, какая ошеломляющая амбициозность! И откуда вы такие, из Милана либо Парижа, позвольте спросить? Нет, отвечают, мы из Ж…, и «Ж…» в устах их звучит внушительнее, чем Париж.

Завлекаемая мечтами в непроходимые дебри, Ада Серапионовна управилась с курочкой довольно нескоро. Поезд уже шел на всех парах, и в окне, ставшем кривым зеркалом, отражалась лицо путешественницы.

Аде Серапионовне не понравилось, как бестактно окно исказило ее черты, и она сердито задернула занавески: врешь, певец будет моим!

В это время поезд вдруг дернулся, словно раненый индейцем бык, и противно заскрежетал. Аду Серапионовну неудержимо повело в сторону и пребольно ударило лбом о верхнюю полку, злонамеренно раскрытую каким-то идиотом. Здесь, конечно, из уст путешественницы полились слова, знакомые всем много больше, чем хотелось бы. Досталось идиоту, машинисту и зачем-то бедолаге — Денгу, едва ли причастному к этому инциденту.

«Что за станция? — сердито подумала Ада Серапионовна, приоткрывая занавеску, — Почему остановка?»

Станции никакой не было, была сплошная тьма, но прислоненному к прохладному стеклу пострадавшему лбу как будто стало легче.

Поезд тронулся и пошел, нервически подрагивая и с каждой минутой набирая скорость, но Ада Серапионовна все также сидела, приникнув к окну.

В дверь постучали.

— Чаю не надо, — сердито крикнула Ада Серапионовна.

— Откройте, у меня билет, — странный голос, словно пропущенный через мясорубку.

Ада Серапионовна поднялась и, прикрывая посиневший лоб рукой, отворила дверь:

— А что, разве была станция?

— Да.

Крамов отчего-то показался Аде Серапионовне интеллигентным человеком, может, из-за чертежного футляра у него в руках. Впрочем, она была рада попутчику, тем более мужского пола, тем более, недурному собой, тем более, похоже, южанину. Ей всегда нравились южные мужчины — загорелые, горячие, страстные, не в пример их рыбообразным прозрачно-бледным северным собратьям. Серёжик, пожалуй, был единственным исключением.

Ада Серапионовна, перегнувшись через столик, посмотрела в окно, смутно догадываясь, что попутчик глядит на ее пышные формы.

— А вы, наверное, чертежник? — несколько игриво спросила она, обернувшись.

Язык ее как-то сразу примерз к небу — кричать Ада Серапионовна не могла.

В руках у чертежника был длинный меч, не вызывающий не малейшего сомнения в своей остроте. Да и само лицо попутчика приобрело странную заостренность — словно им вдруг всецело овладелаидея. Вот только идейность эта совсем не вязалась с фарфоровой кукольностью этого человека.

Перед глазами Ады Серапионовны заблистали острые всполохи; с исказившемся лицом она шагнула к убийце, точно собираясь упасть к нему в объятья. Крамов, не желая запачкаться кровью, отскочил в сторону. Тело несчастной мечтательницы медленно опустилось на не очень чистый пол купе и быстро перекрасило его в красный цвет.

На крупной станции Ефремыча допрашивал следователь, он же осматривал труп женщины в шестом вагоне. Следователь был человек начитанный и, увидев на обнаженной спине Ады Серапионовны начерченный чем-то острым рисунок, сразу понял: это сцена из «Ада» Данте. Последние сомнения отпали: проклятые сатанисты, очередное ритуальное убийство…

Глава двенадцатая

Островитяне

1

Семен Никитич просто ухахатывался над рассуждениями Олега Власыча. Он смеялся так, что я даже испугался: не слетел ли наш тигр ненароком с катушек? На лице моем приблизительно в области верхней губы (Алильханов, надо признать, умел драться и черты лица моего несколько исказились) сердобольной Степой была приделана довольно аккуратная примочка из разжеванного женьшеня.

Да, Семен Никитич ухахатывался. Вот что говорил Олег Власыч:

— Все это весьма странно, так как именно молодежи в прежние времена были свойственны либеральные, понимаете ли, порывы. Все эти шестидесятники, народники, народовольцы. Наивные мечтатели, безумцы. Как там у Некрасова?

Суждены им благие порывы,

Но свершить ничего не дано.

Но все ж таки — порывы? Разве этого мало, а?

— Скоро увидите, Олег Власыч, наивных мечтателей с их благими порывами, — сквозь смех пообещал Семен Никитич, заслоняясь рукой от водяных брызг.

Откуда, спросите вы, водяные брызги?

Мы стояли на корме белоснежной яхты, с огромной скоростью несущейся в акватории какой-то реки. По берегам сначала бежал за нами, словно собачонка, великий город, а теперь расстилались леса и болота.

— А вот и Свияга, — весело объявил Семен Никитич, все еще не отойдя от юмористического выступления начальника штаба.

Яхта пришвартовалась к деревянному пирсу у зеленого острова, образованного излучиной реки и напоминающего острова из учебника географии.

Мы сошли на берег.

Встречал абориген, молодой парень того типа, что принято именовать «актив» либо «мажор». На нем поверх весьма приличного на вид смокинга была напялена белая футболка с красной надписью «Мы — за Антушкина», на холеном лице застыла радостная улыбка.

Он осмотрел нас и, не переставая улыбаться, обратился к Семен Никитичу:

— Рады приветствовать на Свияге, господин кандидат.

— Кандидат — это он, — ухмыльнулся Семен Никитич, кивая в мою сторону.

Брови аборигена полезли было на лоб, но он мигом вернул их на место и не менее позитивно обратился ко мне:

— Добро пожаловать, господин Антушкин. Разрешите представиться — директор лагеря Ватрушин.

— Вольно, — Семен Никитич похлопал Ватрушина по плечу. — Веди ж нас, Вергилий!

Вергилий привел нас в большую палатку, где находилось еще не меньше пятидесяти позитивных молодых людей в белых футболках.

Они дружно зашумели, приветствуя нас и больше внимания уделяя Семену Никитичу, но Ватрушин незаметно кивнул, и все обратились ко мне.

— Здравствуйте, друзья, — начал я, едва шевеля побитой губой. — Любой власти в первую очередь требуется молодая кровь, которая, заструившись по усталым жилам, оживит уставшее тело, подвигнет его на новые свершения. Именно для этого нами организован этот лагерь, в котором мы намерены подготовить помощников, а в будущем — возможно, и смену. Вы — золотая молодежь, лучшие из лучших, образованные, талантливые, способные на кропотливый труд. Бескорыстные, честные, с открытыми народу сердцами. Именно поэтому вы здесь, с чем я вас искренне и поздравляю.

— Теперь, господа, можете задать свои вопросы, — сказал Семен Никитич и подмигнул Олегу Власычу.

2

— Сергей Леопольдович, — поднялась белокурая, довольно миловидная девица, — как вы намерены решать наш, то есть молодежи, жилищный вопрос?

— Радикально, — улыбнулся я, и девица села, не заметив подвоха.

Тут же вскочил Ватрушкин:

— Сергей Леопольдович, а реально ли в первый же год заиметь какую-нибудь серьезную должночишку?

— Простите? — удивился я.

— Ну, должность.

Слова «должночишку», «должность» Ватрушкин произносил почти с шаманским трепетом.

— Безусловно, — заявил я.

Радость залила широкое лицо Ватрушина.

Были еще вопросы об иномарках, дачах, земельных участках, учебе за рубежом, кто-то даже попросил просто денег.

Утешив всех и пообещав исполнение желаний, я откланялся.

Когда мы загрузились на яхту, Семен Никитич повернулся к Олегу Власычу:

— Ну?

— Хорошие ребята, — пробормотал начальник штаба, недоуменно пожимая плечами, — Хорошие.

Мы с Семен Никитичем дали полную волю своим смехальным аппаратам.

3

Уже в городе, в машине, Олег Власыч развернул газету и охнул.

Семен Никитич побледнел:

— Что такое?

— Два процента по «Родону»!

Семен Никитич вырвал газету:

— Да как же так? Может, презервативы оказались хорошими?

— Думаю, дело в другом, — задумчиво вздохнул Олег Власыч, — Народ так любит халяву, что ему даже такие подарки показались привлекательными.

— А ведь я предупреждал, — сердито шуршал газетой Семен Никитич.

— Напротив, это была ваша идея, — жестко отрезал Олег Власыч: я и не догадывался, что он так умеет. — Однако два процента — дело поправимое.

— Что же вы предлагаете? — уныло отозвался Семен Никитич.

Олег Власыч загадочно улыбнулся и принялся сосать большой палец, как младенец соску.

Глава тринадцатая

Проститутка

1

Вечером Семен Никитич не дал мне, как обычно, текст — это меня порадовало. Ежедневная зубрежка надоедает и старательному школяру, а я, как вы, наверно, изволили заметить, далеко уж не мальчик.

Когда я наконец-то добрался до дома (посмотрите-ка, уже говорю «до дома» без зазрения совести), то сил едва хватило поужинать. Перед глазами все стояли назойливые лица молодых островитян, да и, кажется, я слегка простудился. Вот тебе и яхты в акваториях!

— Степа, — слабым голосом позвал я, намериваясь попросить хоть аспирину. Но горничной, похоже, не было. По правде, эти самовольные отлучки начинали меня раздражать.

Допив кофе — на ночь-то! — дурная привычка, оставшаяся с театральных времен, я медленно побрел по лестнице к себе в спальню. Предки сочувственно проводили меня нарисованными глазами.

В спальне на всю громкость был включен телевизор. Неужели Степа? Так отчего ж она, зараза этакая, не спустилась?

Но то, конечно, была не Степа. На кровати моей прикорнула, изогнувшись, словно львица, женщина, профессия которой сомнений не вызывала.

Розовые чулки, натянутые едва ли не до пупка, весьма условное белье и, конечно, незабываемый макияж.

— Иди ко мне, голубок.

На вид ей можно было дать все тридцать лет. Помоложе что ли не нашли?

— Вас Семен Никитич прислал? — спросил я, остановившись около двери.

Гетера блеснула глазами и очутилась передо мной. На меня пахнуло незнакомыми духами, благовониями и Бог знает чем еще.

— Не все ли равно? — прошелестела она. Жадная ее рука очутилась у меня в таком месте, что и сказать стыдно.

— Постойте, — пробормотал я. — Боюсь, сегодня я не смогу.

— Сможешь, — ухмыльнулась путана, увлекая меня к постели, и я понял: да, смогу.

2

На этот раз мне снились министры. Они сидели за длинным столом. От голов их, ртов и рук тянулись ниточки, я заглядывал вверх, пытаясь понять, куда же они тянуться, но ничего, кроме золоченого потолка и люстр не увидел. Министры кричали, спорили, насмехались друг над другом, ниточки дергались, позванивая, как струны.

Потом мне пришла в голову мысль, должно быть, вычитанная из какой-то книги:

«Люди в большинстве своем прожигают жизнь поодиночке, но есть и такие умельцы, что собираются группами и коптят небо столь виртуозно, что смотрящему со стороны может показаться: идет титаническая работа, здесь и только здесь вершится судьба заблудшего человечества».

Министры, до того не замечавшие меня, вдруг разом повернули ко мне свои деревянные головы.

— Что вы сказали? — спросил ближайший из них.

— Ничего, — пробормотал я, испугавшись.

— Ни-че-го, — по складам повторил министр. — А ведь это выход из положения! Мы принимаем «ничего»! Резолюция?

— Резолюция, — хором отозвались министры.

Мне протянули бумагу — пустой лист с подписями министров.

— Благодарю, господа, — сказал я и проснулся.

3

Степа стирала щеткой пыль с зеркал и статуй, в окна лился желтый сок.

— А где? — удивился я, оглядывая свою постель.

— Что? — обернулась Степа. На ней был уморительный фартук с изображением Микки-Мауса.

— Ну, падшая женщина…

— Ах, Шилина, — засмеялась Степа, — она вовсе не падшая, а просто … авантюристка.

— Понятно, но она все еще здесь?

— Ну что вы — давно ушла.

Такой поворот дела меня устраивал, я даже захихикал тихонько — не люблю, простите за тавтологию, платить за продажную любовь.

— Да, кстати, — вспомнила Степа, — Шилина вам кое-что оставила.

Она протянула мне перевязанный розовой ленточкой, сильно надушенный конверт.

Я открыл его и с изумлением увидел три зеленых лица Франклина.

Глава четырнадцатая

Покушение в «Полушке»

1

Мы подошли к супермаркету «Полушка», подобные присутствуют теперь даже в Ж… Я, недоумевая, посматривал на своих спутников: что нам здесь надо, когда дворцы наши затовариваются провиантом за границей, или, на худой конец, в Елисеевском? Но Олег Власыч и Семен Никитич хранили ледяное спокойствие, тем более что за нами следовала целая вереница каких-то людей с камерами и фотоаппаратами. Они беспрестанно меня снимали и даже дрались за удобные места. Секьюрити, сопровождавшие нас, бесцеремонно отталкивали их.

У дверей супермаркета маячил толстяк с приклеенной ко рту улыбкой.

— Директор «Полушки» Анзаров, — представился он, — Добро пожаловать!

Я пожал его мягкую руку и сказал:

— Тронут.

Откуда это словечко прицепилось — бог весть.

Анзаров повел нас мимо прилавков. Камеры беспрестанно щелкали, слепя глаза.

— Вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек, — весело докладывал директор, поводя пухлой рукой, как Петр над Невой. Кругом летали разноцветные воздушные шарики, работники магазина в красных фартуках весело улыбались.

Удивляло вот что: посетители с кефиром и батоном в металлических корзинах, смотрели на меня со странной смесью ненависти и раболепия, а те, у кого был сыр и вино, глядели раболепно.

— Извольте откушать нового салата, — улыбнулся директор и подал пластмассовую тарелочку с пластмассовой же ложечкой.

Я ковырнул салат: что же нового — самый что ни на есть обыкновенный оливье.

— Превосходный, необычный вкус, — сказал я, передав салат Семену Никитичу. Тот попробовал, неуловимо поморщился, но похвалил и весьма цветисто.

— Вот что значит — близость к народу, — восхитился Анзаров. — А теперь я просил бы вас проследовать сюда.

Он протянул руку в сторону розовой материи, висящей как будто на стене. Перед материей была протянута красная ленточка и толпился народ.

— Попросим Сергея Леопольдовича открыть новый отдел нашего супермаркета.

Откуда ни возьмись, в руках моих появились ножницы с толстой ручкой, такие же очутились в руках Анзарова.

Я поднес ножницы к красной ленточке, Анзаров тоже. Директор пропел:

— Раз, два, три!

Мы дружно перерезали ленточку. Камеры бешено защелкали, посетители и персонал зааплодировали.

Розовая материя, шурша как занавес, упала. Оказалось, за ней скрывались еще два ряда полок с каким-то товаром.

А посреди нового отдела стоял, ухмыляясь, человек. Кажется, кавказец.

— Что за… — выругался директор.

Дети и женщины завизжали. В руке у человека был пистолет, и очень похоже, что настоящий.

2

Черный глаз пистолета уставился мне прямо в лоб. Я закричал, глядя в фарфоровое лицо убийцы.

Грянули выстрелы. Один из секьюрити заслонил меня своим телом и я, уткнувшись со страху головой в его плечо, почувствовал, как он содрогается. Затем телохранитель медленно осел на пол.

Убийца подходил весело, словно танцуя лезгинку. Семен Никитич — я видел все словно в тумане — достал из кармана пиджака маленький пистолет и несколько раз выстрелил в грудь кавказцу.

Крамов (читатель, конечно, узнал его) упал на спину, гулко ударившись об пол затылком. Семен Никитич подошел с выражением ледяного спокойствия на лице.

— Семен Никитич, — еле слышно прошептал Крамов. — За что? Ведь верой и правд…

Но Семен Никитич не дал убийце договорить, выстрелив тому прямо в лоб. Фарфоровые осколки брызнули во все стороны.

3

Стеная, я лежал на полу рядом с мертвым секьюрити. Мне казалось, что я и сам мертв. Но я был жив. Откуда-то сбоку подошел Олег Власыч. Он улыбался. Он потирал красные ладошки.

— Вставайте, Сергей Леопольдович!

Опираясь на его руку, я поднялся. В супермаркете кроме меня, Олега Власыча и Семен Никитича были только два трупа — телохранителя и киллера. Директор, посетители, персонал и репортеры разбежались.

Но вот появилась одна физиономия с камерой, за ней другая, третья, вспышки снова ослепили меня, отовсюду неслись вопросы:

— Сергей Леопольдович, вы не ранены?

— Вы не ожидали покушения?

— Не стоит ли за этим ваш конкурент?

— Господа, — подскочил сияющий Семен Никитич. — Оставьте! Сергей Леопольдович сильно переволновался.

В руке у него была простреленная банка пива, к которой он время от времени прикладывался.

— Инцидент не останется безнаказанным, Алильханову стоит это учесть, — пообещал в телекамеру Олег Власыч.

Меня подхватили под руки и повели прочь из супермаркета. Откровенно сказать, никогда я не чувствовал себя столь паршиво…

Глава пятнадцатая

Бал-аукцион

1

Зал был полон: разодетые в пух и прах дамы, мужчины все сплошь во фраках. Люстры с миллионами лампочек бросали на лица мертвенный блеск, и казалось, что я нахожусь в магазине, где продают кукол.

На мне тоже надет был фрак и, надо сказать, я ощущал некоторую скованность в движениях — то ли с непривычки, то ли оттого, что сшит он был, скорее, для карлика, а я, признаться, довольно крупный индивид.

Со мной был Олег Власыч, фрак сидел на нем мешком и, думаю, поменяйся мы с ним одежей, всем стало бы лучше.

Олег Власыч сегодня необычайно важничал — надувал щеки, гордо наклонял голову, когда мимо проходил какой-нибудь хлыщ, целовал дамам ручки.

— Бал, — говорил он мне шепотом, — Ах, Сергей Леопольдович, как я люблю балы! Слава Богу, традиция возвращается.

Не знаю, как было раньше, но нынешняя бальная традиция заключалась в том, что все присутствующие, включая и дам, бродили по залу с фужерами в руках и говорили все о том же электорате, компромате и нефтяных скважинах.

— Олег Власыч!

— Октавий Лактионович! Сколько лет, сколько зим!

К нам подошел некто длинный с ртутными такими глазками и шевелюрой, очертаниями напоминающей Голгофу.

— Ах, какая приятная встреча!

Олег Власыч и длинный расцеловались.

— А это ваш подопечный? — сладким голосом пропел Октавий Лактионович, отравляя меня своими глазами.

— Это — наш общий начальник, — улыбнулся Олег Власыч. — В не столь отдаленном будущем.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся длинный. — Позвольте вам не поверить.

— Да уж поверьте, — сказал Олег Власыч, продолжая улыбаться. Ах, сколько сахара было в этой улыбке.

— И рад бы, но …. — Октавий Лактионович развел руки в стороны. — Ну что же, не буду вас отвлекать. Прощайте, милейший Олег Власыч!

— Всего хорошего, любезнейший Октавий Лактионович!

Как только длинный отчалил, лицо Олега Власыча исказилось злобой:

— Кто это был? — поинтересовался я.

— Крысин, начальник штаба Алильханова, — ответил Олег Власыч, делая большой глоток из фужера. — Профессиональная сволочь.

2

Я все ждал музыки и танцев — мазурки или венского вальса, но дождался дворецкого, который вышел в зал и крикнул зычным голосом:

— Прошу на аукцион!

Олег Власыч потянул меня за рукав, и мы проследовали в небольшую залу, где стояли невысокие черные кресла. Приятно было после почти двухчасового бдения ощутить их мягкую упругость. На моем кресле, в отличие от кресла Олега Власыча, лежал даже веер.

— А вот и он.

Я посмотрел туда, куда указывал Олег Власыч — шишка на лбу неприятно заныла — к первому ряду кресел продирался Алильханов. Рядом с ним вышагивал длинный Крысин.

Неподалеку от первого ряда расположилась небольшая эстрада с трибуной. Там же на мраморном постаменте стояла странная статуя — вроде как крылатая женщина с оторванными руками и головой.

Откуда ни возьмись, точно сказочный колобок, на эстраду выскочил … да это и был Колобок — щеки что репа, живот так и норовит оторвать пуговки на фраке, в руке у него был деревянный молоток.

— Господа, — крикнул Колобок. — Начнем же то, чего ради явились сюда, — аукцион, извиняюсь за выражение. Все собранные денежки пойдут на нужды нуждающихся, извиняюсь за выражение.

Он стал за трибуну и вдруг, словно за провинность какую, ударил по ней молотком:

— Лот «Победа». Пятьсот тысяч, кто больше?

Я смотрел на происходящее сквозь пальцы, больше разглядывая плечи дам, а вот Олег Власыч весь подался вперед, собрался, натянулся как стрела.

— Шестьсот тысяч, господин Алильханов, раз, — бормотал между тем Колобок, — Шестьсот тысяч два…

Дамы, плечи которых я рассматривал, отчего-то обернулись и сами стали смотреть на меня. Я недоуменно огляделся — да все глаза в этом зале были обращены к моей скромной персоне!

— Поднимите веер, — прошипел Олег Власыч, багровея от ярости.

Я испугался и поднял веер.

— Семьсот тысяч, господин Антушкин, раз, — вытерев пот со лба, пропел Колобок.-

Семьсот тысяч, два.

Алильханов блеснул на меня глазами и поднял веер.

— Восемьсот тысяч, господин Алильханов, раз…

Так мы поднимали веера до тех пор, пока Колобок не начал:

— Два миллиона господин Алильханов, раз. Два миллиона два.

Я, вошедший в азарт, готов был поднять веер, но Олег Власыч пребольно ударил меня под коленную чашечку.

— Два миллиона три! Победа продана!

Алильханов, вдруг осунувшийся и словно даже похудевший, полез к эстраде получать свою безрукую статую, стараясь сохранить улыбку на лице.

— Пойдемте, Сергей Леопольдович, — весело сказал мне Олег Власыч, — Мы победили.

Чувствуя онемение в колене, я едва сдержался, чтобы не ударить его по седой голове деревянной ручкой веера.

Глава шестнадцатая

Вертеп

После бала к нам присоединился Семен Никитич. Он был в приподнятом настроении и, как будто слегка навеселе.

— Победа, — говорил он, прыгая через разноцветные от неона лужи к «линкольну». — Ах, как она пьянит!

Чтобы пьянила не только победа, мы отправились в то место, которое Олег Власыч назвал «раем и адом в одном флаконе».

Как только мы вошли, сопровождаемые раболепной улыбкой швейцара, я сразу понял: да, рай и ад.

Публика толпилась у двух широких бочек, на каждой танцевала полуголая девица.

— Пройдемте во-он туда, — улыбаясь, пригласил Семен Никитич. — Кажется, там наша хорошая знакомая.

И верно — девушка, танцующая на одной из бочек, показалась мне знакомой.

— Здравствуйте, Сергей Леопольдович, — весело сказала она, выделывая своим чудным телом такое, что сам черт не брат.

— Степа, — ахнул я, — А как же Киря?

— Киря с бабушкой.

Должен признаться, эта встреча меня малость расстроила: я привык уже относиться к Степе как к собственной дочери. Но хорошее абрау-дюрсо понемногу выветрило тяжелую думу, столь свойственную русскому человеку.

— Можно проголосовать? — подошел мужичок, что называется, интеллигентного вида. Одет он был в весьма потрепанное пальтишко, и было странно, что его сюда пустили.

— Конечно, — Степа улыбнулась и немного наклонилась. Мужичок слегка дрожащими пальцами просунул в резинку на, простите, трусах девушки какую-то бумажку.

Странная вообще здесь была публика! Многие похожи на нищих, кое-кто и вовсе ни на кого не похож. И, тем не менее, они пили вино и разглядывали умопомрачительных девушек. Таких, как Степа. Я повернулся посмотреть, какова вторая девушка, и увидел Алильханова. Он стоял рядом с бочкой, приторно морщась. Длинный начштаба что-то шептал ему на ухо.

— Мы за вас, — сказал мне, подойдя, какой-то толстяк. В руке у него была авоська с батоном и кефиром.

Он неуклюже засунул за резинку на трусах Степы бумажку и ушел.

Теперь люди подходили десятками, и моей горничной скоро пришлось высвободить из-за резинки целую пачку бумажек.

«Куда же она их денет?» — подумал я и тут же получил ответ. Оказывается, в бочке была прорезь, в которую все бумажки самым расчудесным образом и поместились. Кроме одной, отлетевшей в сторону.

Я поднял ее. Развернул.

«БЮЛЛЕТЕНЬ ДЛЯ ГОЛОСОВАНИЯ

АЛИЛЬХАНОВ

АНТУШКИН».

Напротив моей фамилии стояла жирная галочка.

Вдруг кто-то положил мне руку на плечо. Я посмотрел — тот, из зеркала.

— Поздравляю!

Закричав от неожиданности, я, конечно, проснулся.

Глава семнадцатая

Примирение непримиримых

1

Дурные сны всегда портят аппетит, поэтому, когда Степа принесла завтрак, я лишь поковырял ложкой яйцо и выпил полчашки кофе.

— Степа, — проговорил я, все еще не в силах забыть сон, — Ты как-то сказала, что трудилась в ночном клубе.

— Да, это правда.

— А ты часом не танцевала, как бы это сказать, не совсем одетой?

— Ну что вы, Сергей Леопольдович, — неподдельно возмутилась горничная. — Я работала официанткой.

«Официанткой, — с облегчением подумал я. — Ну, это еще ничего».

Степа, похоже, обиделась, мило так надула губки.

— Ну, не сердись.

— А что вы хотели бы, чтоб я была танцовщицей? — чуть не плача, спросила девушка.

— Нет, что ты! Терпеть их не могу.

И, конечно, соврал. Я, откровенно сказать, не прочь был бы иметь горничной этакую Мату Хари.

Степа утешилась и поспешила сообщить:

— Семен Никитич приехал.

2

Семен Никитич был сегодня весьма оживлен. Потирал руки, напевал что-то, один раз даже, пока мы шли по лужайке к «линкольну», подскочил, словно козленок.

Его веселье понемногу передалось и мне, подумалось: а как хорошо было бы сейчас отправиться на речку, соорудить шашлычок.

Но вместо речки пришлось влезть в черный салон машины, где сидел уже, утопая в газете, Олег Власыч.

— По экзитполу лимит в один процент, — непонятно сообщил он, вынырнув на мгновение, и тут же снова скрылся за бумажной волной.

— Ничего, прокатит, — не совсем уверенно сказал Семен Никитич. — Экзитпол не отражает реального коленкора.

Олег Власыч снова вынырнул и мои санчопансы начали свой обыкновенный разговор, от которого у меня начиналась дрожь в скулах.

— Как же наблюдатели? — спросил Семен Никитич.

— От ПАСЕ как всегда глухо, не признают, — весело доложил Олег Власыч, — Но на то они и ПАСЕ, чтоб не признавать. Зато СНГ дружно признали.

— Ну, еще бы! А явка?

— Небывалая, Семен Никитич, небывалая — девяносто процентов!

Семен Никитич присвистнул:

— Ого! Небось, и мертвые голосовали?

— Не без этого.

— Прибыли, — сказал шофер, а не то б я помер от скуки. Я впервые услышал его голос, напоминающий ворчание бульдога.

Перед нами словно бы висело в воздухе серое невзрачное здание, навевающее тоску и скуку.

«Только в коммуналках еще не бывал», — подумал я.

Однако как только мы вошли в подъезд, я понял, что ошибся: все здесь блистало чистотой, белизной и Бог весть, чем еще.

В длинном зале стены сплошь были увешены экранами. На экранах — какие-то графики, я, Алильханов, какой-то бородач. Бородач говорил все о процентах, явке, ОБСЕ и ПАСЕ.

Кругом сновали, размахивая какими-то бумажками, знакомые мне островитяне.

— Делайте вид, что очень волнуетесь, — шепнул мне на ухо Семен Никитич.

Я тут же исполнил его просьбу, так как и в самом деле начинал волноваться: терпеть не могу находиться в таких вот рабочих ульях.

Мы с Семен Никитичем присели в широкие кресла подальше от трескучих экранов. Олег же Власыч, напротив, пошел слушать бородатого.

— Нарушение в пятьдесят седьмом, — подскочил к нам островитянин Ватрушкин. — Алильханов опоил наблюдателей водкой.

— Чепуха, — отмахнулся Семен Никитич. — Это не нарушение.

— Так водка — то мадагаскарская, коллекционная.

— А, так это другое дело, — воскликнул Семен Никитич. — Немедля перешли в ЦИК!

— Есть, — Ватрушкин отдал салют и убежал.

Мы сидели в креслах довольно долго, островитяне скакали вокруг, время от времени обращаясь к Семену Никитичу, меня же никто словно и не замечал, как я ни делал вид, что очень — очень волнуюсь.

Наконец по залу прошелестело: «Объявляют!»

— Рытвина на большой экран, — тонким голосом крикнул Олег Власыч.

Загорелся висящий напротив нас громадный экран, на нем высветился все тот же бородач.

— Голоса подсчитаны на восемьдесят процентов, — сказал он. — Так что уже сейчас мы можем назвать победителя. Им стал Сергей Леопольдович Антушкин: семьдесят пять процентов голосов избирателей.

— Сделайте вид, что ошеломлены, — настойчиво шепнул мне Семен Никитич.

Это было непросто, так как я ни на мизинец не был ошеломлен. А вот островитяне от радости скакали, что твои горные бараны. Ватрушкин, тяжело дыша, бросился ко мне, жал руку, немой от восторга.

— Сергей Леопольдович, Алильханов приехал! — крикнул кто-то.

Я внутренне сжался, на этот раз готовый дать отпор, но конкурент вошел в залу семенящим шагом, робко заглянул мне в глаза. И следа не осталось в нем от грозного Алильханова.

— Поздравляю, Сергей Леопольдович.

— Спасибо, Андрей Даниилыч. — ответил я, кивая ошеломленной головой.

Островитяне тем временем приволокли шампанское и — началось!

Рассвет я встретил под столом в обнимку с Алильхановым.

Глава восемнадцатая

Загородная жизнь

1

Последняя вылазка стала казаться мне и вправду последней. Я преспокойно жил в своем дворце, никто не докучал мне, и помаленьку я начал превращаться в настоящего барина, даже стал требовать от Степаниды или филипинки чесать мне на ночь пятки. Семен Никитич и Олег Власыч не появлялись уже так давно, что мне начало грешным делом казаться — уж не приснились ли мне они, и не только они, но и Ж…, театр, актерство. Может быть, я родился в этом дворце и здесь же помру, и повесят мой портрет рядом с портретами моих предков?

За дворцом мною было обнаружено превосходное поле для гольфа. Вообще здесь я часто делал открытия — то сауна в подвале, то шкаф в стене, то какая-то штуковина со стеклянным глазком — и всегда ощущал себя чуть ли не Ливингстоном.

Секьюрити оказались превосходными партнерами для гольфа, и я дни напролет проводил на поле, крича во всю глотку: «Мя-яч!».

Несмотря на приближающуюся осень, солнышко еще припекало основательно, и я часто загорал на крыше дворца.

Ничего не знаю приятнее, как, хорошенько повалявшись на солнце, чтобы кожа стала горячей, вдруг нырнуть в прохладную синеву бассейна. Миллионы ласковых иголочек вонзаются в тебя, от воды идет легкий пар, ты шипишь, словно гвоздь, остужаемый кузнецом. Э — эх, благодать!

Одно только смущало меня — отсутствие женской ласки. К Степаниде, как вы уже изволили заметить, я относился совершенно по-отцовски, а филипинка была замужняя. Больше лиц женского полу во дворце не имелось.

Сей недостаток я усердно возмещал за столом. Повар — француз, которого я как-то «открыл» во флигеле, оказался большим фантазером и с удовольствием исполнял мои причуды. С его помощью я смешивал кухни, казалось бы, взаимоисключающие, как то: русскую и китайскую, а в итоге получалось очень даже вкусно.

Заглянув как-то на третий этаж дворца, я «открыл» целый оркестр во главе с симпатичным бородатым дирижером. По воскресеньям я ходил туда, и мне играли Шуберта и Шопена.

В подвальном помещении сидел китаец — иглоукалыватель. По четвергам я спускался к нему и, получив порцию иголок в спину и затылок, наутро чувствовал себя бодрым и свежим.

2

Время от времени ко мне приезжали странные люди, называющие себя просителями. Я принимал их от нечего делать. Они корчили жалкие физиономии, а между тем, одеты были в костюмы от «версаче».

— Сергей Леопольдович, мы должны быть уверены, — говорили они, заглядывая мне в глаза. — Что не будет реструктуризации и пересмотра.

— Пересмотра чего?

— Ну… — здесь они невинно поднимали глаза к потолку, предоставляя мне догадаться самому. Но я, конечно, не догадывался.

— Пересмотра итогов приватизации, — вздохнув, говорили они.

— Ах, это, — смеялся я. — Нет, что вы, пересмотра не будет!

Тогда улыбки, словно тропические цветы, расцветали на их лицах, и уезжали они всем довольные. Я смотрел с балкона, как странные люди садятся в машины, и думал: «И зачем они приезжали?»

3

Однако подобные посещения были столь редки, что, как я уже намекнул, даже развлекали меня. Но были и те, кто досаждал, — типы в разноцветных футболках и с фотоаппаратами. Беспрестанно снимая меня, они шныряли в кустах вдоль ограды, некоторые, наиболее смелые, даже перебирались через ограду. Секьюрити спускали на них собаку.

Часто во время гольфа за оградой появлялась вдруг искательная физиономия и начинала:

— Сергей Леопольдович, не могли бы вы немножко, простите, пригнуться?

— С какой это стати? — сердился я.

— У меня уйма детей.

Не понимая, при чем здесь дети, я все-таки нагибался, попрошайка быстро фотографировал мой, обтянутый шортами, зад, и исчезал в кустах, пока не появились собаки.

Собак у меня было три — Шалый, Опрос и Держатель, все мосластые, серьезные, не меньше метра в холке. Поначалу я побаивался их, но со временем понял, что, в сущности, это добрейшие и даже слегка трусливые существа.

Вот и сегодня я вышел угостить псов остатками завтрака. Шалый, как всегда, первый подскочил, запрыгал, повизгивая от счастья, вокруг меня, но есть отказался — переперчил француз. Опрос и Держатель задерживались, но вот появились и они, ведя за штанины перепуганного Олега Власыча.

— Тю! Опрос! Держатель, — испугавшись, закричал я. — Ужо я вам!

Псы тут же отпустили Олега Власыча и, прихватив с собой Шалого, убежали на лужайку.

— Здравствуйте, Сергей Леопольдович, — слегка заикаясь, проговорил начштаба.

Я поднялся ему навстречу, мы обнялись и поцеловались.

— Пройдемте, — барским жестом пригласил я. — Позавтракать?

— Нет, благодарю, я на мгновение. По поручению Семена Никитича.

Олег Власыч протянул гербовую бумагу. О, боги! Я уже думал, больше не увижу ее!

— Назубок, Сергей Леопольдович, — пытаясь подражать Семену Никитичу, предупредил Олег Власыч.

Глава последняя

Красная дорога

Я вылез из длинной черной машины — не того «лимузина», на котором исколесил вместе со своими подручными почитай весь город, — а другой, подлинней и без бара. Дверцу мне отворил бравый военный, тут же отдавший честь и замерший, словно статуя.

Я очутился перед желтым дворцом с золотыми часами — красиво! К входу во дворец прямо от машины, вползая на широкую каменную лестницу, вела красная дорога. Я ступил на эту дорогу, оказавшуюся толстым ковром, приятно проседающим под каблуками новых туфель.

Я шел к массивным желтым дверям, и тревога одолевала меня: а ну как они не отворятся? Но двери отворились, два парня в военных костюмах и с ружьями отдали мне честь, пропуская мимо себя.

Я увидел множество лиц по обе стороны красной дороги, и испуг овладел мной. Почему они смотрят на меня? Иные — и большинство — с раболепием, другие — с интересом, но были и такие, что смотрели с надеждой. Чего они хотят от меня?

Я пошел вперед по красной дороге, и казалось мне, что не будет ей конца. Как всполохи молний, возникали у меня перед глазами — лицо грозного царя, испещренное морщинами, он что-то говорил мне, кривя кровавые губы, затем молодое лицо императора, окаймленное черными кудрями, уста его произносили: «Здесь быть граду!». Пытаясь избавиться от видений, я тряхнул головой и ускорил шаги.

Красная дорога окончилась постаментом, на котором сиротливо лежала толстая книга. Золотой орел сидел на ней.

Я положил руку на золотого орла. Тысячи глаз смотрели на меня, и отчего-то я понял, что их не тысячи, а миллионы.

— Клянусь, — проглотив комок в горле, проговорил я. — при исполнении обязанностей Президента быть честным и справедливым, гордо и неподкупно блюсти вверенный мне закон. Соблюдая права и свободы граждан, верно служить родине.

Произнеся клятву, я быстро пошел по красной дороге назад и, к большому облегчению, виденья больше не тревожили меня.

Вместо эпилога

Он сидел передо мной и улыбался. Зубы у него были белые, крупные. Меня не покидало ощущение, что где-то я его видел.

Под вспышками фотоаппаратов мы горячо пожали друг другу руки. Олег Власыч сидел у меня за спиной, за спиной иностранца тоже сидел человек, кстати, очень похожий на Олега Власыча.

Вот иностранный Олег Власыч зашептал что-то шефу на ухо, тот слушал, улыбаясь и слегка кивая головой. Потом повернулся ко мне и залопотал что-то по-ненашенски. Я, само собой, ничего не понял.

— Рад приветствовать дорогого друга Джека в нашей прекрасной столице, — зашептал мне на ухо мой Олег Власыч.

— Рад приветствовать дорогого друга Джека в нашей прекрасной столице, — повторил я, приветливо улыбаясь.

Теперь Олег Власыч иностранца принялся ублажать его слух и через пару секунд иностранец что-то пролопотал, глядя мне в переносицу.

— О, я в этом не сомневаюсь, дорогой друг Джек, — шепнул мне на ухо Олег Власыч.

— О, я в этом не сомневаюсь, дорогой друг Джек, — повторил я.

Принесли кофе. Иностранец оживился, схватил чашку.

Я вспомнил, где его видел! В малобюджетном вестерне он играл сбежавшего с плантации раба и, кажется, в конце фильма его поймали и линчевали пьяные ковбои…

Content

Гавриленко Василий Дмитриевич Должность (с аудиокнигой)

Василий Гавриленко Должность

Глава первая Похищение ревизора

Глава вторая Бойня в Ж…, или бунт маленького актера

Глава третья Дебют

Глава четвертая Рождение Лицедея

Глава пятая Поэзия и проза

Глава шестая «По вечерам над ресторанами…»

Глава седьмая Бури небесные, бури земные

Глава восьмая Назубок

Глава девятая Дебаты

Глава десятая Кровавый понедельник

Глава одиннадцатая «И ад следовал за ним…»

Глава двенадцатая Островитяне

Глава тринадцатая Проститутка

Глава четырнадцатая Покушение в «Полушке»

Глава пятнадцатая Бал-аукцион

Глава шестнадцатая Вертеп

Глава семнадцатая Примирение непримиримых

Глава восемнадцатая Загородная жизнь

Глава последняя Красная дорога