Эльвира Смелик

Серая мышь для королевы

© ООО «РОСМЭН», 2016

* * *

Катя

Как обычно происходит в фильмах? На глаза самому популярному в школе мальчику, скучающему от ежедневного благополучия, случайно попадается неприметная серая мышка или, там, новенькая (на первый взгляд ничего особенного). И вдруг эта мышка превращается в невиданную красавицу, затмевая своим великолепием не только среднестатистических учениц, но и саму королеву класса, общепризнанную законодательницу мод и непременно ту еще стерву. Возмущенная королева принимается строить козни и плести интриги, но, конечно же, проигрывает по всем статьям бывшему серому ничтожеству, с позором низвергается с вершины и вообще проваливается во все мыслимые и немыслимые тартарары.

Кате досталась роль такой вот королевы. Надо же кому-то ее исполнять!

Законы жанра не отменишь. Раз прорвалась в звезды, не важно – по желанию или случайно, – неси свой крест достойно. По правилам.

Хотя нет, королева из Кати вышла не совсем такая, как положено. Не было у нее верной свиты из двух-трех одноклассниц, которые постоянно таскались бы за ней следом, восторженно заглядывали в рот, ловя каждое слово, и копировали прическу и манеру одеваться.

Одиночка-пофигистка, любительница недобро пошутить, высокомерная, равнодушная к чужому мнению и вниманию. Но зато дальше уже все как полагается: красивая, стройная, привлекательная, спортивная, умная и, когда захочет, даже общественно-активная. И блондинка. Натуральная, с густыми светлыми волосами, которые летнее солнце аккуратно и со вкусом осветляет до драгоценного бледно-золотистого не хуже модного парикмахера.

Первого сентября Катя зашла в класс одной из последних. Все парты были уже заняты, кроме одной-единственной – четвертой по счету у окна. Как будто на ней табличка стояла: «Спецзаказ». Или так: «VIP-зона. Королева Екатерина Булатова. Attention. Dangerous for your life».

В течение последних трех лет это было законное Катино место, на которое никто другой претендовать не смел.

Катя усмехнулась. Надо же! Все как всегда, хотя класс сборный, составленный из двух бывших девятых. Два разных свода правил и традиций, а королева по-прежнему одна, и спорить с ней по-прежнему никто не захотел.

Катя равнодушно плюхнулась на трон. В смысле «стул». Осмотрелась.

Слева окно – заключенная в пластиковую раму картина, которая изображает нескончаемую череду однообразных изменений, манит обманчивой свободой за пределами скучной классной комнаты. И все же смотреть в окно гораздо приятнее, чем на выкрашенную светло-желтым стену или заставленные учебниками и пособиями полки встроенных шкафов.

Перед Катей, на третьей парте, сидят две девицы из бывшего параллельного: Кривицына и Самсонова. Кажется, не перепутала. У обеих волосы одинаковой длины, одинаково выпрямлены, одинаково распущены. И цвета почти одинакового – темного. Но Кривицына повыше ростом, это заметно, даже когда они сидят. Обе симпатичные. Но Самсонова внешне нравится Кате чуть больше.

Впрочем, какая разница?

Сзади, на пятой, – родные однокласснички, Жарков и Рукавишников. Вроде не оболтусы… так себе… ничего примечательного. Хотя… Рукавишников выглядит вполне достойно. Но до Антона ему далеко.

Конечно, так и должно быть. Ведь королеве полагается встречаться с самым лучшим парнем в школе. А Антон Мажарин именно такой. На него даже одиннадцатиклассницы с интересом пялятся. Но, извините, он уже занят.

Опять они с Антоном оказались в разных классах после того, как из четырех девятых сделали два десятых. Снова все как всегда. Но, наверное, так даже лучше. А то вместе на уроках, вместе после уроков, вместе на спортплощадке и в других местах тоже вместе – это уже перебор.

Катя с нежностью поглядела на свою персональную парту, перевела взгляд на пустующий рядом стул. Дальше за проходом, как за приграничной полосой, основная часть одноклассников. И нет среди них тех, на ком взгляд задержался бы дольше секунды, с кем хотелось бы поболтать по душам и наладить близкие отношения.

Почти три года сама по себе. И ни капли не тягостно, наоборот – свободно, просто, спокойно.

Она не сторонится, не прячется, не отмалчивается. Надо – поговорит, или будет делать что-то вместе со всеми, или даст списать, подскажет, поможет. Иногда. Но часто и не просят. Потому что королева, а царственных особ по пустякам беспокоить нельзя. У нее свое место: выше всех, отдельно от всех. И Катю оно устраивает. Очень.

Не нужен ей никто.

Классным руководителем у десятого «А» – химичка Елена Валерьевна. Поэтому класс сидит сейчас в кабинете химии, чересчур просторном и, наверное, оттого немного холодном и неуютном.

Длинный, покрытый огнеупорным пластиком учительский стол стоит на небольшом возвышении и напоминает прямоугольную цистерну, потому что сбоку у него торчит водопроводный кран. А Елена Валерьевна, расположившись между столом и доской, о чем-то рассказывает. А может, диктует расписание.

Катя не слушает. Не то, чтобы ей на все наплевать, просто… Все как всегда. Привычно, буднично, неинтересно.

Марина

Первое сентября – своеобразный праздник. Это, наверное, единственный праздник, которого никто не ждет с нетерпением. Ни ученики, ни учителя, ни родители, с чрезмерным энтузиазмом утверждающие, что учеба – дело крайне важное. Они твердят об этом с таким упорством, словно пытаются убедить не столько своих непутевых отпрысков, сколько самих себя. Да еще и школу стараются выбрать посильнее.

– Марина! Этот лицей считается самым престижным в городе. В нем самый высокий средний балл по ЕГЭ и больше всего медалистов.

Марина не слишком любит математику, а еще меньше статистику. Не нравятся ей все эти усреднения, сравнения, аналогии. На новую школу она, так и быть, согласилась, но первого сентября все же планировала сходить в старую, чтобы быть рядом со своими в этот самый тяжелый понедельник учебного года.

– Все равно не будет нормальных уроков! Линейка, классный час, выдача учебников.

– Но тебе тоже нужны учебники!

– Получу на следующий день. Думаете, кому-то захочется взять два комплекта?

Вот и оказалась Марина в новой школе только второго сентября. Отыскала своего нового классного руководителя в кабинете химии, и та отвела ее в класс, где проходил первый урок десятого «А».

До звонка оставалось несколько секунд, и почти все уже расселись по местам. Но Марина смотрела не на одноклассников, а на Елену Валерьевну, которая говорила:

– Ну вот, устраивайся. Там есть парта свободная.

Марина вежливо кивнула и направилась к указанному месту – за четвертый стол в правом ряду. Выбрала, конечно, тот стул, что поближе к окну, и совершенно не заметила, что в классе вдруг воцарилась напряженная тишина. Звонок прозвенел – вот все и затихли. Что тут особенного?

Марина неторопливо выкладывала из сумки ручку, тетрадь, учебник – судя по висящим возле доски плакатам с уравнениями, нужна была «Алгебра» – и думала, что место ей досталось очень удачное. Не слишком близко к учителю, но и не на последней парте. Главное, у окна. Будет чем заняться, если вдруг станет нестерпимо скучно или не захочется никого видеть.

И тут в дверь громко, уверенно постучали, и на пороге возникла девушка. Красивая, между прочим.

– Можно? – невозмутимо поинтересовалась она.

– Катя! – всплеснула руками математичка. – Ну как так можно? Первый учебный день, а ты уже опаздываешь.

– Отвыкла, – спокойно пояснила красавица и, не дожидаясь разрешения, направилась к своему месту.

Класс опять накрыла напряженная тишина. На этот раз Марина ее заметила и удивленно повернула голову. А потом услышала над ухом:

– Не поняла.

В этих словах не было ни грубоватой наглости, ни вызова. Даже возмущения почти не было – только искреннее недоумение.

Марина вскинулась. Красавица Катя возвышалась над ней и смотрела…

Вот смотрела, да, не слишком приятно. Высокомерно и снисходительно, чуть сощурив глаза. Как большая собака на глупого щенка, наивно забравшегося на ее лежанку.

Марина смутилась:

– Это твое место? Я не знала.

Она передвинула вещи на другой край стола, пересела на пустой стул.

Математичка, досадуя из-за очередной заминки, проговорила:

– Катя, что опять за проблема? – И наставительно добавила: – Приходить надо вовремя.

Девушка глянула на учительницу, хмыкнула:

– Ну да. Опоздать на пять минут гораздо страшнее, чем на целые сутки.

И уселась, и сразу создалось впечатление, что сидит она по-прежнему одна, а соседний стул пустует. Нет на нем никого. Даже призрака, даже тени постороннего человека. И Марина четко почувствовала это свое несуществование и внезапную вину за то, что заняла чужое место. Она смотрела только перед собой. Или вправо. Наверное, если бы захотела, смогла бы обернуться и назад. А вот взглянуть на Катю у нее никак не получалось. Смелости не хватало. Или желания.

«Несказанно повезло» Марине с соседкой.

Не надо, не надо было переходить в новую школу!

Кирилл

Для Кирилла учебный год начался по-особому. И Катя Булатова не имела к этому никакого отношения. Кирилл и не подозревал тогда о какой-то Кате Булатовой.

Даже Марина оказалась абсолютно ни при чем, хотя с ней Кирилл был знаком давно. Очень-очень давно. Потому что их мамы в школе дружили. Если бы не разница в год, Кирилл с Маринкой наверняка ходили бы в одну группу детского сада, а потом в один класс.

К школе, кстати, случившееся тоже не имело никакого отношения, хотя началось все в тот момент, когда Кирилл нехотя запихивал в обложки полученные учебники.

В дверь позвонили, Кирилл поплелся открывать. На пороге стоял сосед Федя с надеждой во взгляде и с торчащими дыбом волосами, как будто он минимум полчаса чесал голову в поисках нужных мыслей.

– Кир, у тебя какие планы на вечер?

Кирилл удивился, но ответил честно:

– Вроде пока никаких.

Федя просиял:

– Слушай, выручай, брат. Тут такое дело. У меня сегодня свидание образовалось. Почти что вслепую. А девушка сказала, что придет с подругой. Ну и мне, значит, полагается друга привести. А друзья, как назло, все заняты. Кир! На тебя одна надежда.

Кирилл озадаченно хмыкнул. Сосед Федя учился на последнем курсе университета, ему было двадцать два.

– А сколько твоей девушке лет?

– Да двадцать три вроде.

– И ее подруге примерно столько же, – сделал вывод Кирилл. – А мне семнадцать. Думаешь, пройдет?

Федя оценивающе оглядел Кирилла, будто видел первый раз, и удовлетворенно произнес:

– Ну, ты же парень серьезный. И выглядишь старше. Будем считать, что тебе двадцать. Что такое три года? Практически ровесники. В общем, ты давай, собирайся, а я зайду минут через десять-пятнадцать.

Сосед затворил дверь, а Кирилл еще несколько секунд неподвижно стоял перед ней, вникая в ситуацию.

То, что девушка непременно окажется старше, его не пугало. Даже интересно. Если не знать точно, он мог бы и вовсе не обратить внимания на шесть лет разницы. Но она… неужели не поймет с первого взгляда, что ей подсунули малолетку, школьника, пусть и ученика выпускного одиннадцатого класса? Ну не совсем же она пустоголовая!

Правда, интересно – догадается или нет?

Кирилл не стал особо заморачиваться на сборы, сменил домашнюю одежду на обычные повседневные джинсы и рубашку.

Тут опять явился Федя.

– Ну че, Кир, потопали?

– Ну давай. – Кирилл снял с вешалки куртку. Уже в лифте поинтересовался: – А где свидание-то будет?

Федя выдал название кафе, не самого дешевого, вполне приличного.

– Если что, так хоть пожрем.

– А как ты девушку узнаешь? – опять поинтересовался Кирилл. – У вас там какие-то знаки условные?

Сосед ухмыльнулся:

– Да я ее видел пару раз. Не бойся, не ошибусь.

– А подругу?

– Подругу – нет. Ну не глянется, так не глянется. Тебя же никто с ней встречаться не заставляет. Но вдруг срастется. – Федя еще раз ухмыльнулся, немножко сально. – Да ты не волнуйся.

Кирилл равнодушно скривил губы:

– Я и не волнуюсь.

Он действительно ничего не ощущал, кроме любопытства и легкого научно-исследовательского интереса. Он не воспринимал всерьез свидания вслепую; чужие, даже случайные попытки принять за тебя решение казались пустыми, бессмысленными затеями. Просто делать-то все равно нечего. Вечер свободен, а тут хоть какое-то развлечение.

Кирилл не доверял чужим мнениям и вкусам, предпочитал сначала увидеть девчонку и поговорить хоть чуть-чуть, а потом уже думать о свидании. Он попытался мысленно представить подружку Федькиной девушки, но воображение рисовало только утрированные стандартные образы. Сначала – гламурную фифу, всю такую розовую и блестящую, потом – надменную хипстершу, обмотанную бесконечным шарфом и одетую в растянутый свитер из прошлого века и джинсовые шортики поверх ярко-фиолетовых колготок.

Угадал Кирилл только наличие джинсы́. Правда, на девушке были не шортики, а совсем узкие брюки, которые туго обтягивали стройные, длинные ноги – на такие трудно не обратить внимания. Но даже не ноги поразили Кирилла больше всего, а татуировка на щиколотке, изображавшая Минни-Маус.

Кажется, Кирилл не сумел скрыть своего изумления, и девушка, которую звали Диана, догадалась об этом, но не придала значения, продолжала, сидя за столом, беззаботно помахивать ножкой с мультяшной героиней, словно нарочно поддразнивала и сбивала Кирилла с толку: она же не маленькая девочка, а вполне самодостаточная, уверенная, знающая себе цену. Ей бы больше подошел какой-нибудь загадочный орнамент, надпись на неизвестном языке, цветок или даже крутой дракон. Но Минни…

Диана оказалась веселой. Нет, она не хихикала беспрестанно по поводу и без повода, но не скупилась на улыбки, шутила. И вроде бы так же, как и Кирилл, несерьезно относилась к происходящему. Может быть, она согласилась на парное свидание лишь потому, что подруга ее очень попросила или от нечего делать, а теперь старалась не скучать, использовать ситуацию, чтобы позабавиться и интересно провести время, – опять же, как и Кирилл.

По-прежнему было интересно, догадалась ли Диана о том, что Кирилл ее моложе лет на пять, или поверила Фединому вранью о студенте? Она флиртовала беззастенчиво, но ненавязчиво, и непонятно было, серьезно или в шутку.

Может, и серьезно. Кирилл был согласен с Федькой, что выглядит старше, ведет себя по-взрослому. Он умный, способен поддержать разговор на любую тему, и с чувством юмора у него в порядке.

Не, ну правда.

И Кирилл незаметно для себя увлекся, разошелся, стараясь произвести впечатление на Диану. А тут еще Федя всячески пиарил приятеля: опасался, видимо, что девушки все-таки раскусят его – притащил, скажут, на свидание первого попавшегося малолетку, – обидятся и уйдут. Кирилл подыгрывал с разгорающимся энтузиазмом. Диана, кажется, верила, смотрела все более заинтересованно. Она совсем перестала обращать внимание на свою подругу и Федю, целиком переключившись на Кирилла. Но вдруг, совершенно неожиданно, проговорила, опять же обращаясь ко всем:

– Ребята, вы извините, но мне, честно, пора. – Потом вопросительно покосилась на подругу и твердо повторила: – Я пойду.

Федя ни капли не расстроился, даже обрадовался, что все складывается как нельзя более удачно:

– Ну само собой, если надо. А Кир тебя проводит.

Кирилл с готовностью вскочил со стула. Федя подмигнул ему, состроил физиономию, на которой ясно читалось: «Не лоханись, брат! Лови момент! Действуй!»

Они вышли на улицу.

– Мне на автобус, – сообщила Диана многозначительно, словно проводила важный тест.

– Отлично, – согласно кивнул Кирилл и направился к остановке.

– А мне в другую сторону, – остановила его Диана, улыбнулась широко, искренне и мягко.

Кирилл смутился, но тут же весело вскинулся:

– Можно и в другую.

Всю дорогу они болтали о чем-то незначительном и забавном, стараясь друг друга рассмешить, и возле Дианиного дома весело расхохотались. Диана неосознанным движением ухватила Кирилла за руку, словно хотела пожать на прощание, но не ладонь, а почему-то предплечье. И Кирилл, тоже почти автоматически, легко приобнял Диану за талию.

Дальше им полагалось поцеловаться. И они поцеловались, коротко и беззаботно, не придавая значения своим действиям. Но не стали договариваться о новой встрече. Как-то даже в голову не пришло.

Катя

Поняв, что четвертая парта у окна больше не принадлежит ей безраздельно, Катя испытала разочарование и досаду. Поэтому и к соседке в первую очередь почувствовала неприязнь. Смерила ее взглядом с головы до ног: очередное скучное ничтожество, серая мышка.

Марина Лавренкова. Не очень длинные каштановые волосы, собранные в самую простую и удобную, по мнению большинства девушек, прическу: стянуты в хвост, а потом закручены в нарочито небрежный пучок. Глаза светло-светло-серые, словно льдинки на промерзших за ночь лужах. Еще бы минус полтона, и, наверное, стали бы бесцветными, стеклянными, неестественными. Верхняя губа тонкая, а нижняя пухленькая. В целом ничего, не уродина. И то ладно.

И тихая. Не торопится знакомиться с новыми одноклассниками, не влезает в сложившиеся группы: «А вот и я, такая хорошая. Примете меня?»

Катя наблюдала, как Лавренкова вежливо и тактично отказалась от помощи участливых Самсоновой и Кривицыной, пожелавших взять ее под свое покровительство. Те даже не поняли, что их отшили, отвалили довольные собой.

А сама Катя с Мариной не разговаривала. О чем?

И Лавренкова не навязывалась ей. Они сидели, будто не за одной партой, а в разных школах на разных концах города, а возможно даже, и в разных странах.

Первый раз девушки заговорили друг с другом только через несколько дней после начала учебного года, да и то не в классе, а в одном из школьных коридоров.

Направляясь на третий этаж к кабинету русского языка и литературы, Катя случайно услышала голоса, злые и взведенные, и ноги сами понесли. Завернула за угол и увидела примечательную компанию: три девчонки класса, наверное, из шестого, прижали к стенке четвертую. Явно не с добрыми намерениями. Потому что глаза этой четвертой были огромными от переполняющих их страха и отчаяния, губы предательски дрожали, а сжатые в кулаки руки были скрещены на груди, словно девчонка хотела сказать: «Нет. Не надо. Не смейте».

Была она крупнее своих обидчиц – высокая, полноватая, но казалась мягкой и рыхлой, словно сдобная булка. А кто-нибудь встречал решительную и смелую булку?

Стоящая чуть в стороне Лавренкова, судя по интонации, пыталась внушить трем нападающим что-то добропорядочное и пацифистское. И, само собой, получала в ответ грубые вызывающие фразы.

Вот дура!

Катя решительно шагнула вперед, чуть прищурила глаза, словно прицелилась, скривила в жесткой усмешке рот:

– Эй, мелкие! По какому поводу собрание?

И ни капли напряжения в позе. Сплошная самоуверенная расслабленность.

Три шестиклассницы одновременно, как по команде, зло закусили губы, но и головы в плечи вжали.

– Звонок скоро, – с нарочитой заботливостью напомнила Катя. – Не боитесь опоздать? У вас какой сейчас урок?

– История, – хлюпнула прижатая к стене жертва.

– О-о-о! – сочувственно протянула Катя. – Виталий Андреевич не любит, когда опаздывают. – Она скользнула пронзительным взглядом по лицам трех нападавших и резко приказала: – Бегом, девочки! Не нарывайтесь на неприятности.

Троица все-таки удалилась, нарочито медленно и демонстративно, громко топая ногами, но оглянуться и высказаться, даже из безопасного далека, ни одна не решилась.

– А ты чего стоишь? – обратилась Катя к жертве. – Тебе на урок не надо, что ли?

– Давай я тебя провожу, – вклинилась Лавренкова, мягко положила руку шестикласснице на плечо. Тоже, наверное, мягкое.

Им оказалось по дороге. Кабинеты русского и истории располагались в соседних рекреациях, поэтому Катя тоже проводила шестиклассницу, хотя делать это вроде не собиралась.

А когда дверь класса закрылась, Марина неожиданно заговорила:

– Почему они тебя испугались? – она смело заглянула Кате в глаза.

Та равнодушно дернула плечом:

– Кто их знает? Может, я такая страшная.

– Ты?

Почему в голосе Лавренковой было столько искреннего изумления? Она что, сомневалась в Катином всемогуществе?

Марина

Кабинет химии отличался не только размерами и специально оборудованными партами. Он, один из немногих, мог похвастаться наличием небольшой темной комнатушки-кладовки – лаборантской, в которой на металлических стеллажах хранились реактивы, оборудование для опытов, специальная химическая посуда – всякие там пробирки, колбы и бюретки – и прочая дребедень.

Обычно Елена Валерьевна хозяйничала в лаборантской сама. Но иногда, после нескольких лабораторных работ подряд, просила о помощи кого-нибудь из своего десятого. В этот раз жребий пал на Марину Лавренкову.

Марина не расстроилась и не возмутилась. Надо, так надо. Ей нетрудно прополоскать стеклянные емкости, расставить их по штативам или подносам, разложить по коробкам и в конце концов аккуратно разместить все на стеллажах. Времени много не займет.

Марина звенела посудой в лаборантской и совершенно не слышала, что по классу кто-то бродит. А потом вдруг раздался незнакомый голос:

– Есть тут кто-нибудь живой?

В дверях обрисовался парень. Скорее всего Маринин ровесник. Высокий и очень симпатичный. Он с интересом глянул на Лавренкову и приятно улыбнулся:

– Ты здесь одна?

Марина кивнула. Хотя можно было и не отвечать, и так очевидно. Кому придет в голову таиться за стеллажами, прятаться на полках или, сложившись в три погибели, сидеть в маленьком холодильнике?

– А Елена Валерьевна где?

– Убежала куда-то, – ответила Марина. – Но обещала скоро вернуться.

– Ага, – произнес парень с пониманием, но покидать лаборантскую не спешил. Все так же стоял на пороге, наблюдая, как Лавренкова рассовывает по штативам чистые пробирки в мелких капельках воды, сверкающих в электрическом свете, словно драгоценности.

Марине понравилось, что парень не убежал сразу, разочарованный отсутствием химички, а остался. Хорошо бы именно из-за нее, из-за Марины. Потому что, откровенно говоря, он ей сразу приглянулся. Хотелось рассмотреть его получше, а может, даже познакомиться.

Марина составила несколько штативов на эмалированный поднос и обернулась к стеллажам в поисках свободного места.

Взгляд медленно поднимался все выше и затормозил на самой верхней полке. Ну вот. Просто так до нее не дотянуться, придется подставлять стул.

Марина отвернулась от стеллажа, оглядела лаборантскую и почему-то уставилась на непрошеного, хотя и приятного гостя. А тот, словно прочитав Маринины мысли, охотно предложил:

– Давай помогу!

Парень подошел, решительно взял поднос из лавренковских рук, потянулся вверх, словно собирался взлететь.

Пробирки весело и громко забренчали, как будто принялись живо обсуждать выделенное для них место. Их звон еще какое-то время отдавался в ушах, заглушая прочие звуки.

Хотя какие прочие? Стояла тишина.

Избавившись от подноса, парень вопросительно глянул на Марину:

– А она точно вернется?

Он имел в виду Елену Валерьевну.

– Обещала же, – напомнила Лавренкова. – Да и ключ у нее. Не оставит же она кабинет незапертым до завтра.

Парень задумался, что-то прикидывая или подсчитывая.

– Я тогда попозже зайду.

И направился к выходу из класса.

Марина на мгновение растерялась, но быстро нашлась, торопливо крикнула вдогонку:

– Если хочешь, я ей скажу, что ты заходил.

Парень остановился, оглянулся.

– Только… – Лавренкова замялась и вопросительно посмотрела незнакомцу прямо в глаза.

Он опять без лишних слов понял Марину.

– Меня Антон зовут. Мажарин. Но можешь Елене не говорить. Все равно потом приду.

Марине хотелось назвать и свое имя. Оно уже вертелось на языке, но Антона, похоже, ни капельки не интересовало. Он ухватился за дверную ручку, дернул и недоуменно хмыкнул:

– Что? Заперто? Как это?

– Да ну?! – недоверчиво воскликнула Марина, тоже подошла к двери и ухватилась за ручку, забыв, что за нее уже держится Антон.

Его рука была теплой и твердой, очень приятной на ощупь. По крайней мере по сравнению с бездушной металлической ручкой.

Мажарин озадаченно глянул на Марину, она испуганно отдернула пальцы и смущенно пробормотала:

– Я не запирала.

У Антона изумленно взлетели вверх брови. Он в этом и не сомневался. Как девчонка могла запереть дверь класса, если все время, что он находился в кабинете химии, она торчала посреди лаборантской? Да и ключа у нее не было. Единственный утащила с собой Елена Валерьевна.

– Может, само захлопнулось? – предположила Марина.

– Здесь замок не такой, – объяснил Антон. – Сам не захлопнется. Только на ключ можно закрыть.

Ребята вопросительно уставились на дверь, словно та могла объяснить, что произошло на самом деле. Но дверь молчала, и объяснения пришлось подбирать самостоятельно.

– Может, Елена забегала, забыла, что ты в лаборантской, заперла и ушла, – решил Антон.

Марина кивнула, соглашаясь:

– И что теперь делать?

Антон забарабанил кулаком в дверь, крикнул:

– Эй! Есть там кто-нибудь снаружи?

Но когда отзвук ударов стих, воцарилась безучастная тишина, означающая, что никто их не слышит.

Антон грохнул по двери еще пару раз. Гулкое эхо добросовестно промчалось по школьному коридору, пытаясь найти сочувствующих, но, похоже, опять безрезультатно.

Марина уселась на краешек ближайшего к двери стола. В голову ничего полезного не приходило, хотя она старательно думала над выходом из создавшегося положения. Не ужасного, конечно. Скорее забавного. А в чем-то даже удачного. Разве плохо застрять в классе с симпатичным мальчиком? Ненадолго. Потому что – Марина в этом не сомневалась – он обязательно отыщет способ выбраться отсюда.

Антон

Словно подтверждая Маринины мысли о его изобретательности, Антон полез в карман и выудил на свет мобильник. Потыкал пальцем в экран, приложил телефон к уху, но тут же лицо его разочарованно вытянулось.

– Деньги кончились, – проговорил Мажарин. – На звонок не хватает.

Он растерянно посмотрел на девчонку, а та под действием его взгляда резко подскочила и метнулась в лаборантскую.

Вернулась она быстро – Антон даже не успел сообразить, что к чему, – таща собственную сумку. Бухнула ее на стол, дернула молнию и принялась шарить рукой в сумочном брюхе, сначала торопливо и воодушевленно, а затем все медленнее и скучнее. Выражение девичьего лица постоянно менялось. То Марина недовольно хмурилась, то поджимала губы, то чуть-чуть надувала щеки, и ей очень шли эти потешные гримаски. Так казалось Антону.

– Похоже, я мобильник дома забыла, – виновато призналась Марина. – У меня, правда, нет телефонов никого из местных, но ты бы мог позвонить.

– В каком смысле «местных»? – не понял Мажарин.

– Ну одноклассников. Или еще кого-нибудь из этой школы, – словоохотливо объяснила девчонка. – Я же здесь всего полторы недели. Толком ни с кем не познакомилась.

Теперь Антон понял, почему Марина была ему совершенно незнакома – в своей параллели Мажарин знал всех, кроме нее. Но раз она оказалась в лаборантской Елены Валерьевны, значит, учится в ее десятом.

Мажарин по-новому, внимательно вгляделся в Марину, словно опасался просмотреть нечто важное. Та смущенно пялилась в пол. Выбившаяся из хвостика каштановая прядь спадала вдоль щеки, едва заметно колыхаясь то ли от дыхания, то ли от неощутимого сквознячка, украдкой пробегавшего по классу.

– А чего я думаю? – встрепенулся Антон. – На звонок денег нет, так можно эсэмэску отправить, чтобы перезвонили.

Он опять достал мобильник, выбрал стандартное послание, но кому отправил, не сказал.

Эсэмэска ушла, а телефон все молчал. Видимо, адресат не заметил крика о помощи или проигнорировал жалобный писк, поскольку был занят собственными делами.

Можно было, конечно, вышибить дверь. Она старая и хлипкая, и Антон скорее всего с ней справится. Но хотелось решить вопрос более цивилизованно, чтобы потом не сбегать трусливо с места происшествия и не каяться униженно в порче школьного имущества, пусть и непреднамеренной.

К кому бы еще обратиться?

Тут девчонка снова резко вскочила с места и устремилась к окну.

Антон направился следом. Он прекрасно знал, что кабинет химии находится на третьем этаже, поэтому выпрыгивать из окна глупо и опасно. Но можно окликнуть человека, проходящего мимо, и отправить его к охраннику за ключом.

Мажарин встал рядом с Мариной, почти коснувшись ее плечом, и сразу понял: не нужно даже лишний раз шевелить рукой, чтобы открыть створку. Окно выходило на маленький, покрытый засохшей травой задний дворик, который охраняла приземистая шеренга облезлых мусорных баков, – сюда мог заглянуть разве что какой-нибудь ненормальный. Дальше – заброшенного вида асфальтовая дорожка, школьный забор, узкий палисадник с пыльными кустами сирени и стена жилого дома с однотипными прямоугольниками окон, серых и безжизненных, словно подернутых пленкой.

На карнизе одного из окон сидели два голубя, совершенно обычных, голубовато-сизых, и, кажется, смотрели на школу, прямо на Антона и Марину.

Интересно, девчонка их заметила?

В кармане запел телефон. Марина от неожиданности вздрогнула, отшатнулась. Мажарин коснулся знака соединения, поднес мобильник к уху.

– Тоха, чего случилось-то? – послышался голос. – Что за срочность? Сам-то не мог позвонить?

Он добросовестно ответил на все вопросы и понял, что больше ничего добавлять не нужно.

– Ясно, – ответила трубка.

Вроде бы всего одно короткое слово, но в нем Антон уловил улыбку – немного насмешливую, но добрую.

– Жди! Сейчас приду с ключом.

Минут через пять из коридора донеслись звуки шагов – громче, громче, а затем звяканье ключа в замочной скважине.

Дверь распахнулась, и в проеме возник силуэт охранника.

– Ну что, арестанты? Пора на свободу!

Мажарин первым вышел из класса и сразу увидел Катю Булатову, стоявшую чуть поодаль. Она смотрела снисходительно, уголок ее рта насмешливо изгибался. И вдруг Катины губы превратились в тонкую твердую черту, и все лицо на мгновение окаменело.

Из-за спины Антона донеслось вежливое и прочувственное: «Спасибо!»

– Не хотелось бы там до утра проторчать, – добавила Лавренкова.

– Действительно. – Катя высокомерно хмыкнула, развернулась и потопала прочь.

Антон бросил на Марину прощальный взгляд. Совсем короткий.

Приключение вышло маленьким, не слишком захватывающим и абсолютно не страшным. Но все-таки…

– Кать! Подожди!

Мажарин бросился вслед за Булатовой, разом позабыв и про запирающего дверь охранника, и про новенькую девчонку из параллельного десятого – Марину Лавренкову.

Катя

В сентябре, если не было дождя, уроки физкультуры проходили на улице. На новеньком школьном стадионе заниматься было приятно. Удобное искусственное покрытие, на котором никогда не стояли лужи, большое зеленое футбольное поле, отдельная площадка для игры в волейбол и баскетбол. И еще одна с противоположной стороны для разминочных упражнений, с ямой для прыжков в длину и скромным набором простейших металлических тренажеров.

После нескольких строго обязательных кругов легкого бега парни, конечно же, оккупировали футбольное поле, а девчонок физруки отправили играть в баскетбол.

Надо же было додуматься! Ни одна из десятиклассниц толком в баскетбол играть не умела, не представляла, что такое пробежка, как вести мяч, а если вдруг и попадала в корзину, то чисто случайно. Зато писку, визгу, обид и недовольства было предостаточно. Девчонками быстро овладевал азарт, а что делать, никто из них точно не знал.

Катя тоже сердилась. Она, в отличие от остальных, немного разбиралась в игре – Антон научил. Он любил баскетбол, часто играл с друзьями на этой самой площадке школьного стадиона. А иногда играл со своей девушкой, ну то есть с Катей. И теперь Булатову раздражала бессмысленная девчоночья возня, когда не представляют, как управляться с мячом, зато громко орут и усердно толкаются в неудержимом желании вырвать этот самый мяч из плотного переплетения чужих неумелых, но цепких рук и висят на нем кучей, словно шипящий клубок змей в период весенних свадеб.

Не умеют, так смотрели бы внимательно на Катю, запоминали, как она делает. Так ведь нет. И ее время от времени затаскивали в безумную свалку. И часто, случайно или нарочно, рядом оказывалась Катина соседка по парте – Лавренкова.

Играть она тоже не умела, но орала меньше других, зато суетилась больше: размахивала руками, мотала головой и постоянно корчила рожи. Ее даже как соперницу в матче невозможно было воспринимать серьезно.

Катя сумела выхватить мяч прямо из-под лавренковского носа, сделала шаг в сторону, готовясь к броску, вскинула руки.

Марина сердито вскрикнула, кинулась коршуном, пытаясь перехватить мяч в полете, в очередной раз широко взмахнула руками.

Костяшки пальцев с силой ткнулись во что-то упруго-твердое.

– А-а-а! – заорала Катя, сгибаясь от боли и хватаясь ладонями за лицо. – Совсем идиотка?

Марина растерянно замерла, только сейчас осознав, что коснулась вовсе не мяча. Да и не коснулась. Вдарила со всей силы.

– Кать, я не хотела. Я случайно. Извини! Очень больно?

– А если не очень, так еще добавишь, что ли? – прорычала из-за прикрывающих лицо ладоней Катя.

Марина совсем смутилась:

– Нет, но я… Правда, случайно.

– Да пошла ты… – оборвала ее Катя, раздраженно отстранила плечом толпящихся вокруг сочувствующих одноклассниц.

– Булатова, как ты? – подбегая, обеспокоенно спросил физрук.

– Замечательно, – зло буркнула Катя, обходя его стороной.

– Ты загляни в медпункт на всякий случай.

Булатова не ответила, даже не кивнула из вежливости, вышла за ограду стадиона, протопала до крыльца и скрылась в дверях спортивного зала. Там она торопливо переоделась, подхватила сумку и устремилась к выходу, низко опустив голову.

Вы только представьте, королева – низко опустив голову!

– Ты куда? – задержал ее охранник у самых дверей.

– Домой, – мрачно произнесла Катя.

– Не… – начал было охранник, но Катя резко вскинулась и уставилась на него.

Хватило одного взгляда. Как гоголевскому Вию или медвежонку Паддингтону.

Охранник опешил и даже сделал приглашающий жест, словно хорошо обученный швейцар: «Пожалуйте, ваше величество».

Мир выглядит странно, если смотреть на него одним нормальным глазом и одним заплывшим, выглядывающим сквозь узкую бойницу раздувшихся век.

Ну ты и зараза, Лавренкова!

Марина

Вечером Марине встретился Кирилл.

Раньше они очень часто виделись, потому что жили рядом и учились в одной школе хоть и в разных классах, а теперь…

Словно Лавренкова не в лицей перевелась, а вообще в другую жизнь, в другой мир, который миру Кирилла параллелен. Не то чтобы совсем уж безразличен, но пересечься они могут лишь при определенных условиях, которые складываются крайне редко.

– Ну чего? – сразу поинтересовался Кирилл. – Как там на новом месте?

– Нормально. – Марина равнодушно дернула плечом. – Школа как школа.

Кирилл внимательно вгляделся в ее лицо:

– Что-то не наблюдаю воодушевления и восторга.

Марина опять дернула плечом, намекая, что восторги абсолютно не обязательны.

– С одноклассничками не повезло? – проницательно определил Кирилл.

– Да не то чтобы… – Марина повела рукой, но потом ответила откровенно: – С одной. С одноклассницей. Я с ней за одной партой сижу.

И она рассказала про Катю.

Кирилл выслушал, усмехаясь, и заключил:

– Типичная самовлюбленная стерва. Красивая, но наверняка беспросветно тупая.

– Да ты что? – возмутилась Марина.

Видимо, она подобрала неудачные слова или говорила не с теми интонациями, или Кирилл судил чересчур категорично.

– Она очень хорошо учится!

– Еще и умная, значит? – Кирилл презрительно скривился.

– Слушай, Кир! Ты ведь даже не знаешь ее, а уже злишься. Она же тебе ничего плохого не сделала, – стремясь к справедливости, вступилась за одноклассницу Марина.

– Зато тебе сделала, – напомнил Кирилл.

Но Лавренкова опять не согласилась:

– Нет. Ты не понял. Просто не складывается у нас. А потом, это ведь я…

– Что ты?

Тогда Марина немножко рассказала про Катю. Точнее, про урок физкультуры и баскетбол.

– Ты ей фонарь засветила? – Кирилл довольно ухмыльнулся. – Серьезно?

Марина смутилась и опять почувствовала себя виноватой:

– Похоже, что так.

На следующий день Катя в школу не пришла, и Марина вполне вольготно чувствовала бы себя в одиночестве за четвертой партой у окна, если бы ни угрызения совести – вроде мелкие, но въедливые и острозубые. Потому что наверняка Катино отсутствие вызвано вчерашней неудачной встречей булатовского глаза с лавренковским кулаком. Марина тоже лучше уроки прогуляла бы, чем светила на всю школу новеньким фингалом.

Это мужчин шрамы украшают, а девушкам, тем более красивым, как известно, больше подходят бриллианты и прочие драгоценности.

Катя появилась в школе через день с мрачным готическим макияжем. Глаза густо подведены черным, тени на веках тоже черные. Только губы Булатова не стала красить ни темным, ни кроваво-красным. Сделала их бледными, почти сливающимися с тоном лица. А вот глаза редкого янтарного цвета, характерного не столько для людей, сколько для диких кошек, будто засветились, хищно и недобро.

Эффект получился потрясающим. Словно шествовала по школьным коридорам не живая девушка, а призрак, невеста Дракулы, ну или скорее всего одна из эриний – непрощающая Алекто – скорая лавренковская смерть. Она неминуемо приближалась к несчастной Маринке. Подошла почти вплотную, застыла над ее горемычной головой, накрыв темной тенью, но даже не удостоила взглядом, плюхнулась на соседний стул, громыхнула по столу сумкой, и в классе уже в который раз повисла напряженная тишина. Разрушило ее только появление Елены Валерьевны.

Тихонько щелкнул дверной язычок, простучали каблуки по линолеуму, шаркнул отодвигаемый стул.

– Все на месте? – Химичка обвела глазами класс.

Сначала и по Булатовой ее взгляд скользнул, не задержавшись, но почти сразу метнулся назад, ошарашенно уперся в густо обведенные черным глаза.

– Господи, Катя! Что вдруг еще?

– Решила соотнести внешнее с внутренним, – спокойно сообщила Булатова.

Елена Валерьевна озадаченно свела брови, не стала делать вид, что разобралась в загадочной фразе.

– В смысле?

– Учусь быть искренней и прямолинейной. – Катя скривила неестественно бледные губы. – Какие чувства у меня вызывает данное заведение, такие честно и выражаю, в том числе внешним видом.

Елена Валерьевна по-химически умело сдержала бурную реакцию и предположила достаточно спокойно:

– Следовательно, школа у тебя вызывает самые мрачные и безнадежные мысли?

– Нет, – неожиданно возразила Булатова. – Еще и мистическо-романтические. – Она закатила глаза, став еще более инфернальной, но неожиданно продолжила весьма реалистично: – И давайте займемся химией. Все-таки.

На перемене Катя попалась на глаза директрисе, и та тоже пожелала узнать, что произошло с ученицей, до сей поры выглядевшей вполне прилично. Ну то есть соответственно статусу лицея.

Директриса не стала разбираться в коридоре при всем честном народе, а тактично (но, возможно, и для усиления эффекта) увлекла Булатову в свой кабинет. И больше Марина Катю не видела.

Честно. Вот именно так, сверхъестественно и жутковато. Ушла и не вернулась. Навеки сгинула, как в готических романах.

Нет, не напрасно она так накрасилась, и самые мрачные предчувствия ее оказались не напрасны.

Только чуть позже среди десятиклассников поползли слухи о том, что Булатова честно рассказала директрисе о своем случайном фингале, и та разрешила ей отсидеться дома остаток учебной недели. Все-таки отсутствие на уроках не так страшно, как подбитый девичий глаз или жесткий готический макияж.

Кирилл слушал Марину и снисходительно усмехался. То ли действительно рассказ о Кате его не вдохновил, то ли настроение у него было не очень.

– Кир! Да что с тобой? Какой-то ты сегодня…

Приятель скривился.

– Да ну-у-у… – протянул, вроде бы не собираясь посвящать Лавренкову в свои проблемы, но потом выложил откровенно. Все-таки Маринка свой человек.

– Кажется, папа себе очередную невесту нашел.

Кирилл

За последние десять лет Кирилл пережил уже двух мачех и вроде бы должен был привыкнуть. Но чем дальше, тем почему-то труднее становилось мириться с их появлением.

Мама умерла, когда Кирилл учился в первом классе. Болезнь, напав внезапно, расправилась с ней быстро и безжалостно.

Ровесники привыкали к школе, а Кирилл к тому, что мамы у него больше нет. Есть только папа – оглушенный смертью жены и своим новым невероятным положением отца-одиночки. Оказалось, что последнее принять гораздо трудней. Не готов он был один возиться с ребенком, даже самоотверженная помощь дружественной семьи Лавренковых его не вдохновляла. Наверное, поэтому отец столь быстро сошелся с Инной Владимировной, которая была старше его на целых двенадцать лет. Возможно, в ней он искал даже не жену, а няньку, мамочку, наставницу и покровительницу.

Кирилл воспринял Инну Владимировну как внезапно объявившуюся бабушку, поэтому не взбунтовался, не обиделся, покорно согласился с ее присутствием. Потому что мамы не хватало, а Инна Владимировна оказалась именно такой, как надо. Когда требовалось, ругала, когда требовалось, жалела, заботилась, поддерживала. И младшего, и старшего Успенских.

Мужу она помогала не только в вопросах быта и домашнего уюта, но и в бизнесе. Инна Владимировна во всем разбиралась и везде успевала, поддерживала идеальный порядок и сама выглядела безупречно.

Кирилл долго не мог решить, как же ему обращаться к мачехе. «Мама» не выговаривалось. Оставалось лишь «тетя Инна».

Кирилл так и попробовал один раз, когда обойтись совсем без обращения не получилось. Но сразу увидел, как недовольно дернулись губы мачехи.

Инна Владимировна сразу присела рядом, чтобы сравняться в росте, – она никогда не разговаривала с пасынком свысока – и, не пытаясь скрыть недовольства, произнесла:

– Кирюш! Давай вот только без этих «теть».

– А как? – растерялся и немного испугался Кирилл. – По имени-отчеству? Да?

Так тоже называли взрослых, знакомых, но не родных. Воспитательниц в детском саду, учителей в школе.

– Давай просто «Инна». Ладно?

Кирилл согласно кивнул, хотя и было непривычно – по имени он называл до сих пор только ребят, – и по-прежнему старался обходиться без обращения.

В отсутствие мачехи «Инна» произносилось очень даже легко. Например, в разговоре с друзьями, с отцом, с Маринкой, еще с кем-то.

– Кирюша, тебя подвезти?

– Не! Меня Инна сейчас заберет. Она уже звонила.

А вот в глаза выговаривалось с трудом.

Взрослая, почти пожилая, по меркам Кирилла, тетя – и вдруг по-детски просто «Инна».

И все же с Инной Владимировной было надежно, стабильно, уютно. Но почти через пять лет она объявила мужу как всегда мягко и в то же время уверенно и твердо:

– Сережа, я сделала для вас с Кирюшей все, что могла. В няньке вы оба больше не нуждаетесь. Теперь я хочу уйти.

И на самом деле ушла. Собрала свои вещи, погрузила их в машину и уехала, не сказав куда. Словно Мэри Поппинс, унесенная холодным западным ветром. С чувством выполненного долга, оставив на память о себе отлаженный до безупречности механизм жизни Успенских.

Бизнес процветал, принося неплохие доходы, Кирилл хорошо учился, рос здоровым, спортивным и вообще всесторонне развитым. И даже жилищные условия улучшились. Выкупили у соседей квартиру и, проведя основательную перепланировку, сделали из двух одну – просторную, удобную, с двумя туалетами, душевой и ванной, с объединенными залом и кухней. Именно это новшество больше всего восхитило следующую папину жену Калерию Робертовну.

Впервые услышав это сочетание, Кирилл не сдержался и фыркнул:

– Пап, ты что, нарочно подбирал?

– Кирка, кончай выделываться! – сказал отец. – Оригинальное, неизбитое имя. И довольно красивое.

Он называл вторую жену «Лерочкой», и Кириллу было уже несмешно. Его тошнило. И от этого уменьшительно-ласкательного имени, и от самой Калерии Робертовны.

Кириллу исполнилось тринадцать, и он уже не считал, что каждый взрослый имеет право воспитывать его только потому, что старше и вроде бы умнее. Калерия Робертовна любила показушное совершенство. На первое же ее: «Так нельзя поступать, нехорошо, неправильно», Кирилл заявил:

– А тебя не спрашивают. Кто ты мне такая, чтобы указывать? Никто.

И положил начало холодной войне.

Калерия была папиной ровесницей. Была красивой, стройной, образованной. В общем-то, неплохой. Но Кириллу она казалась фальшивой, чересчур манерной, нарочито утонченной и чувствительной. И совершенно ненужной – точно так же, как и он ей.

Полгода открытых ссор и тайной партизанской борьбы вымотали всех, и Калерия тоже канула в Лету.

Кирилл надеялся, что на этом Успенский-старший покончит с попытками правильно обустроить свою семейную жизнь, смирится с их холостяцким положением. Он не имел ничего против наличия у отца временных подруг, маленьких романтических интрижек, даже не требовал, чтобы родитель непременно ночевал дома и не отлучался дольше, чем на сутки. Не маленький ведь уже. В смысле сам Кирилл. Но вдруг на горизонте замаячила жена номер четыре.

– Да с чего ты взял? – засомневалась Марина.

– А то я папу родного не знаю, – заметил Кирилл. – С чего это ему меня с какой-то посторонней теткой знакомить?

– Может, она тебе понравится? И вообще все будет хорошо.

– Непременно! – скривившись, воскликнул Кирилл. – Ну надо тебе, так встречайся, езди к ней. Делай, что хочешь. Но зачем обязательно подселять кого-то к нам в квартиру и официально оформлять отношения?

– А если он ее по-настоящему любит? – предположила Марина.

– По-настоящему – это как? – На лице Кирилла появилось высокомерно-брезгливое выражение. – То, что не обойдется без совместного проживания и штампа в паспорте?

Марина пожала плечами и проговорила умиротворяюще:

– Ну, Кир. Женщинам хочется надежности. И замуж хочется. Чтобы все, как полагается. А твой папа…

– Что мой папа?

– Он, конечно, сильный, и мужественный, и умный, но…

Кирилл прищурился, насторожился, готовясь услышать что-то неприятное.

– Вспомни. Даже я всегда могла уговорить твоего папу на что угодно. Он же совсем не умеет отказывать… это… женщинам.

Кирилл хмыкнул:

– Зато я могу… за него.

– Кир! Ну что ты как маленький? Твой папа тоже хочет быть счастливым. Ты же не собираешься всю жизнь прожить вместе с ним. При первой же возможности смоешься. А он тогда останется один. Да?

– Вот и подождал бы, пока я свалю! – Кирилл насупился.

Получалось действительно как-то по-детски. Разнылся, распустил сопли. А ему, между прочим, скоро восемнадцать. И если отец не передумает со своей очередной женитьбой, Кирилл окончит школу и куда-нибудь свалит. Например, в армию. Или устроится на работу, снимет квартиру. А может, безотказный папочка расщедрится и купит сыну отдельную жилплощадь? И пусть тогда живет не один в свое удовольствие, утешаясь надеждой, что в его старости и немощности найдется та, которая непременно притаранит ему стакан воды.

Катя

К понедельнику от фингала осталась лишь едва заметная желтизна, которая легко замазывалась тональным кремом. Отражение в зеркале смотрелось очень даже прилично.

Катя удовлетворенно улыбнулась сама себе и повторила планы на день.

Шесть уроков и еще один, дополнительный, по русскому.

До ЕГЭ еще почти два года, а им уже все мозги прокапали. Все учителя составили точные планы, на что обратить особое внимание в частях А, В и С, какие темы повторить, углубить и расширить. По понедельникам – доп. русский, по средам – доп. математика, по другим дням – что-то еще доп. А на сегодня договорились с Антохой после уроков побегать на стадионе и поделать упражнения на растяжку.

Антон позвонил в воскресенье утром, предложил куда-нибудь сходить вместе. Катя уже не помнила, куда именно. Какая разница? Все равно ведь отказалась, сославшись на непрезентабельный внешний вид, хотя и вчера тональный крем отлично замаскировал бы остатки синяка.

Просто идти не хотелось. Просто Антоха…

Ну он, несомненно, замечательный парень. Во всех отношениях. И красивый, и вполне так умный, и сильный, по-правильному незанудно положительный. Но самое лучшее, что с ним можно делать, – это играть в баскетбол или боулинг, разминаться и растягиваться, бегать по вечерам, через наушники слушая музыку с мобильника, наматывая километр за километром по улицам или на школьном стадионе.

Школьном – школа – класс…

Катя нахмурилась, вспомнив, что придется целый день сидеть рядом с придурочной Лавренковой.

Ну надо же, как не повезло! Подсунули ей эту ненормальную. Испоганили персональную парту и частично Катину жизнь.

Никто никогда не навязывался, не лез к королеве. А Лавренкова вечно вмешивается, вечно суется, куда не следует, и встречается там, где быть не имеет права.

Придя в школу, Катя, как полагается, сняла пальто, повесила его на вешалку в гардеробе, поднялась по лестнице на второй этаж, шагнула в рекреацию и… тут же, слету воткнулась взглядом в парочку у окна.

Лавренкова и Антоха. Ее, Катин, Антоха! Всеми признанный королевский парень.

Почему рядом Марина Лавренкова?

Как тогда, в кабинете химии. Неожиданное явление из-за мажаринской спины: «Спасибо, что спасли нам жизнь! Бла-бла-бла!»

В тот момент Катя с трудом удержалась, чтобы не втолкнуть эту утомительную девицу обратно в класс и запереть понадежней. И пусть просидела бы там до утра в компании пустых пробирок. Мало ли, что не хочется!

И вот опять!

Можно подумать, Лавренкова нарочно засветила Кате фонарь, чтобы избавиться от нее в школе и в отсутствие королевы клеиться к ее парню.

Вот дрянь!

Катя не любила публичную демонстрацию чувств, все эти показушные объятия и поцелуйчики, но тут другого выхода не было.

Она решительно двинулась к парочке у окна, не забыв растянуть губы в невинную ласковую улыбку.

– Привет! – сказала одному Антохе (Лавренкова вроде бы и не существовала, во всяком случае, поблизости) и чмокнула его в щеку.

– Привет! – радостно откликнулся Мажарин, приобнял и сам напомнил о том, о чем хотела Катя: – Значит, после уроков на стадионе.

Так даже лучше. Может, до Лавренковой скорее дойдет, что она лишняя, что ей возле Катиного Антохи делать нечего.

Маринка заметно скуксилась. Попыталась это скрыть, но не получилось. Уж слишком пристально наблюдала за ней Катя из-под, казалось бы, безразлично полуопущенных век. Зато Антон опять сделал все, как надо. На прощание скользнул пальцами по Катиной руке, на мгновение задержал ладонь:

– Я тебя жду. Не забудь.

– Я ничего не забываю, – теперь уже беззаботно отмахнулась Катя.

Лавренкова тоже не забудет, выучит наизусть, выжжет на подкорочке: «Антон занят. Антон принадлежит Кате».

Рыдай, неудачница!

Марина

На перемене Марину отловил физрук. Увидел ее издалека и довольно заулыбался, словно несказанно рад встрече.

– Лавренкова, как хорошо, что я тебя встретил! В субботу будут «Веселые старты». Межшкольные. Я тебя записал в команду, как представителя старших классов.

– А! – только и смогла вымолвить Марина, но, заметив, что физрук не планирует смягчить последнюю новость чем-нибудь позитивным, а собирается удалиться с чувством исполненного долга, спешно пришла в себя. – Почему?

– Как «почему»? – всплеснул руками физрук. – Мне сказали, что ты в прежней школе всегда в таких мероприятиях участвовала. Значит, есть и опыт, и, главное, желание.

В прежней школе у Марины была по физкультуре «четверка» с натяжкой. Исключительно за старание. Потому что спорт и Лавренкова – понятия практически несовместимые. И кому только в голову пришло сложить их вместе?

– Кто сказал?

– Булатова Катерина, – честно выложил физрук. – Вы же с ней в одном классе учитесь.

Катя? Она, наверное, ошиблась. Или перепутала.

Марина так и хотела сказать, но физрук опередил:

– Короче, Лавренкова, я на тебя очень надеюсь. И вся школа надеется. И…

Кажется, он еще про родину хотел добавить, но побоялся показаться чересчур пафосным: плохо сочеталось с тренировочным костюмом.

– В общем, в субботу в шестнадцать ноль-ноль на стадионе спортивной школы. Лучше прийти минут на двадцать пораньше, чтобы успеть переодеться и размяться, – проинструктировал физрук. – Впрочем, чего я тебе объясняю? Ты, наверное, и так знаешь. А я, со своей стороны, обещаю «пятерку» за четверть. Если, конечно, уроки пропускать не будешь.

– Но…

Марина все-таки решила объясниться, но физрук уже разглядел в коридоре кого-то другого, не менее ему необходимого.

– Кузнецов! Кузнецов, стой!

И он торопливо сорвался с места, а Марина побрела в класс.

Катя на ее приход внимания не обратила. Да она и на остальных не обращала внимания, сидела, уткнувшись в учебник. Марина плюхнулась рядом, нарочно с шумом, но Булатова даже ухом не повела, увлеченно листала учебник литературы, прикидывая, что ждет впереди. Поэтому пришлось ее окликнуть:

– Катя…

Она неохотно оторвалась от книжки, посмотрела вопросительно.

– Это ты физруку посоветовала меня на «Веселые старты» записать?

Катя не стала отпираться:

– Ты же любишь всякие массовые мероприятия.

Ну да, Марина никогда не отлынивала от общественной работы, считала ее важной и нужной.

– Но не спортивные же! Одно дело, если болеть. Но не соревноваться ведь.

Катя с недоумением поджала губы и дернула плечом:

– А что там соревноваться? Не олимпиада же. «Веселые старты». Там и бегать-то как следует не надо.

По ее словам, все выходило легко и просто.

– А ты тоже участвуешь? – с надеждой поинтересовалась Марина, но Катя отрицательно мотнула головой.

– Нет, я не могу. Я после уроков сразу уезжаю с родителями.

– Куда?

Кажется, Катя не расслышала последнего вопроса, заговорила совсем о другом, воодушевляя Марину на подвиги:

– Да ты не бойся. Все хорошо будет. Подумаешь, «Веселые старты». Ерунда.

И отвернулась.

В субботу к пятнадцати сорока Марина добросовестно явилась в спортивную школу. Хотя бред, конечно. Марина – и в спортивной школе!

Народу собралось много. Команда в основном состояла из учеников средней школы. Старшеклассников, вместе с Мариной, оказалось всего шестеро: три девушки и три парня.

Лавренкова напрасно два дня тешила себя надеждой, что среди них обязательно увидит Антона. Он же известный в школе спортсмен!

Ожидания не оправдались: одни незнакомые лица. Если они раньше и попадались Марине в школьной толпе, то она их совершенно не помнила.

Болельщики шумели, участники взволнованно ожидали начала соревнований.

Лавренкова насчитала пять команд. Пять школ. Куча народу на трибунах. Позор районного масштаба.

Уж лучше бы она просто пробежалась по дорожке, хотя и того не любила. А тут все поле заставили какими-то воротцами, перекладинами, огромными надувными препятствиями и автомобильными покрышками. Лавренкова за голову схватилась.

А вдруг придется скакать в мешке? Лучше уж бросать мячи в корзину или прыгать через скакалку. Но вроде нет, мешки не раздают.

Ребята-помощники принесли обручи. И мячи тоже. А потом кто-то подошел сзади, тронул Марину за плечо:

– На, держи!

Лавренкова развернулась и увидела… лыжи!

– Зачем это?

– Для эстафеты, – пояснили ей бесстрастно.

– Так трава же, – Марина указала пальцем вниз, на случай, если собеседник вдруг не в курсе. – Снега же нет. Как на лыжах-то?

– А вот так. По траве. Старты же веселые! – Собеседник старательно улыбнулся в подтверждение собственных слов. – Да держи ты скорей! Некогда мне с тобой стоять. – Всучил Марине инвентарь и отправился одаривать лыжами остальных счастливчиков.

Дальнейшее Лавренкова предпочла не запоминать. Хорошо, что сразу после стартового свистка сознание благоразумно отключилось.

Нет, Марина не грохнулась в обморок. Хотя лучше бы грохнулась. Она честно отработала все соревнования.

Падала она раз десять – не меньше! – под возмущенные вопли, довольное хихиканье и подбадривающие крики болельщиков. Когда бежала – хм! – на лыжах, когда перетягивала канат и делала еще что-то.

Забыть, как страшный сон!

А ведь Катя обещала, что будет легко: «Подумаешь, «Веселые старты». Ерунда!»

Ерунда? Кто бы знал, какая ерунда! И, между прочим, в десятом и одиннадцатом классах оценки за четверть не выводят. Только за семестр.

Кирилл

В воскресенье утром Кирилл проснулся от странного размеренного стука. Будто в квартиру случайно залетел дятел и теперь нервно и испуганно долбил все, что попадалось под руку. То есть под клюв.

Кирилл пошел на звук и очутился на кухне.

Тут его едва приоткрытые спросонья глаза разом распахнулись.

Отец, окруженный горой продуктов, увлеченно рубил ножом на разделочной доске что-то – или кого-то.

– Па-а-ап! – вырвался из горла Кирилла пораженный стон. – Ты готовишь?

– И что? – невозмутимо отозвался отец, не поднимая глаз. – Я же умею, ты это знаешь. И ты умеешь. Поэтому будешь мне помогать.

Происходящее перестало быть просто забавным и невероятным, Кирилл ощутил в нем что-то недоброе. Совсем чуть-чуть. Недоброе высунуло нос, а может, кончик уха, и затаилось, ловя момент. Оно было почти незаметно и притворялось пока легким разочарованием, на которое не стоило даже обращать внимание.

– Пап, то, что мы с тобой умеем делать, нельзя назвать словом «готовить». Тут больше подойдет «сообразить на скорую руку», чтобы не умереть с голоду и не отравиться.

– Да ладно, сын! Не преувеличивай! – решительно возразил отец. – Неужели мы с тобой вместе не сможем справиться?

«Нет», – едва не ответил Кирилл. Справляться ему совсем не хотелось.

– А вообще это все по какому поводу? – Сын махнул рукой на заваленный снедью стол.

Отец наконец оторвал взгляд от ножа и образующегося под ним неопределенного крошева, посмотрел на сына:

– Ты что, забыл? У нас же сегодня гости. – Он смутился и поправился: – Точнее, гостья.

– А-а-а, – разочарованно протянул Кирилл.

Недоброе нагло вылезло во всей красе. Почему-то оно походило на Калерию Робертовну, только более вульгарную и гламурную, наряженную в блестяще-розовое.

Кирилл едва не плюнул с досады. Дался ему в последнее время этот нелепый образ!

Недоброе гордо выпятило подбородок, оттопырило пухлые губки и с превосходством глянуло на Кирилла.

– Я думал, мы в какой-нибудь ресторан… – уныло начал Кирилл, но отец не дал ему договорить:

– А я подумал, что дома будет гораздо спокойнее, уютнее и искреннее.

А еще, если Кирилл начнет выделываться и вести себя по-свински с новой кандидаткой в мамаши, этого по крайней мере не увидит никто посторонний. Так?

Отец опять воодушевленно застучал ножом.

– Все равно. – Кирилл не собирался суетиться и надрываться из-за какой-то там… – Можно же сходить в ближайший гипермаркет. Там есть специальный отдел, продают готовые салаты и… чего там еще надо?

– А еще можно заказать пиццу, – с широкой фальшивой улыбкой язвительно добавил отец. – И ходить никуда не придется. Сами привезут прямо на дом.

Кирилл подхватил в тон:

– И правда! Чего же ты раньше не предложил?

Фальшивая улыбка мгновенно растаяла, отец посмотрел сурово:

– Кирюш! Давай ты будешь вести себя как взрослый мужчина? Ты ведь себя таким считаешь?

Кирилл стиснул зубы и ничего не ответил. Недоброе победно заржало ему в лицо.

А отец не попытался превратить принявший неприятный оборот разговор в шутку, разрулить все по-доброму, по-хорошему. Типа: «Да ладно тебе. Хватит прикалываться». Не стал успокаивать и убеждать.

Никогда еще отец не разговаривал с Кириллом с такими интонациями – обидными и уничижительными. Видимо, та, которую отец собирался привести в дом, была ему гораздо дороже сына.

Да и ладно! Кирилл переживет. До окончания школы осталось восемь месяцев, до совершеннолетия – и того меньше. И, наверное, получится не обращать внимания на новую папину жену. Не полезет же она сразу воспитывать взрослого незнакомого парня. Станет осторожно налаживать отношения.

Возможно, она и правда окажется ничего, будет похожа не на назойливую и деятельную Калерию Робертовну, а на мудрую Инну Владимировну. Только теперь Кирилл ни в заботе, ни в покровительстве не нуждается.

Посмотрим. Сегодня же вечером и посмотрим.

И Кирилл посмотрел.

Сначала раздался дверной звонок. Отец бросился открывать, и уже от долетевших из прихожей тихих голосов Кириллу стало не по себе.

Он не сразу понял почему. И только когда гостья появилась в проеме, ведущем из прихожей в столовую, уяснил со всей полнотой.

– Ну вот, знакомьтесь! – с легким волнением произнес отец и назвал имя.

Кирилл не расслышал, поскольку в этот момент мысленно произносил его сам: «Диана!»

Светлые пушистые волосы, темно-синее платье чуть выше колен, рожица Минни-Маус и невесомая приветливая улыбка, которую, кажется, нельзя сбить ничем.

Сначала Кирилл испытал лишь безмерное изумление, а потом все известные факты разом вылезли наружу, сложились в логические структуры и выводы.

Она же младше отца как минимум на пятнадцать лет. Она же совсем недавно… еще и месяца не прошло… а теперь – знакомьтесь?

– Да ладно, – Кирилл тоже попытался изобразить невозмутимость и доброжелательность. – Мы уже знакомы.

Теперь изумился отец, посмотрел на гостью. Она не возразила. Но и не совсем ответила. Склонила набок голову, вскинула одну бровь, вроде бы согласилась: «Ну да. Есть такое».

– Где это вы познакомились?

– На свидании, – невинно доложил Кирилл. – Вслепую.

– Шуточки у тебя, – проговорил отец чуть осуждающе, но в то же время благосклонно принимая сыновний ершистый юмор. Даже улыбнулся. И пригласил Диану к накрытому столу.

Отец очень старался, чтобы присутствующие чувствовали себя непринужденно и весело, чтобы не возникла вдруг напряженная тишина, возвещающая о том, что задуманное им мероприятие неудачно и неуместно. Он говорил почти без умолку, и гостья вежливо подпевала ему. И, конечно, быстро выяснилось, что Кирилл учится в школе.

Диана отреагировала спокойно, даже взглядом не напомнив о том, что ей-то Кирилла представляли как студента. Она оставалась такой же веселой, милой и уверенной в себе, как в прошлый раз, но, глядя на нее, создавалось впечатление, что никакого прошлого раза не существовало.

А он точно существовал: и флирт, и объятия, и поцелуй.

Да, несерьезные. Да, мимолетные. И все же…

Они с отцом собираются пожениться, но вряд ли дожидаются первой брачной ночи. И что тогда выходит?

Спит с одним. Это не мешает ей целоваться с другим. И не факт, что только с Кириллом.

Или Диана с отцом знакома не больше двух недель, и тот уже собрался на ней жениться?

Кирилл опасался пришествия второй Калерии Робертовны, но реальность завернула круче. И не сообразишь так сразу, как поступить. Поэтому за ужином он вел себя паинькой, примерным мальчиком. Улыбался, кивал головой, разговаривал мало, почти не смотрел в сторону гостьи и не ждал момента, чтобы остаться с Дианой наедине и, глаза в глаза, задать ей мучившие его вопросы.

Такого момента и не представилось.

Отец, довольный, что все прошло отлично, одарил сына взглядом, полным уважения и гордости, и отправился провожать дорогую гостью.

Скорее всего он вернется домой только под утро. А может, даже вечером, после работы. И у Кирилла достаточно времени на то, чтобы хорошенько обдумать, о чем и как с ним говорить.

Антон

Мажарин стоял на остановке, дожидался подходящего троллейбуса. Или автобуса. Не важно, что первым приедет. Липы, замершие ровным строем вдоль дороги, посыпали землю золотом, стараясь поддельным блеском прикрыть неприглядную осеннюю слякоть и пожухлую траву.

Листья-сердечки прилипали к мокрой крыше остановки и, замерев неподвижно, с любопытством и сочувствием смотрели сквозь прозрачный пластик на одинокого Антона.

Увядающие желтые сердечки, пока еще огненно-яркие, но уже не живые.

Золотой дождь лил и лил, усиливаясь от самого легчайшего порыва ветра, а ни автобус, ни троллейбус не торопились приезжать.

Зато к остановке подошла девчонка, притормозила возле стенда с объявлениями, вынула из висящей через плечо сумки листок бумаги и толстый клей-карандаш. Занятая делом, она не обратила внимания на Мажарина. Мало ли кто там стоит.

– Привет! – шагнул к девчонке Антон.

Она молниеносно обернулась на его голос и обрадованно заулыбалась:

– Ой! Привет! – Улыбка стала чуть виноватой. – А я и не заметила, что это ты.

Она вообще рассеянная, эта Марина Лавренкова.

– Подрабатываешь? – Мажарин указал взглядом на бумагу и клей.

Марина замотала головой:

– Нет. Это бесплатно. Просто помогаю.

Она протянула листочек Антону, и он, не касаясь бумажки, скользнул глазами по тексту и цветным картинкам:

«Они вас любят и ждут»

Передвижная выставка-раздача животных в городе.

Начинаем новую акцию, направленную на то, чтобы как можно скорее пристроить «потеряшек» в новые семьи. Замечательная большая машина и прикрепленный к ней прицеп будут колесить по городу и знакомить жителей с нашими подопечными.

В первую поездку на поиск новой семьи отправляются:

1. Васька

2. Михеич

3. Найда-5

4. Джулька

5. Гард

6. Чук

7. Молли

8. Гол

9. Рекс-2

10. Лора

11. Щенок-23 (девочка темная)

12. Щенок-24 (мальчик рыжий)

13. Щенок-26 (девочка светлая).

А также:

кошки – 6 штук».

Собаки смотрели с фотографий на мир удивительно умными глазами. Внизу был напечатан номер телефона с припиской: «Если кто-то планирует посмотреть наших питомцев или передать какую-то помощь, пожалуйста, звоните».

Антон растерялся. О судьбах бездомных животных он никогда особенно не задумывался. Плохо, конечно, что они есть, жалко их. Но вот так, самому что-нибудь для них сделать – это ему в голову не приходило ни разу.

– А какая бывает помощь?

– Ну… как обычно, – Марина доведенным до автоматизма движением сняла с клея колпачок и, продолжая говорить, перевернула листок чистой стороной вверх. – Кормом, лекарствами или деньгами.

И вдруг ойкнула, уронила объявление и, словно маленький ребенок, засунула в рот указательный палец.

– Ты чего? – насторожился Антон.

– Порезалась, – объяснила Лавренкова, не вынимая пальца.

– Сильно?

Мажарин действительно забеспокоился, глядя на эту забавную девчонку, трогательно-симпатичную в своей неловкости и так по-детски отреагировавшую на случайную ранку.

Марина наконец-то вытащила палец изо рта, посмотрела на тонкий штрих пореза на подушечке и набухающие яркие капли, которые быстро сливались в красный ручеек.

– Да нет. Только кровь течет.

Она бросила в сумку клей.

Одна капля сорвалась, шлепнулась на асфальт, нарисовав на нем почти ровный кружок.

Антон отвел взгляд. Крови он не боялся, но от падающих на дорогу и желтые листья красных капель становилось не по себе.

Марина выудила из кармана куртки носовой платок, намотала его на ранку. Получилось не очень – большая пестрая конфета на палочке, которая к тому же плохо держалась.

– У меня, кажется, пластырь был, – спохватилась Лавренкова, но не стала уточнять, что носит его с собой вовсе не для неожиданных ран, а на случай, если обувь начнет натирать пятки.

Она запустила руку в сумку, открыла молнию на внутреннем кармашке, долго там шарила.

Оказалось, что распечатать упаковку с пластырем не так-то просто, если у тебя нормально действует только одна рука, а второй ты пытаешься держать сразу и саму упаковку, и постоянно норовящую свалиться повязку.

– Давай помогу, – самоотверженно предложил Антон.

Он решительно отобрал у Марины упаковку, извлек полоску пластыря. Потом потянул к себе лавренковскую руку – Маринина ладонь была мягкая и очень теплая. Потом торопливо сдернул неуклюжую повязку, приложил к ранке пропитанный антисептиком квадратик марли и туго обвил вокруг пальца липкие края.

– Ну все. Жить будешь.

Марина со странным выражением лица оглядела перетянутый пластырем палец. Вроде бы любуясь. Но чем? И улыбнулась:

– Спасибо.

Антон подобрал с асфальта объявление. Оно ничуть не испачкалось и не измялось.

– Дай-ка клей…

Лавренкова в очередной раз залезла в сумку, достала и послушно протянула Антону клей-карандаш.

Мажарин мазнул лист вдоль коротких сторон и прилепил его на стенд. Аккуратно разгладил, проверил, хорошо ли держится. И совсем неважно было то, что за последние пять минут к остановке подъезжал и нужный ему автобус, и два троллейбуса гостеприимно распахивали двери, ждали, а потом, разочарованно фыркнув, ни с чем отправлялись дальше.

Катя

И кому только в голову пришла эта великолепная идея? Завучу по внеклассной работе? Или самой директрисе? А может, весь педсовет разом озарила мысль о том, что лицею – ну вот просто позарез! – необходима своя королева. И выбрать ее решили из самых лучших старшеклассниц. По одной кандидатке от каждого из четырех девятых, двух десятых и двух одиннадцатых. Итого – восемь претенденток на корону. Теоретически. А фактически – найти бы хоть одну, которая пожелает позориться перед всей школой.

Катю вопрос о кандидатуре королевы не волновал. Все равно никто не поддержит эту дурацкую затею с выборами. Даже в голосе Елены Валерьевны, когда она объявляла своим ребятам о предстоящем конкурсе, звучало сомнение:

– Надо выбрать одну девочку от класса. Может, общим решением. А может, кто-то сам свою кандидатуру предложит. То есть сама.

– Мы подумаем, – пообещали десятиклассники.

Катя надеялась, что это они просто так, чтобы отмазаться. Но оказалось – серьезно.

Девчонки остались после шестого урока, вытолкали прочь парней – толку-то от них! – расселись по местам и замолкли.

Правда, думали!

– Ну и кого? – первой подала голос нетерпеливая Кривицына. – От одиннадцатого «А», я слышала, Перелепко будет.

– Правда, что ли? – недоверчиво переспросил кто-то.

Настю Перелепко многие знали.

Она, конечно, не красавица. Разве что по-модельному высокая и худая. Зато умная, самодостаточная и самоуверенная. Напористая и основательная, как асфальтовый каток. Наедет своим непререкаемым авторитетом и непоколебимой правильностью, добьет эрудицией, и все перед ней полягут.

Но все-таки не красавица.

– Никто не хочет? – опять выступила Кривицына и обернулась к Кате.

Булатова уже хотела сказать ей что-то типа: «А чего ты на меня-то смотришь?», но тут испуганно пискнула Самсонова:

– А можно, я?

Самсонова, несомненно, гораздо симпатичней Насти Перелепко из одиннадцатого «А». Но даже соседка по парте и лучшая подруга Кривицына посмотрела на нее довольно странно. А Катя не только посмотрела, но и высказалась:

– Дашенька! А ты в курсе, что там не в купальнике придется дефилировать, а на умные вопросы отвечать и какую-то презентацию проводить? Ты же в классе у доски, как замороженная.

– Почему это? – попыталась возмутиться Самсонова, но быстро сдулась, поникла, как увядший раньше времени цветочек.

Девчонкам стало ее жалко, каждая про себя подумала, что Булатова выступила непростительно грубо и насмешливо. Но только одна Лавренкова произнесла слух:

– Кать, зачем ты так?

И уставилась прозрачными чистыми глазами. Прямо-таки честь и совесть.

Катя невозмутимо вздернула брови:

– Ну вы же вроде как победить хотите, а не опозориться.

И невозможно было не обратить внимания на это разделительное «вы», намеренно противопоставленное высокомерному «я».

– Катя, ну что ты? – миролюбиво продолжала гнуть свое защитница Лавренкова. – Даша ни капли и не опозорится.

– Ой, да пожалуйста! – с нарочитой доброжелательностью и энтузиазмом воскликнула Катя. – Я же не против. – Она встала с места, подхватила сумку, двинулась к выходу и, проходя мимо, по-приятельски хлопнула Самсонову по плечу: – Вперед, Дашуля! Порви их всех! Я в тебя верю.

Махнула всем на прощание рукой и скрылась за дверью.

После Катиного ухода девчонки молчали минуту, как будто ждали, пока окончательно растают, выветрятся следы булатовского подавляющего присутствия, а потом повернулись к Самсоновой.

– Ну что, Даш? Значит, ты будешь участвовать?

Самсонова тоже вскочила, заявила громко и отчетливо:

– Нафиг. Не буду. Не хочу.

– А кто тогда?

Желающих больше не нашлось.

На следующий день поинтересовались у классной:

– Елена Валерьевна, а обязательно кому-то… в этом конкурсе…

Химичка прямо не ответила, украдкой вздохнула. Получалось, что обязательно.

– Неужели нет достойных? Ой, девочки, не поверю.

Она обвела глазами класс, чуть дольше, чем на других, задержав взгляд на Кате.

Весь десятый «А» прекрасно знал, кто может победить, кто настоящая королева. Люба Красикова так прямо и заявила, стоя после уроков в раздевалке с курткой в руках:

– Пусть Булатова участвует.

Не все представительницы прекрасной половины десятого «А» присутствовали при этом. Маринки Лавренковой, например, не было. А Катя была, хотя никто об этом не подозревал. Девчонки думали, что Булатова где-то далеко, а она спокойненько сидела на стульчике за деревянной решетчатой перегородкой с другой стороны раздевалки и все слышала.

Подслушивала. Ну да, подслушивала. Интересно же!

– Почему она? – в праведном гневе возопила Кривицына.

Если честно, Красиковой были до лампочки и конкурс, и моральные качества претендентки на трон. Она выбирала объективно (и чуть-чуть по принципу: «кто угодно, лишь бы не я»):

– Катька красивая, умная, ничего не боится. И учителям нравится. Даже директриса к ней хорошо относится. У нее больше всех шансов.

А Кривицыной, наоборот, плевать было на объективность:

– Надоела ваша Булатова. Почему везде только она? Сколько можно? По-моему, она и так слишком много о себе воображает.

Ей не возразил ни один голос.

Даже Кате не захотелось возражать, оправдываться, мысленно убеждать невидимых собеседников, что это неправда, что она хорошая, милая, добрая и вообще вся такая белая и пушистая. Она только ухмыльнулась: «Надо же! Бунт на корабле. А вот в глаза так никто и не сказал до сих пор. Решают за спиной. Тоже мне, интриганки!»

Катя так увлеклась подслушиванием и собственными мыслями, что не заметила, как кто-то тихонько подошел, уселся на соседний стул и ненароком подключился к ее шпионской игре. А девчонки в раздевалке продолжали обсуждать:

– Кого же тогда? Если не Катьку?

Несколько мгновений тишины. Решительной такой, многозначительной тишины, от которой даже висящие на вешалках куртки и пальто напряженно застыли.

– Ну-у-у… – неуверенно протянула Кривицына, а потом вдруг резко бросила, как отрубила: – Давайте Лавренкову.

Ее неожиданное предложение словно открыло коварно запертую кем-то дверь и выпустило на свободу многоголосый шелест:

– Лавренкову? А что? А правда!

– Ну ты завернула, Наташка!

– Не, ну ведь классно!

– Лавренкову вместо Булатовой?

– Конечно, Лавренкову!

Соседний стул испуганно скрипнул. Катя едва не подскочила от неожиданности, молниеносно развернулась и увидела возле себя – ага! – новоиспеченную претендентку на королевскую корону, так демократично избранную большинством голосов.

Спасу от нее нет. Куда ни ткнешься, везде она! И когда только успела подкрасться? Впрочем, не важно.

Губы сами скривились и тихо издевательски выдохнули:

– Поздравляю.

Марина

– Поздравляю, – сказала Катя Маринке.

И не разберешь, с какими точно интонациями: зло или с сарказмом.

Янтарные Катины глаза улыбались, но не по-доброму. Насмешливо, снисходительно и, кажется, чуть-чуть сочувственно.

Марина заметила Катю сразу, как только спустилась по лестнице и подошла к раздевалке, планируя переодеться и двинуть домой. Булатова сидела неподвижная, задумчивая, и Марине захотелось спросить, почему она такая.

Лавренкова тихо приблизилась, привычно опустилась на соседний стул, но так ничего и не сказала – тоже уловила разговор одноклассниц за вешалками и просто не смогла встать и отойти. Все-таки речь шла о ней, о Марине.

Услышав об уготованной ей участи, Лавренкова тревожно заерзала, и стул предательски скрипнул. Катя мгновенно обернулась на звук, секунду изумленно пялилась на Марину, чудом оказавшуюся рядом, а потом поздравила. И сразу поднялась с места, не слушая, что там лопочет ошарашенная соседка:

– Какое «поздравляю»? Мне оно надо? Я еще в своем уме. Да ни за что!

Слова сыпались в пространство и беспомощно падали на пол, не долетая до Кати. Той было безразлично. Тем более как раз в этот момент запел телефон.

Катя достала мобильник из сумки, быстро глянула на экран и остановилась.

– Тоша, привет! Что случилось?

Марина сразу отметила, как мгновенно изменилось – смягчилось и подобрело – Катино лицо. И голос стал другим – нежным, звонким.

Понятно. Ей же Антон позвонил.

Катя больше не торопилась уходить, стояла и болтала:

– Тох, ну честно, прямо сейчас не могу. Давай позже.

Слегка извиняясь, чуть капризно, но твердо. И Антон подчинился.

А Марина…

На месте Кати она не раздумывая бросила бы все и помчалась – куда угодно, когда угодно, сейчас так сейчас. И даже хорошо, что без промедления, сразу, что до встречи всего несколько мгновений.

Да только Мажарин звал вовсе не ее.

Антон и Катя – очень красивая, очень гармоничная пара. Невероятно подходят друг другу. И все остальные воспринимают их пару как данное. А Лавренкова тут ни при чем. Ну никаким боком не прилепляется она к этому идеальному союзу, даже пытаться не стоит. Да и подло это, нечестно – засматриваться на чужих парней.

Пока Марина мысленно боролась с мечтами и наставляла себя на путь истинный, Катя ушла. А тут из раздевалки выползли девчонки. Увидев Лавренкову, они радостно загомонили:

– Ой, Маринка! Ты здесь! Надо же, как удачно!

И торжественно объявили о только что принятом решении по поводу королевского конкурса.

У Марины чуть не вырвалось грубоватое: «Совсем рехнулись!» Ей и «Веселых стартов» за глаза и за уши хватило. Но она сдержалась:

– Нет, нет. Да вы что? Я не могу, совсем не могу! У меня боязнь сцены.

– Правда, что ли? – недоверчиво уставилась Кривицына.

– Ну да. Коленки сразу дрожат, и голос пропадает. Могу даже в обморок хлопнуться, – со всей возможной убедительностью заверила ее Марина.

Кривицына разочарованно вздохнула:

– Кого же еще?

Марина вскочила со стула.

– Наташа, а ты? – Она обвела взглядом остальных одноклассниц, требуя поддержки. – Ты такая уверенная в себе, решительная. И очень симпатичная!

Кривицына растаяла от комплиментов, смущенно потупилась.

– Ну-у-у, не знаю. Получится ли?

– Конечно, получится! – без тени сомнения воскликнула Марина.

Девчонки воодушевленно поддержали ее, и Наташа согласилась.

Правда, королевой она не стала. Да и асфальтовый каток Настя Перелепко титула тоже не добилась. Корону получила Юля Молчанова из одиннадцатого «Б», которая здо́рово пела, да и вообще была милой, доброй, умной девушкой с очаровательной улыбкой.

Кирилл

Разговора с отцом не получилось, а вот ссора – да! – очень легко вышла. Успенский-старший был уверен, что вечер прошел замечательно, что сыну его избранница понравилась. Еще бы: молодая, симпатичная, веселая, легкая в общении. Не могла не понравиться. Но Кирилл огорошил настороженным прищуром и вопросом:

– И давно вы знакомы?

– Полгода, наверное, – невозмутимо ответил отец.

– Не мало?

– По-моему, достаточно.

Ну да, достаточно. Но две недели устроили бы Кирилла больше. Тогда бы его не смущало то, что произошло на недавнем свидании вслепую.

– Она тебя младше на пятнадцать лет.

– Я в курсе.

Голоса звучали холодно и отчужденно. Как будто и не родные.

– Она приехала из крошечного северного городка и сейчас живет с подругой в съемной квартире.

– Кирилл, я знаю. И что?

Сын хмыкнул. Он сидел в кресле, все время пытался расслабленно развалиться, откинуться на спинку, вытянуть ноги, но почти сразу же незаметно для себя подбирался, подавался вперед.

– И не понимаешь?

Отец начал раздражаться:

– Говори нормально. Что за загадки?

Он уже давно встал из-за стола и теперь расхаживал по комнате, то приближаясь и нависая над сыном, то удаляясь и восклицая издалека, словно из другого мира.

Кириллу хотелось, чтобы отец понял сам. Проанализировал, вывел нужные заключения. Очевидно же все! А сказать вслух непросто.

– У тебя свое дело. Ты хорошо зарабатываешь. И квартиру имеешь. Большую квартиру.

Кирилл многозначительно глянул на отца: «Дальше сам соображай».

Тот сообразил. Но не одобрил.

– По-моему, ты пересмотрел телевизор.

Кирилл в который раз откинулся на спинку кресла, скрестил на груди руки.

– Пап… Я давно уже телевизор не смотрю.

– Ну или начитался всякой лабуды в Интернете, – гнул свое отец.

Сын только губы сжал, не стал комментировать. Смысл-то? А отец улыбнулся снисходительно, посмотрел с упреком, но миролюбиво:

– Кирюш, а ты не предполагал, что она меня просто любит? И я ее люблю. Такое тоже бывает. Не все преследуют сугубо меркантильные интересы, не все живут по расчету. По крайней мере не всегда. Встречаются и искренние чувства.

Теперь пришла очередь Кирилла снисходительно улыбаться:

– Да ладно! Искренние? Не по расчету? По-честному? Она приехала из какого-то Мухосранска, и у нее ничего нет и жить негде. Мы, конечно, тоже не в столице. Но для начала сойдет. Тем более Москва-то недалеко, меньше четырех часов езды, и в любой момент можно туда перебраться. Она же такая замечательная. Молодая, красивая, темпераментная. А у тебя кризис среднего возраста. Ты же ей ни в чем не откажешь? Все для нее сделаешь. Вот она тебя и использует.

Отец выслушал до конца. Окаменев лицом, с трудом сдерживаясь, но выслушал и сумел потом бесстрастно поинтересоваться:

– Откуда ты все это взял?

– Я же говорил, – напомнил Кирилл, одновременно испытывая и злорадное торжество, и угрызения совести, – что у нас свидание было. Не в шутку. По-настоящему. – И хотел добавить, что они много чего успели обсудить, поболтать о жизни, но отец перебил.

– Когда? – спросил он неприязненно, видимо, надеясь разоблачить ложь.

– Второго сентября, – назвал точную дату Кирилл.

Для убедительности, чтобы отец поверил. И чтобы самому легче было выкладывать факты.

– Федька меня позвал. Сказал, что ему нужно друга привести, потому что его девушка с подругой придет.

Отец на секунду отвлекся от основной темы, проговорил ворчливо:

– Постарше-то никого не смог найти?

Но тут же опять напрягся, закаменел, с ожиданием глядя на сына, а тот продолжал разоблачать:

– Зачем она на свидание пошла, если у нее есть ты?

– А ты зачем пошел? – бросил отец встречный вопрос и сам ответил: – Просто так, потому что Федька попросил. И она так же, потому что подруга попросила.

– И ничего тебе потом не сказала?

– А о чем говорить? Ну провела время в компании ровесников. Ерунда же, ничего же не было!

Последнее предложение, несмотря на все усилия и чистые устремления, прозвучало не столь уверенно. И Кирилл не смог выговорить честное «было».

Действительно ерунда. Всего один поцелуй, одни легкие объятия. И пусть все остальное – бесшабашная малозначащая болтовня, но ведь было же. И могло повториться.

Скорее всего она догадалась, что Кирилл для нее – малолетка. И зачем он ей тогда нужен, если кругом много других? Значит, повторилось бы не с ним. С кем-то еще.

Развлекаться лучше с молодыми и беззаботными, а для замужества выгодней выбрать того, кто старше. Респектабельного, обеспеченного, устроенного. А потом лишь ловко сочетать две жизни, пользуясь преимуществами обеих, компенсируя одной недостатки другой. Очень удобно и разумно.

И Кириллу было бы наплевать: пусть эта девушка ведет себя как хочет! Всем надо устраиваться в жизни, добиваться успеха и материального благополучия. Только вот не за счет его отца.

Отец опять придвинулся ближе. Он прекрасно понимал, что силой и скандалами ничего хорошего не добьешься, а жить под одной крышей, не принимая и не прощая, невозможно.

– Кирюш, я знаю. Наша прежняя семейная жизнь как-то не очень складывалась. С Инной не срослось, хотя вроде все неплохо было. С Калерией совсем неудачно получилось. Я виноват, поторопился. Не желал в одиночку бытом заниматься. Но сейчас, поверь, все по-другому – и мысли, и чувства. Видимо, я просто не могу один, не привлекает меня холостяцкая жизнь. Мне нужна забота, чья-то любовь.

Откровенные, искренние, тихие отцовские слова действовали умиротворяюще, на них гораздо труднее было ответить что-либо резкое и злое, но Кирилл не успокоился. Да он и не собирался успокаиваться.

– И ты считаешь, что Диана для этого подходит? – Это прозвучало не так вызывающе, но все еще с сарказмом, с недоверием.

– Да. Считаю.

И точка. Твердая точка.

Кирилл осознал, что отца не переубедить. Во всяком случае, словами. Тем более что он и не вслушивается в аргументы Кирилла. Отец отгородился щитом от нелицеприятных предположений и мыслей. Он все для себя решил и уже не свернет с пути. Если, конечно, не случится что-нибудь экстраординарное.

Катя

В классе Катю не очень любили. Относились нормально, иногда выказывали симпатию, иногда возмущались, иногда завидовали, иногда просили об участии, но близких, теплых, дружеских отношений у Кати не было ни с кем.

Зачем тратить тепло на того, кто в нем не нуждается? А Катя не нуждалась – и ясно давала понять это всем своим поведением и внешним видом с первого дня появления в лицее.

Да, Катя училась здесь не с первого класса. Пришла только в седьмом, да еще в середине учебного года, когда ребята ждали каникул и новогодних подарков, а никак не новенькую одноклассницу. Но та появилась – высокая, красивая, вроде бы умная – и, конечно, сразу всех заинтересовала.

Почему не первого сентября? Почему перед праздником, в конце четверти? Переехала, что ли? Откуда? И множество других вопросов, на которые Катя отвечала коротко, неопределенно и безучастно, будто через силу, только потому, что надо быть вежливой, что неприлично, едва оказавшись в новом коллективе, грубо отталкивать от себя жаждущих знакомства людей.

Катя, ничего не объясняя, не хотела знакомиться, заводить друзей. Взгляд ее янтарных глаз, казалось бы, теплых по своей цветовой сущности, обдавал холодом. Ну вылитая Снежная королева, спрятавшаяся от мира в неприступном ледяном дворце. Она не хотела оттаивать в навязчивом внимании новых одноклассников. И это было им обидно, превращало их симпатию в неприязнь.

– Слушай, Булатова! Считаешь, ты самая крутая? Лучше всех, да?

В седьмом классе тогда училась одна «звезда» – Тася Федоришина, яркое воплощение одного из утрированных стандартных образов. Та самая насквозь пропитанная запахом ванили фифа в нежных тонах с ярлычками известных брендов на одежде. Она полагала себя законодательницей всего, чего только возможно: моды, правил, мнений. При ней была группа поддержки – Злата, Маша и Люда, подобранные по принципу, чтобы не затмевали, а выгодно оттеняли пастельно-карамельное Тасино совершенство.

Федоришина задавала тон в классе, с ней считались. Она к любому умела найти подход, знала, на кого можно надавить, не опасаясь ответных мер, кто легко клюет на лесть, а кто предпочитает оставаться в стороне и согласится на все, лишь бы его не беспокоили.

Если честно, Катя сначала понравилась Тасе своей независимостью, сдержанностью, твердостью. Тем, что не смутилась, оказавшись под безжалостным обстрелом придирчивых и оценивающих взглядов своих новых одноклассников. Даже не улыбнулась, как обычно делали новички, желая понравиться и намекая, что они такие милые и замечательные, поэтому все должны отнестись к ним доброжелательно и ласково. Равнодушно кивнула Елене Валерьевне, равнодушно, ни на кого не глядя, протопала на указанное ей место.

Тася подумала, что неплохо бы заполучить такую девчонку в свою свиту. Она эффектнее и умнее Златы, Маши и Люды, вместе взятых. Перетянуть ее на свою сторону, прибрать к рукам, пока не освоилась, не почувствовала себя хозяйкой и не вздумала занять Тасино место.

Катя на все попытки Федоришиной наладить отношения ответила холодным безразличием. Еще и смотрела свысока – потому что была на несколько сантиметров длиннее. Она даже не замечала Тасиного пристального внимания к своей персоне.

Ну не присматривалась она к одноклассникам, не интересовали они ее в качестве кандидатов в друзья.

В лицей Катя перешла не для того, чтобы общаться и налаживать личную жизнь. Престижные школы существуют, чтобы в них учиться, готовиться к достойному поступлению в вуз, закладывать фундамент благополучного будущего. А друзей не надо. И подруг тоже.

Странно как-то, без подруг. И вообще как можно пренебречь самой Федоришиной Тасей? Эта Булатова – дылда и зазнайка. Молчит все время, сторонится. Видимо, замышляет что-то. А если не желает по-хорошему, по-человечески, можно ведь и припугнуть.

Не, ну правда обидно!

Вот прямо сейчас мимо раздевалки прошла Булатова, скользнула взглядом по Тасе и сделала вид, что не узнала. Или вообще не заметила. Типа Федоришина для нее пустое место. Даже «привета» недостойна.

Тася поделилась с верными подругами Златой, Машей и Людой, и те, естественно, ее поддержали.

– И не говори, – подхватила Маша. – Я ей вчера сказала, что мы в кино в первый день каникул собираемся. А она, вместо того чтобы с нами попроситься, заявляет: «Желаю приятного просмотра».

Во время урока физкультуры Тася с соратницами тихонько улизнули из спортивного зала, устроились в закутке перед раздевалками возле огромного, весьма потрепанного и не имеющего особой ценности шкафа со спортивным инвентарем, пошептались и отправили Златку назад, в зал, чтобы вызвала одноклассницу для разговора.

Злата подкралась к Булатовой.

– Кать, пойдем со мной! – проговорила вкрадчиво.

– Зачем? – поинтересовалась Катя без особого любопытства.

– Ну пойдем! Надо.

Булатова дернула плечами.

– Ладно.

И Злата привела ее прямо в руки Федоришиной и Ко, заблаговременно принявших внушительный воинственный вид.

Катя так ничего и не поняла – куда шла? зачем? почему стоят тут, в душном закутке, три ее одноклассницы? – поэтому спросила:

– И что?

И тогда Тася сказала, выразительно растягивая слова, ага, то самое:

– Слушай, Булатова! Считаешь, ты самая крутая? Лучше всех? Да?

Катя растерялась, попробовала отшутиться:

– Нет, я не считаю. Сейчас физкультура, а не математика.

Но давно уже ставшее привычным защитное ледяное спокойствие сделало ее слова колюче-высокомерными.

– Ты еще и жутко умная?

Федоришина поджала губы, слегка склонила голову к плечу, уставилась презрительно-вызывающе. А Катя по-прежнему недоумевала:

– Тась! Тебе чего надо?

– Не понимаешь?

– Не понимаю.

До других быстрее доходило. Достаточно им было увидеть разгневанную Тасю плюс еще Злата, Маша и Люда. Ух, страшно! Но Булатова, похоже, совсем утратила чуткость.

– Не слишком ли много на себя берешь? – Федоришина вспомнила грозную своей неопределенностью фразу и проговорила ее, выразительно приподняв брови и округлив глаза.

Но Катя опять не испугалась, посмотрела сумрачно и устало:

– Тась, я пойду.

И развернулась.

Федоришина не выдержала. Безразличие гораздо обиднее любых других чувств. Ты тут надрываешься, угрожаешь, ставишь на место. Должна же быть хоть какая-то ответная реакция, чтобы не выглядеть дурочкой, спорящей с деревом или в отместку пинающей каменную стену.

– Еще чего!

Разозленная Тася схватила Катю за руку и попыталась не только удержать, но и повернуть к себе лицом.

Катю мотнуло назад, она едва удержалась на ногах.

– Федоришина! Ты чего? Отцепись!

Катя попробовала отодрать от себя чужую руку, но хваткие Тасины пальцы присосались к предплечью, словно щупальца, и больно давили.

– Мы еще не договорили.

– О чем? Да перестань ты!

– Ну щас!

Очень содержательная перепалка. Глупей не придумаешь.

Федоришина и сама толком не знала, что делать дальше и зачем она держит Катю. И эти три курицы, Злата, Маша и Люда, стояли, вылупив глаза, вместо того, чтобы подсказать, как себя вести.

– Тась! Да отвали!

Катя резко отвела руку назад, рассчитывая, что неудобно вывернутая кисть заставит Федоришину ослабить хватку. Но движение оказалось слишком быстрым и сильным. Ведь Булатова занималась спортом, часто ходила в походы, таскала тяжелые рюкзаки, рубила дрова для костра и гребла веслами наравне с мальчишками.

Тася не успела вовремя разжать пальцы и нырнула следом за Катиной рукой. Пролетая, она толкнула Злату. Та повалилась назад, врезалась спиной в шкаф. Тот дрогнул, как живой, распахнул хлипкие дверцы и высыпал на девчонок половину своего содержимого.

Хранились бы на полках коробки, они бы ну разве что чуть-чуть подскочили на месте. Но в шкафу прятались мячи. Немного сдувшиеся футбольные со стертыми избитыми боками, жесткие волейбольные, тоже привыкшие к ударам, и большие баскетбольные, но не накаченные, а специальные, утяжеленные, набитые песком.

Один такой сзади обрушился на Люду. Та охнула, качнулась вперед, случайно налегла на Машу, которая уворачивалась от другого мяча. Уже вдвоем девчонки навалились на и без того неустойчивую Тасю.

Грохот от всего этого получился такой, что из спортивного зала повыскакивал встревоженный народ. Впереди физрук, успевший проскочить сквозь еще свободные двери. За ним семиклассники, одновременно, скопом. Почти все застряли в проеме, только несколько голов сумели пробиться наружу.

– Что тут происходит?! – рявкнул физрук.

Потому что без объяснений точно было не понять: почему, вместо того чтобы заниматься вместе со всеми в зале, Булатова торчит возле раздевалок? Зачем ей понадобились старые мячи? И кто это ползает по грязному полу возле ее ног?

Опять вопросы, вопросы, вопросы…

– Господи, Федоришина, ты чего тут валяешься? Тебе плохо? И остальные… Булатова, что с ними? Почему они на полу? Это ты что-то сделала? Девочки, ответьте? Что здесь такое?

Но никто не решился рассказать. Ведь ничего же, собственно, не произошло. И не разговаривали толком, и тем более не дрались. И Катя ничего особенного не делала. И смысла в случившемся никакого, так с ходу и не объяснишь.

В классе поломали голову и после многочисленных домыслов постановили: новенькая Булатова, пытаясь укрепить авторитет и утвердиться на первой роли в классе, вызвала местную «звезду» на серьезный разговор, в ходе которого запросто побила Таську, а заодно и всю ее группу поддержки. И под страхом безжалостной мести приказала девчонкам больше не высовываться, вести себя тихо и скромно. Недаром же после новогодних каникул Федоришина не вернулась в школу.

Говорили, будто она с семьей переехала жить в Москву или вроде бы вообще за границу (родители заключили контракт с какой-то фирмой), но это скорее всего необоснованные слухи. Недаром же Злата, Маша и Люда долгое время увивались вокруг Кати, предлагая ей свои дружеские услуги. Но Булатова предпочла гордое одиночество и сдержанное молчание. Даже ее соседка по парте болтушка Аленка Пищалкина пересела на освободившееся после Федоришиной место, совсем заскучав без оживленных разговоров на уроках. Булатова только порадовалась, привольно устроившись за своей персональной партой – четвертой в ряду у окна.

Антон

Осень неслась навстречу. Среди закатанных в асфальт улиц, между одинаковых в любое время года домов она была не так заметна, как в скверах, парках и небольших лесочках в черте города. Дразня пестрой палитрой самых ярких красок и теплыми, ясными, возможно последними, деньками, осень звала из квартир наружу, поднимала настроение. Хотелось не шагать медленно, созерцая, наслаждаясь прощальным триумфом красоты, а лететь, мчаться, парить.

Листья шуршали под колесами, солнце сверкало на спицах.

Кто-то гуляет неспешно, взявшись за руки, кто-то идет в кино или уединенно сидит дома, а у Антона с Катей свидания получаются обычно быстрые. Бегом, на роликах или, как сейчас, на велосипедах.

Со стороны вообще никто бы не догадался, что это свидание. Скорее командный заезд. Потому что, услышав про велики, увязались в компанию Сашка и Борька. А узнав про Сашку, намертво приклеилась Ленуся.

– Антоша! Я тоже с вами хочу, – заканючила она. – Вы же все равно с Катей не вдвоем, а с мальчишками. Ну какая вам разница, человеком больше, человеком меньше.

– А с чего ты взяла, что Сашка тоже будет? Мы, может, только на Борьку договаривались?

– Да ладно, – Лена, уверенная в своей правоте, снисходительно смотрела на старшего брата. – Ну еще Сашка без Борьки может быть. Но чтобы Борька без Сашки…

Даже если сказать ей твердое «нет», она все равно увяжется. Тайком. А потом объявится уже при Кате, и та непременно разрешит ей остаться.

Сестре нравится Катя. Почти так же, как обожаемый Сашенька. И она в восторге от получившегося расклада: Антон с Катей, она с Сашей. Здорово же!

Катя – первая девушка, с которой Антон встречается. До этого девчонки Мажарина не особенно интересовали, хотя и пытались бороться за его внимание. Но сердцем Антона владел исключительно спорт. Футбол там, баскетбол. Он и Катю-то заметил только тогда, когда ее на итоговой четвертной линейке награждали за победу в районных соревнованиях по спортивному ориентированию среди местных школ.

Это произошло в восьмом классе в последний день первой четверти. Катя подошла к директрисе, высокая, стройная, красивая и невозмутимая, вежливо приняла поздравления и грамоту.

Антон удивился. Почему он раньше не видел эту девчонку? Смотрел, что ли, не туда?

Она ему запомнилась. Не из-за красоты и стройности. Хотя, наверное, из-за этого тоже. Но больше из-за легкой, пружинистой походки, уверенности и отточенности движений; из-за странной, не девчоночьей сдержанности. Другая на ее месте довольно лыбилась бы на всю рекреацию и позировала бы восхищенным соученикам.

Потом Антон встретил Катю на школьном стадионе, еще не модернизированном, обыкновенном, с выщербленным асфальтовым кольцом вокруг вытоптанного до пыли участка земли с остатками редких травяных кустиков по краю. Булатова наматывала круги, ни на что не обращая внимания. В ушах – наушники от мобильника, на лице – отрешенное выражение, руки и ноги размеренно движутся, как у автомата.

Ни одна девчонка в школе не приходила на стадион, чтобы вот так бегать. А Антон здесь частенько появлялся, чтобы сыграть в футбол или баскетбол с друзьями. Или для того же, что и Катя, – наматывать круги.

Булатова между тем закончила бегать, вытащила из ушей наушники, подошла к железякам на краю поля – турникам, лесенкам, лазалкам, – легко закинула ногу на одну из высоких перекладин, принялась растягиваться.

Антон держал в руках баскетбольный мяч – хотел покидать в корзину. На новенькой детской площадке корзина тоже есть: ярко-красная, с сеткой, вышка в виде милого жирафа. Но рассчитана она, конечно, на детей. Антон без труда достает рукой до верха. К тому же жираф этот… А у школы корзина хоть и облезлая, заржавевшая, на обветшавшем облупившемся щите, давно забывшая о такой роскоши, как веревочная сетка, но зато нормальная. Как положено.

Так вот, Антон держал в руках баскетбольный мяч. Состояние хорошо знакомое, тактильные ощущения привычные. И наверное, поэтому руки, заранее настроенные на определенные движения, уставшие от бессмысленного безделья, стукнули мячом об асфальт.

Удар получился звонким. Катя, до того не замечавшая Антона, услышала, обернулась. И ничего не оставалось, кроме как еще раз стукнуть мячом об асфальт и сказать:

– Привет! Играешь?

Катя в отличие от большинства девчонок не стала темнить, бормотать загадочные фразы, а ответила честно и коротко:

– Не очень.

Очередной удар мяча, от звука которого слова вылетали сами, без раздумий, словно по команде: «Марш!»

– Могу поучить.

Булатова независимо передернула плечами:

– Ну давай.

У нее хорошо получалось. Недаром же высокая, выносливая, прыгучая. Тренированная. И она не беспокоилась, насколько очаровательно выглядит во время игры, и не придавала значения случайным прикосновениям.

Позже Антон и Катя сидели на скамеечке возле стадиона, и Мажарин спросил о том, что его интересовало:

– Как тебя умудрило соревнования выиграть? По ориентированию. Обычно девчонки вылезают из леса усталые, мокрые, злые. Половину КП пропустили.

– У меня разряд, – спокойно призналась Катя.

– Серьезно?

В школе вообще мало кто знает, что такое спортивное ориентирование, а она – профессионал.

– Ты поэтому здесь и бегаешь? Тренируешься?

– Ну да, – кивнула Катя. – Только я сейчас уже не занимаюсь. А бегать привыкла.

Мяч стукнул об асфальт. Теперь глухо и устало, но все-таки…

– А давай вместе?

– Ладно.

Им и в голову не пришло, что из совместных тренировок может получиться что-либо другое. Свидания, например. Не думали ни Катя, ни Антон ни о каких свиданиях. А приятели многозначительно восклицали:

– Ого! Тоха! Как тебе удалось Булатову подцепить?

Мажарин искренне недоумевал:

– Да мы просто бегаем вместе.

– Это теперь так называется? – ржали мальчишки.

И все в школе уверенно заявляли друг другу, что Булатова и Мажарин встречаются и, кто бы что ни говорил из зависти, смотрятся они вдвоем очень даже. И неудивительно, что Катя с ее силой, решительностью и крутым характером прибрала к рукам самого классного мальчика.

Булатова и Мажарин – идеальная пара. Так все считали. И Катя с Антоном как-то незаметно для себя привыкли к этой мысли и приняли ее.

Ведь им и правда было вместе хорошо и легко. Потому что интересы общие и образ жизни похожий – здоровый, правильный. К тому же иметь своего парня (или девушку) считается престижным. Особенно такого (или такую), на которого многие, не скрываясь, засматриваются. И вполне нормально то, что не тянет целоваться без конца, где угодно и когда угодно. Каждому свое. Зато всегда есть рядом тот, с кем можно покататься на роликах или на велосипеде. Вот как сейчас.

Уже решили возвращаться домой, но тут Сашка заныл:

– Кать, я есть хочу.

– Дома поешь, – сурово отрезала Катя.

– Я до дома не дотяну. Сил нет.

Сашка сделал трагическое лицо. Кажется, он давно приглядел на скрещении нескольких аллеек стеклянный павильончик с аппетитными картинками на окнах и призывными надписями, обещающими бургеры, хот-доги, чебуреки и прочий фастфуд, про который все знают, как он вреден, но от которого мало кто в состоянии отказаться.

Ленуся тут же приняла сторону милого друга:

– Я тоже проголодалась.

И Борька коротко выразил свою солидарность:

– И я.

Катя с Антоном остались в меньшинстве и, хотя по праву старших могли прикрикнуть и запретить, они дружно обреченно вздохнули.

– Ладно. Только сами покупайте. И на каждого что-нибудь одно.

– А пить? – возмутился Сашка.

– У тебя вода с собой, – напомнила Катя категоричным, не терпящим возражения тоном, и Сашка сразу понял, что с лимонадом не выгорит.

– Кать, а тебе что купить? – попробовал он подлизаться.

– Ничего. Обойдусь.

– Антох, а тебе?

– И я обойдусь.

Мелкие скрылись в кафешке, а Катя с Антоном остались на улице возле велосипедов.

– Тоха, – позвала Катя негромко, но Мажарин не отреагировал.

Не услышал. Смотрел куда-то в сторону.

Да не куда-то. В другой конец самой широкой аллеи, туда, где маячила Катина одноклассница. Марина Лавренкова.

Она стояла рядом с парнем, незнакомым Антону. Ничего таким парнем, плохого не скажешь. Болтала с ним, а потом вдруг повернулась, словно почувствовала направленный на нее взгляд, и тоже замерла с приоткрытым ртом.

Кирилл

Новости, они действительно бывают разные по своей значимости. Одни вроде бы потрясают в первый момент своей необычностью и яркостью, но легко забываются уже через минуту. Другие вроде бы будничные, незначительные занозой застревают в мыслях и саднят, саднят в течение всего дня, а ночью мешают заснуть. Ну и третьи, которые обрушиваются стихией, переворачивают все с ног на голову, меняют жизнь. И шкала приятности для новостей практически бесконечная. От невероятно положительного через абсолютно безразличное до убийственно отрицательного. И сообщают новость, бывает, с такими интонациями, по которым ни в жизнь не догадаешься, какой она для тебя будет.

Вот и отец сказал как бы между прочим, не акцентируя особого внимания:

– Диана к нам переедет на следующей неделе. У них там проблема какая-то возникла со съемной квартирой, и теперь жить негде.

«Ничего. За неделю найдут другую», – хотел ответить Кирилл, но быстро догадался, что его мнение никого не интересует и все давно и окончательно решено без его участия.

В конце концов если отец твердо решил жениться, Диана рано или поздно переберется к ним. Так не все ли равно, через месяц или на следующей неделе?

– Ну ладно, – произнес Кирилл смиренно.

Отец стрельнул удивленным взглядом. Он ожидал другой реакции, несколько более бурной или негативной. Но Кирилл вовремя сдержался, решился не расплескивать напрасно эмоции, хотя в душе-то было и бурно, и негативно. А с другой стороны: чем чаще он будет видеться с Дианой, особенно наедине, пока отец торчит на работе, тем, наверное, быстрее сможет поближе познакомиться с новой мачехой. И разобраться, и убедить отца в своей правоте.

И все-таки ему было не по себе, новость не держалась внутри, рвалась наружу. Хотелось сочувствия, понимания, одобрения.

Если попробовать поделиться с друзьями, то дело ограничится минутой откровенности, унылым безразличием и нежеланием обсуждать тему дальше, скрытым за вроде бы ободряющими словами типа: «Кир, да не грузись ты! Все наладится! Че ты? Прикольно даже». Только Маринка так не скажет. По крайней мере она выслушает до конца, и поддержка ее будет искренней.

Кирилл позвонил Лавренковой, попросил о встрече. Она согласилась без колебаний, сразу. Она понимала Кирилла как никто.

Маринка для него – свой парень, лучший друг. Или нет, Маринка Кириллу как сестра. Если и не родная, то двоюродная точно. Близкая родственница. И ей Кирилл выложил все без утайки о запланированной отцовой женитьбе, о новой кандидатке в мачехи, о ее скором переезде. Хотел откровенно поделиться и задуманным планом, заручиться одобрением, но тут Марина отвлеклась, обнаружив своих новых соучеников: одноклассницу и парня из параллельного. Чересчур резко переключила на них все свое внимание, и Кириллу пришлось посмотреть ради кого.

Та еще парочка! Будто сошедшая с рекламного плаката фитнес-клуба. Красота и сила.

Девчонка высокая, но не слишком, симпатичная, стройная, фигуристая. Неслабо смотрится в обтягивающих спортивных брюках. Марину пухленькой тоже не назовешь, но под кожей у нее сплошная мягкая бесформенность, которую язык не поворачивается назвать мышцами. А эта девчонка даже на взгляд вся упругая, подтянутая. Изящность ее твердая, как строительная арматура. Волосы золотистые, сияющие на солнце.

Эффектная штучка. Но Кирилла в последнее время только раздражает подобная блондинисто-длинноногая красота. А парень – стопроцентный чемпион, спортсмен до мозга костей, бесконечными тренировками и здоровым образом жизни тоже превращенного в мышцу.

Но Маринка-то, Маринка… пялится на него, как… угу, влюбленная дура.

– И давно тебе такие нравятся?

– Чего? – только и смогла выдавить из себя Лавренкова. Смутилась. – Просто они из моей новой школы. А девушка – это Катя, с которой я за одной партой сижу.

Кирилл ошеломленно хмыкнул:

– Та самая?

– Ага.

– А парень?

– Ее парень, – обреченно доложила Лавренкова. – Антон.

И двинулась в сторону своих сотоварищей по школе.

– Мариш, ты куда? – озадачился Кирилл.

– Надо же поздороваться. Мы же увидели друг друга. Что теперь, делать вид, что незнакомы?

– А подходить-то зачем? Махни издалека ручкой.

Но Маринку неудержимо влекло к блистательной парочке. Наивная душа.

– Привет! – Лавренкова радостно улыбнулась. – Катаетесь?

– Пока погода хорошая, – простодушно пояснил Антон.

Катя насмешливо скривила рот. Вроде бы и улыбнулась в ответ, но в то же время посмеялась над Маринкиным глупым вопросом. А что еще можно делать с велосипедами?

Тут из стеклянной кафешки вывалила компания мелких с аппетитно пахнущими свертками в руках.

Ребятишки устроились за одним из ярко-синих пластиковых летних столиков, все еще стоящих на аллее, зашуршали бумагой, зачавкали.

– А я последний раз на велике ездила, наверное, лет в шесть, – не вовремя ударилась в воспоминания Марина.

В присутствии красавчика Антона она поразительно глупела и терялась. И Кирилл не знал, наблюдая за ней, смеяться ему или плакать. А бессердечная Катя без стеснения издевалась:

– На трехколесном?

– Ну почему? На двух.

Добродушный, но недалекий Антон тут же предложил:

– Хочешь сейчас покататься?

– Я, наверное, разучилась.

– Так не бывает. На велосипеде если умеешь кататься, это уже навсегда.

Антон взялся за руль своего велосипеда, попытался поднять подпорку, но тут завопила мелкая девчонка, сидящая за столом:

– Антош! Я кепку в кафе забыла.

– Сейчас принесу, – откликнулся красавчик и доблестно потопал к стеклянному павильончику.

– А давай на моем, – невинно предложила Маринке Катя. – Тебе удобней будет.

– Думаешь, получится? – засомневалась Лавренкова.

– Конечно, – воодушевленно воскликнула Катя. – Раз умеешь.

Она удобно развернула свой велосипед, подставив седло Марине.

– Давай вот здесь. Тут склон небольшой, велосипед сам покатится, и легче будет.

– Мариш, может, не стоит? – вмешался Кирилл. – Чего тебя вдруг потянуло?

– Ну не знаю, – посмотрела на него Марина, в глазах просьба о поддержке. – Захотелось. Давно не каталась.

– И не надо.

Но Лавренкова уже взгромоздилась в седло, поставила одну ногу на педаль, оттолкнулась другой. Катя еще и подтолкнула ее сзади.

Марина покатилась по дорожке, сначала чуть вихляя, но потом все устойчивее, набирая скорость и что-то восторженно выкрикивая. Катя смотрела вслед с милым выражением на лице.

Уклон, конечно, был небольшой, но оканчивался крутым поворотом. Не всякий умелец удачно впишется, а уж Маринка…

И ничего уже не изменишь. Кричать вслед бесполезно, Лавренкова только напугается и упадет раньше времени. И догнать – не догонишь.

Кирилл придвинулся к Кате, произнес вроде бы равнодушно:

– Ради такого даже собственного велика не жалко.

Катя откликнулась, не глядя на собеседника:

– Жалость унижает, – вольно процитировала она советского писателя с красноречивой фамилией, а потом спросила с наигранным простодушием: – Уверен, что навернется?

Успенский ответить не успел, вмешался вернувшийся из кафешки Антон. Подошел, удивленно глянул вслед мчащейся Лавренковой.

– Куда ее понесло-то? Не развернется же!

Не развернулась. Крутанула руль, но поздно и недостаточно на такой скорости.

Велосипед вылетел с аллеи в заросли пожухлой травы, завалился на бок, звякнул жалобно. Маринка рухнула мешком, нога под рамой.

Кирилл с Антоном одновременно сорвались с места, поспешили на помощь. Но Лавренкова дожидаться спасателей не стала, на четвереньках отползла в сторону, поднялась, отряхнулась, еще и успела ответить раньше, чем спросили:

– Я в порядке.

И улыбнулась, смущенно и виновато. Хотела поднять Катин велосипед, но Антон ее опередил.

– Вот предупреждал же тебя, – назидательно проговорил Кирилл и многозначительно глянул в сторону Кати.

Та спокойно и снисходительно-невинно взирала на происходящее со склона, пусть небольшого, но все же. И разные там взгляды ее нисколько не задевали. Ни капельки.

– Ну и ладно! – беззаботно воскликнула Марина. – Подумаешь, упала. Не страшно.

Может, и не страшно. Только она теперь немного прихрамывала на одну ногу. Ушиблась все-таки. И первым это заметил Антон.

– Больно, да?

– Ерунда! – мужественно отмахнулась Марина.

– Неужели? – проворчал Кирилл.

Но Лавренкова еще и извиняться собралась перед хозяйкой велосипеда.

– Ой, Кать, чуть твой велик не сломала.

– Да и бог с ним, с великом, – взволнованно проворковала Катя. – Лишь бы ты…

Кирилл закатил глаза к небу. Вот же стерва!

Но тут опять Антон выступил, предложил Марине:

– Давай я тебя до дома довезу. – Он повернулся к Кате: – Вы Ленку проводите?

– Без вопросов, – мгновенно заверил его Сашка, на ходу дожевывая последний кусок бургера, и Борька сразу кивнул в подтверждение.

И хорошо, что ответили. Катя бы все равно ничего не сказала, была слишком занята тем, что пыталась убрать с лица выражение злобного разочарования.

Антон оседлал велик, подставил багажник Марине. Она уселась, обхватила мажаринские бока. Кирилл успел заметить ее счастливую улыбку.

Падения тоже приносят радость. Да. Именно радость. А не злорадство, как у некоторых.

Антон укатил, Маринка лучилась удовольствием даже со спины. Остальные велосипедисты тоже уже расселись по седлам.

Мелкие стартанули, только Катя чуть замешкалась, выправляя руль. И Кирилл осознал, что через мгновение останется на аллее один, никому не нужный, словно обертка от бургера.

– А меня кто довезет? – растерянно поинтересовался он, скорее всего у самого себя, но неожиданно получил ответ со стороны.

Не слишком вежливый ответ.

– Сам дойдешь! Не маленький. Или ты тоже ушибленный?

Ну правда стерва.

Катя

Почти у самой школы Катя встретила Антона. Он шел неторопливо, вертел головой, словно кого-то высматривал.

Свою девушку. Кого же еще?

Обменялись улыбками и приветами, а вот темы для разговора не отыскали, дальше пошли молча, зато вместе. Остановились у дверей, пропуская вперед тех, кто слишком рьяно рвался к знаниям.

Антон по-прежнему вертел головой.

Значит, Катя ошиблась. Высматривал он вовсе не ее. А кого? Уж не Лавренкову ли? Добрый, заботливый мальчик. Беспокоится, благополучно ли дохромает до школы вчерашняя жертва велосипеда – и чужого коварства.

– Кого-то ждешь? – не в силах больше терпеть отстраненные взгляды приятеля, холодно поинтересовалась Катя.

– Я? – растерялся Антон.

Именно так, как будто его застали за чем-то недостойным или тайным.

– Конечно, ты! – раздраженно усмехнулась Катя. – Или, думаешь, я сама у себя спрашиваю?

– Нет… ну-у… нет, – неопределенно и очень медленно высказался Антон, но под сердитым взглядом подруги собрался с мыслями. – Никого я не жду.

Соврал! Внаглую соврал! Потому что всего через мгновение застыл и напрягся. Прямо не Антон, а хорошая охотничья собака, сделавшая стойку.

Катя проследила за направлением мажаринского взгляда, который внезапно приобрел сосредоточенность и нацеленность. И конечно, конечно, конечно, увидела Марину Лавренкову, невинной овечкой трусившую к школьному крыльцу.

«Глазками хлоп-хлоп, ножками топ-топ…»

Катя нырнула в общий поток, втекающий в школьные двери. Мажарин запоздало рванулся за ней. Словно привязанный за веревочку. Катя дернула, он и полетел следом.

Только ведь на самом деле никакой веревочки нет.

– Кать, подожди!

Вот еще!

Скорее заскочила в гардероб, спряталась среди вешалок в самом дальнем углу.

От Антона сбежала, а от Лавренковой – никак. Целых шесть уроков сидеть за одной партой. Плечом к плечу.

Лавренкова ничего не замечает. Сияет начищенным пятаком. Словно явилась не в школу, а – куда? ну куда? – в парк аттракционов, например. Довольная плюхнулась на место и затарахтела:

– Привет! Катя, тут такое дело… Нужно одну маленькую собачку пристроить. Хотя бы на время. Иначе ее усыпят. Не могут больше держать, все сроки вышли. А хозяев пока не нашли. Точнее, почти нашли, но они прямо сейчас взять не могут, потому что в отъезде. Вот и надо ей пока переждать где-нибудь. Пару недель.

Глаза у Лавренковой такие прозрачные, заискивающие и добрые-добрые-добрые. Аж тошнит. Голос проникновенный, убедительный, и слова пулеметной очередью прямо в ухо. Потому что Катя сидит боком к соседке и поворачиваться не собирается. А та говорит и говорит, не замечая того, что ее не слушают.

– Я бы себе забрала. Но у нас две кошки. И они посторонних животных не переносят. А собачка маленькая. Ну совсем. Типа чихуа-хуа. Может, возьмешь? А…

Катя все-таки развернулась, устало и сумрачно глянула прямо в добрые глаза Марины.

– Лавренкова… Ну что тебе все время надо от меня?

Марина не ожидала ни подобного выражения лица, ни подобных интонаций, поперхнулась словами, промямлила:

– Извини.

Лицо у нее обиженно вытянулось, а рот захлопнулся.

Наконец-то! До чего же утомительная девица!

Антон

Антон не любил неопределенных ситуаций. Гораздо спокойней, когда все просто, понятно и правильно, когда не надо метаться и сомневаться, когда при выборе точно знаешь, как лучше поступить.

Обычно так и было. Во всяком случае, у Антона. И вдруг все смешалось и перепуталось, заставило замереть в растерянности и, совсем как в книжках, мучительно искать выход.

Мажарину и в голову не могло прийти, что самые большие проблемы в его жизни возникнут из-за девчонок.

Сейчас он встречается с Катей Булатовой. Их пара признана всей школой и считается самой красивой. И все у них хорошо: ровно, позитивно, можно сказать, идеально. Они не скандалят, не ссорятся. Никаких запредельных страстей.

Отсюда вопрос: что Антона не устраивает?

Да вроде все устраивает.

Тогда почему же он думает о Марине Лавренковой чаще, чем о своей девушке? И не то, чтобы ищет с ней встреч, но желает лишний раз ее увидеть. А еще лучше, поговорить.

Когда вез ее на велосипеде, волновался. Не из-за больной Маринкиной ноги, не потому, что она навернулась с велосипеда, а потому, что сидела совсем близко и цеплялась руками за его спортивную куртку, чтобы не упасть. А он нарочно ехал очень медленно и не стал бы возражать, если бы дорога до ее дома оказалась многомногокилометровой.

Катя красивая. Очень. На нее везде обращают внимание, завидуют Антону из-за того, что он отхватил такую эффектную девушку.

Маринку не сразу заметишь. Она самая обычная на первый взгляд. Где-то Антон услышал старую-старую песенку с незатейливой мелодией и легко запоминающимся припевом:

Я гляжу ей вслед –

Ничего в ней нет.

А я все гляжу,

Глаз не отвожу…

Именно это с ним и происходит. Наверное, поэтому и слова запомнились с первого раза.

Катя любит спорт: бегает, играет в баскетбол, волейбол и даже футбол. Увлекается туризмом и спортивным ориентированием. Маринка о существовании последнего скорее всего даже не подозревает. Она немного несобранная и неуклюжая, но от этого кажется еще более симпатичной и привлекательной. Ее хочется опекать и защищать. А у Кати всегда такой вид, будто все у нее под контролем, и самая изящная ее кофточка – как минимум противоударная и пуленепробиваемая, и любого качка Булатова в бараний рог согнет одним мизинцем.

Но это же не значит, что ее можно обижать? Катя – хороший друг, всегда откликнется, всегда придет на помощь. А с Мариной Антон еще не настолько знаком, чтобы рассматривать ее как друга. Хотя сразу заметно, что она добрая и заботливая. Бездомными животными занимается, пристраивает котят и щеночков в хорошие руки. И у самой Марины руки тоже наверняка хорошие, хотя из них часто что-то валится, да и машут они порой бестолково и бесцельно.

Но это ничего. У Антона надежности и разумности хватит на двоих.

С Мариной можно делиться, а Катя никогда ничего не возьмет у другого человека, даже если он ей не чужой. Ведь ее парень – это не чужой? Это близкий человек?

С одной стороны, хорошо, что она ничего не требует. Но как быть, если очень хочется подарить или отдать? Самое дорогое. Но, похоже, Кате от него совсем ничего не нужно.

Кирилл

Есть дни солнцестояния, равноденствия, полнолуния и прочих пространственно-временных событий. Сегодняшний оказался тоже не совсем будничным, а каким-то негласным праздником пересечений.

Случайные встречи начались с раннего утра.

Не успел Кирилл выскочить из квартиры, как на лестничной площадке наткнулся на Федю, который, правда, не выходил из дома, а только возвращался. Прежде, чем исчезнуть за своей дверью, он посмотрел на Кирилла загадочным многообещающим взглядом, будто готовил для него очередной сюрприз.

Во дворе Кирилл столкнулся с Мариной, совершенно невменяемой и еще более суетливой, чем обычно. Она промчалась мимо, будто ошпаренная, в школу опаздывала. Что-то прокричала на бегу, Кирилл не разобрал что. Половина слогов улетела вдаль вместе с Лавренковой, запутавшись в кистях шарфа, наспех обмотанного вокруг шеи.

В школе по расписанию: русский, литература, две математики, химия и английский. Всего четыре учителя. Но на переменах Кирилл сумел попасться на глаза преподавателям почти всех прочих предметов, и каждый не упустил случая ему о чем-то напомнить.

Кирилл, соглашаясь, старательно кивал головой. Возможно, поэтому к концу учебного дня в ней все перемешалось и он уже смутно помнил, что кому наобещал. Или ему наобещали?

Домой возвращался неторопливо, не шел, а скорее прогуливался. Поэтому и Диану заметил издалека.

Та стояла у края тротуара, но дорогу переходить не собиралась. К ней подкатил серебристый автомобиль. Кажется, «БМВ». Остановился. Диана сразу зашевелилась, шагнула ближе. Правая передняя дверца гостеприимно распахнулась ей навстречу, высунулся какой-то мужик. Молодой – старше Кирилла, но моложе его отца. Улыбнулся, что-то сказал и исчез в глубине салона. Диана юркнула следом, едва не уронив прижимаемую к груди папку для бумаг.

Кирилл брезгливо скривил губы: «А что я говорил!»

У прагматичной, хитрой Дианы на каждое время суток свой кавалер. Чем больше выбор, тем лучше. А папа не желает понимать, зато мечтает поскорее притащить эту удачливую охотницу в свой дом. Так что придется открыть ему глаза, другого выхода нет. Не важно как: чем жестче метод, тем действенней. Не принимать же смиренно удары судьбы по себе и по отцу.

Ввалился в квартиру, бросил сумку, и тут же зазвонил мобильник. Димон Широков. Одноклассник.

– Кир, ты где? – и дальше, без паузы, не дожидаясь ответа: – Давай срочно сюда!

– Куда?

– К школе.

– Слушай, Широкий, я только что домой зашел, – заворчал Кирилл. – Зачем?

Димон не потрудился объяснить:

– Здесь все узнаешь. Давай пошевеливайся.

Кирилл недовольно поморщился:

– Только не надейся, что я примчусь сию же секунду.

– Ладно, – благосклонно согласился Широков. – Как сможешь, так и приходи. Но не задерживайся.

Чего он там придумал? Вечно этот Широкий так: ничего толком не скажет, а шуму наделает.

Кирилл нарочно долго переодевался, тщательно запирал дверь и по дороге опять не торопился. Где-то на середине пути встретил отца. Тот первым окликнул:

– Кирюш, ты куда?

– Широкий звонил, – пояснил Кирилл без лишних подробностей и поинтересовался: – А ты почему пешком? А машина где?

Отец усмехнулся:

– Ты что, забыл? Я же ее в сервис отогнал. Завтра заберу.

«А Диана пока с другим покатается», – про себя добавил Кирилл.

Он хотел спросить, домой отец идет или куда, но звезды, а может, судьба – или кто там еще? – решили, что раз уж сегодня день пересечений, так нечего и мелочиться.

Дернуло Кирилла посмотреть в ту сторону. Повернул голову просто так, без причины, и сразу напоролся взглядом на еще одну знакомую личность. Стройную, длинноногую, блондинистую.

Катя. Легко запомнилось. Разве забудешь?

Спустила простодушную Маринку на велосипеде с горы на верную погибель и даже не дрогнула. Про стыд и упоминать не стоит. Девчонка как будто гордилась своим вероломством, да еще и Кирилла записала в соучастники.

А сейчас прошла мимо – именно мимо. Ведь заметила Кирилла, но только нос повыше задрала, как будто он ее внимания недостоин.

– Очень даже ничего, – раздалось рядом.

Кирилл оглянулся. Отец провожал взглядом гордо удаляющуюся Катю.

– Пап! Ты даешь! А как же Диана? И вообще она еще школьница.

Отец вытаращил глаза на сына, потом хохотнул:

– Кирюш! Ты чего мелешь? Это так ты обо мне думаешь?

Кирилл стушевался, хоть и попытался этого не показать, хмыкнул якобы невозмутимо. А отец качнул головой:

– Просто я заметил, как ты на нее заинтересованно смотришь.

– Я? Заинтересованно? – Кирилл искренне возмутился: – Просто я с ней знаком немного. Маринка же в другую школу перешла, и это ее новая одноклассница.

Хотелось еще добавить про редкую стерву, но папа точно не одобрил бы: он совершенно не терпел грубостей по отношению к женщинам.

– Понятно, – многозначительно проговорил отец, а потом задумчиво добавил: – Знаешь, есть у них что-то общее.

– У кого?

– У этой девушки и Дианы.

Кирилл не стал возражать. Тут папа в точку попал. Обе они Кириллу откровенно не нравились.

– Возвращайся поскорее, – на прощание проговорил отец.

Кирилл отправился дальше по вызову Широкова. До школы оставалось буквально несколько шагов, и тут опять ожил мобильник.

– Кир, – произнес Димон и неуверенно замялся: – Короче, тут такое дело. Отбой, в общем.

– Какой отбой? – вскипел Кирилл. – Я уже почти дошел.

– Ну понимаешь, так получилось, – проговорил Широков, похоже, без особых угрызений совести. – Я тебе завтра все расскажу. Ну пока.

Кирилл минут пять простоял на одном месте. Вроде как в знак протеста. Ну или чтобы зря не протирать подошвы и не метаться из стороны в сторону, если судьбе заблагорассудится послать его еще куда. Но судьба то ли выдохлась, то ли потеряла к Кириллу интерес: за пять минут не подала ни единого знака. Пришлось возвращаться домой, перебирая в памяти то, что за сегодня случилось.

Катя

Разговор Самсоновой с Кривицыной Катя услышала случайно.

Они сидели в столовой за соседним столиком к Кате спиной и не подозревали, что она рядом. Иначе бы выбрали другую тему.

А Катя не собиралась подслушивать, но вдруг прозвучали знакомые имена, и уши настроились сами, как антенны на нужный сигнал.

– Знаешь, с кем я вчера Маринку Лавренкову видела? – спросила Кривицына у подруги. Голос ее аж подрагивал от значимости момента и важности информации. Она даже не дождалась, когда Самсонова отреагирует и произнесет заветное «с кем?»: – С Антоном Мажариным!

– И что они делали? – взволнованно выдохнула Самсонова.

– Стояли и разговаривали.

– И все? – разочарованно протянула Самсонова. – Ну и что?

– Ну как? – возмутилась Кривицына. – Что общего может быть у Маринки и Мажарина? Ничего! Только если…

– Думаешь, он к ней подкатывает? – одновременно с сомнением и удивлением предположила Самсонова. – Да ну… Хотя… – Она молчала пару секунд, потом вспомнила о Кате. – А как же Булатова? Они же, наверное, года два уже вместе.

– И не говори, – хмыкнула Кривицына. – И как он столько времени выдержал?

У Самсоновой хватило совести – а может, чувства справедливости, – чтобы заступиться:

– Катя же красивая, на нее все парни пялятся. А Маринка по сравнению с ней – ничего особенного.

– Внешне, может, и ничего особенного. Однако Мажарина зацепила. – Кривицына хихикнула. – И скоро останется наша Катечка у разбитого корыта. А Антоша будет с Лавренковой.

– Ну и правильно, – подытожила Самсонова. – А то такой хороший парень с такой… – Она красноречиво замолчала на середине фразы.

Кате захотелось рывком развернуть Самсонову к себе и все-таки выяснить: с какой «такой»? Но она лишь громко кашлянула.

Самсонова с Кривицыной разом вздрогнули и обернулись. Курицы! Потом одновременно заискивающе, по-идиотски заулыбались, вскочили из-за стола и поскакали к выходу, бросая друг на друга страшные взгляды.

Катя усмехнулась им вслед. Вот оно, свершилось! Появилась тема для обсуждения. Пришла в класс, откуда ни возьмись, скромная, робкая замухрышка, вся такая милая и положительная, и посрамила злую королеву, увела у нее прекрасного принца.

Сколько же будет разговоров! Ни одна девчонка в школе не удержится – ввернет хоть одно словцо, выскажет свое мнение.

Почти каждая заявит: «Так ей и надо! Сама виновата! Слишком много о себе думает!» – и побежит смотреть, как там Катя.

Потрясающее зрелище, когда кто-то чьими-то тихими стараниями падает с пьедестала или с крыши небоскреба.

Все равно ничего выдающего не увидите. Катя привычна к поражениям. Отработанная схема: упала, встала, отряхнулась и пошла.

Антон заметил ее с другого конца коридора, окликнул:

– Кать! Подожди!

Она остановилась, даже развернулась в сторону Мажарина и неприветливо бросила навстречу:

– Чего тебе?

Антон озадаченно застыл – словно укололся о холодные иглы. Выражение лица – дурацкое и к тому же виноватое. Сейчас произнесет что-нибудь жалостное или извиняющееся.

– Ну… Кать… я…

– «Ну… я…» – нетерпеливо передразнила его Катя. – Что-то, Тоша, оскудел у тебя лексикончик. Ничего нового добавить не хочешь?

– Кать, ты чего? – окончательно смешался Антон.

Никогда еще Катя с ним так не разговаривала – с открытой неприязнью, с колючими интонациями. Но дальше – больше.

– Ничего. Достал ты меня. – Катя не повышала голоса, и со стороны казалось, что они мирно беседуют. Никто бы не догадался, что Булатова сейчас произносила: – Отвали, Мажарин. Не о чем нам разговаривать.

– Кать!

Почему он такой терпеливый? Не заорет, не убежит обиженно.

Потому что виноват перед ней. Предатель.

Ведь знала же, знала, что нельзя никому доверять. Но Антон казался таким надежным, таким бесхитростным.

Вот именно, что казался…

Откуда-то сбоку вывернула Лавренкова.

Ни за что не пройдет мимо, обязательно сунет свой досужий нос. На вид – невинная овечка, будто и не догадывается ни о чем. Подвалит и заботливо поинтересуется: «Что тут у вас?»

У нас – ничего! Больше ничего.

И вообще теперь к Антону с Катей местоимение «мы» ни в какой форме неприменимо.

Катя развернулась, не дожидаясь продолжения разговора.

Упала, встала, отряхнулась и пошла.

Марина

Катя и раньше с Мариной не особо общалась, а тут и вовсе перестала.

Лавренкова честно пыталась понять почему; пробовала наладить вроде бы, по ее мнению, начавшие складываться отношения, но наткнулась на ледяное безразличие. Точнее, на полный игнор. Как будто Булатова опять сидела за партой одна и никаких Марин, особенно Лавренковых, в природе просто не существовало.

Катя уходила от прямых разговоров и на мелкие лавренковские уловки не велась. Даже призыв к благородному чувству взаимовыручки сумела пропустить мимо ушей.

Писали самостоятельную по алгебре, и за пять минут до конца работы Марина демонстративно разахалась и разнервничалась, изображая, что в ее ручке закончилась паста. Взывая к мировой справедливости на пределе допустимой громкости, она, между прочим, рисковала навлечь на себя гнев суровой математички. Но мировая справедливость в лице соседки по парте оказалась глуха. Зато воплотилась в соседке спереди – Даше Самсоновой. Та обернулась и протянула Марине запасную ручку:

– На! Держи!

Лавренкова растерянно поблагодарила.

Дописывать самостоятельную пришлось самсоновской ручкой. Рядом лежала собственная, вполне рабочая, осуждающе нацелив в хозяйку-предательницу тонкое жало стержня.

Следующим был урок истории.

– Шестнадцатого декабря 1798 года, – самозабвенно вещал Виталий Андреевич, – к императорскому титулу Павла Первого были добавлены слова «…Великий магистр ордена Святого Иоанна Иерусалимского». А в связи с чем это произошло, нам подробно расскажут на следующем уроке. То бишь подготовят доклад на тему «Мальтийский орден в России»… – Историк пробежал глазами по рядам учеников и остановил взгляд на четвертой парте у окна, – Лавренкова и Булатова.

– Лучше я одна, – мгновенно раздалось в ответ.

Виталий Андреевич озадаченно хмыкнул:

– Это почему?

– Мне так удобней, – невозмутимо проговорила Катя, даже не глянув в сторону соседки, мнение которой Булатову и вовсе не интересовало.

Историк задумался.

– Ты уверена, Катя? Тема довольно объемная. К тому же хотелось бы увидеть несколько слайдов.

Булатова только усмехнулась:

– Я трудностей не боюсь.

Марине надоело изображать из себя бессловесную деталь интерьера. Она приподнялась с места:

– А я тогда другой доклад подготовлю. Следующий.

Но Катя так и не удостоила Марину взглядом. Она смотрела на Виталия Андреевича, ожидая его решения. Все прочие колебания воздуха были для нее обычным сквозняком.

– Ну хорошо! – согласился историк. – Булатову слушаем на следующем уроке, Лавренкова – в уме.

Марина уселась за парту. Она специально сделала это шумно и едва не ткнула Катю в бок оттопыренным локтем. Но та никак не отреагировала – ни поморщилась, ни отодвинулась, – словно рядом никого не было.

Почему? Что такое случилось? Отчего Лавренкова для Кати снова перестала существовать?

Всю дорогу домой Марина ломала над этим голову.

Конечно, она перебьется без Катиной привязанности. Ей даже не столько обидно, сколько любопытно. Ну и потом, все-таки жутко несправедливо, когда вот так не замечают людей. Марина всегда за справедливость и за то, что все вокруг заслуживают хорошего отношения. Даже пауки и червяки. Хотя выглядят они, надо признать, кошмарно.

Погода, кстати, тоже кошмарная. Вот уже несколько дней из прохудившегося серого неба почти без перерыва моросит мелкий холодный дождь. Под ногами – лужи и слякоть. Когда идешь по асфальту, еще ничего, но иногда приходится передвигаться по размытым земляным дорожкам.

А в одном месте путь перерезает свежевыкопанная глубокая траншея.

Трубы, что ли, меняют?

Через траншею переброшена широкая доска, вполне надежная на вид. Марина издали видела, как по ней спокойно проковыляла старушка с палочкой. Значит, и она пройдет без проблем.

Марина даже под ноги не смотрела, когда ступила на доску. Та едва заметно дрогнула. Ерунда! Особенно, если мысли заняты поиском ответов на неразрешимые вопросы.

На полпути Марина в задумчивости остановилась, неосознанно глянула вниз. У траншеи были крутые глинистые берега, а на дне стояла вода. Цвета самого неприятного. Любоваться, в общем, было нечем. Марина сделал широкий шаг. И тут по краю канавы, к которому она стремилась, черной змеей проползла глубокая трещина. Целый пласт глины отошел и скоростной лавиной сполз вниз. За ним поехала и доска, а вместе с доской – стоящая на ней Марина Лавренкова.

Марина не успела ничего сообразить, но от неожиданности инстинктивно присела. Даже не на корточки, чего уж там, на попу. Только поэтому она и не упала лицом вперед, а вполне культурно сползла, словно с горки, прямо в ту самую неприятную жижу.

Лавренкова тут же вскочила на ноги, потому что сидеть в холодной грязной воде оказалось не просто неприятно, а до невозможности мерзко, и растерянно завертела головой, в которой уже мигал сигнальной лампочкой классический вопрос: «Что делать?»

Что дела-а-а-ать?

Доска-мостик лежала уже не поперек траншеи, а вдоль нее. Марина ухватилась за доску, потянула, пытаясь развернуть и закинуть назад на берег.

Не тут-то было!

Исходя из лавренковских ощущений, широкая и толстая доска весила не меньше тонны. А Маринка не муравей, чтобы поднимать вес, превышающий ее собственный в несколько десятков раз.

К тому же какой прок от того, что она спасет доску? Ну окажется та наверху. И что? Протянет спасительнице руку помощи? Сложится лесенкой?

Размечталась!

Марина придвинулась к стенке канавы, из которой, наверное, едва выступала только ее макушка, вцепилась пальцами в край и попыталась подтянуться.

Мягкая, скользкая земля податливо раскрошилась под руками, забилась под ногти. И больше никакого результата.

Марина попробовала уцепиться и подтянуться еще раз, но земля по-прежнему крошилась и сыпалась вниз, а пучки увядшей травы вырывались с корнем.

На коленки налип толстый слой мокрой глины, в ботинках хлюпала вода. И в носу тоже хлюпало. От холода, беспомощности и отчаяния.

Вот почему, почему так? Столько людей перешло через траншею, и хоть бы что. А стоило на мостике оказаться Лавренковой – тут же ужасная катастрофа. Нарочно, да?

Марина безнадежно бросалась на стены траншеи. Чуть ли зубами в них ни вгрызалась. Пинала их, стучала по ним кулаками. Наконец обессилела, застыла на месте.

Неужели придется звать на помощь? Орать во все горло: «Помогите! Спасите!»

Позор-то какой! Даже не хочется представлять себя со стороны. Зрелище ужасное! Издевательство просто. Сгущающиеся осенние сумерки, тишина и безлюдье, глубокая канава посреди дороги и доносящийся со дна ее истошный вопль. То ли человеческий, то ли звериный.

– Ну ничего себе! – раздалось сверху потрясенное. – Лавренкова, неужели ты?

– Катя, – с трудом выдохнула Маринка и по-идиотски улыбнулась.

Булатова стояла на краю траншеи, словно на пьедестале. Она сейчас очень походила на памятник – неподвижной монументальностью, четким силуэтом на фоне темнеющего неба и взглядом свысока. Памятник освободителю и спасителю. Впрочем, не слишком торопливому.

– И долго ты там планируешь сидеть? – невинно поинтересовалась Катя вместо того, чтобы поспешно прийти на помощь.

Марина провела рукой под носом, засопела.

– Я бы давно вылезла, но не получается.

– Надо же! – коротко проговорила Катя, не сводя с Лавренковой взгляда.

Марина точно не разобрала, но вроде бы насмешливого. И даже презрительного. И даже, даже, даже… злорадного.

Неужели пройдет мимо? Бросит Маринку в канаве, прекрасно зная, что самой ей никогда не выбраться.

– Ну ты, Лавренкова, даешь! Как тебя только угораздило?

Сказала и ушла.

У Марины сердце упало, правда, – ухнуло куда-то в желудок, чтобы перевариться и ничего не чувствовать. И коленки ослабели.

Что ей теперь оставалось? Только усесться в лужу и – нет, не закричать, завыть по-волчьи. Губы сами в трубочку сложились.

– На! Держи! – скатилось сверху.

Катя сидела на корточках на краю канавы и протягивала Лавренковой деревянную лесенку. Совсем короткую, в три ступеньки. Но чтобы выбраться из траншеи, хватит.

– Где ты ее взяла? – удивилась Марина.

– Для тебя это сейчас самое важное? – съехидничала Катя, но потом все-таки объяснила: – Да она тут рядом стояла, у строительного вагончика, чтобы удобней было в него залезать.

Марина взяла лестницу, плотно прижала ее к земляной стене, поднялась по ступенькам.

Внезапно у самого лавренковского носа возникла ладонь, изящная такая и чистенькая.

– Хватайся!

Марина послушно схватилась.

Помимо прочего, ладонь оказалась крепкой и сильной.

Все-таки хорошо, что уже стемнело. Грязь на Марине была не так заметна. А в том, что ее много, сомневаться не приходилось.

Катя критически поджала губы:

– Ну и как ты теперь?

– Доберусь как-нибудь, – неуверенно предположила Марина.

До дома топать целую автобусную остановку. Но выбора-то нет.

– Знаешь, – вздохнула Катя, – я тут совсем рядом живу. Пойдем ко мне. – И, не дожидаясь Марининого ответа, зашагала вперед.

Лавренкова поплелась следом.

Снова Марина

Идти действительно пришлось недалеко. Марина с облегчением ввалилась в подъезд. Тут хоть тепло.

Сразу возникло желание припасть к батарее, торчащей прямо за входными дверями, и больше не двигаться с места. Заодно и глина высохнет, и можно будет пластами сковырнуть ее с одежды.

Но Катя не остановилась.

Марина пересилила себя и двинулась вверх по лестнице. Пока Катя отпирала свою квартиру, распахнулась соседняя дверь, и в проеме появилась невысокая, грузная пожилая женщина.

– Ой, Катюша, как хорошо, что я тебя услышала.

– Здрасьте, тетя Люся, – Катя обернулась на голос. – У вас что-то случилось?

– Да не случилось, – махнула рукой соседка. – Только… ты с Тяпочкой не погуляешь?

Услышав свое имя, из глубины прихожей выбежала маленькая лохматая собачонка, увидела Катю и радостно завиляла хвостом.

– У меня опять давление, ноги не держат. Еле до дверей дошла. Дочка-то вернется поздно, а Тяпе на улицу надо.

Катя наклонилась, потрепала собачонку между ушей:

– Конечно, погуляю. Сейчас, только домой загляну. – Тут она вспомнила про Марину, которая изо всех сил пыталась слиться со стеной подъезда. – Или Сашку отправлю. Подождите пять минут.

Соседка согласно закивала:

– Я дверь-то запирать не буду. Пройдешь сразу, без звонка.

– Ага! – тоже кивнула ей в ответ Катя и вошла в квартиру.

Марина просочилась за ней.

Прихожая у Булатовых просторная и аккуратно прибранная. А после Марининых ботинок оставались мокрые черные следы, поэтому Лавренкова смущенно замерла у дверей.

– Ты чего стоишь? – недоуменно поинтересовалась Катя. – Снимай свои… – вид Марининой обу ви произвел на Булатову неизгладимое впечатление, – и проходи. Ванная вон там. – Катя указала рукой на нужную дверь. – Там есть стиральная машина, засовывай сразу в нее все свое барахло.

Лавренкова принялась расшнуровывать ботинки, стараясь как можно меньше прикасаться к облепленным глиной, истекающим мутной водой шнуркам.

– Да я и дома могу постирать.

– Ну да! – усмехнулась Катя. – Давай, таскай свою грязь туда-сюда.

Кое-как совладав с обувью, Марина осознала, что носки тоже лучше снять, потому что следы от них будут не менее яркие.

– И ботинки с собой захвати, – наставительно проговорила Катя. – Сразу и помоешь.

«Прямо как с маленькой», – немного обиделась Марина.

Но потом увидела себя в большом зеркале… Да-а-а! Умной ее сейчас точно никто не посчитает.

– А я сейчас чистое что-нибудь принесу.

Катя распахнула одну из дверей, выходящих в прихожую, и Марина увидела большой письменный стол и двух сидящих за ним мальчишек. При виде Марины глаза мальчишек стали медленно, но неуклонно вылезать из орбит, а рты открылись в немом вопросе.

– Сашка! Бегом чайник ставить! – скомандовала Катя, но тут же передумала: – Или нет. Сходите лучше с Тяпой погуляйте. Тетя Люся просила.

Мальчишки зашевелились, вылезли из-за стола.

– И скажите, вы вообще ели? – продолжала обрабатывать их Катя.

– Не успели еще, – ответил один.

Марина попыталась вспомнить: это вроде Сашка, а второго, кажется, Борей зовут.

– Мы как пришли, сразу за уроки сели, – добавил предполагаемый Боря.

– Ага, – поддакнул Сашка с самым ответственным выражением на лице.

– Да неужели! – торжественно воскликнула Катя и тут же резко сменила тон: – Ладно врать-то. Опять на планшете играли, пока дома никого.

Что ответили на суровое обвинение мальчишки, Марина уже не слышала – заперлась в ванной и включила воду.

Пока отскребала от грязи ботинки, загружала стиральную машину, стояла под душем – думала, думала, думала. Та ли это Катя Булатова, с которой они сидят в школе за одной партой?

Внешне – однозначно та. Не только неулыбчивым лицом и фигурой, но и привычными высокомерностью, скрытностью, резкостью, приказными, насмешливыми интонациями.

И все же какая-то другая. Словно актриса, только что отыгравшая спектакль – из образа еще не вышла, но уже проскакивает настоящее, искреннее.

Выбравшись из ванны, Марина завернулась в большое полотенце. И что теперь? Она не настолько самоуверенна, чтобы дефилировать по чужой квартире практически голой.

Марина приоткрыла дверь и осторожно высунула голову. Первое, что она увидела, была табуретка, на которой лежала аккуратная стопка чистой одежды. Из-под табуретки, словно два затаившихся котенка, выглядывала пара меховых тапочек.

Торопливо утянув одежду и тапочки в ванную, Марина опять заперлась.

Катя выше ростом, а она, возможно, полнее. Но и футболка, и спортивные брюки налезли на нее без проблем. Правда, длинноватые штанины пришлось подвернуть, но вид у выплывшей из ванной Марины был вполне приличным.

Где в данный момент находится Катя, Лавренкова определила по звону посуды и пошла на звук.

Катя доставала из шкафчика тарелки и чашки.

– А твои братья еще с собакой гуляют? – спросила Марина у Катиной спины.

Булатова резко обернулась и удивленно уставилась на гостью:

– Какие братья?

Марина тоже удивилась. Не привиделись же ей мальчишки? Целых две штуки.

– А-а-а! – с пониманием протянула Катя. – Мой брат – только Сашка, а Борька – его одноклассник. У него мама в магазине работает, возвращается после десяти. Пока ее нет, Борька у нас сидит. Чего ему одному дома делать?

– Ясно, – пробормотала Марина.

Катя опять полезла в шкаф за новой порцией посуды.

– Ты обедать с нами будешь? Есть суп и плов. Ну и чай, конечно.

Марина растерялась. Непривычные Катины заботливость и многословность сбивали ее с толку.

– Я только чай, – неуверенно произнесла она.

– Да ладно. Хватит стесняться.

– Я не стесняюсь, – решительно соврала Марина. – Я, правда, только чай. Дома уже поела.

С улицы вернулись мальчишки, приволокли с собой Тяпу. Поклялись, что честно отпросили ее у тети Люси на пару часиков, – она им будет помогать делать домашнее задание по английскому. Учительница велела подготовить рассказ о домашнем животном, а кроме соседской Тяпы под рукой никого нет.

– И лает она исключительно по-английски, – иронично вставила Катя, глядя на собачонку примерно так же, как некоторое время назад смотрела на Лавренкову. Она и распорядилась почти о том же: – И давайте в ванную, лапы мыть.

Марина тоже посмотрела на собачку. Видимо, после улицы они с Тяпой выглядели одинаково.

У коротконожки Тяпочки мохнатое пузико было забрызгано грязью. Белая шерстка повисла серыми сосульками, с которых падали мутные капли. А лапки запачкались до черноты.

Собачонка послушно стояла на коврике у двери (тоже как Марина), пока Сашка не подхватил ее на руки и не потащил в ванную «мыть руки».

Но чувствовала себя Тяпа гораздо свободней, чем Лавренкова. И от плова она не отказалась, умяла целую тарелку. Куда только влезло?

Марина подбросила ей еще и печенюшку. Допив чай, сказала:

– Я, пожалуй, пойду.

– Да, конечно, – кивнула Катя. – Одежду я тебе завтра в школу принесу.

– Я твою тоже принесу, – пообещала Марина, подходя к батарее, на которой сушились ее ботинки.

Совсем мокрые. Но зато горячие. Ничего, добежит как-нибудь.

Она уже собиралась снять ботинки с батареи, но Катя опередила:

– У тебя какой размер?

– Тридцать шестой.

– А у меня тридцать девятый.

И она опять обратилась к брату:

– Саш! Я твои кроссовки Марине дам?

– Да не вопрос, – откликнулся Сашка.

– Можно и мои взять, – привычно поддержал друга Борька.

– Непременно, – согласилась Катя. – У Марины же четыре ноги. А ты потом домой и босиком дотопаешь.

Да, домой Марина отправилась в полном снаряжении: Катиных брюках и футболке, Сашкиных кроссовках и горнолыжной куртке Булатовой-старшей.

Еще Борька изо всех сил пытался всучить ей свою трикотажную шапочку – хотелось же внести лепту в общее дело. И только нечуткая Тяпочка ничего не предложила: ни шлейку, ни поводок. Блаженно дрыхла под столом, готовясь к домашнему заданию по английскому.

Кирилл

Диана въехала, когда Кирилла не было дома.

Наверное, отец так придумал, чтобы не раздражать привередливого сына бесконечным мельканием, перетаскиванием вещей. Чтобы захват территории прошел тихо и бескровно.

Когда Кирилл вернулся, Диана уже торчала в квартире и даже, как примерная хозяюшка, хлопотала на кухне над ужином. Кирилл вежливо поздоровался и, чтобы его воспитанность не выглядела поддельной, приветливо улыбнулся. Пусть думают, что он смирился.

Как постепенно выяснилось, готовила Диана очень даже неплохо. Не мечта гурмана, но есть можно, иногда даже с удовольствием. Блюда она выбирала без лишних изысков: простые, обычные, на которые не тратится много времени. Но отец не забывал их старательно нахваливать и периодически пытался втянуть Кирилла в это неестественное распевание дифирамбов. Наворачивая какие-нибудь спагетти под соусом болоньезе, он обращался к сыну за поддержкой:

– Кирюш! Правда ведь, очень вкусно?

Хорошо хоть, Диана в подобные моменты вела себя адекватно: не норовила скромно потупить глазки и не заливалась стыдливым румянцем. Иначе бы Кирилл просто не выдержал.

Стараясь делать это незаметно и ненавязчиво, он продолжал придирчиво следить за новоиспеченной мачехой, хотя внешне вел себя, как паинька. Лишь изредка прорывалось что-нибудь колкое и неприязненное. Как тогда, когда Диана остановилась перед семейной фотографией одиннадцатилетней давности и спросила:

– Это твоя мама?

Кирилл кивнул, а потом вдруг неожиданно предложил:

– Хочешь и других папиных жен посмотреть?

На красивом лице Дианы появилось странное выражение, во взгляде мелькнула подозрительность, но лишь на мгновение. Потом она взяла себя в руки и спокойно проговорила:

– Нет, спасибо. Обойдусь как-нибудь.

Кирилл и Диана частенько оставались дома вдвоем.

У отца рабочий день был не нормирован, зависел от конкретных дел и планов. Иногда отец приходил очень поздно, иногда работал дома, иногда уезжал в командировки.

Обычно папа предупреждал об отъезде заранее – за день, за два – совершенно буднично и спокойно. Не сомневался, что с сыном в его отсутствие ничего не случится.

Кирилл вполне самостоятельный парень. Выживет и не наделает глупостей. Он не из тех, кто, стоит взрослым выйти за порог, созывает всех знакомых сверстников и устраивает в квартире безумные вечеринки.

Но на этот раз, сообщая о предстоящем отъезде, отец выглядел не слишком уверенно. При этом он прекрасно понимал, что без него в доме не начнутся сразу же военные действия, что Кирилл и Диана неплохо общаются между собой. И чего он тогда переживал? Кому все-таки не доверял?

«Уж точно не мне! – думал Кирилл. – А вот Диана…»

В первый же день отцовского отсутствия Диана явилась домой около полуночи. Кирилл из своей комнаты хорошо слышал, как щелкнул замок входной двери, прошелестели осторожные шаги.

Диана к нему не заглядывала, и Кирилл не стал выскакивать из комнаты и выяснять, где и с кем она проводила время. Может, опять ходила на свидание вслепую. Или даже не вслепую.

Он и на следующее утро ни о чем ее не спросил. Его-то какое дело? А вечером Диана явилась с угощением.

– Кир, ты дома? – крикнула еще из прихожей. – Я пироженок принесла.

Кирилл вылез из комнаты.

– В честь чего?

Диана пожала плечами:

– Просто так. Захотелось. Они так аппетитно смотрелись. Чай будем пить?

– Ну давай, – без особого энтузиазма откликнулся Кирилл.

А в голове уже вертелись разные мысли. Диана пытается его задобрить из-за своего вчерашнего позднего возвращения, хотя точно не знает, слышал он что-нибудь или нет. Может, он уже крепко спал. Но на всякий случай.

Пирожные действительно выглядели аппетитно. Со взбитыми сливками, с кусочками свежих фруктов и ягодами.

– Сладенькое любишь? – поинтересовался Кирилл у Дианы.

– Не очень, – призналась та. – Но тут не устояла.

Вроде бы разговор самый невинный и слова простые. Но, если задуматься, можно найти в них второй смысл. Да еще эти вишенки и клубнички во взбитых сливках. Но молчать было бы еще хуже, получилось бы и вовсе нечто неестественное и напряженное. Как будто два чужих человека маются от близкого присутствия друг друга.

– А ты где работаешь-то? – выбрал нейтральную тему Кирилл.

На свидании Диана об этом не говорила, да и дома тоже. Или Кирилл пропустил мимо ушей?

– В издательстве.

– Ого! Книжки выпускаете?

Диана улыбнулась и отрицательно помотала головой:

– В основном рекламную продукцию: буклеты, листовки, плакаты, календари.

– Ясно (видимо, через работу они с отцом и познакомились). А кем?

– В отделе рекламы.

Диана доела пирожное, салфеткой стерла с губ остатки крема. Только на подбородке виднелось маленькое белое пятнышко. Кирилл несколько секунд задумчиво смотрел на него, а потом…

– Замри! – потребовал неожиданно, протянул руку и смахнул пальцем эту неправильную родинку из взбитых сливок. – Не все вытерла, – невозмутимо пояснил он свои действия.

Диана улыбнулась как ни в чем не бывало, спокойно проговорила:

– Спасибо.

– И тебе спасибо, – отозвался Кирилл. – Классные были пирожные.

Он встал из-за стола, принялся собираться. Диана следила за ним взглядом:

– Ты уходишь? А когда вернешься?

– Как получится.

Кирилл натянул куртку, открыл дверь.

Почему она не спросила, куда он уходит. Почему ее в первую очередь заинтересовало, надолго ли? Строит планы на время его отсутствия?

На лестнице Кирилл столкнулся с соседом Федей.

– Кир, привет! – воскликнул тот, потом остановился и радостно доложил: – Недавно видел Диану у нас в подъезде. Так, значит, у тебя с ней все-таки срослось?

– Относительно, – хмыкнул Кирилл.

– То есть? – Федя даже прищурился от любопытства.

– Отец собирается на ней жениться, – произнес Кирилл.

Хотел равнодушно, а получилось с неприязнью.

– Ни фига себе! – ошарашенно протянул Федя. – А девушка-то не промах! Знает, кого выбрать. – Он усмехнулся. – Кир, ты только без обид, ладно? Но твой папаша действительно более выгодный вариант, чем ты. Тут без вопросов.

«Нет! – не согласился про себя Кирилл. – Вопросов тут предостаточно».

Антон

Утром в воскресенье Ленуся подошла к Антону и многозначительно изрекла:

– Сегодня погода хорошая. Солнышко. И не очень холодно.

Антон на автомате повернулся в сторону окна, убедился в правоте сестричкиных слов, но к чему эти метеорологические доклады, не понял.

– И что?

– Можно на велосипедах покататься, – предложила Ленуся.

Между прочим, очень хороший способ привести в порядок мысли и чувства – проветрить их во время долгой прогулки на свежем воздухе. И Антон не стал возражать:

– Собирайся, если так хочешь.

Но Ленуся не метнулась мгновенно в свою комнату, а по-прежнему выжидательно смотрела на брата.

– Чего еще?

– Ну-у-у, – протянула Ленуся. – А разве мы не позовем Катю и Сашу? – И добавила для конспирации: – Как обычно.

Антон тоже придал лицу безучастное, независимое выражение:

– А что, обязательно?

Ленуся слегка озадачилась и напомнила:

– Так мы же всегда вместе с ними. Я уже привыкла.

Если честно, Антон тоже привык. С Катей. Бегать, кататься, проводить время. И все планы выстраивались, заранее подразумевая это условие – вместе, и воплощались спокойно и складно, без многословной болтовни, без лишних переживаний. Поэтому странно было произносить, особенно обращаясь к Ленусе:

– А сегодня придется без них.

Сестренка еще больше озадачилась, а потом, догадавшись, изумленно выдохнула:

– Ты что, с Катей поссорился? – И, поняв, что из-за случившегося она не увидится с разлюбезным Сашечкой, возмутилась: – Ну ты, Антоша, вообще! Нет, ну надо же было придумать! Как с Катей можно ссориться? Она же такая… все понимает и все прощает. А ты… ну… слов нет.

– Так помолчала бы! – не сдержался Антон.

Будто он сам, без сестренкиных праведных воплей, не осознавал неправильности случившегося.

Еще разобраться бы до конца, что же все-таки случилось. Почему внезапно поменялось Катино отношение? Они ведь даже не ссорились в обычном смысле этого слова, не было ни разногласий, ни обид. Просто Катя сказала: «Отвали!» И с тех пор ни видеться не хочет, ни разговаривать. Почему?

Так и стоит этот вопрос перед глазами. Антон пытается на него ответить, но ничего не получается. Он не любит, когда неясно, когда нет ответа. А тут еще сестренка вылезла с обвинениями…

– Тебя-то это как касается?

– Так и касается! – не смутилась Ленуся. – Ты же мой брат, и я за тебя переживаю.

Антон смерил сестренку снисходительным взглядом:

– Да ладно. За себя ты переживаешь. – И тут же смягчился, хотя насмешливость в голосе осталась: – Но ты ведь можешь сама своему Сашечке позвонить и пригласить его покататься.

– Саша-то здесь при чем? – вознегодовала Ленуся, пряча за праведным гневом смущение.

– А раз ни при чем, – подловил ее Антон, – так иди, собирайся.

Ленуся поморщилась, капризно повела плечом.

– Да ну. Расхотелось что-то. – И указала на окно: – Вон и погода портится. Тучи ползут. Лучше схожу к Насте в гости. Она меня как раз звала.

Правильно. Пусть идет к Насте, а не лезет не в свое дело, не строит взрослую и проницательную. А Антон – на улицу. Без Ленуси, без велосипеда. Просто побегает.

Двигаться гораздо комфортнее, чем сидеть и раздумывать. Размеренность бега успокаивает, от равномерной тряски мысли падают на свои места: умные к умным, глупые к глупым, а все лишнее отсеивается. Ну а смутное становится ясным и понятным.

В карман – мобильник, в уши – наушники, и внешний ненужный гул окончательно отсекается, и ты сам в себе, а тело работает само по себе. Натренировано оно, приучено.

На школьный стадион Антон не повернул, решил пробежать по улицам, но недалеко от дома напоролся на Катю.

Напоролся, конечно, не слишком подходящее слово. Слышится в нем что-то отрицательное. А Антон, если откровенно, был рад случайной встрече.

В школе поговорить не удавалось, на телефонные звонки Катя отвечала коротко и однообразно: сейчас некогда, извини, Антоша, не до пустой болтовни.

Как будто Антон хоть раз болтал впустую.

– Катя, привет! – произнес Мажарин, и уже по голосу стало понятно, что настроен он решительно.

– Привет! – бесстрастно откликнулась Катя.

– Может, поговорим все-таки?

– А смысл?

– Смысл? – переспросил Антон со значением. – Просто я понять хочу, что случилось. Ты на меня обиделась?

Катя тихонько вздохнула, как будто устала:

– Обиделась – не обиделась. Какая разница? Ну будем мы и дальше пару изображать. Кому это надо? Неужели тебе?

Антон промолчал. Не то чтобы ответить было нечего. Может, и нашлось бы, что сказать, но потом, попозже. А так, сразу, не мог он полностью осмыслить Катины слова.

– Мажарин, сам посуди, – продолжила Катя, – ну какая из нас влюбленная пара? Уж себе-то чего врать? Все это время мы были просто друзья-приятели. И знаешь что? – Она заглянула Антону прямо в глаза, серьезно и внимательно. – Если хочешь, чтобы так и дальше оставалось, больше не заводи подобных разговоров. А лучше совсем ко мне не подходи. Хотя бы пока.

Антон не сдержался и все-таки произнес вслух то, что последнее время беспрестанно вертелось в голове:

– Почему?

Катя усмехнулась, кольнула холодным взглядом:

– А ты не понимаешь?

Он отреагировал неудачно. Если бы надо было мяч поймать или увернуться от удара, подсознание бы чисто сработало. А вот в чувствах – одни смятение и растерянность.

– Я?

Катя отвела глаза:

– Ну тогда у Самсоновой спроси. Или Кривицыной. Они объяснят.

Марина

Марина, конечно, заметила, что отношения у Кати с Антоном разладились: никаких звонков и встреч на переменах. Что там было после школы, она точно не знала, но предполагала.

Катя была не из тех, кто любит выдумывать искусственные секреты и играть в конспирацию. Если в школе Булатова и Мажарин сторонились друг друга, то вряд ли потом, оказавшись наедине в каком-нибудь тайном месте, бросались навстречу с распростертыми объятиями.

Неужели расстались?

Скорее всего.

Значит, Антон теперь свободен. Чем не повод для радости?

Но радоваться не получалось. Хотя мысленно Марина легко рисовала себе дальнейшее развитие событий, очень благоприятное и желанное: как Антон позвонит – или нет! – лучше подойдет и скажет, например: «Может, нам встретиться сегодня?»

Дальше вообще фантазия вспыхивала фейерверком. Но когда последние огоньки гасли, на потемневшем фоне сознания возникала Катя. Спокойная, как обычно. Даже, пожалуй, равнодушная. Но при виде нее лавренковская счастливая улыбка таяла, а въедливая совесть строго грозила пальчиком с цепким коготком: «Разве порядочно сразу кидаться на парня, с которым только что рассталась твоя подруга?»

Катя Маринку чуть ли не от смерти неминуемой спасла. Ну уж от полного позора и ночи в грязной яме точно. А неблагодарная Лавренкова тут же начнет прохаживаться перед ее носом с ее же бывшим кавалером?

Конечно, нет. Марина не такая – не подлая, не коварная. Но осознание собственной правильности и благородства не слишком-то греет. И, главное, не с кем ни поделиться, ни посоветоваться.

Подружки из прежней школы совершенно не в теме. С Катей они незнакомы и наверняка не задумываясь ляпнут: «Да не грузись ты, Маринка! Лови момент. А то вдруг поздно будет».

В новой школе единственный близкий человек для Лавренковой – сама Катя. Но ни с ней, ни тем более с Антоном Марина обсуждать свои метания не собирается. А молчать и держать в себе – просто невыносимо! Поэтому пришлось вылить все переживания на Кирилла.

Марина же всегда его выслушивала. А он… пусть хотя бы сделает вид, что ему не все равно.

Кирилл выслушал, но не прочувствовал, еще и осудил:

– Дался тебе этот спортсмен!

Лавренкова ждала отзыва совсем на другую тему:

– Ну не о том же речь!

– А о чем?

Кирилл не умел изображать сочувствие, говорить проникновенным голосом. Уж лучше молчал бы тогда, что ли, или головой кивал, имитируя понимание.

– И какое тебе дело до этой Кати? О ней-то ты чего беспокоишься?

– Она моя подруга, – многозначительно произнесла Марина.

– Неужели? – изумился Кирилл. – Она – подруга? Давно ли ты на нее жаловалась!

– Я не жаловалась. Я просто рассказывала. – Марина решительно восстановила справедливость. – Кир, ты же ее совсем не знаешь, а отзываешься так, будто у тебя к ней есть какие-то личные претензии!

Кирилл усмехнулся. Он мог бы поведать Маринке, о чем беседовал с ее подругой на вершине холма, с которого Лавренкова летела на велосипеде и впереди велосипеда. Но не слишком ли много внимания какой-то там Кате?

– Ну, в общем, ты как хочешь, так и делай, – заключил Кирилл. – Я тут тебе однозначно не советчик.

Марина поняла: очень глупая затея – обсуждать сердечные метания с Кириллом Успенским, хоть он и друг, и почти как брат. Но вздохи и переживания вызывают у него лишь тоскливую зевоту или снисходительное хмыканье. Наверное, со всеми парнями так.

И еще Марина поняла, что неправильно, когда два небезразличных тебе человека друг к другу плохо относятся. Или совсем никак не относятся.

Кирилл презрительно отзывается о Кате. Непонятно отчего? Виделись-то они всего один раз.

Значит, и правда Марина чего-то не то тогда наговорила, раз у Кирилла сложилось настолько негативное впечатление о Кате. И надо непременно исправлять ситуацию, чтобы не чувствовать себя виноватой.

Сложные отношения у Лавренковой с собственной совестью, неравноправные. Совести на хозяйку наплевать, а Марина из-за нее мучается, переживает, можно сказать, ночей не спит. Почти как из-за любви.

Из-за всех этих тревог и волнений Лавренкова едва не забыла об очень важном событии в своей жизни.

– Кир, а ты помнишь? У меня день рождения через неделю.

Вот теперь Кирилл немного оживился:

– Устроишь что-то грандиозное?

– Нет, – Марина отрицательно мотнула головой. – Наоборот. Приглашу несколько человек, самых близких, куда-нибудь в кафе. Тебе ведь не надо специально говорить, что ты среди приглашенных?

На следующий день в школе Марина обратилась к Кате почти с теми же словами:

– А у меня через неделю день рождения. Сходим куда-нибудь?

– Вдвоем? – уточнила Катя удивленно.

Лавренкова, размышляя, чем вызвано ее удивление – не ожидала или считает, что они не настолько дружны? – пояснила:

– Нет. Позову еще кого-нибудь. – И нарочно добавила, желая узнать, как Катя отнесется: – Самых близких.

Никаких особых реакций, только неопределенный звук, заменяющий слово «понятно».

– И подарок не надо приносить, – предупредила Марина. Не хотелось таскаться с сумочками и букетами. – Лучше потом.

А еще лучше – совсем без подарков.

Наблюдать, как увядают цветы, – мало приятного, да и вещи – не главное. Было бы весело и уютно в компании. И не важно, сколько рядом человек, два или двадцать. Все зависит от того, кто они.

Марина в этом уже убедилась.

Вообще-то девушкам полагается опаздывать, но Лавренкова пришла на условленное место встречи заранее, как-никак хозяйка торжества. Катя появилась вовремя, а опоздал Кирилл. Еще и остановился, не дойдя до девушек несколько шагов. И лицо у него при этом было не виноватое или смущенное, а вроде как слегка перекошенное.

Марина улыбнулась ему, и Катя…

Нет, Катя не улыбнулась. Глянула снисходительно, поджала губы и отвернулась.

Кирилл уже успел выдавить улыбку, более подходящую радостному событию, и, подойдя, поинтересовался:

– А где остальные?

– Все уже на месте, – беззаботно призналась Марина.

– То есть… – Кирилл обреченно оборвал фразу на середине. – Ну ладно. – Потом вспомнил о празднике: – Еще раз поздравляю.

Он по-дружески чмокнул Маринку в щечку. И сразу возникло чувство, что все уже совершено и завершено и можно с чистой совестью расходиться по домам. Но неунывающая упрямая Лавренкова сделала вид, что не замечает ни кислых физиономий гостей, ни накрывшей их неприветливой тишины, и с восторженными интонациями профессионального аниматора воскликнула:

– Что выбираем: бургеры, пиццу или суши?

Катя и Кирилл одновременно посмотрели на Марину, словно по команде открыли рты, намереваясь ответить, но, случайно заметив намерения друг друга, также дружно рты закрыли.

Лавренкова с радостью отметила эту потрясающую синхронность – хоть что-то общее! – и даже проговорила вслух: «Хорошо!» – но потом добавила, вроде бы опять про меню:

– На месте разберемся.

В кафе, куда вела гостей Марина, готовили и пиццу, и суши, и даже какие-то сэндвичи.

Устроились за столиком. Катя и Кирилл, конечно, уселись с противоположных сторон – и вовсе не для того, чтобы лучше видеть друг друга. Несколько минут с жутко сосредоточенным видом и в полном молчании изучали меню.

Заметив приближающегося официанта, Марина, чтобы избежать споров и очередного дружного, но бессмысленного открывания и закрывания рта, спросила:

– А можно я сама выберу?

– Конечно! – Катя успела откликнуться первой. – Это же твой день рождения.

Кирилл, слегка раздосадованный тем, что опоздал, с сарказмом протянул:

– Какое великодушие!

Марина досадливо вздохнула про себя. Что с ними? Неужели так и будут бесконечно цеплять друг друга? Но ведь они почти незнакомы. Откуда такая взаимная неприязнь? Может, это они из-за Марины так себя ведут? Дух соперничества, например: кто из них для Лавренковой важнее? А наедине быстро договорятся. Да и заказ еще не принесли…

Марина поднялась с места:

– Я сейчас приду.

И удалилась, терзаемая сомнениями: а хороша ли ее идея и не опасно ли оставлять Катю и Кирилла вдвоем?

Они, конечно, не набросились друг на друга с кулаками и даже не удрали из кафе, пользуясь Марининым отсутствием. Наоборот, провели очень содержательную беседу на самом высшем уровне.

– Все-таки у Марины день рождения, – многозначительно произнес Кирилл.

Как бы намекнул, что собирается вести себя прилично и от Кати ожидает того же. Раз уж выпало на их долю такое суровое испытание – находиться в одной компании, – они обязаны выдержать его достойно, чтобы не испортить Лавренковой праздник.

– И что ты предлагаешь? – невинно поинтересовалась Катя и сама же ответила: – Может, споем ей «Happy birthday»? Или лучше «Пусть бегут неуклюже»? На крокодила Гену ты потянешь.

В ответ Кириллу захотелось ляпнуть что-то пожестче и пообидней, но пришлось сдержаться. Сам же вспоминал про «достойно».

– А ты, значит, за Чебурашку?

Катя независимо повела плечом. Чебурашек она не стеснялась. Да никто бы никогда и не заподозрил ее в чебурашках. Парни бросали на Катю заинтересованные взгляды. Даже официант, принимая заказ, посматривал на нее, а не на старательно диктовавшую блюда Лавренкову. Но Катя ни на кого не обращала внимания, словно в кафе было абсолютно пусто. Только она, вся такая прекрасная и недоступная, и, по нелепому стечению обстоятельств, – Кирилл.

– Знаешь, что? – слегка прищурившись, выдал вдруг он. – Иди лучше домой. А я скажу Маринке, будто у тебя там что-то срочное случилось.

Катя демонстративно задумалась, посмотрела на потолок, в сторону, а потом – Кириллу в глаза:

– А давай спросим у Лавренковой, что действительно лучше.

Марина появилась одновременно с официантом, только с другой стороны, перевела взгляд с Кати на Кирилла. Оба выглядели весьма дружелюбно.

Неужели сработало? Они поговорили наедине по душам и прониклись обоюдной симпатией! А может, разные вкусности, переставляемые официантом с подноса на стол, подействовали так умиротворяюще?

Про Кирилла Марина точно знала: он любит поесть. А Катя – вон какая стройная. Наверное, ограничивает себя. Хотя, когда Лавренкова оказалась у нее в гостях после знаменательного купания в грязной яме, ей предлагали самые обычные блюда: суп и плов. И Катя ела их вместе со всеми. Никаких легких салатиков и диетических продуктов, и порции не микроскопические, а совершенно нормальные.

Вкусная еда, и правда, объединяла и действовала расслабляюще. И разговор завязался, даже с шутками, не слишком язвительными и колкими. Катя как обычно оставалась немногословной, чаще пользовалась мимикой или короткими междометиями. Зато Кирилл мог болтать о чем угодно и сколько угодно. И про еду при этом не забывал.

От разных пицц осталось по куску.

– Доедайте! – щедро разрешила Марина гостям.

– А ты?

– Я уже все! – махнула рукой Лавренкова. – Не влезает больше.

– Ладно, – легко согласилась Катя.

Она-то съела меньше всех. В основном сок пила.

Внимательно посмотрела по очереди на оба куска.

– Кир!

Кирилл, кажется, вздрогнул, впервые услышав от Кати свое имя, застыл с вилкой наперевес. А Булатова вроде и не заметила ничего:

– Тебе какая больше понравилась?

– Вон та, с оливками.

Катя мило улыбнулась:

– Представляешь, мне тоже!

И утянула нужный кусок к себе в тарелку.

Марине на мгновение показалось, что у Кирилла вот-вот проявится суперспособность выстреливать из глаз смертоносным лучом.

Она в очередной раз вздохнула про себя. Все-таки случается такое: миссия невыполнима.

Кирилл

Похоже, судьба придумала новую забаву: периодически сталкивать их четверых в одну компанию и смотреть, что из этого получится.

Кирилл натыкался на Марину с Катей в самые неожиданные моменты. То они шли куда-то вдвоем, то случайно встретились несколько минут назад и сразу отыскали общее дело. Все-таки в одном классе учились и, по Маринкиным словам, были подругами. Как определяла их отношения Катя, Кирилл понять не мог.

Возможно, Катя дружила с Лавренковой, а может, просто терпела ее рядом. Во всяком случае, над Маринкой она уже не насмехалась, особо не спорила и уж точно не задирала. Все вполне по-дружески.

Если бы не Лавренкова, общение Кирилла с Катей ограничивалось бы короткими приветами при случайной встрече. Но мимо Маринки не проскочишь, сделав вид, что едва знаком и очень торопишься. Во-первых, Лавренкова Кириллу не чужая. Во-вторых, она такая коммуникабельная и общественная: ей всегда надо всех собрать, сплотить, сроднить и сблизить, даже независимо от их стремлений. Поэтому стоило им натолкнуться друг на друга, как сразу под чутким, но упорным руководством Марины организовывалась «могучая кучка»: она сама, Катя, Кирилл. И тут же откуда ни возьмись появлялся спортсмен Антон.

Так собака приходит на манящий запах или железный гвоздик притягивается к магниту.

Наблюдать за Мажариным и Мариной было любопытно и забавно.

Если раньше они часто бросали заинтересованные красноречивые взгляды, а иногда просто-напросто пялились друг на друга, так что любой желающий мог легко разобраться в их чувствах, то сейчас оба старательно сохраняли равнодушный вид. Потому что рядом находилась Катя. А Катя прекрасно все видела и понимала, но даже не пыталась разрядить обстановку и благородно отпустить грехи своим лучшим друзьям.

Да, она не имела претензий к Маринке и сумела сохранить нормальные отношения со своим бывшим парнем: не злилась, не обижалась, не возненавидела. Но, кажется, упивалась ролью непреодолимой преграды и не собиралась объяснять этим измученным собственной добропорядочностью дуракам, что ей дела нет до их романтических глупостей.

Вот они опять случайно сошлись вместе, вчетвером, в промозглых осенних сумерках.

Холодно и темно, как бывает только поздней осенью. Трава пожухла, листья с деревьев опали и уже успели поблекнуть, потемнеть, смешаться с грязью. Голые деревья похожи на черные скелеты. Хотя горят фонари и окна, нечему отразить их свет: снег-то еще не выпал, а мрак надвигающейся ночи легко поглощает любое сияние.

В такое время все вокруг кажется неуютным и неприветливым, даже яркая и радостная при солнечном свете детская площадка, на краю которой они стояли.

Точнее, стояло их трое, а Катя сидела на качелях, тихонько раскачивалась и иронично поглядывала на остальных, то удаляясь, то приближаясь.

Считалось, что они разговаривают, но как-то странно это получалось.

Марина обращалась либо к Кате, либо к Кириллу, но только не к Антону. Мажарин почти все время молчал: выделять Лавренкову ему было нельзя, с Катей, больше увлеченной качелями, чем собеседниками, он чувствовал себя немного напряженно, а с Успенским его ничего не связывало. Поэтому и получалось, что в беседе участвовали в основном Марина и Кирилл, который как всегда постепенно увлекся и начал болтать за всех. Но тут вступила Катя, и разговор в очередной раз превратился в обмен колкостями и язвительными замечаниями.

Стоило Кириллу глубокомысленно произнести:

– Если вы, конечно, понимаете.

Тут же с качелей раздалось насмешливое:

– Да где уж нам, с нашим-то незаконченным десятилетним. Вот когда мы пойдем в одиннадцатый… Так что пожалей нас, бестолковых, Кирюша.

Многие называли Кирилла уменьшительно. Папа, например. Но у Кати «Кирюша» звучало как издевательство, как самое унизительное прозвище, так что начинало воротить от собственного имени. И тему о бестолковости не разовьешь, потому что к Кате и Антону, которых не страшно обидеть, приплюсована еще Маринка. А ее обижать не хотелось. Зато страстно захотелось, чтобы цепочки, на которых крепилось узкое пластиковое сиденье качелей, внезапно оборвались – хотя бы одна.

Кажется, коварное желание точно отразилось на его лице, а Лавренкова разглядела его и правильно считала.

– Ну почему вы все время друг к другу цепляетесь? – с недоумением, упреком и в то же время миролюбиво поинтересовалась она. – У вас же даже имена на одну букву начинаются.

Вот уж нашла объединяющий повод!

– Ничего подобного, – моментально возразила Катя. – У него, – она кивнула в сторону Кирилла, – на «К», а у меня на «Е».

– А мне казалось, совсем на другую букву, – тихонечко пробурчал Успенский якобы исключительно для самого себя.

Катя услышала, прицельно сузила глаза, но тут у нее запел мобильник. Она торопливо сняла перчатку, выудила телефон из кармана, сообщила в трубку:

– Да. – Некоторое время внимательно слушала и под конец пообещала невидимому собеседнику: – Хорошо. Прямо сейчас схожу. Да. Прямо сейчас.

Нажав на разъединение, она сунула мобильник обратно в карман, сообщила остальным:

– Ну, я пошла. Мама велела забежать в одно место. И, не дожидаясь вопросов и слов прощания, вскочила с качелей и удалилась в темноту.

– Я тогда тоже пойду, – решила Марина.

– А я тебя провожу, – мгновенно отреагировал Антон. Воспользовался моментом, когда Катя не видит.

Кирилл проследил за заботливым кавалером насмешливым взглядом.

Гораздо логичнее было бы ему самому проводить Маринку, поскольку живут они в соседних домах и им в любом случае по пути. Да и какое там «проводить», просто идут вместе. Не те у них с Маринкой отношения, о каких мечтает украдкой от своей бывшей девушки бесхитростный спортсмен Мажарин. И домой Кирилл не торопится – точно знает, что сейчас там папа и Диана. Одни. Так зачем разрушать идиллию и одновременно усиливать собственное неприятное ощущение, что ты третий лишний.

Но и стоять одиноким столбом посреди улицы – тоже не самое завидное дело.

Что-то пиликнуло рядом, словно коротко звякнул колокольчик. И в нескольких шагах от Кирилла на земле загорелся маленький прямоугольник. Такое неправильное окошко: не в стене, а в полу.

Кирилл нагнулся: мобильник. Мини, темно-красный. Кажется, несколько минут назад его держала в руках Катя. Последний входящий вызов – «Мама». Точно, ее.

Видимо, промахнулась мимо кармана или случайно вытряхнула, когда вставала с качелей. И что теперь с ним делать? Позвонить Кате и сказать, что потеряла. Но у Кирилла нет ее номера.

Зато есть ее телефон! И очень умная мысль: позвонить с него. Ну да, только получится, что он звонит самому себе.

Значит, надо отдать Маринке, чтобы она вернула завтра в школе. А Булатова пусть всю ночь напролет страдает и убивается оттого, что посеяла телефончик.

Кирилл повертел мобильник в руках: «А если…»

Он открыл номер последнего соединения и нажал на кнопку вызова.

Катя

Не успела Катя войти в квартиру, как в прихожей нарисовался Сашка с таким дурацким выражением на лице, словно узнал случайно самую главную на свете тайну и теперь чувствовал себя посвященным.

Многозначительно, но с кроткой улыбкой он произнес:

– А у нас твой парень в гостях.

– Мой… кто?

Катя чуть не задохнулась от праведного гнева, а потом обрушилась на брата:

– Какой еще парень? Чего ты несешь?

Сашка обиженно насупился:

– Самый обыкновенный. Иди сама посмотри. Он с нами ужинает.

– Он… чего?

Катя попыталась взять себя в руки. Хватит задавать идиотские вопросы. Надо пойти и разобраться, что там за странный гость.

У них, конечно, частенько кто-нибудь бывает: Борька и другие Сашкины приятели, соседи, мамины и папины знакомые, коллеги по работе и поклонники спортивного ориентирования. Но «твой парень» – это чересчур.

Неужели Антон все-таки пришел налаживать рухнувшие отношения и подключил к этому родителей? Быть не может!

Катя торопливо скинула сапоги, куртку и ринулась на кухню.

А-а-а! Вот уж кого она точно не ожидала увидеть!

Успенский. Этот заносчивый лавренковский дружок.

Сидит за столом, на Катином месте, весь такой… словно у себя дома. Наворачивает пюре с котлетами и преспокойно болтает с Катиными мамой и папой.

Так это, значит, он – ее парень? Да ни за что!

– Что тут у вас происходит?

Катя застыла в дверном проеме, уперла руки в бока. Решительно настроенная, непримиримая.

Успенский невинно улыбнулся и даже махнул приветственно вилкой, а мама радостно произнесла:

– Вот и Катюша пришла.

– Ну да! Пришла, – подтвердила Катя и кивнула головой в сторону Успенского: – А он что тут делает?

Родители посмотрели на дочь с упреком.

– А Кирилл твой телефон принес. Ты его обронила, – со значением доложила мама.

Папа протянул Кате мобильник:

– Вот, держи. Твой ведь?

Катя слегка растерялась, внимательно осмотрела телефон со всех сторон, даже порылась у него в памяти.

– Да. Мой.

– Вот видишь! – опять со значением проговорила мама. – Кирилл как нашел, сразу мне позвонил. И я ему сказала, чтобы к нам приходил. Ты же не позовешь.

«А с чего я должна его звать?» – едва не закричала Катя, но лишь обреченно вздохнула. Устроилась на свободном стуле, подперла щеку ладошкой и только усталый взгляд переводила с одного присутствующего на другого.

Успенский сидел гордый и довольный, млел от заботы и внимания. Мама его обхаживала, она по натуре такая – добрая и гостеприимная. Сашка смотрел на Успенского с уважением. А папа с ним беседовал, как с равным. Вещал о чудесном, но недостаточно еще популярном в нашей стране виде спорта – ориентировании.

– Знаешь, Кирилл, – увлеченно рассказывал Катин папа, – это же такой спорт! От рождения и, можно сказать, до самой смерти. Там же как на группы делят во время соревнований? Не только по полу: мальчики – девочки, мужчины – женщины, но и по возрасту. Самые младшие – дети до десяти лет. Так группы и называются «М-» или «Ж-десять». А самые старшие называются «М-» или «Ж-сто». Понимаешь, что это значит? Сто лет и старше! Даже уровень физической подготовки не так уж важен – кто хочет, тот и участвует. Хотя, конечно, если желаешь добиться результатов, надо серьезно тренироваться.

Успенский кивал, поддакивал и временами даже вставлял отдельные слова, вроде бы к месту. А сам ведь ничегошеньки не понимал и интереса никакого не испытывал. Но папа этого не замечал…

– В следующее воскресенье будет проходить этап чемпионата области. Даже Катя обещала принять участие. Может, и ты к нам присоединишься?

– Конечно! – решительно заявил Успенский.

Наверное, еще не осознал, о чем его спросили. Ляпнул, не задумываясь. Ну-ну!

Хотя… никуда он не поедет. Забудет напрочь о соревнованиях, как только выйдет за порог.

– Кать, а ты почему не ужинаешь? – внезапно спохватилась мама. – Давай положу.

– Я сама.

Катя поднялась с места, прошла к кухонному столу, загремела крышками. Хотела положить себе порцию побольше – уж очень проголодалась, – но почему-то не решилась. Что подумает гость, увидев на ее тарелке огромную гору пюре?

Что Катя – бочка бездонная. Ест, как лошадь, ведрами.

– Успенский, а тебе не пора? Дома не будут волноваться?

– Ну да. Пора, наверное, – как ни странно, сразу согласился Кирилл.

При упоминании о волнениях в чужой семье мама сразу прониклась и возражать не стала. Хорошо, что не отправила Катю провожать Успенского до двери. Сама пошла с дорогим гостем.

Катя тихо кипела от негодования. Вот зачем Успенский приперся к ней домой? Полез знакомиться с родителями, остался ужинать. Еще, похоже, и наболтал тут с три короба, так что после его ухода папа с мамой с благодушными улыбками исполняли на два голоса бесконечное: «Какой хороший мальчик! Как мы рады, доченька, что ты наконец встретила достойного юношу!» – или что-то в этом роде.

Под эти песнопения еда не лезла в горло, так что пришлось сбежать из-за стола наполовину голодной, а потом еще отсиживаться в ванной, делая вид, что принимаешь душ, а на самом деле пережидая, пока улягутся страсти.

Даже уроки не шли на ум. Все раздражало: уравнения по алгебре, нелепые названия клеточных структур по биологии, а больше всего – чувственная лирика Александра Сергеевича. А тут еще неугомонная мама под разными предлогами то и дело проникала в комнату и каждый раз пыталась завести искренний душевный разговор:

– Катюш, а ты не помнишь, куда я коньки убрала?

Конечно! В октябре коньки – самая необходимая для жизни вещь!

– Саша собирается в воскресенье на каток. Их Борина мама отвезет. – И сразу без перехода: – А Кирюша ведь не в вашей школе учится?

– Мам, ты мне мешаешь. Мне что, полночи еще с уроками сидеть?

Мама исчезала, виновато бормоча:

– Ой, Катюша, извини. Я просто хотела…

А вот чего она хотела, мама обычно не договаривала.

Судя по всему, разузнать побольше о чудном мальчике Кирилле. Только признаться не решалась и поэтому придумывала всякие нелепые поводы.

Ладно, Успенский! Припомним! Пожалеешь еще, что заявился вот так, без спроса, без приглашения. Ой, пожалеешь.

Идея страшной мести пришла Кате внезапно, когда она мучительно ворочалась в кровати во время бессмысленного полуночного бдения. И лишь после этого ей удалось спокойно уснуть.

На следующий день вечером Катя заскочила к другой соседке – Виолетте – за нужной одеждой. В собственном гардеробе у нее в жизни такой не водилось: ни за что бы не купила и уж точно никогда бы не надела. А вот Виолетта, которая считала себя жутко продвинутой по части моды, только в таком и ходила. И совершенно не удивилась, когда Катя вдруг захотела кардинально поменять стиль и приобщиться к «высокому и прекрасному».

– Давно бы так! – изрекла Виолетта с победоносным видом и распахнула шкаф-купе.

Она отлично понимала, что с длиннющими и стройными, как у Кати, ногами только в мини-юбках и ходить. Например, юбка с леопардовым принтом и мелкими серебристыми искрами смотрится на ней просто отпадно, особенно в комплекте с кофточкой – нежно-розовой, со стразами и отделкой перьями в тон по глубокому вырезу. Ну не совсем уж глубокому-глубокому, а точно такому, как надо.

Сапоги на высоких каблуках Катя нашла дома. Странно даже, как они там оказались? Катя с трудом вспомнила, что вроде бы сама их и купила в минуту внезапного помешательства. Вообще-то они красивые и на ноге хорошо смотрятся.

Увидев себя в зеркале в полном боевом облачении, Катя ужаснулась.

Неужели она сможет выйти в таком виде на улицу и показаться на глаза посторонним людям? Это же какой-то леопардово-розовый кошмар! Да, надо еще и волосы завить, чтобы легли крупными локонами. И школу придется прогулять. Хотя это как раз самое легкое.

Утром Катя сделала вид, что идет в школу, а на самом деле немного прошлась по окрестностям и вернулась домой. Подготовилась по полной программе, еще раз ужаснулась, досчитала до десяти, набираясь решимости, надела пальто, тщательно застегнулась на все пуговицы и полетела по улицам – опять же – эринией. Срослась она уже с этим мифологическим образом.

Хорошо, что сейчас прохожих на улице мало. Нормальные люди на работе или в школе. Но Катя все равно торопилась, насколько позволяли непривычно высокие каблуки. Светлые волосы развевались, глаза горели.

Возле бывшей лавренковской школы Катя оказалась как раз вовремя – перемена закончилась, урок только что начался, входные двери еще не заперли.

Катя расстегнула пальто, чтобы внешним видом сразу сразить охранника насмерть, и не стала дожидаться обычных вопросов: «Девушка, вы к кому? Что вам здесь надо?» Давно известно, что лучшая защита – это нападение. Поэтому Катя заговорила первой. Даже не заговорила, запричитала, придав лицу выражение беззащитности и отчаяния:

– Вы ведь мне поможете? Правда, поможете? – ринулась она к охраннику. – Мне очень нужно Кирилла Успенского найти. Он ведь в вашей школе учится? В одиннадцатом классе. Очень-очень нужно. Понимаете?

Охранник вряд ли многое понял, но согласно кивнул.

– Тут такое дело… очень-очень важное! – лепетала Катя и так старательно хлопала ресницами, что странно, как это ветер не поднялся и не закружил по фойе, срывая объявления.

Охранник проникся сочувствием, отвел Катю к стенду с расписанием, помог найти в нем нужный класс и кабинет.

– Это надо на третий этаж подняться по ближайшей лестнице, – предупредительно пояснил он и добавил: – Только верхнюю одежду снимите. У нас в пальто не положено по школе ходить.

– Конечно-конечно, – послушно промурлыкала Катя, скинула свое пальто прямо охраннику на руки: – Спасибо большое! Просто огромное вам спасибо! – и ринулась вверх.

Надо пользоваться, пока в нужном образе.

Катя нашла кабинет, постучала коротко, но громко и распахнула дверь.

– А одиннадцатый «А» здесь занимается? – проворковала, сияя лучезарной улыбкой.

Учительница, еще секунду назад добросовестно скрипевшая мелом по исписанной доске, ошарашенно отпрянула и пролепетала:

– Здесь! А вам, девушка, кого?

Катя грациозно вошла в класс, не сводя глаз с учительницы.

– Кирюшу Успенского, – с нежным придыханием проговорила она и повернулась в сторону класса.

По тому, как все ученики одиннадцатого, да и учительница тоже, разом обратили взгляды в одну точку, Катя легко определила, где находился интересовавший ее объект. Поймав обалделый взгляд широко распахнутых глаз, она обиженно выпятила губки и напевно протянула:

– Кирю-юша, ко-отик, ты мне так нужен.

Похоже было, что в стул Успенского предусмотрительно встроили катапульту. Подбросило его резко и сильно.

Кирилл

Кирилл чуть ли ни в один скачок преодолел проход между партами – от последней до первой, – метнулся к Кате и, схватив ее за руку, грубо дернул в сторону двери.

Булатова едва удержалась на высоченных каблуках, но все-таки успела на прощание очаровательно и маняще улыбнуться классу.

Кирилл выволок ее в рекреацию, протащил по коридору мимо лестницы и остановился только в каком-то полутемном закутке.

– Ты что творишь? Придурочная!

Катя поправила юбку и произнесла уже своим нормальным голосом, спокойно и холодно:

– А не надо было лезть ко мне домой.

– Я же телефон принес, – возмущенно напомнил Кирилл.

Но Катя не отступила, возмутилась в ответ:

– Так отдал бы и уходил. Какого ты в гости-то полез?

– Я не сам! Твоя мама пригласила.

Булатова раздраженно фыркнула:

– А отказаться не мог?

– Не мог! – Кирилл сердито сдвинул брови: – И что теперь? Надо было в мой класс в таком виде припереться? – Он с праведным негодованием глянул на Катю и брезгливо выдохнул: – Где ты только это барахло откопала?

Катя назло ему приняла эффектную модельную позу:

– Нравится? Хочешь, и тебе достану?

Кирилл хотел ответить что-то колкое и обидное, но внезапно представил себя в леопарде, блестках и перьях и, не удержавшись, сдавленно хихикнул. И ситуация сразу представилась в другом свете: Катя, которую Кирилл в первый момент даже не узнал в таком несуразном наряде; обалдело вылупившие глаза одноклассники; окаменевшая у доски историчка – женщина уже немолодая, с аккуратной короткой стрижкой, одетая строго, сдержанно и пристойно.

Кирилл рассмеялся.

Катя удивленно уставилась на него, но потом тоже не выдержала и весело прыснула.

Какое-то время они безудержно хохотали, привалившись к стене. До колик в животе. До слез. Потом успокоились почти одновременно, посмотрели друг на друга.

– Ну ты даешь! – протянул Кирилл, качнул головой и вдруг… резко придвинулся к Кате, наклонился с намерением поцеловать.

– А это еще зачем? – недовольно воскликнула Катя, успев в последний момент загородиться ладошкой.

Кирилл ткнулся в нее губами – твердая и горячая – и невозмутимо отодвинулся:

– Имею же я право поцеловать девушку, которая так жаждала со мной встретиться.

– Размечтался! – коротко отрезала Катя, опять став сдержанной и отстраненной. – Ладно, пойду я.

И никакого «до свидания» там или «прощай». Каблучки зацокали, удаляясь. А Кирилл вернулся в класс.

Все, конечно, замерли при его появлении, начали буравить любопытными взглядами, будто ждали, что сейчас он остановится у доски и сделает доклад со всеми подробностями. Даже историчка не осталась безучастной, съязвила:

– Что, Успенский? Все проблемы благополучно разрешились?

– Конечно, – улыбнулся Кирилл и прошел на место.

Не успел сесть, как сосед по парте Димон Широков ткнул в бок и зашептал:

– Кир! А кто это был-то? Почему я не знаю?

Шепот вышел не очень, какой-то чересчур громкий, его было слышно даже в дальнем уголке класса. Поэтому первой на него откликнулась историчка:

– Широков, потерпи! – сочувственно попросила она. – До перемены пять минут осталось.

На перемене пришлось отчитываться не только перед Широким. Вокруг Кирилла собрались почти все парни:

– Кир! Потрясная девочка! Где ты такую подцепил?

Даже в безвкусном наряде и с идиотскими ужимками Булатова произвела впечатление.

– Нравится? – снисходительно ухмыльнулся Кирилл, забыв, что точно такой же вопрос несколько минут назад задала ему Катя.

Дальше следовало равнодушно предложить: «Хочешь, познакомлю?» – или бросить цинично и высокомерно: «Так и быть, уступаю!» Но почему-то не получилось.

– Это новая Маринкина одноклассница.

– Маринкина? Лавренковой, что ли? Эффектная штучка.

Димон мечтательно закатил глаза:

– А у Маринки в классе еще такие есть?

– Откуда я знаю? – непонятно отчего раздражаясь, буркнул Кирилл. – Я остальных не видел.

– А зачем она приходила? – сунулся с вопросом кто-то еще.

– Соскучилась, – почти огрызнулся Кирилл.

– С чего бы это? – всплыла чья-то скабрезная улыбка.

– Кир! – опять встрял Димон. – Так ты с ней встречаешься или как?

Соврать или сказать правду?

А собственно, почему он должен встречаться с девчонкой только потому, что она такая смазливая?

– Или как.

– Ну ты, Кир, и ло-ох!

Марина

Марина и Катя вышли из школы вместе, все еще взмыленные после физкультуры. Лазали по канату.

Если честно, большинство только пыталось лазать. В основном девчонки висели в самом низу, намертво вцепившись в веревку руками и беспомощно суча ногами. А физрук взирал на все это безобразие с трагическим выражением и прикидывал: может, после школы зайти в зоомагазин? Купить крысу покрупнее и попротивнее, посадить ее в карман и во время урока иногда вытаскивать с истошным воплем: «Мышь! Гигантская дикая мышь!»

Ну как еще научить старшеклассниц забираться вверх по канату? Хорошо, что хоть изредка попадаются такие, как Булатова, – спортивные, тренированные.

– Катя, ну покажи одноклассницам, как это делается, – умолял физрук.

И Кате пришлось демонстративно забраться и спуститься несколько раз. Не подряд, конечно, иначе и она не справилась бы.

Марина, подстегиваемая чувством солидарности и безутешными причитаниями физрука, поднялась до середины каната. Не иначе, чудо помогло. И больше не приближалась к снаряду. Ну его! И хорошо, что физкультура последним уроком.

– Пить хочется, – спустившись со школьного крыльца, сдержанно пожаловалась Катя.

Девушки заглянули в ближайший магазин. Катя взяла себе бутылку минералки и пошла к кассе – из четырех работала только одна, и к ней выстроилась очередь.

Катя встала следом за бабушкой, совсем старенькой и такой классической – в платочке, каком-то древнем пальто с вытертым меховым воротником. Подошла ее очередь, и бабушка принялась медленно выкладывать покупки из решетчатой корзинки на ленту транспортера. Худые морщинистые руки старушки мелко дрожали от возраста.

Марина рассеянно следила, как кассирша пробивает бутылку растительного масла, батон, упаковку чая, банку дешевых мясных консервов, две пачки макарон и шоколадку. Сканер попискивал, считывая штрих-коды, наконец на табло загорелась финальная сумма. Бабушка открыла давно приготовленный кошелек, тоже совсем старый, Марина сто лет уже таких не видела. Он был похож на малюсенькую сумочку и застегивался с помощью двух металлических шариков на скрещивающихся стебельках.

Бабушка высыпала содержимое кошелька на подставку: бумажные купюры и металлическую мелочь. Кассирша торопливо пересчитала деньги, сочувственно сообщила:

– Тут не хватает. – И предложила: – Может, что-нибудь отложить?

Она сверилась со списком продуктов на мониторе, быстро высчитала нужную сумму и выбрала из жалкой груды пробитых товаров одну пачку макарон и шоколадку.

– Вот, решайте. Либо это убираем, либо это.

Кассирша положила отобранные продукты перед бабушкой. Та молчала. Конечно, разумнее было бы оставить вторую пачку макарон, от них больше толку. Но бабушка не торопилась с выбором. Она смотрела на шоколадку.

Очередь недовольно зашевелилась.

– А сколько не хватает? – неожиданно поинтересовалась Катя.

– Тридцать два рубля с мелочью, – ответила кассирша и посмотрела удивленно.

Катя окинула быстрым взглядом стоящий возле кассы стеллаж с жевательными резинками, чупа-чупсами и прочими сладостями, прихватила с полочки шоколадный батончик с начинкой, положила его прямо на пачку макарон, придвинула поближе к кассе вместе с шоколадкой и протянула кассирше свою единственную купюру в пятьдесят рублей.

– Вот! Так хватит? А это не надо.

Она отложила в сторону бутылку с минералкой и быстро вышла из магазина. Никто даже не успел ничего сказать. Марина только на секунду замешкалась и рванула следом.

Катя

Катя вышла из подъезда и сразу увидела Кирилла.

Ну надо же! Не забыл. Не проспал. Неужели решил все-таки поучаствовать? Ненормальный. Вот привязался.

– И зачем ты явился?

– Я же обещал.

Мама обрадовалась, папа, конечно, похвалил, Сашка оценил. И никто не догадался поступить разумно. Сказать: «А не катился бы ты, Кирюша, отсюда подальше! Для собственного же блага».

Какой же нормальный человек, планируя бегать по лесу осенним непогожим днем, не возьмет с собой сменной одежды и обуви?

Успенский явился налегке. Хорошо хоть в кроссовках и спортивном костюме.

Уселись в машину. Как всегда, родители впереди, дети сзади. Кирилл – через одну дверь, Катя и Сашка – через другую.

Катя нарочно запустила брата первым, чтобы он оказался между ней и Успенским. Забралась сама, отвернулась к окну и молчала всю дорогу.

Соревнования проходили в большом лесопарке. Катя никогда раньше здесь не была. Но возле старта привычно стояли две большие синие палатки, в одной из них регистрировали участников, выдавали карты, номера и чипы.

– Сегодня ориентирование по выбору, – объяснил папа, пока мама пришпиливала всем номера булавками. – Саше надо найти восемь КП. Кате и Кириллу – десять. Только первым обязательно тридцать второй, а последним – сотый.

Катя не столько слушала папу – правила она и без него знала, – сколько наблюдала за Успенским. Как он обалдело вслушивался в слова «чип», «КП» и даже в цифры. Как изумленно пялился на дедушку, который увлеченно разминался перед линией старта; видимо, прикидывал: относится он к группе «М-сто» или пока только «М-девяносто»? Как пытался определить на глаз количество собравшихся. А может, даже подсчитывал, но сбился где-то в районе второй сотни. Кате хотелось засмеяться. Громко и злорадно.

Кирилл украдкой вздохнул, недоуменно уставился на выданную ему карту, потом осторожно придвинулся к Кате и спросил шепотом:

– А что такое «КП»?

– Контрольный пункт, – моментально расшифровала та и пояснила: – Они на карте кружочками обозначены. У каждого свой номер. – Она ткнула пальцем в бумагу: – Вот тридцать второй, вот сотый. На них надо обязательно отметиться. Остальные восемь – любые, какие найдешь. Понял?

Кирилл произнес в ответ что-то нечленораздельное.

Теперь уже Катя вздохнула. Может, поручить Успенского Сашке? Пусть он рассказывает. Но брат уже стоял на старте, дожидался своей очереди. Поэтому пришлось говорить самой:

– На местности КП отмечены контрольными призмами. Ну, флажками такими объемными. Они оранжево-белые, чтобы издалека видно было.

– А как на них отмечаться? Расписываться?

Захотелось сказать что-нибудь типа «ты совсем придурок?», но Катя сдержалась:

– Там есть электронные станции. Их обычно к деревьям прикручивают. Прикладываешь чип…

Следующий вопрос Катя легко сумела предугадать.

– Чип – это та маленькая желтенькая штучка, которую ты в руке держишь. Его на палец надевают. На указательный.

Катя помахала перед носом Успенского своим, уже оборудованным пальцем и предложила:

– Может, просто тут постоишь, подождешь, пока мы все пробежим?

– Вот еще! – возмутился Кирилл, сурово посмотрел на Катю, но тут же миролюбиво добавил: – А можно, я вместе с тобой побегу? А то вдруг заблужусь.

– Нельзя! – решительно отрезала Катя. – Стартовый интервал – двадцать секунд.

– Тогда я первый.

– Ну-ну! – Катя двинулась к старту. – Чип очистить не забудь.

Она догадывалась, что последует дальше, и даже в мыслях поспорила сама с собой, оправдаются ее ожидания или нет.

– Очистить – это как? Протереть, что ли?

Катя едва сдержала смешок:

– Типа того.

Она подошла к базовой станции, приложила свой чип.

Интересно, Успенский догадается за ней повторить? Догадался!

Когда Кирилл наконец стартовал, пробежал с десяток метров по открытой дорожке, а потом исчез в зарослях кустарника, Катя вздохнула с облегчением.

– Пошла, – нежно подтолкнули ее в спину.

Катя побежала. Не слишком быстро.

Не нужны ей никакие призовые места, участие исключительно ради участия. И потому что родителям обещала.

Бежать по лесу – это здо́рово. Сверяться с картой, искать КП – это интересно и увлекательно. Погода, правда, не очень: холодно и промозгло. От студеного ветра даже деревья не защищают, только активное движение. Временами начинает накрапывать мелкий дождь, который сменяется снежной крупкой. А потом одновременно сыплется все вместе: и дождь, и снег.

Иногда на несколько минут в рваные просветы между туч выглядывает солнце, чтобы подразнить, не иначе. При виде солнца ветер начинает дуть сильнее, торопливо задергивает шторки на небесных окнах. И опять то снег, то дождь.

Успенский ждал Катю у первого же поворота.

Вот еще неприятность!

– И чего ты тут торчишь? – сердито буркнула Катя.

– А я карту на старте забыл. Все равно я в ней не разбираюсь. Но нам ведь можно одни и те же КП отмечать?

Слово «КП» он проговорил с особым достоинством и значительностью, как будто теперь они с Катей состояли в одном тайном обществе.

– Ладно уж, – смирилась Катя.

В конце концов надо стойко переживать ниспосланные судьбой испытания.

– Тридцать второй КП тут рядом.

Она сбежала с утоптанной тропинки на жухлую увядшую траву, обогнула тесную компанию рябинок, которые сейчас можно было узнать только по гроздьям ярко-красных ягод.

– Вон он.

Кирилл уже разглядел качающуюся на ветру бело-оранжевую контрольную призму.

Отметились.

– А куда дальше?

Катя сунула Успенскому под нос свою карту:

– Выбирай. Где больше нравится?

Успенский выбрал:

– А давай вот этот КП, самый дальний.

– Зачем?

Он наверняка на самом видном месте, но до него топать и топать!

– Интересно же. Никто туда не побежит, а мы побежим.

Катя с подозрением глянула на Кирилла. Странные какие-то рассуждения. Обычно стараются побыстрее пройти дистанцию, время же учитывается. Хотя Успенский-то – персонаж необычный, и мыслит он ненормально.

– Хорошо.

Заодно и выясним, сколько он продержится до того, как запросится домой.

Тропинки быстро размокли, покрылись жидкой, скользкой грязью; от каждого шага брызги летели во все стороны, покрывали кроссовки и брюки.

Катя-то к этому привыкла, а вот Успенский все время недовольно осматривал свои ноги. Чистюля.

Отметились на дальнем КП, сверились с картой – Кирилл по-хозяйски забрал ее себе, – выбрали нужное направление.

Тропинка оказалась совсем узкой, вдвоем не уместишься, но Успенский упрямо продолжал бежать рядом с Катей прямо по траве. Теперь он от грязи отмылся, но зато промок по колено. Да еще травинки и опавшие листья налипли на штаны и кроссовки.

А тропинка юркнула в кусты и вывела к овражку. Не слишком глубокому – где-то по пояс, – но зато широкому. На дне его стояла вода, валялись сломанные ветки и побуревшая листва.

Успенский озадаченно остановился перед овражком:

– Откуда он взялся? Мы же через него не переходили.

– Откуда-то взялся, – проворчала Катя. – Вот он и на карте отмечен. Не прямо идет, а загибается. Надо вернуться назад и обойти. Или найти, где он поуже.

– Вот еще! – самоуверенно фыркнул Успенский. – И здесь нормально. Перепрыгнем.

– Не перепрыгнем.

– Да запросто.

– Ну-ну!

Катя уже собралась развернуться, но Кирилл, и правда, прыгнул. И перепрыгнул, как говорил. Почти.

Чуть-чуть не дотянул.

Нога соскользнула с края, и Кирилл съехал вниз. В воду, ветки и листья.

Катя глянула на него сверху, качнула головой.

– Да что ж вы с Лавренковой так любите в канавах бултыхаться?

Кирилл поднял голову, посмотрел недоуменно:

– Маринка-то тут при чем?

– Да так.

Катя наклонилась, протянула руку. Кирилл торопливо ухватился, выбрался из овражка.

– Ну ладно. Давай в обход.

– Сначала еще раз карту посмотрим, – со знанием дела предложила Катя.

– Ну давай посмотрим карту, – послушно кивнул Кирилл.

– И?.. – Катя выдержала многозначительную паузу.

– Что «и»? – не понял Успенский.

Пришлось ему напомнить:

– Карта же у тебя.

– У меня?

Катя зарычала и застонала одновременно:

– Ки-и-ир! Ну нельзя же быть таким…

Успенский обиженно надул губы:

– Ну я же упал. И что, мы без карты не выйдем?

Катя безнадежно махнула рукой. Выйдут, конечно. Она примерно помнила, что там было на карте. К тому же весь лесопарк расчерчен линиями тропинок и дорожек, которые куда-нибудь да ведут.

Куда-нибудь, но только не туда, куда надо.

Может, оттого, что Катя злилась, а может, оттого, что растерялась, – давно она не плутала во время соревнований, – а может, из-за раздражающего присутствия Успенского, но нужная дорога никак не находилась. Они шли то в одну сторону, то в другую, но все время чувствовали, что не туда. И, наверное, даже кружили на месте, потому что несколько раз опять выходили к оврагу. И Успенский все время хлюпал рядом кроссовками и зудел:

– Ты уверена, что мы правильно идем?

Нет, она не уверена. Совсем-совсем не уверена. А значит, хватит бессмысленно метаться туда-сюда.

Катя остановилась.

Надо успокоиться, взять себя в руки, сосредоточиться, и тогда все получится.

– Думаешь, мы заблудились? – спросил Успенский.

Спросил без тревоги, с каким-то непонятным любопытством, будто собирался добавить: «Забавно!» или «Классно!».

– Вот еще! – недовольно откликнулась Катя. – Сейчас разберемся.

Кирилл

Кирилл и предположить не мог, что соберется столько народу на соревнования по какому-то странному спортивному ориентированию. Думал, что приедут только Булатовы да он. Как самые ненормальные. Но к моменту их появления уже скопилось множество людей, а желающие все прибывали, причем были они самого разного возраста: от дошкольников до старичков.

Спортсмены уходили со старта один за другим, а очередь и не думала заканчиваться.

Вообще-то хорошо прогуляться по лесу, да и пробежаться неплохо – если на улице тепло и сухо и никакой слякоти под ногами. Но дождь со снегом и холодный ветер сильно портили впечатление. Правда, собравшиеся словно не замечали мерзкую погоду, а Кирилл не хотел стать единственным, кто спасовал, испугавшись трудностей. Вот почему он так доблестно ринулся через овраг – не принимать же недостойное предложение пойти в обход. Катя и без того смотрела на него снисходительно и сочувственно.

Да, не получилось. Сверзился в канаву, набрал полные кроссовки воды. Но это ветер виноват – сильно дунул не вовремя и не в ту сторону. Надо было подтолкнуть сзади, а он хлестнул в лоб, брызнул в лицо ледяным дождем. И, наверное, для пущего эффекта унес карту. А Катя разозлилась и из-за этого потеряла всякую способность спортивно ориентироваться.

Стоять в лесу, кстати, было гораздо приятнее, чем бежать по грязи. Если бы еще не холод… или если бы теплые куртки были на них, а не остались в машине.

Пока бежали, было даже жарко, а стоило остановиться, как все тот же мелкий пакостник ветер за минуту выдул тепло из-под одежды и попробовал проникнуть под кожу.

Катя поежилась, обхватила плечи руками.

Конечно, Кирилл не мог смотреть, как она замерзает. Придвинулся вплотную и тоже обхватил руками. Катю.

Ничего особенного, исключительно из желания защитить и согреть. Он даже доблестно развернулся спиной к ветру, чтобы на Катю не попало и самое легкое студеное дуновение. Пингвины тоже так делают. Во время снежной бури сбиваются в кучу, чтобы было теплее. Малышей прячут в самую середину, закрывают их своими жирными телами. Про жирные Кирилл не к месту вспомнил, но не в том суть.

Катя не стала возражать, понимала, что так лучше. Привалилась к Кириллу спиной и проговорила:

– И все-таки, Успенский, объясни мне: зачем ты с нами поперся?

– Интересно же, – выдохнул ей прямо в ухо Кирилл. – Твой папа так азартно рассказывал.

Катя не поверила. Хотела повернуться, осуждающе посмотреть на Кирилла, но, случайно коснувшись щекой его щеки, передумала.

– А если честно? Это ты из-за того, что я к тебе в школу пришла?

– Ну, может быть. Отчасти. – Кирилл вспомнил случившееся, улыбнулся. – А знаешь, на следующий день что было?

– Что?

– Яська явилась в школу в розовой кофточке, мини-юбке, на каблуках. И вся такая кудрявая.

Кирилл почувствовал, как неожиданно напряглась Катя, и голос ее зазвучал настороженно:

– Яська – это кто?

Неужели приревновала?

– Да есть у нас в классе такая. Ярослава Подгорная. Все ее Яськой называют. Всегда ходила тихая, скромная, в школьной форме – ничего особенного. А тут вдруг… Девчонки офигели. Парни выпали.

– А ты?

– Я? Ну… немного поржал вместе со всеми.

Катя резко вырвалась из объятий, отодвинулась, заглянула прямо в глаза:

– Почему? Может, она просто хотела произвести на тебя впечатление!

Кирилл растерялся. Не ожидал, что Катя так отреагирует. С чего бы?

– Может, и хотела. Но… неужели она поверила, что мне действительно нравятся такие девчонки?

Вообще-то Кирилл давно догадывался, что Яська к нему неравнодушна. Вечно пристраивается поблизости, ищет повод подойти и заговорить. Но сильно не навязывается, не достает. Кирилл на нее и внимания-то особо не обращал. Разве что заметит случайно, скользнет взглядом. Яська улыбнется в ответ – вроде бы уже счастлива.

Кто же мог подумать, что она вздумает сразить Кирилла локонами и мини-юбкой, вообразит, что он уставится на нее во все глаза?

Ну уставился, ну посмотрел полминуты. Удивился: «А она-то зачем в розовое вырядилась?» А Яська ему голосом нежным:

– Привет, Кирюш.

Тут-то до него и дошло, что она Катю копирует. Неужели рассчитывала, что он совсем обалдеет от такой неземной красоты и потащит за руку в укромное местечко?

– Ну и что? – сумрачно поинтересовалась Катя. – Ржать-то было зачем?

Затем, что смешно, нелепо и глупо. Кирилл так и хотел сказать, уже рот открыл. Но его опередили.

– Эй, молодежь! – донеслось со стороны. – Вы чего тут стоите? Отдыхаете, что ли? А время-то идет!

Кирилл повернулся и увидел дедушку. Того самого, которого с удивлением рассматривал на старте. Ему наверняка за восемьдесят, а до сих пор бегает, в соревнованиях участвует.

– Мы карту потеряли, – объяснила Катя. – Какое уж там время.

– Так давайте за мной, – предложил дедушка. – Надо же дело до конца довести. Тоже результат.

Пошлепали дальше, в темпе восьмидесятилетнего дедушки.

Остальные Булатовы – мама, папа и Сашка – уже ждали их на финише немного встревоженные. Неужели при виде дедушки встревожились?

– Катя, вы почему так долго? – поинтересовалась мама Булатова и загадочно улыбнулась.

– Да так, – равнодушно отмахнулась Катя и полезла в машину переодеваться.

Кирилл бы тоже переоделся, но не во что было. Разве что попробовать выдавить остатки воды из кроссовок и отжать штанины?

– Ты ничего с собой не взял? – спохватилась мама Булатова.

Сами они уже давно привыкли брать на соревнования сменную обувь и одежду и соблюдали это правило автоматически.

– У меня, кажется, есть запасные носки, – вспомнил папа Булатов. – И, возможно, резиновые сапоги в багажнике. Можно пока в них.

Жаль, что не нашлось фуфайки и шапки-ушанки для полного комплекта.

Потом сидели в машине, ели бутерброды и пили горячий чай из термоса. И, как ни странно, было здо́рово. Даже непонятно почему. Мокрые штаны, дурацкие резиновые сапоги и снег вперемешку с дождем – и все равно как-то тепло и позитивно. А Катя молчала. Опять впихнула Сашку между собой и Кириллом. И когда ехали домой, молчала.

Кирилла подбросили к самому подъезду. Сапоги он сразу вернул, надел свои мокрые кроссовки и шлепал до квартиры, как лягушонок, оставляя за собой цепочку мокрых следов.

Услышав, как хлопнула входная дверь, в прихожей нарисовался отец, через секунду и Диана подтянулась. Оба удивленно уставились на вошедшего.

– Кирюш! Ты откуда?

– Из лесу, – доложил Кирилл и на автомате добавил: – Вестимо.

– Из лесу? – озадаченно переспросил отец. – И что ты там делал?

– Участвовал в соревнованиях по спортивному ориентированию.

Отец несколько секунд молчал, затем хмыкнул вроде бы с пониманием:

– И как тебя туда занесло? От школы, что ли?

Кирилл снисходительно ухмыльнулся:

– Вот еще. Просто так.

И тут сунулась Диана:

– Девушка, наверное, пригласила.

То ли констатировала, то ли спросила. Видимо, считала, что подвиги совершают если не во имя родной школы, то уж непременно во имя женщины.

Отец тут же воодушевился, заулыбался загадочно. Совсем как Булатова-мама.

– Кирюш, неужели действительно девушка?

– Нет. Ее родители.

Хотел отмахнуться, но только еще сильнее раззадорил отца. У того даже глаза заблестели от любопытства.

– Что? Что-что? Ну-ка, рассказывай подробно!

Ага! Сейчас! Он бы еще предложил встретиться семьями. Но Кириллу новых родственников пока достаточно.

– Пап, ну отстань! Я устал. Я мокрый и грязный.

И Кирилл спрятался в ванной.

Марина

Дома у Марины действительно жили две кошки. Точнее, кошка и кот. Именно в такой хронологической последовательности.

Лавренковы никогда специально не планировали брать котят, они заводились неожиданно, сами. Возникали неизвестно откуда, жалкие, несчастные, никому не нужные.

Черно-белую изящную Басю подобрали на улице еще совсем маленькой. Худая и грязная, она не вызывала умиления, ничем не напоминала котят с хорошеньких картинок. Прохожие ее даже не замечали. Она неподвижно сидела в кустах за оградой и внимательно следила за людьми сквозь тонкие щелки меж слипшихся век. И не разберешь, какие чувства отражаются в ее глазах: боль, надежда, безразличие или праздное любопытство.

Только Марина с мамой остановились, присмотрелись внимательно.

– Вот ведь замухрышка, – проговорила Лавренкова-старшая, но не с презрением, не с брезгливостью, а с нежным сочувствием.

– Киса, киса, иди сюда! – позвала Марина, не уверенная, что котенок откликнется на зов.

Бездомные, они очень осторожны и недоверчивы. Если подойдут, то только на запах еды, а у Марины не было с собой ничего съедобного.

Но, видимо, Бася ждала не еды, а именно участия. Она двинулась на Маринин голос, доверчиво ткнулась носом в пустую ладонь. И все. Мама с Мариной обошлись без слов, просто посмотрели друг на друга.

Домой они вернулись уже втроем, и Бася безропотно перенесла и первое в жизни купание, и визит к ветеринару, и прием лекарств, и промывание больных глаз. Разве можно обижаться на тех, кто подарил тебе заботу и тепло?

За Марсиком далеко ходить не пришлось, его доставил чуть ли не под самые двери Лавренковых кто-то сердобольный. Или, наоборот, бессердечный.

В один из дней в подъезде появилась обычная картонная коробка, на дно которой было постелено старенькое байковое одеяло в голубой цветочек. На одеяле сидел кот. Не маленький, но и не совсем взрослый. Уже не миленький-славненький, но еще и не заматеревший. В самом расцвете всех подростковых комплексов, которыми, оказывается, страдают и животные. Угловатый, неуклюжий, невразумительный даже по цвету: серо-коричневый с темными полосками и пятнами. А главное, ужасно худой. Этого не скрывала даже довольно густая шерсть. Возникало впечатление, что ее приклеили прямо на обтянутый кожей скелет, совсем позабыв про необходимость мышц.

Вид у кота был смущенный и растерянный. Он не поднимал головы, упорно смотрел себе под лапы, как будто его жег нестерпимый стыд от такого жалкого собственного положения.

Марина обнаружила его, когда шла в школу, и мимо пройти не смогла. Вернулась домой за водой и кормом.

Бася, крайне изумленная тем, что выложенные в одноразовую тарелку кошачьи консервы нахально проплыли мимо ее носа и вон из квартиры, в волнении проводила хозяйку до входной двери.

Марина спустилась по лестнице, поставила перед беспризорником угощение и побежала в школу, надеясь, что к ее возвращению коробка опустеет. Может, кто-нибудь из соседей приютит хвостатого горемыку у себя? Надежда не оправдалась, и Марсик, к неудовольствию Баси, вместе со своей картонной жилплощадью переехал к Лавренковым. К счастью, Бася недолго обижалась и сердилась на нового жильца. Наверное, припомнила свое тяжелое детство. Тем не менее некоторое время она еще цепляла и гоняла беднягу, чтобы тот хорошенько заучил, кто в доме хозяин. Точнее, хозяйка.

Лавренковы полагали, что кот у них долго не задержится, даже имя ему не давали. Марина отыскала «ВКонтакте» местную группу, которая публиковала объявления о пропавших и найденных животных, и через нее вышла на приют «Дорога домой», пристраивающий «потеряшек» и бездомных собак и кошек.

Поместили трогательное объявление с фотографиями найденыша. Но, похоже, он имел слишком непрезентабельный вид, поэтому желающие забрать его к себе никак не находились.

– Ну! – многозначительно изрек в конце концов папа Лавренков. – Видимо, коробку неспроста принесли именно в наш подъезд. И не случайно никто не рвется приютить это чудо. Пора выбирать имя.

Папа в это время в сотый раз пересматривал «Терминатора», поэтому предложил назвать кота Арнольдом. Марина прыснула – серо-бурый тощий доходяга походил на Шварценеггера, как… собачья будка на Зимний дворец.

А мама Лавренкова тут же четко представила себе, как однажды кот выйдет на балкон, и как муж густым баритоном станет громко зазывать его обратно в квартиру: «Арнольд, домой!» И что подумают соседи.

Тут мамин взгляд упал на страницу журнала, который она в этот момент просматривала. Пред ней был гороскоп.

– Пусть будет Марсом, то есть Марсиком. По-моему, гораздо лучше Арнольда.

Марина согласилась. Папа, подувшись несколько секунд, тоже согласился. И Марсик (почти что Арнольд) вырос под влиянием двух брутальных имен в огромного, отчаянного, боевого кота.

Не иначе среди его предков затесался мейн-кун, а то и рысь или снежный барс, потому что вымахал Марсик и в длину, и в высоту, и в ширину ого-го как. Головастый и ушастый, массивный, мускулистый, он охранял дом не хуже собаки: пристально следил за гостями-людьми, а посторонних животных на дух не переносил. Даже случайно залетевших в открытое окно мух и жуков тут же отлавливал и безжалостно уничтожал: съедал без остатка. Настоящий терминатор.

За могучей Марсиковой спиной Бася чувствовала себя в полной безопасности – ну и королевой всего мира, конечно. А Лавренковы из-за этого «ужасного» кота не могли взять еще какое-нибудь четвероногое существо, хотя активисты из «Дороги домой» часто просили о передержке.

Связь семьи с приютом сохранилась и даже упрочилась. Лавренковы частенько привозили туда мешки с кормом и наполнителем для туалетов. Марина активно участвовала в выездных мероприятиях, когда приют выбирался на разные площадки в городе вместе с частью своих питомцев, надеясь пристроить их в хорошие руки. Еще были дни посещений, когда гостей приглашали в «Дорогу домой», чтобы они могли погулять и поиграть с животными и опять же забрать с собой понравившегося четвероногого друга.

У Марины хорошо получалось беседовать с людьми, подбирать им кандидатов в домашние любимцы, расхваливать конкретных кошек и собак – она даже недостатки умела превращать в достоинства. К ней внимательно прислушивались и чаще всего соглашались. Ей доверяли. Может, потому, что она почти всегда широко и искренне улыбалась и голос ее звенел от воодушевления. А Маринка просто радовалась, видя, как много вокруг замечательных людей, неравнодушных к чужим проблемам и одиночеству, пусть даже в поддержке нуждается не человек, а зверь.

Питомцы в приюте жили самые разные. Попадались и породистые, но в основном были самые обыкновенные, безродные, иногда больные, покалеченные, нуждающиеся в особом уходе.

Таких тоже забирали и любили еще сильнее, чем здоровых.

Хотя… разве можно их не любить? Собак, готовых в любой момент броситься на выручку хозяину. Кошек, самодостаточных, независимых, но ласковых. Даже безгласных аквариумных рыбок. И разве можно пройти мимо животного, попавшего в беду?

Что это за человек, если он глух к чужому страданию? Особенно к страданию существа, изначально более беззащитного и бесправного.

Марина и людей оценивала – отчасти неосознанно, просто в силу характера – в первую очередь по способности к состраданию, к готовности, не раздумывая, ринуться на помощь.

Антон

Как правильно вести себя в подобной ситуации, Антон не знал. Не хватало житейского опыта. Или нет, не житейского, другого опыта. Ведь до Кати Антон с девушками не встречался. Не то чтобы совершенно не интересовался ими, просто не влюблялся еще, наверное. А сами девчонки к нему частенько подкатывали.

Мажарин никогда не отшивал их, но и на уловки не велся. Наблюдать забавно, а принимать всерьез зачем? Только с Катей у него получилось по-другому: сам завел разговор, сам навязался в друзья. Потому что она не походила на остальных и сочетала в себе несочетаемое: притягательную девичью красоту и мальчишеские сдержанность и силу. Ходили даже слухи, что она основательно наваляла какой-то однокласснице или даже нескольким сразу. То есть одновременно.

Антон так и не понял, правда это или пустые слухи. Насколько он знал Катю, возможны были оба варианта. Может, наваляла, а может, и нет.

Никто из мажаринских друзей не одобрил его неожиданного расставания с Катей – такую девушку упустил! Ну, может, тайно кто порадовался, что красавица Булатова теперь свободна и можно подъехать к ней самому.

Причина, по которой они расстались, наверняка вызвала бы недоумение и осуждение. Но об этом пока догадалась только Катя. И опять, по мнению Антона, повела себя не по-девчачьи. Не стала устраивать скандалов, демонстративно изображать смертельно обиженную. Без лишних объяснений, сдержанно послала Антона на все четыре стороны, избавив его от непростого выяснения отношений.

Полтора года встречались. Долго. Но стоило появиться новенькой, да еще такой – на взгляд большинства, ничего особенного, – и Мажарина повело в сторону. Нечестно и непорядочно. Катя подобного не заслужила. А главное – ну разбежались, ну освободился. И что дальше?

Раньше с Мариной было проще. Можно постоять, поболтать, обменяться взглядами, легко, по-приятельски, без какого-то особого смысла. А теперь… внезапная свобода почему-то создала не мост, а стену с такой заметной издалека, крупной светящейся надписью «Катя».

Тут он как-то подошел к Лавренковой, заговорил и уже собрался пригласить куда-нибудь, но вдруг Маринка ляпнула что-то типа «А мы с Катей…». И оба смутились, и у обоих возникли правильные благородные мысли:

«Нехорошо, не успев расстаться с одной, сразу бежать к другой. И не просто другой, а ее лучшей подруге. А Катя, между прочим, не хотела расставаться и не заслуживает того, чтобы ее обижали».

«Нехорошо бросаться на бывшего парня одноклассницы, когда он только-только освободился, если считаешь эту одноклассницу лучшей подругой».

Правила легче соблюдать, когда не видишься. Но если раньше они почти не пересекались вне школы, то тут, как назло, одна за другой посыпались случайные встречи всех трех сторон: Антона, Марины и Кати. Да еще этот в нагрузку, лавренковский приятель Кирилл.

Раньше Мажарин считал, что Кирилл – Маринкин брат. Оказалось, нет, не брат. Но и не парень. Друг детства, типа любимого плюшевого медведя. Хитро пялится на мир глазками-бусинками. Что еще? Постоянно цапается с Катей. И, кажется, оба получают от этого удовольствие. А Антон чувствует себя неприкаянным, лишним, потому что Марина старается без крайней надобности не смотреть в его сторону. А Мажарину и самому не хочется наблюдать, как она сыплет словами, предназначенными исключительно для Кати и Кирилла. А уйти он не может – не получается.

Однажды он вызвался проводить Марину, когда Катя внезапно сбежала по неотложному делу. Марина не возразила. И как хорошо ему было просто молча идти рядом с ней, а потом мимолетно расстаться у подъезда.

– Пока!

– Пока!

И больше ничего.

А сегодня они опять встретились, и опять случайно. Антон даже немного растерялся, огляделся по сторонам, словно ожидал, что сейчас откуда-нибудь выскочит Катя Булатова или дружок Успенский. Но нет, никого. Даже странно.

– Привет! – сказал Антон. – А ты куда?

– Я? – Марина почему-то смутилась, но пояснила, чуть запинаясь: – Я в магазин… зоо… за наполнителем для кошек.

– А! – произнес Антон, чтобы хоть что-то сказать. – Это где?

– На Парковой. Там точно всегда есть. И подешевле, чем в других.

Очень романтичный разговор, и тема такая душевная. Что может быть возвышенней кошачьих наполнителей?

– Не знал, что на Парковой зоомагазин есть.

Марина подтвердила:

– Есть. Там еще ветлечебница очень хорошая.

– А у тебя дома кошка?

– Ну да, даже две. Точнее, кошка и кот.

Из слов медленно вывязывалось полотно разговора, которое раскатывалось под ногами в общую дорогу. И Марина не спешила выяснять у Антона: «А почему ты идешь рядом? Разве тебе тоже надо в зоомагазин?» А Антон вполне заинтересованно беседовал о кошках, хотя животных в доме не очень любил. Шерсть от них, грязь и все такое.

Между прочим, улица Парковая потому так и называется, что частично идет вдоль парка, не слишком, правда, большого и не слишком ухоженного.

Со стороны Парковой его начали обустраивать, но до этого края еще не дошли. И здесь парк больше походил на пустырь, кое-где густо заросший кустарником и небольшими деревцами, под которые всякие несознательные личности не стеснялись сваливать мусор.

Внешне не слишком привлекательное место, и Антон с удовольствием перешел бы на другую сторону улицы, вдоль которой тянулись фасады домов и узкие полоски газонов, осенью тоже не особо красивых, но все же поприятнее, чем замусоренный пустырь. Но Марина не обращала внимания на убогость окружающего пейзажа и даже свернула с асфальтовой дорожки на хорошо протоптанную земляную тропку, надеясь срезать угол и побыстрее выйти к нужному месту. Она и по сторонам не очень смотрела. Наверное, поэтому Антон увидел это первым.

В сумраке зарослей среди переплетения голых веток и пожухлых, но все еще бодро торчащих травяных стеблей сверкнули глаза.

Вовсе не страшно. Но от неожиданности Антону стало как-то жутковато… хотя понятно, что в городе не водятся волки и тем более всякие непонятные чудовища.

Как бы не так! Водятся.

Кусты зашевелились, и из них высунулось нечто. Антон мог бы решить, что это ожившая куча мусора или ком грязи, если бы не глаза.

– Мамочки! – выдохнула Марина и застыла на месте.

Испугалась, наверное. Ее можно понять.

– Не бойся. Идем дальше! – Мажарин потянул Марину за собой.

Лавренкова развернулась и посмотрела на Антона:

– Как идем? – В ее взгляде совершенно не было страха. Было недоумение, возмущение, сочувствие. – Разве можно ее тут бросить?

– Кого «ее»?

– Ее! – Маринка махнула рукой в сторону маленького мерзкого чудовища. – Бедная псинка. В таком состоянии… Что с ней случилось?

– Ты думаешь, это собака?

Антон внимательнее вгляделся в существо, но толком ничего не разобрал, только испытал еще большее отвращение и бессознательно попятился.

– А кто, по-твоему? – Маринин вопрос прозвучал слегка даже неприязненно.

– Не знаю, – честно признался Антон и против воли брезгливо поморщился.

Если и собака, то не настоящая, а вылепленная совсем маленьким ребенком или мастером, у которого руки не из того места растут. Из чего вылепленная? Из мусора, грязи и прочей гадости, о которой лучше не задумываться. Антон сглотнул.

– Почему она такая?

– Не знаю. Надо попробовать ее выманить и отнести в ветеринарку.

Лавренкова решительно шагнула к зарослям, но Антон ее остановил:

– Лучше не надо!

– Почему?

– Вдруг она больная? Заразная?

– И что? – Марина глянула недоуменно, а в голосе ее появилось еще больше неприязни, и вроде даже презрение: – Тем более надо отнести. Или пусть она мучается?

Отнести? Взять на руки эту непонятную дрянь, возможно, еще и опасную?

Антон опять сглотнул, напрягся, стараясь волевым усилием сдержать тошноту.

– Может, им позвонить, и они сами придут?

– Где я сейчас возьму их номер? – удивилась Марина. – Да и вряд ли они пойдут. В выходные всегда посетителей много.

Она все-таки подошла к кустам, присела на корточки, произнесла ласково:

– Ну, кто ты там? Иди сюда, бедненький! Иди, не бойся! Ну!

Существо доверчиво двинулось навстречу.

– Марин, не надо!

Лавренкова словно не слышала, никак не отреагировала, увлеченно уговаривала ужасное чудище, которое вылезло из кустов, открыв всю свою мерзость. Марина протянула руку, кажется, хотела погладить, но смысл-то – гладить мусорную кучу? А главное…

Антон не выдержал, отвернулся, с силой втянул в себя воздух. А Маринка сняла курточку, накрыла ею чудовище и обернулась к Мажарину.

– Ты поможешь? Она тяжелая. Не знаю, вдруг не удержу.

«А ты вон какой здоровый и сильный».

– Я… нет… я… – Антон старательно пялился в асфальт.

– Ты поможешь?

– Марин, я… пойми, ты… Если нельзя позвонить, давай тогда дойдем до ветеринарки, расскажем там, и пусть они сами идут…

Лавренкова не стала выслушивать его до конца.

– Знаешь, Мажарин! Лучше ты иди! Ты сам иди отсюда! – Каждое слово произносилось все четче и громче. – Понял? Обойдусь без тебя! Убирайся!

– Но, Марин! Ну послушай!

– Не буду я тебя слушать! Убирайся! И больше никогда… Слышишь? Больше никогда не подходи ко мне!

Наклонившись, Марина ухватила слабо шевелящийся сверток, с трудом приподняла его и снова зло пробормотала сквозь стиснутые зубы:

– Убирайся! Катись отсюда!

Она права. Самое лучшее, что сейчас может сделать Антон, это уйти. Иначе станет еще хуже.

Катя

– Катя! – окликнул кто-то со стороны.

Катя не сразу обратила внимание: имя не слишком редкое, и не факт, что зовут именно ее. Да и голос она не узнала… поначалу. Отреагировала только, когда кто-то приблизился почти вплотную. Повернулась, посмотрела.

Очень хотелось надеяться, что на лице и в глазах сохранилось выражение спокойствия и бесстрастности. Но это вряд ли. Скрыть удивление точно не удалось, и удача, если за ним не так заметны остальные чувства: замешательство, смущение и, возможно, даже испуг.

– По-моему, ты стала еще красивее.

Он всегда начинал разговор с чего-нибудь приятного: с комплимента или улыбки. Даже три года назад, когда был совсем юным и вроде бы, как принято считать, наивным. Он умел расположить к себе любого, особенно девчонок. И голос у него был для этого подходящий: бархатный и вкрадчивый. Окутывал туманом, лишал определенности и ясности мысли и поступки.

«Он», «у него» – никаких имен… Только так.

Имя Катя хорошо помнила, но произносить его не хотела ни вслух, ни про себя. Вообще ничего произносить не хотела.

Она собрала волю в кулак, сосредоточилась и изменила удивленное выражение на хмурое и недоуменное.

Теперь изумился и расстроился он:

– Ты что, меня не узнаешь?

Надо было ухватиться за эту идею, воскликнуть независимо и холодно: «Абсолютно тебя не помню. Ты кто такой?», но Катя слишком растерялась, поэтому ответила честно:

– Да нет, почему же?

Она бы хотела забыть навеки и действительно перестать узнавать, но пока не получалось. И ничего не ощутить при виде него тоже не получалось, хотя она так надеялась, что уже давно ничего не чувствует по отношению к нему.

Ведь целых три года прошло, целых три года! Кате казалось, что она повзрослела, стала сильнее и увереннее в себе.

Ну и куда вдруг подевалась вся ее уверенность? Стоило взглянуть в глаза цвета ясного неба да услышать бархатный голос, и Катя снова превратилась в ту давнюю девочку-семиклассницу, наивную дурочку. Нет, больше не влюбленную, но по-прежнему беззащитную и податливую.

Неужели один раз оказавшись слабее, так и будешь признавать чужое превосходство? Всегда. И хотя больше всего на свете хочется развернуться и уйти, будешь стоять и ждать: а что решит он, как распорядится?

Распорядится тобой!

– Как хорошо, что я встретил тебя! – С такой искренней радостью… – Ну что, пойдем?

– Куда? – Это вместо «нет!» или «вот еще!».

– Да никуда. Просто прогуляемся.

«Не хочу я с тобой гулять!» – это в мыслях.

А вслух почему-то получилось нерешительное, тихое:

– Ну-у, не знаю…

И тут очень вовремя раздался истошный кошачий вопль.

Тот, кого Катя называла только местоимениями, стал ошарашенно озираться, и она снисходительно улыбнулась. Пожалуй, даже усмехнулась. Потому что кот орал из кармана Катиного пальто. Точнее, не кот, а мобильник. Такой рингтон Катя поставила на звонок от Лавренковой: чередование короткой мелодии и громкого утробного «ма-а-у». Но музыку карман заглушил, а вот мяуканье прозвучало в полном объеме.

Катя вытащила телефон:

– Да?

– Кать! – виновато протянула Лавренкова. – Я дневник не могу найти. Что нам по алгебре задали?

Катя сразу представила вечно несобранную, неуклюжую Маринку. Ее дневник наверняка лежит где-то на видном месте, под самым лавренковским носом, но та его в упор не видит.

– Я сейчас на улице, – объяснила Катя. – Но уже домой иду. И как приду, сразу тебе перезвоню. Жди.

Она уверенно глянула в голубые глаза:

– Ну вот. Я тороплюсь.

А он…

Нет, хватит местоимений! Хватит придавать особое значение незначительным вещам, например имени. Самому обычному имени. Не слишком распространенному в наше время, может быть, но все равно вполне заурядному. А заодно и фамилии. Она уж точно незамысловатая.

Итак, легко и невозмутимо: Эдик Калинин.

Эдик не успел ответить, потому что Катя спешно развернулась и помчалась на выручку бестолковой Лавренковой. Вездесущей Лавренковой. Поразительной Лавренковой.

* * *

С Эдиком Катя училась в одной школе с первого класса. Но мало ли в школе учеников? Всех поголовно знать невозможно. Вот и Катя о существовании Эдика не подозревала до седьмого класса. А потом произошло что-то невероятное. Катя даже не представляла, что так бывает.

Первого сентября все собирались перед школой на торжественную линейку. Катя, конечно, стояла вместе со своим седьмым «А», рядом с подругой Ирой.

Девчонки рассматривали одноклассников, сравнивая, как кто изменился за долгие летние каникулы. Мальчишки остались почти такие же, какие были в шестом, – мелкие и бестолковые. Только некоторые вытянулись и повзрослели немного, но не настолько, чтобы обращать на них особое внимание.

Вдруг Ирка толкнула Катю в бок и взволнованно зашептала:

– Кать, смотри, смотри! А вон Эдик идет.

– Какой еще Эдик? – равнодушно поинтересовалась Катя, не торопясь оглядываться.

Ирку потрясло отсутствие восторженного энтузиазма в ее голосе.

– Ну Эдик. Калинин. Из седьмого «В». Ты что, не знаешь?

– Нет, – честно ответила Катя, и тут ей стало любопытно.

Оказывается, в «В» есть какой-то особенный Эдик, о котором полагается знать всем без исключения нормальным девочкам.

– По нему уже Митина и Петухова сохнут, – округлив глаза, многозначительно поведала Ира. – И даже Зеленина из восьмого.

Да что ж это за Эдик такой?

Катя наконец обернулась. Эдик как раз проходил мимо – вроде бы обычный. Ростом с Катю, волосы темные, глаза голубые.

Катя успела определить цвет глаз, поскольку случайно встретилась с Эдиком взглядом. И не отводила. И он не отводил. Так и смотрели друг на друга, наверное, целых полминуты. А Ирка смотрела на них обоих. Пристально так.

– Ну и? – спросила Ира, когда Катя наконец вспомнила о ее существовании. Кроме любопытства в ее голосе прозвучала легкая нотка ревности.

Неужели и она сохла по Эдику?

Катя пожала плечами. Невозмутимо и бесстрастно.

Очень старалась, чтобы получилось именно невозмутимо и бесстрастно.

Ведь это ужасная глупость – влюбиться с первого взгляда в человека, о котором не знаешь ничего, кроме того, что по нему сохнет несколько девчонок, включая твою подругу.

Неужели Катя – очередная овца из общего стада? Все туда, и я туда. Кругом целый луг, а они, как дурочки, вцепились всем скопом в одну травинку.

Всю торжественную линейку Катя либо болтала с Ирой, либо старательно пялилась на выступающих, но ни за что не позволяла себе повернуть голову влево, в сторону седьмого «В». Правда, перед ним стоял еще седьмой «Б», а за такой толпой Катя в любом случае не разглядела бы Эдика.

Да и что это за имя такое – Эдик? Эдуард. Фу.

Зато глаза у него ясные и светлые, совсем как… как небо. Удивительные такие глаза.

Жаль, что все три урока сегодня у седьмого «А» в одном кабинете. А у «В» – в совсем другом. Даже на другом этаже и в другом крыле здания. Зато заканчиваются уроки у всех одновременно, и значит, можно случайно встретиться, выходя из школы.

Или совсем не надо встречаться! Что за глупости?

Митина, Петухова, Зеленина из восьмого, Ирка. Только Кати не хватает для комплекта. Но она и не собирается присоединяться к их компании усыхающих, увядающих, сумасшедших.

Да только все Катины праведные порывы и разумные мысли рассеивались, стоило только Эдику появиться в поле ее зрения. Хотелось смотреть на него, не отрываясь, без конца и надеяться, что сейчас он тоже посмотрит. И он смотрел. Глаза в глаза.

Так они украдкой играли в гляделки, и Катя упивалась их маленькой тайной. А потом, оставшись одна, негодовала: ну как можно придавать значение подобной ерунде?

Мало ли кто на кого смотрит просто потому, что нельзя же все время пялиться в потолок или в пол и совсем не смотреть на окружающих. И взглядами люди тоже часто встречаются – случайно и без всякого особого смысла. Так с чего Кате терять разум из-за какого-то Эдика и придумывать несуществующие истории про невероятно содержательные взгляды?

Глупо, глупо, глупо. Но справиться с собой не получалось.

Утром неслась в школу с единственной целью – встретить Эдика. Но во время урока не видишь никого, кроме учителя и своих одноклассников. А вот в перемену можно пройтись по школе в надежде наткнуться на седьмой «В» – ценность перемен возросла в сто раз.

Дома, чтобы скрасить безрадостное ожидание следующего учебного дня, Катя заходила «ВКонтакт» на Эдикову страничку. Хорошо, что в качестве аватарки у него стояла не дурацкая картинка, как у большинства, а настоящая фотография. Классная фотография – крупный план, и хорошо заметно, какого удивительно ясного цвета у Эдика глаза. А главное, на фото он улыбался. Такой открытой, милой улыбки Катя не встречала еще ни у кого.

Она сохранила фотографию на свой компьютер и в телефон и теперь могла любоваться на Эдиково лицо сколько угодно и когда угодно, не беспокоясь, что посторонние обратят внимание на ее повышенный интерес.

Отправить заявку на добавление в друзья со своей странички Катя не решилась. А вдруг Эдик сделает какие-то неправильные выводы или догадается, что она сходит по нему с ума? Или другие догадаются и добавят ее к списку, уже включающему Митину, Петухову и Зеленину.

Выставлять свои чувства на обсуждение других Кате не хотелось. И считаться одной из помешанных на Эдике девочек тоже. Не надо ей к остальным, ведь у нее все будет по-другому: хорошо, счастливо, удачно. А вот когда будет, тогда пусть все и узнают. Или еще лучше – так и останутся в неведении.

Катя открывала фотографию в телефоне, который всегда находился под рукой, и шепотом произносила:

– Мой!

Обманывала сама себя, но это был сладкий обман.

Иногда у нее возникала мысль: используя Сашкин номер телефона, завести еще один аккаунт и, не раскрывая себя, предложить дружбу, написать личное сообщение. Конечно, не «я тебя люблю», а что-то незначительное, но такое, чтобы Эдик ответил. Тогда появился бы повод для переписки хотя бы время от времени. А потом, когда-нибудь, наконец признаться, что она – та самая Катя из седьмого «А», которую он каждый день встречает в школе.

Однажды Катя увидела, как Эдик разговаривает с Ирой, и едва не задохнулась от ревности и жгучей неприязни. К Ирке! К лучшей подруге! Обозвала ее про себя и пожелала ей кучу всяческих бед.

Жуть какая! Ненормально же это!

Наверное, она уставилась с такой ненавистью, что Ира почувствовала взгляд и повернулась. Заметила подругу, приподняла брови, потом что-то сказала Эдику. Тот улыбнулся, отыскал глазами Катю. Она смешалась, глянула в пол, боясь, что Ира заметит их многозначительные переглядывания. Но та опять что-то говорила Эдику, отвернувшись от Кати.

Надо взять себя в руки и уйти, тем более что просто разговоры ничего не значат. Эдик с кем только ни разговаривает: с одноклассниками и одноклассницами, с друзьями и еще много с кем в школе.

Но у Иры-то к нему особое отношение, он ей нравится. И получается, она не совсем подруга? Соперница… К тому же более удачливая. Стоит рядом с Эдиком и болтает, а Катя о подобном лишь мечтать может.

Но… если Ирка с ним так спокойно общается, наверное, у нее и номер Эдикова телефона есть? Если спросить, она же скажет? Сначала, правда, непременно начнет выпытывать: зачем он Кате, да не втрескалась ли она в Эдика? И даже если Катя решительно скажет: «Нет!», Ирка все равно не поверит. Но лишь бы поделилась номером.

И тогда можно будет, если хватит решимости, позвонить и – нет! не поговорить! – просто послушать его голос.

Все! Хватит, хватит, хватит! Это уже последняя стадия – молча дышать в трубку. Бр-р-р. После такого себя перестанешь уважать. А ведь по жизни такая смелая и уверенная. Если надо, способна любому мальчишке по шее дать. А уж обменяться парой фраз – и вовсе не проблема. Так почему с Эдиком нельзя так же: просто взять и подойти?

Но Эдик подошел сам, с видом совершенно несчастным.

Катя замерла от неожиданности, от изумления, восхищения и тревоги: почему он такой? И далее все как полагается, самое бестолково-романтичное: сердце замерло, дыхание сбилось и слова застряли в горле. А Эдик негромко, но очень прочувствованно произнес:

– Катя! Мне так нужна твоя помощь.

Если бы к Кате вернулся дар речи, она бы пообещала что угодно, любой подвиг во имя спасения. Но слова боязливо и смущенно забились в самые темные закоулки памяти. Кажется, Катя совсем забыла, как говорить.

– Честно, вопрос жизни и смерти! – продолжил Эдик и скромно потупился. – Мне сочинение надо на завтра написать. Иначе Алевтина пообещала поставить мне за четверть «пару». А у меня с русским вообще никак, с сочинениями тем более. Ну а «пара» за четверть… сама понимаешь, какие последствия.

Катя по-прежнему молчала. Внимательно ловила каждое слово и не понимала: при чем тут сочинение, и Алевтина, и «пара»? Почему Эдик разговаривает с ней о таких скучных вещах?

Хотя, нет. Пусть разговаривает о чем угодно. Стоит рядом, заглядывает в глаза и говорит. Для Кати. И Эдик говорил, вдохновленный ее безропотным молчанием, сам – смущенный и взволнованный.

– Я слышал, ты хорошо сочинения пишешь. И быстро. Но мне хорошее не надо, лишь бы не слишком плохое. А то Алевтина не поверит. Кать! Ну, Кать! Напишешь, ладно? Хорошо? Для меня.

Для него? Сделать что-то для него? Да разве можно отказать? Конечно, хорошо!

Катя согласно кивнула. И от осознания собственной полезности и значимости для Эдика ей сразу стало легче.

Она наконец опомнилась, вернула себе способность говорить и мыслить и сумела произнести вслух что-то разумное и рассудительное, хотя первую букву выдавила с трудом:

– А… почему ты из Интернета не скачаешь? Там можно найти.

Эдик виновато выдохнул:

– Ну да, я уже думал. Но ты же знаешь, Алевтина скачанные мгновенно определяет. Даже непонятно как.

Про Алевтину Катя не знала. В седьмом «А» русский язык и литературу вела другая учительница. Но почему бы не верить Эдику?

– Кать! – протянул Эдик с мольбой.

– Ладно, – подтвердила свое согласие Катя.

И Эдик счастливо и благодарно улыбнулся:

– Правда? Нет, правда? Слушай, спасибо огромное. Кать, ты меня просто спасла.

Заручившись обещанием, он не исчез сразу, проводил Катю до дома, хотя сам жил совсем в другой стороне, записал ее телефон и сразу позвонил, чтобы она смогла сохранить его номер.

Наверное, дело было не только в сочинении. Может, и вовсе не в сочинении. Просто Эдик искал повод, чтобы подойти к Кате.

Но сочинение она все-таки написала, чтобы была законная причина позвонить ему и встретиться еще раз, вечером: Эдику же нужно до завтра переписать придуманное Катей сочинение.

Она долго держала мобильник в руке, не решаясь нажать на вызов. Экран несколько раз темнел, и Катя оживляла его вновь. А потом решилась.

Сердце учащенно забилось диссонансом к тягучим гудкам ожидания, и Катя не выдержала, заговорила почти одновременно с Эдиком, когда тот наконец откликнулся.

– Привет! Это Катя.

– Я понял, – сообщил Эдик и тут же восторженно воскликнул: – Неужели ты уже написала? Ну ты даешь! Я бы так никогда не смог.

Примерно то же самое он повторял и на улице при встрече, когда Катя отдавала ему исписанные тетрадные листы. Потом они гуляли, и Эдик не торопился домой. А Катя… Катя ни о чем другом не могла думать, только о том, что он сейчас с ней, а не с какой-нибудь Зелениной из восьмого.

Ночью Катя заснуть не могла; счастливо улыбаясь, восстанавливала в памяти каждое мгновение прошедшего дня: как Эдик подошел к ней, попросил о помощи, как они вдвоем возвращались из школы. Точнее, Катя возвращалась, а Эдик ее провожал.

«Провожал. Провожал. Провожал, – приятно повторять. – Меня провожал Эдик».

Как позже позвонила ему, и он ответил и сразу узнал.

Как они гуляли вечером.

«Я гуляла с Эдиком! Я – с Эдиком!» – потрясающе звучит.

Катя бесконечно прокручивала в голове эти события, словно заново просматривая любимый фильм, который никогда не надоедает. Можно включить с любого момента. Какой из них самый лучший?

Наверное, вечер. Сумерки и Катя с Эдиком. Вдвоем. И…

Внезапно ей стало страшно: а вдруг, кроме этого вечера, больше ничего не будет?

Эдику понадобилось сочинение, он его получил. Зачем ему еще раз подходить к Кате? Только если… только если он… то есть она… если она…

Видимо, существовало это «только если». Потому что потом были другие вечера и дни. А в школе – завистливые взгляды Митиной, Петуховой и Зелениной из восьмого и их злобное шипение за спиной, и ухмылочки, кривые и насмешливые, – обидные. Но Катя не обращала на них внимания и даже не слишком беспокоилась из-за непривычной сдержанности и отстраненности Иры.

Понятно же, что подруга расстроилась, ведь Эдик достался Кате. Ну а Катя прекрасно помнила, что сама почувствовала, увидев Калинина рядом с Ирой.

Вроде и сохранили дружбу – не ссорились, не ругались, не выясняли отношения, – и разговаривали вполне нормально, но больше никуда не ходили и ничего не делали вместе.

Три раза в неделю у Кати, как обычно, официальные тренировки. Почти каждые выходные – соревнования. Все оставшееся свободное время теперь занимал Эдик.

Уроки делали вместе. Точнее, Катя делала, а Эдик в основном восхищался ее умом и способностями и скатывал готовые решения.

Только русский и литературу вели у седьмого «А» и седьмого «В» разные учителя. По остальным предметам одни и те же. Поэтому домашние задания очень часто совпадали. А если даже не совпадали – что, Кате трудно сделать и за Эдика? Она же с первого класса училась хорошо и легко. Никаких проблем.

Главное, что Эдик рядом. Смотрит на Катю удивительными глазами цвета ясного неба и улыбается так, как может только он.

Какой же дурой она была!

* * *

Спускаясь по лестнице, Катя услышала голоса. Один из них она узнала сразу.

– Да ничего подобного, – спорил с кем-то Эдик. – Она для меня что угодно сделает. Без вопросов. Попрошу, будет сумку таскать, как собачка.

О ком это он? Пренебрежительно, заносчиво. Кате стало неприятно – и от его слов, и от того, что существует какая-то «она».

Катя не остановилась, не стала подслушивать дальше, сбежала по ступенькам. Эдик увидел ее и улыбнулся:

– Ой, Кать, привет!

Потом покосился на окружавших его пацанов.

– Кать, слушай, тут такое… – Он шагнул навстречу, осторожно коснулся руки. – Мне по делу сгонять надо прямо сейчас, срочно. А сумку с собой неохота тащить, тяжелая она. Не занесешь в класс? У нас сейчас геометрия. Ну ты знаешь, в тридцать четвертом кабинете.

Эдик опять улыбнулся заискивающе и чуть виновато и, не дожидаясь ответа, всучил Кате свою сумку – повесил на плечо.

– Хорошо? Ладно?

Катя кивнула. Автоматически. Не смогла отказать в просьбе Эдику, он ведь так смотрел. И не забыл сказать с искренней благодарностью:

– Кать, спасибо!

И сразу устремился к лестнице, поскакал вниз. А Катя пошла в тридцать четвертый кабинет. На одном плече собственная сумка, на другом – Эдикова.

Почти весь седьмой «В» уже торчал в классе. Ребята орали, смеялись, носились с места на место, но стоило появиться Кате, быстро угомонились и повернулись в ее сторону. Не одновременно, как по команде, а постепенно, сначала одни, за ними другие.

Катя замешкалась, не знала, за какой партой сидит Эдик. И уже весь седьмой «В» смотрел на нее.

Она шагнула в кабинет, но не стала ни о чем спрашивать, поставила Эдикову сумку прямо за дверью. Войдет – увидит. А потом повернулась и пошла по рекреации в сторону кабинета, в котором проходил урок уже ее класса. Но не настолько быстро, чтобы не услышать то, что было сказано вслед нарочно громко и презрительно:

– Ну надо же! Катенька за Калинина уже и портфель таскает.

– Вот дурочка влюбленная! – раздалось в ответ. – Интересно, на что еще она для него согласится?

– На что? А то не знаешь?

Сами дуры! Завидуют, что Эдик выбрал Катю, а не их.

Но почему так пакостно на душе? И чувствуешь себя униженной дальше некуда?

Потому что презрительные голоса правы и Катя действительно готова таскать за Эдиком сумку.

Как собачка. Послушная, преданная собачка.

Апорт, Катя! Сумка. Потом тапочки? И что еще?

Почему же он не попросил помощи у своих приятелей? Они же стояли рядом. Крепкие пацаны, им тяжелые сумки только и таскать.

Да потому что поспорил с ними, что это сделает Катя. И она сделала. И даже не попыталась воспротивиться и возмутиться. А ведь любому другому легко сказала бы: «Вот еще! Сам тащи!»

Так и надо было. Подумаешь, Эдик!

И зачем он говорил о Кате в таком тоне – насмешливо и презрительно, – если она ему нравится? Или нет?

Она сама виновата. Бегает за Эдиком, делает за него домашку. Не всегда, конечно, но часто. Вот он и относится к ней свысока. А надо быть гордой и уметь говорить «нет». Так считается. Тогда тебя будут ценить, а смеяться не станут.

Все! Больше никогда, ни за что! Ни одной просьбы. И пусть смотрит своими глазами цвета ясного неба хоть целый день – не отрываясь, даже не моргая. И улыбается пусть – Катя больше не купится на его улыбки.

Катя специально задержалась после уроков. Не хотела выходить из школы вместе со всеми, чтобы не слышать шепот за спиной, не ловить чужие досужие взгляды. Даже от подруги Ирки улизнула, хотя им отчасти по дороге, и раньше они постоянно ходили вместе.

Но никаких дел Катя придумывать не стала. Просто стояла у окна в закутке возле медицинского кабинета. Там ее Эдик и обнаружил. Случайно. Или специально искал? Скорее всего второе. Но тогда Катя думала, что случайно.

– Кать! А ты чего тут? Ждешь кого-то?

– Нет, – коротко бросила Катя, не глядя на Эдика.

– А чего тогда?

Эдик подошел, встал рядом, оперся о подоконник. Катя все-таки посмотрела на него, хмуро, исподлобья:

– Не твое дело.

Эдик растерялся, не сразу нашелся, что сказать.

– Ты что, обиделась на меня? Да? Обиделась? – Он выглядел таким расстроенным. – Кать! А что я такого сделал? Я не понимаю. Вот честно. Кать! Ну ты не сердись, пожалуйста. Я не могу, когда ты на меня обижаешься. Мне сразу тоже плохо. – Брови его страдальчески изогнулись. – Ну, Кать!

Наверное, она ошиблась, неправильно поняла эту историю с сумкой. И пренебрежение в подслушанных словах Эдика ей просто послышалось. Это злые завистливые голоса добились того, чего хотели: смутили Катю, запутали, перевернули с ног на голову все ее представления. А Эдик просто попросил ее помочь – как друга, без всяких задних мыслей. Ведь лучше и надежней Кати у него никого нет.

– Кать! Ну, Кать! Ты чего? – твердил Эдик с искренним недоумением в голосе и беспокойством в голубых глазах. – Ну не сердись, Кать!

Он придвинулся ближе, почти вплотную, взял Катю за плечи. Она замерла. Даже вроде дышать перестала.

– Ну, Кать!

Еще ближе. Губы к губам.

Катя никогда раньше не целовалась. И не думала, что умеет. А тут получилось как-то само собой. Наверное, потому что с Эдиком. И перед глазами все поплыло, в ушах зазвенело. И издалека донесся какой-то странный смешок.

Вот ведь померещится! Но оказалось, нет, не померещилось.

Утром Катя обнаружила на телефоне оповещение о видеозаписи, на которой она была отмечена, прошла по ссылке. И сразу ее обожгло, словно рядом вспыхнул большой костер. Катя мгновенно нажала на паузу, но видео остановилось на самом неподходящем кадре: на поцелуе.

Как это странно – видеть себя со стороны. Даже неприятно. Ведь снято исподтишка в тот самый момент, который никого не касается.

Может, Эдик решил сделать ей сюрприз, запечатлев навеки их первый поцелуй? Может, думал, Катя будет в восторге от того, что может бесконечно просматривать этот эпизод?

Нет. Так нельзя.

Катя хотела написать Эдику, объяснить, прокрутила страничку вниз и увидела кучу лайков и длинный столбик комментариев. От одноклассников, от ребят из параллельных седьмых и еще от каких-то незнакомых людей. Прочитала несколько.

«Вау! А Булатова – знойная штучка. Я тоже хочу с ней целоваться! Калина, не жадничай!»

«И что у вас дальше по плану? Интересно-интересно…»

«Калина! Ну ты ваще скромный! И че так мало полапал?»

И дальше, и дальше…

Катя читала, пропуская слова и целые фразы, кусочек из одного комментария, кусочек из другого и не могла оторваться. Не хотела. Она бы читала без остановки всю оставшуюся жизнь: сообщения, новости, все подряд. Лишь бы не останавливаться и не задумываться.

Эдик тоже участвовал в обсуждении. Отвечал коротко, емко и отвязно, сыпал восклицаниями, улыбками и смайликами.

Почему-то его считали героем, а Катя выглядела полной дурой. И еще… не хочется говорить кем.

Комментарии прибавлялись один за другим. Вот выскочил еще один, от Иришки Рыжика:

«Эдик, расскажи, как оно? Понравилось? Не уверена, что Булатова умеет. Или она спец не только по сочинениям?»

«Иришка Рыжик» – это ведь Иркин ник!

В комнату заглянула мама:

– Катюш, ты почему не одеваешься?

Катя торопливо спрятала мобильник за спину, хотя мама не могла рассмотреть картинку и тем более буквы на экране. Да она и не собиралась подглядывать.

– Опоздаешь.

Катя с силой сжала телефон в кулаке и проговорила:

– Я не пойду в школу.

– Не пойдешь? – в недоумении переспросила мама. – Почему?

– Я не пойду в школу, – повторила Катя.

Она даже маме не расскажет почему. Разве такое можно рассказать? Разве найдутся силы произнести вслух, если не хочется даже думать… объяснять, анализировать, осознавать.

Нет, нет, нет. Кто же добровольно шагнет с крыши, бросится с головой в боль и унижение? Нет, нет, нет!

– Катюш, в чем дело? – заволновалась мама.

– Я не пойду в школу. Я больше никогда не пойду в эту школу!

Мама шагнула к Кате, растерянно бормоча:

– Ну да, ты больше не пойдешь в эту школу. – Она попыталась взять дочь за плечи. – Катюша, что же стряслось?

Катя отшатнулась.

– Не важно! – выкрикнула, и голос дрогнул слезами. – Просто я больше не пойду в эту школу!

– Хорошо-хорошо, – послушно согласилась мама, не сводя с дочери испуганного взгляда. – Правда, отдохни. Никуда эта учеба не денется. – Она отступила, потом опять придвинулась к Кате и опять отступила. – А хочешь, я чаю принесу? Или сока? Или воды? Я сейчас.

Не дожидаясь ответа, мама выскочила из комнаты.

Скорее всего пошла звонить. Ирке. Но та скажет, что не в курсе или что все в порядке. Тогда мама позвонит классной. Но та тоже окажется не в курсе и в порядке. И тогда мама опять придет донимать Катю.

Ну точно! Приближающиеся шаги, и дверь открылась.

– Катюш! А давай позавтракаем. Я бутерброды уже сделала.

– Не хочу, – тихо произнесла Катя, едва разжав зубы.

– Я тогда их в холодильник уберу. Захочешь, возьмешь. А мне на работу надо.

Катя кивнула. Она дождалась, когда хлопнет входная дверь, и опять схватилась за телефон. Уже начался урок, а комментариев все прибавлялось. И чем дальше, тем они становились…

Зачем? Зачем Катя их читает? Чтобы стало совсем плохо? Чтобы упасть замертво и не думать, не ощущать?

Нет, нет, нет! Катя не уткнется лицом в подушку, не зарыдает над осколками своей любви.

Да ни за что!

Она пойдет и включит телевизор. В любое время суток можно найти интересную программу: какие-нибудь спортивные соревнования, комедию или боевик. Она достанет из холодильника бутерброды. Можно их погреть в микроволновке секунд двадцать, тогда сыр расплавится. Катя любит расплавленный сыр и теплый хлеб. Она сделает себе кофе. С молоком. Сахара совсем чуть-чуть, меньше половины чайной ложки.

Почему слезы способны литься сами по себе, не считаясь с волей хозяина? Капают и капают в кофе.

Только, пожалуйста, без соленого привкуса.

Глупости! Подумаешь, две жалкие слезы на целую чашку кофе.

А наши вчера в баскетбол у кого-то выиграли, и уже скоро начнется Кубок мира по биатлону. Его всегда Губерниев комментирует, забавно так, с дурацкими шутками. У Губерниева имя Дмитрий. А еще там есть такой норвежец Уле-Эйнар Бьёрндален, который участвует в этом Кубке мира, наверное, уже дольше, чем Катя живет.

Мама вернулась подозрительно скоро. Она вообще ходила на работу? Присела рядом с Катей, достала из сумки какие-то бумаги.

– Вот! Я твои документы забрала. В понедельник пойдешь в лицей. Ну знаешь, тот, который через дорогу. – Мама неопределенно махнула рукой. – Добираться чуть дольше, зато там программа сильнее, особенно по гуманитарным предметам. И английский основательнее преподают. И учитель физкультуры наш хороший знакомый. Давно надо было туда перейти.

Во мама дает!

Марина

Антон пытался подступиться к Марине в школе.

Лучше было бы совсем с ним не встречаться, но от обязательного среднего никуда не денешься, поэтому пришлось промчаться мимо, демонстративно не замечая.

Хотя не заметить Антона на пути довольно трудно, даже если конкретно для Лавренковой он больше не существует. Реальность к Маринкиным пожеланиям не торопится прислушиваться.

Вот он стоит, Мажарин, – знаменитый спортсмен и красавчик. Кажется, специально поджидает. Но после того, что случилось на окраине парка, Марине до него никакого дела. Абсолютно никакого.

В тот раз Лавренкова еле доволокла свой ужасный сверток до клиники, пару раз останавливалась, присаживалась на корточки, чтобы, разместив груз на коленях, можно было хоть чуть-чуть дать отдых рукам. В лечебнице она едва не распугала всех посетителей, переполошила двух собак, до того мирно ожидавших приема, и ее пропустили без очереди.

Взгромоздив свою находку на смотровой стол, Марина стянула с нее куртку – ап! – и в кабинете на минуту воцарилась полная тишина.

– Бо-оже! – наконец с трудом выдавила женщина-ветеринар, такая молоденькая и милая на вид.

Марина была с ней немного знакома. Во всяком случае, точно знала имя – Наташа.

– Бедное животное!

– Что с ней? – обалдело пролепетала ассистентка.

Наташа ощупала странного пациента:

– Да скорее всего ничего особенного, если не считать внешний вид. Долго пробыла на улице. Шерсть свалялась, пропиталась грязью, нацепляла мусора. Потом высохла, и получился панцирь.

– И все? – уточнила Марина, немного разочарованная столь прозаическим объяснением.

– А что, мало? – возмутилась Наташа. – Представь, каково собачонке в таком скафандре ходить. Ни лечь, ни сесть толком. И просто тяжело такой груз на себе таскать. – Она погладила маленький, слегка вздернутый носик. – Ну что? Попробуем тебя постричь. От мытья все равно толку не будет, шерсть в ужасном состоянии.

Приготовив ножницы и машинку для стрижки, Наташа еще раз критически оглядела пациентку:

– Давай-ка мы в соседний кабинет перейдем. – И раздала распоряжения остальным присутствующим: – Ты пойдешь со мной! – это Марине. А фельдшеру-ассистенту: – А ты пока остальных принимай. Там одна собака на прививку, а другая – когти стричь.

В соседнем кабинете располагалась операционная. Вдоль стен плотно стояло самое разнообразное оборудование, посередине – стол. На него Наташа и взгромоздила несчастную псинку.

Стригла Наташа долго и аккуратно, боясь поранить, с перерывом на отдых и осмотр снулого попугайчика. Но наконец грязевые оковы окончательно пали, открыв удивленным взглядам зрителей маленькую, худенькую и почти лысую собачку.

Ветеринар полюбовалась делом рук своих, словно была художником или скульптором, создавшим очередной шедевр, довольно хмыкнула и произнесла:

– По-моему, это шпиц. Правда, сейчас и не скажешь.

Марина кивнула, соглашаясь сразу со всем. В породах Наташа наверняка отлично разбиралась, но стоящий на столе зверек мало походил на пушистую милую игрушку, какими обычно выглядят шпицы.

Собачка оказалась вполне здоровой, хоть и истощенной.

– И куда ее теперь? – Ветеринар вопросительно посмотрела на Марину: – Себе заберешь?

Лавренкова виновато потупилась. Суровый, неподкупный Марсик не примет гостью. Марина даже за здоровье его не сможет поручиться. Но есть хороший выход.

– Я сейчас в «Дорогу домой» позвоню. Они возьмут на передержку и хозяев помогут подобрать. И я тоже объявления в Интернете размещу.

Она бросила на Наташу полный надежды взгляд. Та помолчала немного.

– Ну ладно. Пусть пока у нас посидит. И место есть, и успокоиться ей надо.

Ветеринар взяла собачку на руки, прошла смотровую, коридор, мимо дожидавшейся приема одинокой девушки с переноской. Марина послушно следовала за ней. Наташа открыла дверь в дальнем конце коридора, за которой оказалось еще одно помещение. В нем стояло несколько клеток разного размера. В одной из них лежала маленькая собачка. Марина сразу узнала: йоркширский терьер. С шелковистой блестящей шерсткой, с длинной челочкой, собранной надо лбом в хвостик, с умильной мордочкой, глазками-пуговками и с гипсом на правой передней лапе.

Как только вошли люди, йорк приподнялся с места и завилял хвостиком.

– Что, заскучал? – обратилась к нему Наташа. – Теперь с соседкой повеселее будет.

– А сколько я вам должна? – внезапно спохватилась Марина.

Ветеринар, накладывая корм в миску для изучающего временный дом шпица, проговорила:

– Ну если «Дорога» заберет обоих, считай, что мы квиты.

– Обоих? – изумленно переспросила Марина. – А йорк что, тоже бесхозный?

– Теперь да! – холодно подтвердила Наташа. – Его принесли с переломом. Сложным, конечно, со смещением. И попросили усыпить.

– Как усыпить? – опять не поверила Лавренкова.

– Да вот так. Чтоб не мучился.

Маринка глазами растерянно хлопала, сомневалась, что подобное действительно бывает, а Наташа спокойно рассказывала:

– И слушать ничего не хотели: «Усыпите, и все». Не могут они смотреть, как животное страдает. Ну мы и согласились. А потом прооперировали, наложили гипс. Вот живет пока у нас. – И ветеринар резко поменяла тему: – Ты когда звонить-то собираешься?

– Ой! Сейчас.

Лавренкова выудила из кармана телефон, нашла нужный номер, но поначалу разговаривала будто на автопилоте. А в голове вертелось: «Как можно усыпить собаку, почти что члена семьи, из-за какого-то перелома? Ведь это легко лечится. Хотя, возможно, не слишком легко, но все равно лечится. И даже если хромота останется, то какая разница? Это же твоя собака. Любимая. И любящая, и преданно верящая. А ты ее взял и сам убил».

Что ж это за люди, способные на такое? Неужели такие существуют?

Ну да. Видимо, существуют. И такие, и немного другие, способные пройти мимо чужой боли и беды. Мажарин, например.

Марина в его сторону даже смотреть больше не станет. Надо же ей было так обмануться в человеке? А ведь казалось, Антон – замечательный, вообще без недостатков, добрый, заботливый, надежный. Ну и красивый тоже. А на самом деле…

Думать о нем тоже не надо. И сколько бы Мажарин ни пытался наладить отношения, Марина оставалась неприступной. Даже Катя заметила, как она старательно шарахается от Антона и смотрит куда угодно, только не на него.

Недоуменно понаблюдав за происходящим некоторое время, Катя так ни о чем и не спросила. А Марина не смогла решить для себя, хорошо это или плохо.

Опять повторялась прежняя ситуация, когда хочется поделиться своими переживаниями, но не с кем. Кирилл, уже проверено, не вариант. А Катя… С ней по-прежнему неудобно обсуждать Антона. Вот если бы она сама поинтересовалась, что случилось…

Но нет! Мажарин не достоин того, чтобы обсуждать его с кем бы то ни было.

Катя

К Кате подошла девушка. Совершенно незнакомая.

Катя вопросительно посмотрела на нее, девушка замялась, совсем уж собралась отступить, но вдруг передумала, решительно свела брови и спросила:

– Это ведь ты тогда к нам в школу приходила? К Кириллу Успенскому.

И сразу смутилась и чуть-чуть покраснела.

– Ну да, – призналась Катя настороженно.

Кроме охранника и одноклассников Успенского ее никто не видел. А по внешности незнакомки не скажешь, что она учится в одиннадцатом – в девятом от силы. Невысокая, хрупкая. Но даже не в этом дело. А скорее в выражении лица, по-детски доверчивом и беззащитном.

– А ты в тот раз совсем по-другому выглядела, – произнесла девушка. – Не как сейчас.

Если бы в ее голосе прозвучала хоть капля иронии, Катя непременно не слишком вежливо ответила бы: «И что? И какое твое дело?» Но незнакомка робела и, казалось, собрала всю волю, чтобы завести этот разговор. Не получалось ей грубо ответить. А потом просто стало интересно, кто же она такая и зачем подошла и напомнила о недавнем случае.

– Обычно я всегда именно такая, как сейчас, – объяснила Катя довольно холодно. – А тогда… ну… это розыгрыш был.

– Понятно, – задумчиво и немного разочарованно проговорила девушка и опустила глаза.

– А ты… – начала Катя, но девушка ее перебила:

– А я с Кириллом в одном классе учусь. Меня зовут Ярослава.

– Яська? – невольно вырвалось у Кати.

Фамилию она не запомнила, зато в памяти хорошо отложилось, как насмешливо произносил Успенский: «Яська явилась… Яська – ничего особенного…»

Девушка моментально вскинулась, уставилась на Катю во все глаза. Катя сначала решила, что обиделась: почему она ее так по-простецки, по-свойски? Но Яськино лицо просияло.

– Кирилл обо мне рассказывал?

Рассказывал. Но вряд ли бы Яська радовалась, узнав как. И Катя неопределенно протянула:

– Ну-у-у. Кое-что.

– Правда? – Ярослава улыбнулась.

Успенский – скотина. Ржать над такой искренней, доверчивой девчонкой! Негодующая Катя даже толком не расслышала следующий вопрос, и пришлось переспросить:

– Что?

– Вы с ним встречаетесь?

– Что? – возмущенно вырвалось уже само собой. – Нет. Вот еще. Зачем это мне?

Катя недоуменно хмыкнула, а Яська поинтересовалась недоверчиво:

– Он тебе не нравится?

Наверняка опустила слово «неужели».

– Не знаю. – Катя пожала плечами. – Я как-то не задумывалась. В общем-то… мне до него никакого дела.

Яська громко вздохнула. Или, может, перевела дух. И Катя не удержалась, спросила:

– А тебе он нравится? Да?

Хотя и без слов понятно. Несчастная Яська. Она вся так и вспыхнула от Катиного вопроса, окончательно смутилась и долго не могла ничего сказать. Ну правда, как ребенок. И Кате вдруг показалось, что она старше Яси и мудрее, и разумнее.

– Как ты думаешь, – внезапно спросила Яська, – у меня совсем никаких шансов?

И Кате опять пришлось ответить:

– Я не знаю.

О том, какие девчонки нравятся Успенскому, Катя тоже никогда не задумывалась. Вот что его раздражает, определила сразу. По случайным презрительным взглядам, по кривоватым усмешкам. Он, не стесняясь, всегда выражал свое негативное отношение. А что ему нравится? Да какая Кате разница?

Наверное, он предпочитает таких, как Лавренкова. Недаром же они дружат давно и крепко. И Ярослава, похоже, из той же категории, что и Маринка: милая, дружелюбная, добрая. Просто Лавренкова активная и деятельная, а Яська – тихая мышка, которую не замечают. И правильно она сделала, что выпялилась в мини и розовой кофточке, – на нее сразу обратили внимание.

Значит, и дальше надо поступать так же: выделяться, действовать смелее. А еще, чтобы не мучиться от вечных догадок и сомнений, нужно собраться с силами и… например, самой пригласить Успенского в кино. Он обалдеет и согласится. Или не согласится. Но тогда окончательно станет ясно по поводу шансов.

Катя выложила Ярославе свои соображения. Та испуганно заморгала и забормотала в смятении:

– Я-я-я, наверное, не-е смогу сама… пригласить. Ты что? Нет!

– Ну со мной же ты заговорила, – приободрила ее Катя. – Значит, и его сможешь пригласить. Главное, долго не собирайся.

Кирилл

Диана доложила отцу, что записалась на водительские курсы в автошколе. Кирилл услышал ее случайно, но сразу насторожился и решил подслушать продолжение разговора.

Отец отреагировал правильно (по меркам Дианы), сразу заговорил о машине, о марке, цвете, пробеге и, конечно, дате покупки.

Кирилл стиснул зубы.

Ну нельзя же быть таким простачком: не замечать, что тебя используют! Черпают, как из рога изобилия, пока ты полон. Или пока есть возможность заполучить то, что нужно. Всяких там побрякушек и нарядов Диане уже недостаточно. Зачем мелочиться, если можно сразу машину, потом – квартиру?

Рассуждая здраво, зачем Диане квартира, если она собирается жить здесь? Но то ведь, если здраво. А отец влюблен и восторжен и легко поведется на любые Дианины рассуждения. Просто захотелось? На, получай! Папочка у Кирилла добрый.

Диана говорила тихо, слов не разберешь. Но ведь легко додумать.

Какую машину? Подороже. Когда покупать? Побыстрее.

Отец радостно перебирал варианты.

Почему он не хочет замечать очевидное? Почему не слышит разумных доводов сына?

Диана, довольно улыбаясь, вышла из комнаты – и натолкнулась на мрачного Кирилла.

– Ты чего тут?

Кирилл мгновенно взял себя в руки, тоже улыбнулся:

– Да так. Просто иду мимо.

И пошел – мимо – чуть задев Диану согнутым локтем. Даже сам не разобрал: нарочно или случайно? Но вроде бы удачно. Легко так прикоснулся и непонятно, так что Диана недоуменно оглянулась.

А Кирилл что? Кирилл – ничего! Как послушный мальчик поделал уроки, посидел за компьютером и лег спать, чтобы проснуться уже в новом дне.

В школе Яська с самого утра проявляла какую-то подозрительную активность, постоянно оказываясь рядом. Кирилл едва не вздрагивал, в очередной раз натыкаясь на нее взглядом, а Подгорная то смущалась, смотрела прямо в глаза и, словно рыба, беззвучно разевала рот. Наверное, хотела что-то сказать, но не решалась.

К концу учебного дня Кирилл сам не выдержал. Вновь обнаружив Яську поблизости, спросил прямо:

– Подгорная, тебе чего надо?

– Мне?

Яська потупилась, съежилась и, кажется, даже дышать перестала.

– Тебе, тебе, – безжалостно подтвердил Кирилл. – Чего ты тут все мелькаешь?

Подгорная сначала спрятала руки за спину, потом сложила их на груди, будто собиралась молиться.

– Я просто спросить хотела… Тебе какие фильмы нравятся?

– Фильмы? – опешил Кирилл, никак не ожидавший того, что Яська всего-навсего опрос решила провести. – Хорошие.

– А… – Подгорная застыла с приоткрытым ртом.

– Ну чего? – нетерпеливо и даже слегка раздраженно подстегнул ее Кирилл.

Яська поняла, что отступать нельзя, что еще секунда, и Успенский развернется и уйдет, а решимости больше никогда не набраться. Поэтому с силой выдохнула:

– А пойдем в кино! Сегодня вечером.

– Какое кино?

Кирилл никак не мог вникнуть, не верил, что она просто приглашает его, а не пытается еще о чем-то разузнать. Например, какие сеансы он предпочитает: утренние, дневные или вечерние, какой ряд и место. А Яська смотрела под ноги и так переживала, что не замечала его интонаций:

– Какое-нибудь. Сейчас сразу несколько идет. Что ты выберешь, на то и пойдем, – добавила она совсем тихо и торопливо забормотала: – А мне тоже многие нравятся. И фантастика, и исторические, и комедии, и мистика всякая. И даже боевики.

– Боевики?

– Ну, иногда. – Яська наконец-то подняла голову, заставила себя посмотреть Кириллу в глаза. Моргала, краснела, а смотрела. Правда, не долго. Потом перевела взгляд на его нос. – Встретимся прямо в кинотеатре. Ладно?

– А. Ну да, то есть…

Про «то есть» Яська уже не дослушала. Силы ее оставили, и она трусливо сбежала, на ходу прижимая ладони к пылающим щекам, – чтобы охладить. Но ладони тоже были горячими и потными.

Кирилл об этих подробностях не знал. Он пытался понять, что это было и как получилось, что он согласился пойти с Подгорной в кино. Да не соглашался он! Просто не успел возразить.

Надо позвонить Яське и сказать, что он занят вечером и ничего не получится. Только номера Подгорной у Кирилла нет и никогда не было. А можно просто не прийти. Яська подождет немного и поймет, что не судьба.

Кирилл представил, как Яська стоит у касс и высматривает его. Народ идет, но все не те, кто нужен. А Яська стоит и стоит. Но не станет же Подгорная бесконечно торчать в кинотеатре? Обидится и отвалит.

Или станет? Дура доверчивая. Что-то в ней есть от маленькой верной собачки, которая может часами сидеть на месте и ждать. Ждать, ждать. Смотреть с надеждой большими преданными глазами.

Блин! Ведь придется, придется тащиться.

Как у нее вообще смелости хватило пригласить Кирилла в кино? Всю жизнь только смотрела и молчала, а тут… Что произошло? Хотя… Ну сходит он с Подгорной в кино. Ничего особенного. Не он ее позвал, значит, и спроса с него никакого.

Или не ходить?

В кинотеатр Кирилл все-таки пришел. Яська уже ждала его там с купленными билетами и ведром попкорна – одним на двоих.

– Я взяла на шестой ряд. Самая серединка, – робко доложила Яська. – Подойдет?

Кирилл кивнул. Хорошо, хоть не на последний.

Кино, кстати, ничего оказалось. И Яська не мешала смотреть. Сидела тихонечко, хрупая попкорном, но, когда вышли из зала, с надеждой уставилась на столики кафе:

– А…

Кирилл вовремя перехватил инициативу:

– Поздно уже. Идем домой.

На улице заметно похолодало, асфальт покрылся тонкой ледяной корочкой и хрустально поблескивал под ногами, зато ходить по нему стало сложно. Яська поскользнулась несколько раз, но, выделывая немыслимые па, всегда чудом удерживалась на ногах. Со стороны ее пляски выглядели наверняка просто ужасно.

– Да держись ты! – не вынес Кирилл.

Подгорная замерла, осмотрелась по сторонам, прошептала растерянно:

– За что?

– За меня!

Яська, не веря внезапному счастью, вцепилась в локоть Кирилла и висела на нем всю оставшуюся дорогу, не поднимая головы, пряча довольную улыбку. Временами она вспоминала Катю и радовалась, что решилась заговорить с ней. А Кирилл Катю совсем не вспоминал. Все его мысли были заняты Яськой: как бы поскорей добраться до ее дома и наконец-то стряхнуть Подгорную с плеча.

Она не тяжелая. И даже неплохая. Но зачем она Кириллу?

А Яська, словно нарочно, еле передвигала ноги. Будь ее воля, непременно пошла бы до дома кружным путем через соседний район, а еще лучше – через городскую окраину. И даже возле собственного подъезда она не торопилась отпускать Кириллов локоть, что-то там бормотала про кино, про вечер. А действительно стряхнуть ее силой – ну… нельзя же так.

– Ясь, до завтра! – проговорил Кирилл твердо, намекая, что пора прощаться и расходиться.

Подгорная вскинулась, улыбнулась.

– Ага, до завтра! – повторила радостно.

Как будто это «до завтра» значило что-то особенное. Да ничего особенного, в любом случае они в школе увидятся. Выходной-то еще не наступил – обычный учебный день.

Когда Кирилл вернулся домой, там еще никого не было.

Ну надо же! Время-то позднее!

Спустя несколько минут влетела запыхавшаяся Диана, торопливо скинула пальто и спросила:

– А папа дома?

– Пока нет, – ответил Кирилл и прищурился: – Это хорошо?

Диана уселась на стул, чтобы снять сапоги.

– Почему «хорошо»? – поинтересовалась немного озадаченно.

Кирилл подошел, встал рядом, глянул свысока.

– Потому что ты успела вернуться раньше, и, значит, тебе не надо объяснять, где была.

– А зачем мне объяснять, где я была?

Диана смотрела снизу-вверх, но весьма уверенно, да и Кирилл не смущался:

– А мне, например, интересно, где ты бываешь. Особенно по вечерам.

– Кир, ты это к чему? – Диана поднялась со стула, выпрямилась, почти сровнявшись по росту, и спросила глаза в глаза: – Неужели ты думаешь, что я по-прежнему на свидания бегаю с кем попало. Неужели еще не забыл?

– Нет. Не забыл. Ничего не забыл.

Прозвучало очень многозначительно. Как раз вовремя.

Кирилл точно не смог бы определить, что случилось раньше: звякнул ключ в замке или все-таки он обхватил Диану и притянул к себе. Или оба эти события произошли одновременно, потому что изначально были связаны судьбой. Иначе бы так удачно не совпало: распахнутая дверь и поцелуй.

– Ты что делаешь, щенок?! – заорал отец, в один прыжок оказался рядом и отшвырнул Кирилла от Дианы. – Ты…

Он опять надвигался. Лицо перекошено, кулаки сжаты, готовы к удару. Губы шевелятся, что-то произносят. Кирилл не слышал что, не воспринимал. Стоял и смотрел. Разочарованно.

Диана первая очнулась, вцепилась в отца. Самоотверженная! Решила заступиться, не допустить, чтобы из-за нее папаша прибил собственного сыночка. Да и пусть бы отец ударил! Кирилл бы пережил. Не страшно. Гораздо хуже другое.

Отцу даже в голову не пришло обвинить Диану. Сразу набросился на сына. Вот как?

– Пожалуй, пойду я, – хрипло выговорил Кирилл, сдернул с вешалки куртку, открыл дверь.

– Куда?! – крикнула Диана.

– Катись! – благословил отец.

Катя

Когда в дверь позвонили, Катя уже собиралась спать. А так как она оказалась ближе всех к двери, – проходила из ванной в комнату, – поэтому и направилась открывать, ничуточки не опасаясь ночных гостей, но не без раздражения: все-таки поздно уже, время для визитов закончилось. Вот и лицо было не слишком приветливым, когда она распахнула дверь.

– Привет!

Трудно сказать, кого Катя предполагала за ней увидеть, скорее всего кого-нибудь из соседей. Но уж точно не его.

– Успенский, ты в своем уме? Тебе чего опять надо?

Кирилл привалился плечом к косяку, смущенно улыбнулся уголками губ:

– Можно я у тебя переночую?

Эту фразу услышали все Булатовы, друг за другом появившиеся в прихожей. Сначала из кухни выскочила мама, убежденная в том, что в такое время Кате не стоило самой открывать входную дверь, а следовало подождать кого-нибудь из взрослых, лучше всего отца. Примерно с теми же мыслями из комнаты вышел папа. А Сашка высунулся просто из любопытства, привлеченный долетевшим до него разговором. Да и спать еще не очень хотелось.

Неплохо в этот вечер складывалось у Кирилла с эффектными совпадениями.

– Че-го? – негодующе переспросила Катя и слегка качнула дверью, будто намереваясь ее захлопнуть, но тут вмешалась Булатова-мама:

– Кирюша, у тебя что-то случилось?

В мамином голосе, в отличие от Катиного, звучали беспокойство и забота.

– Ну-у-у, как-то вот… – выдал Кирилл коротко, и на несколько секунд воцарилось молчание.

Родители наверняка хотели бы услышать что-то более определенное. Им нужны объяснения, веские причины, а тут одни междометия и неясные взгляды.

– Родители тебя искать не будут?

Это опять Булатова-мама. И следом Катя, ехидно кривя рот:

– Да уж!

Кирилл невозмутимо доложил:

– Папа знает, что я на улице не останусь, пойду к кому-нибудь из друзей.

Булатова-мама кивнула понимающе, больше ничего не спросила, а посмотрела на дочь. И Булатов-папа посмотрел на дочь. И даже Сашка – он-то, конечно, на сестру посмотрел.

Вот чего уставились? Как будто Катя тут главная!

Катя тихонечко хмыкнула.

Тоже, что ли, на кого-нибудь посмотреть?

Она посмотрела. Сначала вглубь лестничной площадки, потом нехотя на Успенского:

– Ладно, заходи.

Кирилл торопливо отлепился от косяка. На лице довольное выражение: «Ну наконец-то! Давно бы так!»

Неужели ни капли не сомневался, что его впустят?

Пока Успенский снимал куртку, Катя соображала, что делать дальше и куда его вести. Не в свою же комнату? Катя готовилась не к приему гостей, а ко сну, и комната ее выглядела соответственно – не для посторонних. И нечего Успенскому в ней делать. Положительный ответ на вопрос: «Можно я у тебя переночую?» – еще не значит, что она уложит его именно в своей комнате.

И вообще пусть мама такие задачи решает. Надо надеяться, она не согласится на то, чтобы посторонний молодой человек спал в комнате у дочери.

Катя обвела взглядом прихожую, отметила все возможные входы и выходы и спросила:

– Есть хочешь?

Кирилл пожал плечами:

– Да не знаю. А что есть?

Тридцать три пункта в меню. На любой вкус!

– Сейчас посмотрим, – пообещала Катя и повела Успенского на кухню.

Кирилл плюхнулся на диванчик, поставил локти на стол, уперся подбородком в сложенные ладони. Странный такой. Вроде вот-вот готов улыбнуться, но повода для улыбок что-то не видно.

Катя уселась напротив, на табуретку, задумчиво прикусила губу.

Заглянула мама:

– Кирюша, я тебе у Саши постелю. У него там кресло-кровать есть.

– Хорошо, я понял. Спасибо.

Хотела еще что-то сказать, но Катя ее опередила:

– Мам! Да иди, ложись, завтра же вставать рано. А я сама разберусь.

Проводила маму взглядом и обернулась к Успенскому:

– Бутер сделать?

Кирилл не ужинал – не сложилось. К счастью, он не относился к тем людям, у кого неприятности начисто отбивают аппетит.

– Ага. Давай.

Честно говоря, Катя рассчитывала, что он откажется. Если у тебя какие-то проблемы – не время жрать. А тут, пожалуй, бутерброд придется делать побольше, чтобы компенсировать недостаток чьей-то скромности и тактичности.

– Чайник уже остыл. Греть?

– Не. Так сойдет.

Успенский уминал бутерброд и внешне совсем не походил на измученного проблемами человека, сбежавшего из дома.

Катя опять устроилась на табуретке.

– Я одного не пойму: почему ты действительно к кому-нибудь из друзей не пошел, а ко мне приперся?

Кирилл неторопливо дожевал кусок и невозмутимо произнес:

– Потому что у тебя всех лучше.

– В каком смысле? – немного озадачилась Катя.

– В любом. Просто ты привыкла и не замечаешь.

Бутерброд закончился. Кирилл невидящим взглядом смотрел на кружку с остатками чая и неосознанно двигал ее по столу: вертел, переставлял с места на место. Обычное выражение самоуверенности исчезло с его лица. Теперь он выглядел растерянным и подавленным, Кате даже захотелось сказать что-нибудь сочувственное, чтобы приободрить или поддержать.

Нет, не сказать. Слова слишком эфемерны, прозвучат и тут же бесследно растают. А поддержка подразумевает нечто осязаемое.

Катя поднялась с табуретки и уселась на диван. Вплотную к Успенскому. Нога к ноге, плечо к плечу. Взяла его ладонь в свою и пожала. Близость не смутила ее. Для смущения нужны дурацкие мысли, а их не было.

И Кирилл не отодвинулся, не удивился. Выдохнул с облегчением, уткнулся лицом в Катины волосы, произнес тихонько:

– Поэтому я и пришел к тебе. Знал, что ты поймешь все, как надо.

Они просидели долго. А может, совсем чуть-чуть. Время исчезло. И, кажется, все остальное тоже исчезло. Остались лишь покой, тепло и уют. А потом Катя поймала себя на том, что голова ее бессильно падает вперед, а глаза… глаза давно уже закрыты.

– Ой, – пробормотала она. – По-моему, я уже отключаюсь.

– Угу, – только и смог выговорить Кирилл.

– Тогда пойдем спать, – нехотя предложила Катя.

В ответ опять прозвучало покорное:

– Угу.

Они с трудом отлипли от дивана, выбрались из кухни.

– Сашкина комната там, – сонно пробормотала Катя и махнула перед собой рукой. – Мама тебе постелила на кресле. Которое кровать. Ну, в общем, найдешь, где будет свободно.

И услышала очередное неоригинальное:

– Угу.

Снова Катя

Катя терпеть не могла, когда кто-нибудь ее будил, забирался в комнату и начинал нудить: «Катя, вставай!» Не важно, как произносились слова – осторожно, ласково, раздраженно или сердито, – реакция была одна: закопаться поглубже в подушки и одеяло и спать, и спать, и спать. До того момента, когда подъем вообще потеряет смысл. Поэтому Катя включала будильник на мобильном телефоне и честно вставала сама.

И сегодня было как всегда. Правда, мобильник она услышала с трудом, и глаза ни в какую не хотели открываться.

Да и ладно. Дома Катя в любом случае не заблудится. За жуткое количество лет все маршруты протоптаны и выверены. Можно передвигаться и с закрытыми глазами.

Катя выбралась в прихожую, услышала мамин голос:

– Катюш, уже встала? Скажи там Саше. Пусть побыстрее поднимается.

– Угу, – зевнула Катя и направилась к брату.

До Сашкиной комнаты несколько шагов, глаза по-прежнему можно не открывать.

Катя нащупала ручку, открыла дверь:

– Сашка! Хватит дрыхнуть! Подъем!

Она на ощупь двинулась в сторону Сашкиной кровати, намереваясь добросовестно исполнить мамину просьбу: сдернуть с брата одеяло или потыкать пальцами в бок. Но на пути возникло нечто неожиданное и непривычное. Катя ударилась об это нечто коленкой, не удержалась и рухнула на него.

Нечто дернулось и завопило:

– Какого тут? Булатова, тебе чего?

Катя перекатилась на спину, протерла глаза и с досадой увидела взъерошенного Кирилла, вылезающего из-под одеяла.

– Совсем забыла, что кресло разложено.

– И что теперь? – сердито проворчал Успенский.

– Вставать пора, вот чего! – Катя снова попробовала подняться, уперлась локтем, думая, что в кресло.

– Ну хватит! Больно же! – опять завопил Кирилл.

– Подумаешь, нежный какой, – тихонько пробормотала Катя, но локоть убрала.

Куда бы упереться, чтобы наконец-то встать? Нельзя же вечно валяться в этом кресле. Оно все-таки узковато для двоих.

Катя приподняла голову и увидела рядом лицо Кирилла, очень забавное спросонья: немного сердитое, немного удивленное и какое-то по-детски нежное.

Успенский тоже смотрел на Катю, странно смотрел.

А, понятно: Катя только что вылезла из постели, еще не умылась, не расчесалась, даже проснулась не до конца. Видок у нее наверняка потрясающий. Но ей все равно, как она сейчас выглядит и что подумает Успенский.

Ну чего он так пялится? И почему ей так трудно отвести от него взгляд? Зачем она вообще явилась в эту комнату?

Ах, да!

– Сашка, ты долго еще дрыхнуть будешь?! – возмущенно возопила Катя.

Брат мгновенно возник рядом, воскликнул с негодованием:

– Да встал я давно! С вами поспишь. – Он придирчиво оглядел Катю и Кирилла: – Чем вы тут вообще занимаетесь?

– Неужели непонятно? – буркнула Катя, все-таки поднимаясь с кресла. – Тебя будим.

– Интересный какой способ, – съехидничал Сашка.

Марина

Утром, подходя к школе, Марина увидела идущих вместе Катю и Кирилла и, конечно, удивилась. Устремилась к ним, волнуясь: вдруг что-то случилось. А они ее не замечали. Не видели, даже когда она оказалась совсем близко и прекрасно расслышала, как Катя спокойно поинтересовалась у Кирилла:

– Успенский, а ты тоже в нашу школу перевелся?

Кирилл встрепенулся, завертел головой, как будто действительно не осознавал до последнего мгновения, где находится.

– Блин! Что ж ты раньше не сказала?

И резко рванул прочь, так и не заметив Марину. А она стояла всего в нескольких шагах, застыв от изумления, и очнулась, только когда Катя произнесла:

– Привет.

– Привет, – отмерев, откликнулась Марина на автомате и сразу спросила: – А что Кир здесь делал?

Катя посмотрела вслед удаляющемуся Кириллу, словно это не она разговаривала с ним минуту назад, и пожала плечами:

– В школу шел.

– В нашу? – еще сильнее озадачилась Марина.

– Да нет, в свою, – невозмутимо проговорила Катя.

– Она же в другой стороне, – в полном замешательстве напомнила Марина.

Булатова сделала недоуменное лицо:

– Заблудился, наверное.

И совершенно спокойно направилась к школьному крыльцу.

Марина поняла, что никаких объяснений от Кати все равно не добиться, даже если начать канючить: «Ну пожалуйста! Ну расскажи! Почему вы шли вместе? Что между вами происходит? Я же просто умираю от любопытства».

«Умирай. Ради бога», – величественно разрешит Катя и бесстрастно перешагнет через Маринку, в агонии мечущуюся на грязной асфальтовой дорожке.

Ну нет. Лавренкова, пожалуй, еще поживет. И канючить она не умеет, и выпытывать про такие вещи тоже. Лучше потом Кирилла расспросить: его разболтать гораздо легче, чем Катю. Но Успенского Марина увидит в лучшем случае вечером, а пока придется мучиться от скачущих в голове беспокойных вопросов: что? Почему? Как? Лавренкова с радостью отмахнулась бы от них и жила спокойно, но они как назойливые мухи или голодные комары в ночи – так просто не отделаешься.

Когда голова занята мыслями, действия совершаются как-то сами по себе. Поэтому Марина не помнила, как вошла в школу, переоделась, поднялась за Катей на третий этаж и устроилась за партой в кабинете математики. В реальность ее вернул громкий голос учительницы:

– Лавренкова, мы тебя ждем!

– Зачем? – не вставая, изумленно поинтересовалась Марина.

Вроде все сидят на местах, никто никуда не собирается, и она точно никого не задерживает.

Математичка глянула иронично и чуть устало:

– Мечтаем увидеть, как ты решишь уравнение.

– Ладно! Хорошо! – Марина, опомнившись, вскочила со стула, торопливо подошла к доске, но озадаченно остановилась перед учительским столом: – А какое уравнение?

Не иначе с двумя неизвестными: «К» и… тоже «К». Или с тремя?

На большой перемене, когда они с Катей выходили из столовой, на них едва не налетел Антон. Непривычно бледный и нервный.

Марина притормозила и оказалась у Кати за спиной. Пройти вперед, ни на кого не обращая внимания, – выдержки не хватило.

Катя тоже остановилась:

– Тоха, ты чего?

Антон передернулся, словно увидел нечто ужасное:

– Да вот, вляпался в какую-то…

На рукаве его пиджака поблескивало пятно чего-то желеобразного, склизкого или липкого. И по выражению мажаринского лица можно было без труда догадаться, почему Антон не произнес вслух слово, которым хотел это обозначить.

Катя наполовину улыбнулась, наполовину усмехнулась.

– Стой спокойно и не суетись, – приказала она Мажарину, расстегнула сумку, вытащила из нее упаковку влажных салфеток.

Потом она взяла мажаринскую руку, повернула, чтобы было удобно, и принялась вытирать рукав. А Марина – так глупо! – торчала на месте и наблюдала из-за Катиной спины за происходящим. И опять Лавренкову не замечали.

– Все, Тоша! Жить будешь.

Катя швырнула комок использованных салфеток в мусорный контейнер.

– Спасибо, – смущенно проговорил Антон и торопливо удалился.

Все-таки увидел Марину и почувствовал себя неуютно? Это Лавренкова так решила, но Катя легко отмела ее предположения:

– Помчался руки мыть.

Она развернулась и посмотрела на Марину:

– Если захочешь избавиться от Антохи, покажи ему какую-нибудь гадость. Например, слизня. Или грязный носовой платок. И пока он в отключке, убегай.

– В смысле «в отключке»? – уточнила Марина.

Да что это за день такой? С самого утра Лавренкова ничего не понимает и только и делает, что без конца задает вопросы: глупые и… совсем глупые.

– Да Антоха… он такой брезгливый, – пояснила Катя. – Хоть и спортсмен, а терпеть не может всякой грязи. А уж если и грязное, и непонятное…

Она красноречиво замолчала, но Марина уже устала от недоговоренностей и попыток додумывать все самой.

– Что тогда?

– Тогда совсем плохо. Вплоть до обморока. И это еще самое безобидное. – Выкладывать все подробности Катя не стала, зато добавила: – И никак он с собой не может справиться. Пробовал перебороть, но пока ничего хорошего не получилось. Сама же сейчас видела, как он из-за пятнышка с ума сходит.

– И всегда так? – пораженно прошептала Марина.

– Ну иногда забывается. Когда в футбол играет, например. Но потом сразу несется отмываться. Просто на землю или песок тоже вполне адекватно реагирует. Он же не шахматами занимается. Понятно, что в остальном стерильности не добьешься. А вот когда странная гадость… – Катя поджала губы. – Да я тебе уже говорила. – И усмехнулась напоследок. – Так что не води его по свалкам и подозрительным местам.

– Я…

В любом другом случае Лавренкова бы тоже усмехнулась и ответила что-нибудь ироничное, но сейчас еле выдавила из себя только:

– Я не знала.

– О-о-о! – проницательно протянула Катя. – Ты его уже куда-то завела, и он… И из-за этого вы насмерть рассорились.

– Кать! – с упреком воскликнула Марина, потом насупилась, пробормотала сердито, скорей сама для себя: – Не заводила я его никуда.

Наверное, надо позвонить Антону. Как можно скорее. А лучше подойти и сказать…

Надо хорошенько обдумать, что сказать.

Кирилл

Кирилл явился в школу взмыленный после скоростной ходьбы, без формы и без сумки, а значит, без учебников, без тетрадей и без письменных принадлежностей. Но явился же! Чего еще надо?

Вошел в класс и сразу натолкнулся на Яську. Та, видимо, давно его поджидала – торчала возле дверей, делая вид, что болтает с подружками.

О том, что вчера вечером они вместе ходили в кино, Кирилл даже не вспомнил. Существовали дела поважнее этого нелепого случая. Зато Кирилл сразу оценил преданный Яськин взгляд:

– Подгорная, дашь листок бумаги и ручку?

– Зачем? – опешила Яська.

Интересно, о чем она подумала? Что Кирилл, опасаясь не пережить очередную самостоятельную или контрольную, решил перед первым уроком составить завещание? Или что он хочет написать ей письмо с признаниями в любви, а бумага и чернила – за счет адресата?

– Не видишь, что ли? – усмехнулся Кирилл. – Я портфель дома забыл.

Яська слегка озадачилась, но уже через секунду поспешно ринулась к своему месту, лепеча на ходу:

– Конечно. Я сейчас. Я все принесу.

Кирилл плюхнулся за парту. Тотчас же, как по мановению волшебной палочки, перед ним появились тетрадный листок и ручка. И Яська в придачу.

– Вот.

– Ясь, спасибо большое, – с чувством проговорил Кирилл, немного смущенный ее верной услужливостью и своим снисходительным равнодушием.

Подгорная мгновенно почуяла искреннюю теплоту его благодарности и просияла:

– Если еще чего надо…

– Не надо, Ясь. Честно, ничего не надо.

Почему она вечно хватается за его случайные слова, как за надежду, как за обещание чего-то значительного?

По-прежнему стоит рядом и ждет.

– Ясь, сейчас урок начнется. Иди на место.

Подгорная идет послушно, не замечая, что к ней обратились, как к собачке. Ненароком, конечно. Кирилл не задумывался над выбором слов, это случайно получилось. А потом самому стало не по себе.

Да ну ее, Яську! И так проблем хватает. Во-первых, что делать после школы? Идти домой. А что еще? Не переезжать же к Булатовым?

Вот бы посмотреть, какое лицо сделается у Кати, когда Кирилл предстанет перед ней с чемоданчиком и скажет: «Я поживу у тебя недолго». Хотя…

Кирилл невольно улыбнулся, и, кажется, его улыбка не вписалась в тему урока.

– Успенский? – донеслось от доски. – Ты чему радуешься? И что это у тебя за вид сегодня? Ты почему не в форме?

– Торопился утром, перепутал, – выдал Кирилл первое, что пришло в голову.

– Внимательней надо быть! – прозвучало в ответ назидательно.

Кирилл согласно кивнул:

– Обязательно.

А на перемене к нему подъехал Широков.

– Кир, а правда, чего это ты в таком виде? И без сумки. Со вчерашнего дня дома не был?

Кирилл не стал ничего объяснять, хмыкнул, а Широков многозначительно ухмыльнулся в ответ и принялся про себя отрабатывать версии ночных похождений приятеля. Но тут опять поблизости мелькнула Яська, попалась Димону на глаза.

– А-а! Ты же вчера с Подгорной в кино ходил. И что? И потом… И неужели…

Успенский глянул сурово:

– Широкий, ты с дуба рухнул?

Димон мгновенно осознал, какую ужасную глупость сморозил, забормотал виновато:

– Ну да. Подгорная, конечно, не вариант. Тут даже говорить не о чем.

Яська услышала, замерла, посмотрела на Кирилла, но он сделал вид, что пялится в окно, не замечая ее потрясенного вопрошающего взгляда.

Устал он от Яськи.

Из школы Кирилл вышел по-прежнему в замешательстве. Отцовского гнева он не боялся, а вот обида осталась…

Диана… Она стояла возле школьной ограды, смотрела под ноги на покрывавшее уныло-серый асфальт грязное месиво из почерневших последних листьев и такого же почерневшего первого снега. Потом подняла голову и сразу заметила Кирилла. Остановила на нем взгляд и не отпускала, будто боялась, что он сбежит.

Вот еще!

Кирилл неторопливо спустился с крыльца, подошел.

Глупо спрашивать, что Диана тут делает. Конечно, его дожидается, чтобы сказать…

– Кирилл, вернись домой, – проговорила Диана. Не заискивающе, не просительно, спокойно и твердо. – Если уж на то пошло, лучше я уйду.

– Ага! – Кирилл усмехнулся, но без злости. – Чтобы папа меня прибил, и больше ничто не мешало вам жить вдвоем долго и счастливо?

Диана смешалась. Наверное, ожидала истерики, а не сарказма.

– Ну… нет… подожди…

– Да понял я, – пришел ей на выручку Кирилл, но тут же благородство его бесследно испарилось. – Ждешь, что я начну просить: «Нет! Не уходи! Как-нибудь образуется. Хочу, чтобы папа был счастлив!» и все такое?

– Пожалуй, да, – призналась Диана. – Но ты думаешь, что не образуется?

Кирилл ответил откровенностью:

– Думаю, что нет.

Ему надоело объясняться с Дианой на глазах у всей школы. Не хотелось, чтобы на следующий день завалили вопросами: «А кто она? А зачем приходила?» – и придумали самые дурацкие объяснения. Кирилл зашагал вперед – конечно, в сторону дома.

Диана двинулась за ним, спросила на ходу:

– Почему?

Раз уж начал, придется говорить правду до конца. И, возможно, давно надо было честно все высказать. Не отцу, как несколько раз пытался, а именно ей, Диане.

– Я тебе не верю. – Кирилл на секунду умолк, а потом поправил сам себя: – Даже не так. Я не верю в искренность твоих чувств к моему папе.

Диана задумалась, громко выдохнула:

– Я тоже долго не верила в искренность чувств твоего отца ко мне. Считала, что для него это так, развлечение, легкая интрижка, способ что-то доказать себе и окружающим. Думала, что он не задумываясь поменяет меня на другую. – Она качнула головой, на секунду поджала губы, изображая свое давнее изумление. – А он сделал мне предложение. И я не отказалась. Не захотела отказываться.

– Потому что ты его очень любишь, – чуть пренебрежительно продолжил за Диану Кирилл.

– Потому что я его очень люблю.

Она повторила практически слово в слово, но у нее это прозвучало совсем по-другому и как-то зацепило. Кирилл даже удивился. Какое-то время он молчал, переваривая информацию, но, так ничего для себя и не решив, не стал комментировать.

Сейчас он тем более не боялся встречи с отцом, и обида незаметно растаяла, почти без следа.

Нельзя сказать, что Кирилл сразу перестал волноваться, но почему-то ему упрямо хотелось верить в лучшее – и в людях, и в жизни. Да можно подумать, раньше у них не случалось скандалов, ссор, демонстративного хлопанья дверью.

При Калерии Робертовне подобное происходило частенько. Правда, ночевать Кирилл всегда возвращался домой – когда сам, а когда отец вылавливал на улице или у кого-нибудь из друзей. Ну и конечно, Кириллу не приходило в голову компрометировать великовозрастную Лерочку поцелуями.

Происшествие с Дианой явно отличалось от прочих и по масштабам случившегося, и по степени осознанности Кириллом собственных действий, и по реакции отца.

Но ведь не убьет же на самом деле…

– Не знаешь, папа дома?

– Не знаю, – ответила Диана. – Я с утра на работу ушла. Как обычно.

Обычно она возвращалась только вечером, а не в два-три часа.

– А сейчас чего? Прогуливаешь?

Диана склонила голову набок, посмотрела внимательно и чуть иронично:

– Есть вещи поважнее работы.

И опять у нее получилось просто, без пафоса, так, что не возникло сомнения в искренности слов, не захотелось над ними насмехаться.

Кирилл приподнял одну бровь, на всякий случай изобразив снисходительность, глянул перед собой и застыл на месте.

Диана успела сделать еще шаг, прежде чем заметила, что он остановился, и тоже притормозила озадаченная. Потом проследила за направлением взгляда.

Навстречу им шел отец, твердо и решительно. Лишь на мгновение замер, когда они остановились, но тут же снова двинулся вперед. Приблизился, хмуро поглядывая на Кирилла, тихо буркнул:

– Так, видно, и не запомню никогда, во сколько у тебя уроки заканчиваются.

– Ну и ладно. – Кирилл пожал плечами. – Всего-то полгода школы осталось. Да и я уже давно сам домой хожу.

– Домой, – внятно повторил отец, словно впервые задумавшись над значением этого слова, потом кивнул, непонятно с кем или с чем соглашаясь. – Да. Идемте домой.

Катя

Катя с Мариной никогда не возвращались вместе домой из школы. Потому что им было в разные стороны. Не противоположные, просто разные. Спускались с крыльца, делали несколько шагов рядышком и прощались. Так и сегодня. Катя отправилась своей дорогой в гордом одиночестве – не нуждалась она в попутчиках, а Марина – своей. Но не одна.

У ворот ее поджидал Антон.

Мог бы и в школе, там теплее. Неужели до сих пор стесняется демонстрировать свои чувства к другой девчонке перед Катей? Словно она не в курсе.

Даже Лавренкова уже избавилась от комплекса вины, и, кажется, именно она первая попыталась наладить отношения. А Антоха, большой, сильный, мужественный Антоха опять оказался ведомым.

Он всегда слишком долго думал, так что решения за него успевали принять другие. Его просто ставили перед свершившимся фактом.

Сначала вся школа сделала их с Катей парой, навязав им нечто большее, чем дружба и общность интересов. Антон не возразил. Потом Катя, не дожидаясь размолвки, бросила его. Он снова не возразил, хотя и обиделся немного. А теперь Лавренкова прибрала его к рукам – ну этого он действительно хотел.

А Маринка-то какова? Медленно, терпеливо, тихой сапой, но непременно добивается своего.

Катя никогда не собиралась с ней сближаться. Лавренкова ее раздражала, смешила и даже злила. Но, отвергнув общительных и доброжелательных Самсонову с Кривицыной, Марина почему-то предпочла неприветливую и замкнутую соседку по парте. Катя отбивалась от нее, как могла, но в конце концов смирилась, и теперь их считают подругами.

Катя улыбнулась своим мыслям.

День выдался хороший: не слишком холодный, безветренный и солнечный. Недавно выпавший снег успел растаять, асфальт подсох, и даже не чувствовалось, что совсем уже немного осталось до зимы. Она будто отступила, то ли желая подразнить людей воспоминаниями о тепле, то ли собираясь с силами перед наступлением.

Сидеть дома и учить уроки совсем не хотелось. Может, пробежаться, пока еще светло?

Катя забросила домой школьную сумку, переоделась и снова вышла на улицу. Маршрут она никогда не выбирала целенаправленно, хотя имелись привычные, основательно протоптанные, давно загруженные во внутренний джипиэс-навигатор. Бежишь будто и не по улице, а по списку аудиозаписей, что звучат из наушников, а ноги сами выбирают: здесь прямо, до конца квартала, потом налево, вдоль сквера, а там через дорогу по сигналу светофора. Но порой тянуло свернуть куда-нибудь, где еще ни разу не бегала. Сегодня, например, поманила арка-проход в середине дома.

Посыпанная гравием дорожка, выныривая из-под арки, впадала в узкий тротуар, связывающий подъезд с подъездом. С одной стороны стояли в ряд небольшие прямоугольники палисадников, с другой, словно водруженное набок железнодорожное полотно – рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, – тянулась ограда детского сада. А вокруг дома, дома, дома; одинаковые дворы с редкими деревьями, островками засохшей травы, серыми лентами асфальта.

Вот чего свернула, спрашивается? Неужели через мрачный бетонный тоннель надеялась выйти в Страну чудес?

Но и возвращаться не было смысла. Да и какая разница, где бегать?

– Катя! – донеслось вдруг из-за спины. Как назло в перерыве между песнями.

Она чудом не вздрогнула и не шарахнулась в сторону. Сжала кулаки и сделала вид, что не слышит. У нее же в ушах наушники – правильно? Громкая музыка перекрывает все звуки извне.

Чуть прибавив в темпе, Катя ринулась к удачно расположенному прямо по курсу торцу дома, за который можно было свернуть.

Но голос догнал.

– Катя! – раздалось совсем рядом, заставило остановиться и обернуться. – Все тренируешься?

Катя почти не расслышала, больше догадалась, в ушах звучали другие слова, рифмованные и положенные на музыку.

Вот и пусть звучат. Вынимать наушники Катя не собиралась. Но Эдик, как всегда, распорядился сам. Без всякого стеснения, ни на секунду не задумавшись, имеет ли он на это право.

Легко прикоснулся к Катиным ушам, вытянул наушники. Катя отобрала их, произнесла неприветливо:

– Ну и что тебе надо?

Не получилось, как хотелось. Голос неуверенно дрогнул, и Эдик мгновенно выцепил эту слабость, улыбнулся. Он так и остался победителем. Ведь Катя не смогла тогда достойно ответить, дать отпор, переиграть в свою пользу. Она сбежала. Значит, навсегда останется поверженной, зависимой от его воли и сделает то, что он скажет. Совсем как раньше.

Но пока:

– Просто рад тебя видеть.

Но Катя больше не верила в дружелюбие Эдика:

– С чего бы?

И улыбка у него вовсе не радостная, а самодовольная:

– Ну как, неужели непонятно? – сделал паузу и продолжил вкрадчиво: – Ты же мне всегда нравилась.

Ага. Потому что училась хорошо и безропотно позволяла списывать.

– А сейчас ты еще красивее стала. И такая…

Эдик нарочно не договорил. Оставил Кате самой додумать по изменившемуся выражению своего лица, бесцеремонно изучающему взгляду, многозначительной улыбке.

Катя, пытаясь уйти от Эдикова натиска, мотнула головой и попятилась, но тут же ткнулась спиной в твердую бетонную стену – не надежную опору, а скорее западню. И Эдик понял, надвинулся, приблизился почти вплотную. Его ладонь, не касаясь, скользнула вверх вдоль Катиной руки и уперлась в стену на уровне плеча. Вторая ладонь вжалась в стену с другой стороны от Кати.

Ловушка захлопнулась.

– Эдик, ну что ты ко мне привязался? Что тебе надо от меня?

Калинин уставился ей прямо в глаза своими ясными, как небо, очами.

– Как-то неожиданно у нас все закончилось, правда? Ты исчезла, номер телефона сменила. Жалко. Я не прочь продолжить. Может, попробуем опять?

– Эдик, хватит! Пожалуйста. Отстань от меня!

Ну почему Катя с ним никакая? Не может уколоть обидным словом, не может оттолкнуть или даже врезать. Ведь умеет! Но она только повторяет убогие фразы, словно умоляя о снисхождении. Совсем как та пухлая девчушка, похожая на сдобную булочку, на которую насели тогда три одноклассницы в школьном закутке, – совершенно беспомощная и жалкая, с дрожащими губами. Вот и Кате осталось только скрестить руки в защитном жесте и бормотать, словно заклинание: «Нет! Не надо! Не смей!»

– Кать, ну чего ты так?

Правая ладонь Эдика на мгновение отлипла от стены, чтобы занять более подходящую позицию – прижаться к Катиному плечу.

– Я же серьезно хочу с тобой…

На этот раз Эдик не сам умолк на середине. Заглушая его слова, откуда-то сбоку прозвучало громкое и презрительное:

– Да что ж ты за тормоз такой? Неужели никак не дойдет? Девушка же ясно сказала: «Отвали!» Чего непонятно-то?

У Эдика от злости и досады перекосилось лицо, это не обещало ничего хорошего тому, кто неожиданно вмешался не в свое дело.

Но Катя увидела это мельком, пока поворачивала голову в сторону своего заступника.

– Кир?

Кирилл

Срезать путь через дворы – святое дело. Можно, конечно, чинно идти по главной улице, но зачем, если закоулками дорога в полтора раза ко роче?

Точно, не меньше, чем в полтора. Местный район Кириллом неплохо изучен, и знакомых здесь можно встретить. Да только не тех, кто сегодня попался. Катю Кирилл увидел издалека и даже не удивился, что взгляд наткнулся именно на нее.

Ну-у, в последнее время они часто пересекаются. И вообще… и…

Она стояла возле одного из домов с каким-то неизвестным парнем.

Хм!

А собственно… может стоять с кем угодно. Кириллу-то какая разница?

Хотел пройти мимо, окружным путем, чтобы тактично не разрушать чужую идиллию. Но в кои-то веки утомленная долгим бездействием интуиция проснулась: «Какое еще «мимо»? Разве не видишь: что-то не так!»

Приблизился, убедился: «Конечно, не так!»

Беседа вовсе не была милой. Катя прижималась спиной к стене и совсем не походила на привычную Катю. Скорее на испуганную, потерянную маленькую девочку.

Неужели она бывает и такой?

Кирилл видел разную Катю: жесткую, высокомерную, насмешливую, коварную, театрально придурковатую, рассерженную, спокойную, мягкую, уютную. Но такую…

Они разговаривали негромко, но в тишине двора эхо легко подхватывало слова и, перескакивая от стены к стене, доносило их до Кирилла. И у того не получилось долго присматриваться, прислушиваться и медлить.

Подошел и высказался от души. Потом на мгновение обалдел под Катиным взглядом.

Надо же, какого странного цвета у нее глаза! И почему он раньше не замечал? Теплого и… Вот как сказать? Какого цвета огонь свечи? Какого цвета горящее в ночи окно?

Даже забыл совсем про этого придурка, который пыхтел рядом от негодования и, кажется, хотел сказать что-то вроде: «А не пошел бы ты! Да кто ты вообще такой?» Но Катя уже сообщила кто, назвав Кирилла по имени. И придурок разумно решил, что лучше отступить. Потому что Катя плюс Кирилл – это уже великая сила. Хотя какие еще плюсы?

Катя какое-то время не двигалась с места, словно приклеилась к этой стене. И смотрела не на Кирилла, а куда-то вдаль. А может, вообще в никуда.

– Все нормально? – поинтересовался Кирилл.

Она кивнула.

– Ну пойдем тогда.

– Да. Сейчас.

Очень хотелось узнать, что произошло, кто этот парень и почему с ним Катя была такой. Но она ведь ни о чем не спросила, когда Кирилл явился к ней поздним вечером в поисках ночлега. И никто из Булатовых не потребовал подробных докладов и объяснений, не полез в душу. Просто приняли. Просто приютили.

Кирилл потому и пошел к ним, а не к Широкову, например, зная, что тот задолбает расспросами, а если ему не отвечать, смертельно обидится и станет нудить еще сильнее.

И не к Маринке Лавренковой. Ее родители, в первую очередь мама, сразу бросились бы созваниваться с Успенским-старшим. И что бы им высказал папочка под горячую руку – трудно представить.

Катя по жизни молчаливая, что невероятно для девчонки. Раньше Кириллу такие не попадались. Да, встречались такие, которые и слова не могли сказать, но это от робости, от закомплексованности. Кате эти качества не свойственны. Она молчит осознанно, и ей легче сдержаться. А Кирилл – человек общительный, разговорчивый. Если уж совсем самокритично – болтливый. Вопросы возникают у него сами собой и так и норовят вырваться наружу. И надо направить их поток в какое-то безопасное направление, нейтральное и невинное.

Что бы такое сказать, бессмысленное, но не столь формальное, как: «Погода сегодня просто замечательная, не правда ли?»

– А ты почему так легко одета?

– Как обычно, – ответила Катя, дернув плечами. – Я же бегала.

Спортивный костюм, тонкая ветровка – для пробежки самое то. Но для неспешной прогулки поздней осенью явно подходит не очень.

– А сейчас не замерзнешь?

– Да нет. Я привычная. – Катя засунула руки в карманы. Скорее всего автоматически, но это случайное действие не очень-то вязалось со смыслом сказанного, и она твердо и чуть иронично добавила: – И куртку мне не надо предлагать.

– Куртку? О! – Брови у Кирилла приподнялись озадаченно и смущенно. – А я как-то и не подумал даже. Но если надо…

Он ухватил бегунок молнии и решительно дернул его вниз, но Катя остановила благородный порыв:

– Не надо. Я же сказала.

И улыбнулась глазами.

Кирилл застегиваться не стал, так и двинулся дальше – грудь нараспашку. Кстати, куртка у него тоже была легкая. Зачем утепляться, когда вся дорога – до школы и обратно? Жил бы чуть поближе – в одном костюме ходил бы. Чтобы не заморачиваться на раздевания и одевания.

От разговора Катя еще больше оживилась, стала прежней, привычной. Почти. И Кирилл подумал: «Что бы еще такое сказать? Позитивное или забавное».

– Представляешь, Подгорная тут учудила. Меня в кино пригласила, сама. Я даже предположить не мог, что она на такое способна.

Катя тихонько хмыкнула, устремила якобы простодушный взгляд в небо, но потом все-таки призналась:

– Это я ей посоветовала.

– Ты? – Кирилл даже остановился.

Вот уж чего он никак не ожидал. По многим причинам.

– Надо ж было додуматься, а?! Ты бы ей еще письмо посоветовала написать, с признаниями.

– Я же не знала, что письмо лучше.

Ах-ах! Типа она искренне раскаивается.

– Да что ты? Неужели не знала? – Кирилл с притворным сочувствием и пониманием заглянул в Катины глаза.

Рыжие-бесстыжие. Беспринципно кошачьи.

– Ну-у, ты же сходил с ней в кино?

– Конечно!

– И как?

– Все отлично! – Кирилл даже взмахнул руками для эффекта. – Довольна?

– Я? – изумилась Катя. – Я-то при чем?

– Ты?

– Я.

Лед можно растопить теплом. С железобетоном подобное не прокатит.

– Ну и зачем ты это придумала? С кино. И вообще откуда вы с Подгорной знакомы?

Катя объяснила спокойно:

– Мы не знакомы. Она ко мне подошла на улице, спросила, как произвести на тебя впечатление. – А потом вопросительно и чуть вызывающе посмотрела на Кирилла: – И что я должна была ответить?

– Что не надо ей производить на меня впечатление.

Катя нахмурилась. Не в шутку, по-настоящему.

– Это я должна была? Кир! А может, все-таки ты? Или тебе очень нравится, что она за тобой бегает, старается, заискивает?

Кирилл смутился:

– Да зачем она мне?

– Вот видишь! – невесело заключила Катя. – А если ты к ней так относишься, почему же до сих пор молчишь? Почему прямо не скажешь, что у нее нет никаких шансов? Что ты все равно не способен любить никого, кроме себя.

Ну вот! Приехали!

Папа время от времени заводит разговор о существовании искренних чувств и поминает самовлюбленного эгоиста. Теперь еще и Катя подключилась. А Кирилл, между прочим, без колебаний устремился ей на помощь. Обидно даже.

– Почему? Почему вы все считаете, что я никого не люблю?

– А кого же?

В Катином вопросе Кирилл не увидел ни подвоха, ни какого-то скрытого намека. И уж точно в нем не было кокетства. Он ответил не сразу, честно задумался, пытаясь понять.

Кого он любит? Папу, само собой. Ну и…

Катя внезапно остановилась, но вовсе не обмерла в ожидании ответа. И смотрела она не на Кирилла, а в проход между двумя домами, на группу из нескольких парней.

Кирилл не сразу догадался, кем она так заинтересовалась, потом пригляделся и заметил нового знакомого. Это был все тот же придурок, который недавно наседал на Катю. Но теперь уже он сам прижимался спиной к стене и не просто разговаривал, отбивался, один против четверых.

Как-то чересчур быстро настигло его возмездие, не захотело долго ждать.

На месте Кати Кирилл бы тоже полюбовался на торжество вселенской справедливости. Но Катю, кажется, не устраивала позиция стороннего наблюдателя. Она окинула внимательным взглядом окрестности, словно искала что-то, а потом направилась к куче строительного лома, наваленной возле торчащей посреди двора трансформаторной будки.

– Ты чего? – озадачился Кирилл.

Катя не стала посвящать его в свои планы, выудила из кучи металлический стержень, не слишком толстый и длинный – чуть побольше монтировки, – взвалила на плечо и невозмутимо двинулась в сторону дерущихся.

– Добить его хочешь, чтоб не мучился?

Катя оглянулась со снисходительным упреком и зашагала дальше пружинящей походкой физкультурницы. Девушка с веслом. Или нет. Полет валькирии. Те ведь как раз были блондинками.

Парни, слишком увлеченные своим делом, не сразу ее заметили, и Кате пришлось громко произнести:

– Эй, мальчики! Какие-то проблемы?

Увидев Катю, «мальчики» моментально забыли про своего противника. Да и тот резко выпрямился и застыл, хотя мгновение назад загибался от чьего-то удачного удара.

Высокая, удивительно красивая Катя с ломиком у плеча, который она крепко и подозрительно умело сжимала двумя руками, смотрелась внушительно. За ее спиной стоял Кирилл, вовсе не выглядевший слабаком. К тому же он тоже предусмотрительно прихватил железяку, загнутую с одного конца – для гармонии и в надежде ускорить мирное разрешение конфликта. Не то, чтобы он ненавидел драки, но было бы из-за кого!

Кирилл легонько постукивал железякой по асфальту, будто вел отсчет. А парни переводили ошарашенные взгляды с него на Катю, потом на тяжелые ломики.

– Вы что, совсем охренели? – изумленно поинтересовался один.

– Да нет, – со всей серьезностью заявил Кирилл. – Тоже хотим поучаствовать. Только мы с той стороны, где народу поменьше.

– Угу, – не размыкая губ, поддержала Катя.

– Да пошли вы… – процедил другой парень, пренебрежительно глянув в сторону жертвы.

Тоже, наверное, решил: «Было бы из-за кого!» – плюнул под ноги, развернулся и пошел – может быть, туда, куда отправлял Кирилла с Катей, а может, в другое место. За ним потянулись остальные.

Трое смотрели вслед уходящим, пока те не скрылись из виду.

Катя бросила свою железку на асфальт. Она грохнула, покатилась в сторону. Парень у стены вздрогнул от неожиданного и очень громкого звука, повернул голову:

– Кать…

Катя не позволила ему ничего сказать:

– Шел бы ты тоже, Эдик! Домой. Пока еще чего не случилось.

Лед в голосе, холодный, твердый, неласковый. И эффект – словно втянул в себя жгучий морозный воздух. Не то что слово не сказать – не выдохнуть.

Эдик и так выглядел потрепанно, от былого гонора и следа не осталось, но тут совсем сдулся и послушно поплелся прочь. А Кирилл прислонил свое оружие к стене – к чему тут землетрясения устраивать? – и строго посмотрел на Катю:

– И зачем ты полезла?

Катя закусила губу, помолчала немного, вперив взгляд в неизвестную точку на асфальте.

– А надо было стоять и смотреть?

Кирилл усмехнулся:

– Еще есть вариант: пройти мимо, упиваясь торжеством и злорадно улыбаясь.

– В другой раз так и сделаю.

Серьезно она или нет? Как понять?

Девушка, лезущая в драку с монтировкой. Испуганная овечка, вжимающаяся в стену. Снежная королева, способная заморозить дыханием.

– В другой? – решился уточнить Кирилл. – Его что, так часто бьют?

– Не знаю, – ответила Катя коротко и безразлично, отряхнула ладони, опять спрятала руки в карманы. – Я с ним давно не виделась.

– Тогда почему…

Кирилл осекся. Ведь дал себе слово ни о чем не выспрашивать. Если только Катя сама скажет…

Она сказала, но совсем не то, что он ожидал:

– Я пойду. Ладно? – И ошарашила продолжением: – Одна.

Кирилл расстроился. Ну вырвалось случайно. Честно, не хотел он ничего выпытывать! Но Катя мгновенно отстранилась. Или нет?

– Мне так надо.

– Ага, – невольно кивнул Кирилл.

Понятно теперь. Распространенная рядовая ситуация, когда непременно надо побыть одному, и все такое.

– Ну пока тогда.

– Пока!

Он проводил Катю взглядом, развернулся, сделал несколько шагов и замер.

Нет! Что за фигня? Какое еще «побыть одному»? Глупости! Можно молчать, ничего не рассказывать. Но зачем при этом быть одному? Да не нужно это Кате! И не хочет она оставаться в гордом одиночестве, просто так сказала. Привыкла все переживать сама, ни на кого не надеясь, не обременяя остальных своими проблемами. А Кирилл – тут Широков не ошибся – полный лох. Болван самовлюбленный. Это от папы.

Опять он ничего не понял. Кирилл крутанулся на месте и рванул туда, где скрылась Катя. Наверное, она не успела далеко уйти, и он ее сейчас быстро нагонит.

Кирилл торопливо обогнул дом и сразу притормозил.

Нагонять не пришлось. Катя никуда не ушла. Она сидела на скамейке под деревьями, неподвижная, словно заколдованная, но услышала приближающиеся шаги и повернула голову.

Не отводя ни на секунду взгляда, Катя следила, как Кирилл подходит к скамейке. А он не стал разбирать, какие чувства читались в ее глазах. Какие бы ни были, хватит уже анализировать. Кирилл и без того точно знал, как ему следует поступить.

Он подошел, уселся рядом, придвинулся вплотную – нога к ноге, плечо к плечу, – взял Катину ладонь в свою, осторожно сжал пальцы:

– Побудешь одна как-нибудь в другой раз.

Content

Эльвира Смелик
Серая мышь для королевы

Катя

Марина

Кирилл

Катя

Марина

Антон

Катя

Марина

Кирилл

Катя

Марина

Кирилл

Антон

Катя

Марина

Кирилл

Катя

Антон

Кирилл

Катя

Антон

Кирилл

Катя

Марина

Снова Марина

Кирилл

Антон

Марина

Кирилл

Катя

Кирилл

Марина

Катя

Кирилл

Марина

Антон

Катя

Марина

Катя

Кирилл

Катя

Снова Катя

Марина

Кирилл

Катя

Кирилл