Александр Холин.

Беглец из Кандагара.

Роман

Если вы можете научить человека добру и не делаете этого — вы теряете брата.

Если человек не расположен принять поучения, а вы всё-таки передаёте их ему — вы теряете слова.

Мудрый просвещённый человек не теряет ни братьев, ни свои слова.

Китайское умозаключение

ГЛАВА 1

Над хмурыми горными вершинами сквозь тучи вдруг проглянул маленький, но яркий лучик солнца, который стремился своей яркостью разогнать сгущавшийся мрак над границей с Афганистаном. У солнечного вестника это плохо получалось, но он не оставлял своих усилий. Что ж, иногда и в природе происходит нечто необычное. Недаром говорят: «и один в поле воин», только бывает это крайне редко. К тому же весёлый солнечный лучик так и не справился с неотвратимо опустившимся на землю мраком…

Полковник Бурякин, командир Московского погранотряда на Пянджском направлении, шагал по плацу к себе в кабинет. Из-под глубоко натянутой на лоб офицерской фуражки иногда видны были острые глаза, настороженно оглядывавшие пространство. Надо сказать, полковник надвигал фуражку на глаза только в очень непредвиденных, тяжелых ситуациях или, как модно стало говорить в последнее время, в форс-мажорных обстоятельствах.

Сегодня был именно такой день. Рано утром ночной дозор подстрелил на пограничной реке Пяндж одного нарушителя. Второго унесли бурные речные потоки, и он скорее всего утонул. А вот третьего взяли живьём. Оказалось, что попавший в плен афганец-талиб замечательно говорил по-русски. Впрочем, на что только эти моджахеды ни способны! Как доложили полковнику, моджахед плакал горючими слезами, называл советских пограничников «братанами», бил себя в грудь и ругался отборным русским матом.

— Так материться могут только в России! — заключил один из дозорных.

— Ладно, разберёмся! — вслух пообещал себе полковник и вошёл в подъезд офицерского корпуса.

Кивнув постовому, который вытянулся при виде начальства по стойке смирно, офицер прошёл в свой кабинет, бросил фуражку на старенький ширпотребовский диванчик с откидывающимися на оконных петлях валиками и плюхнулся в своё кресло. Вот эта часть мебели в кабинете, а заодно и массивный письменный стол с крышкой, покрытой зелёным сукном, были гордостью сержанта сверхсрочной службы Семёна Сёмина, которому рядовые приклеили несуществующее звание «адъютанта его превосходительства».

Хотя это и занимало уйму времени, Семён специально ездил на ГАЗ-66 в Ош, где какая-то таджико-советская фирма, уважающая работу пограничников, выделила для начальника части прекрасный двухтумбовый стол и кресло в стиле ампир. После недельного путешествия по горным дорогам адъютант привёз раздобытую им мебель в часть и, сияя веснушчатым лицом, с удовольствием выслушивал похвалу своей сметливости. А восхищались все офицеры, кроме самого хозяина кабинета.

Тот какое-то время не мог привыкнуть к роскошной мебели, поселившейся в его кабинете, и наотрез отказался избавляться от старенького диванчика. И всё же сдался, слыша восхищённые цоканья языком от рядовых до офицеров. Но как не сразу Москва строилась, так не сразу привык к новой обстановке и полковник.

— Юрий Михайлович, — в дверь кабинета просунулась рожица «адъютанта», — Юрий Михайлович, разрешите доложить?

— Что там у тебя, Сеня? — нахмурился полковник. — Только не надо мне опять всё расписывать по уставу. Просил же!

— Слушаюсь! — рявкнул Семён и тут же осёкся. Просьба начальника служила для него вторым уставом, даже больше. — Сегодня ночью был совершён побег с острова, Юрий Михайлович. Из лагеря особо опасных преступников.

— Как?! — не сдержался полковник. — Кто сбежал? Откуда на острове лодка?

— Там нет лодок, — доложил «адъютант». — И никаких других плавсредств не обнаружено, кроме бревна, снятого из стропил на крыше одного из бараков.

— Где, говоришь, нашли бревно? — полковник удивлённо поднял брови.

— Зеки сумели его выковырять из стропил. Причём крыша не рухнула! Но всё равно удрать им не удалось.

— На дно?

— Так точно! — отчеканил сержант. — Беглецов двое было. В охране на озере — призывники сверхсрочной службы из спецбатальона КГБ, приписанного к нашей части. Так они благополучно всё проспали. Я бы на месте командующего округом переписал бы их в дисбат в полном составе. Но, правда, их тоже понять можно: кого охранять-то? Через озеро вплавь не удавалось переправиться ещё ни одному животному, ни одной утке. Даже рыба там не водится. Где уж человеку через озеро Мёртвой воды переплыть!

— Мёртвая вода, говоришь? — хмыкнул полковник. — Знаешь, Сеня, так это озеро ещё никто не называл. Ты первый. Поздравляю!

— Служу Советскому Союзу! — щёлкнул каблуками «адъютант». — Я ведь не нарочно, Юрий Михайлович, так само получилось. Если в русских сказках есть живая вода и мёртвая, то не удивительно, что здесь целое мёртвое озеро. А откуда оно взялось?

— Понимаешь, я тоже мало об этом знаю, — полковник пожевал губами и на секунду задумался. — Ведь наше озеро, Кара-Су, с туркменского переводится как чёрная вода, но не мёртвая. К тому же оно не обозначено ни на одной карте. Южнее по Пянджу стоит посёлок Рушан. Возле него, но уже на афганской стороне, есть озеро Шива. Этот водоём значится на всех картах. А наше озеро не отображают даже в заграничных атласах.

— Может, просто запретная зона?

— Я бы сказал… — Юрий Михайлович внимательно посмотрел на сержанта. — Я бы сказал, запретная зона — не только озеро. Мне кажется, наш Пянджский погранотряд вместе с охранниками из спецбатальона КГБ находится на территории одного из аномальных мест на этой планете.

— Ух, ты! — округлил глаза сержант. — Настоящий Бермудский треугольник!

— Сам ты треугольник! — хмыкнул офицер. — Как вас всех на заграницу тянет! Если треугольник, то обязательно Бермудский! Забыл, что ли, про наш Кунгурский, про Алтайский, Онежский? Там, брат, дела покруче случаются, и Бермудам до наших русских аномалий, как до Луны раком! Вот так-то.

Сержант фыркнул на замечание начальника, но быстро взял себя в руки. Однако лучезарная улыбка не исчезла с его веснушчатого лица. Войны — войнами, а должна же быть где-то обычная человеческая радость! Ведь сколько сражений произошло в мире за всю историю человечества, сколько справедливых, освободительных, захватнических и вообще хищнических войн! Но ни в одном революционном сражении либо освободительном движении с узаконенным и оправданным убийством ещё не было победителя.

Нет, мимолётные победы, безусловно, были, но они все почти сразу же исчезли, рассыпались по земле пухом, растеклись по мостовой грязной лужицей, и о «великих» победах забывали в итоге даже сами воители. Не забывали только о ранах, о перенесённой боли, о потере близких друзей и даже веры в себя. Ведь война приносит тяжёлые раны не одним людям, но и самой Земле.

Осмыслив это, человек поневоле задаёт себе вопрос: а зачем я пришёл в этот мир? Уничтожить такого же, как и я? Раздобыть в сражении золото и власть для кучки правящих идолов, которые тут же принимают сочинённый ими очередной закон, ущемляющий права тех, кто только что отвоёвывал для них трон? Или же человек пришёл из небытия только для того, чтобы Пожрать, Поспать, Потрахаться, Погадить и Подохнуть? Вот тогда, в конце, можно спокойно уходить в небытиё, параллельный мир, Зазеркалье или инфернальное измерение, где живут подстрекающие человека отвергнутые ангелы, чтобы безнаказанно сделать кому-то гадость.

Эти мысли частенько посещали не совсем ещё отупевшую от пограничной службы голову Юрия Михайловича, ибо для любого солдата всех чинов и званий задумываться и докапываться до основ бытия весьма полезно.

— Ладно, — полковник поднял глаза на сержанта. — Сейчас дуй на причал, скажи, пусть моторку готовят. Поедем на остров.

— Юрий Михайлович, а как же нарушитель?

— Какой нарушитель? — нахмурился офицер. — Ах, да! Забыл совсем. Которого утром на речке взяли? Ничего, подождёт твой нарушитель. Мне срочно с офицерами из батальона охраны разобраться надо. Зона находится на нашей территории, значит, мы отвечаем за всё, что у них там непотребного происходит. Недаром батальон, относившийся раньше к внутренним войскам, причислен теперь к нашей пограничной части и, значит, полностью подпадает под юрисдикцию КГБ, а командование КГБ не очень-то любит разделять власть. Если никто со времён Второй мировой войны отсюда ещё не убегал, то это совсем не значит, что никто не попробует сбежать! Распустились, мазурики, охраннички хреновы!…

Причал на озере Кара-Су был смонтирован из брошенных в воду армейских понтонов, сверху схваченных деревянными щитами из досок, пропитанных креозотом. Может быть, и не надо было вообще трогать это озеро, потому как действительно никакая рыба в нём не водилась, водоросли не росли, и даже перелётные птицы облетали это место стороной.

Несмотря на то, что государственная граница находилась под боком, остров на озере Кара-Су решили использовать как зону особо строгого режима, поскольку сбежать с острова было практически невозможно, разве что по воздуху. К тому же каждому будущему насельнику острова отдельным указом «Тройки»[1] в сталинские времена предназначалось нести с собой в горы вместо еды и питья весомый мешок тёсаных булыжников для прокладки мощёной дороги. Слабых осуждённых, кто не смог донести свой мешок до конечного пункта назначения и падал без сил на этапе, сбрасывали в пропасть на съедение шакалам. Оставшихся в живых гнали к озеру, сажали в мотобот и отвозили на остров, где уже вовсю строились шесть вместительных бараков ранее прибывшими островитянами.

Бараки на острове выкладывали в основном из сланца, потому что ни кирпичей, ни стволов деревьев в высокогорье отыскать было невозможно. И только на самом острове, как насмешка над окружающими дикими, почти голыми скалами, между высившимися двумя сопками росли карликовые деревца и кустарник, создавая своеобразный таёжный урман.

Из низин в это место вела только одна дорога. Эта страшная, мощённая булыжником и, по сути, человеческими костями дорога из Оша до Кара-Су была проложена давно, но местные жители ездили по ней крайне редко. Среди таджиков бродило поверье, что каждый камень этой дороги заключает в себе душу убитого сталинским правительством человека. Так это или нет — кто знает? Однако люди упорно избегали общения с дорогой к необыкновенному озеру, которого побаивались даже местные жители.

Собственно, Таджикистан, Казахская ССР, Иран и Афганистан были в достопамятном прошлом единым государством, где пророк Заратустра, выходец из Аркаима, столицы Царства Десяти Городов, обосновал первую в мире религию — поклонение огню. В Индии до сих пор сжигают ушедших в потусторонний мир Зазеркалья на огромных кострах. Со смертью пророка зороастризм, однако, постепенно угас, и больше половины ариев и асов стали переселяться южнее, где возникло древнее царство Чжоу, отгородившееся от остального мира Великой стеной. Оставшихся ариев северные ваны, вятичи и родимичи стали называть хазарами. Но об этих южных соседях старались не говорить даже в сибирском Царстве Десяти Городов, потому как хазары, несмотря на воинственный характер, владели искусством магии и могли одним лишь проклятием наслать порчу на весь род до седьмого колена.

Среди северян не принято было плохо отзываться о хазарах; их стремились не поминать хотя бы потому, что хазарские мастера воздвигли город Ариан-Вэджа, красотой и архитектурой во многом превосходивший Аркаим, самый крупный город на юге Рипейских гор[2].

Хотя предки хазар тоже были выходцами из Гипербореи, однако они не пускали к себе никого из посторонних. Даже закрыли путь возвращения в Ариан-Вэджу отдельному племени, перекочевавшему на северо-запад, в далёкую Лапландию. Для ушедших оставили только надежду, что после смерти им разрешат вернуться в заветную покинутую Валгаллу, великую родину предков, и выпить вина с вечно живущими там нибелунгами.

Только развитие цивилизации хазарского царства пошло по какому-то иному пути, совсем не похожему на путь развивавшихся Китая или Египта.

Но и это царство не уцелело под маятником времени, режущим весь мир, как листочки тонкого папируса. Остатки древней цивилизации ещё хранились где-то в Афганистане или в ламаистских обителях на недоступных отрогах Гималаев, сбережённые старцами горных аулов, но жителей долин давно захлестнула общая волна технократии и повального поклонения деньгам, то есть Мамоне, или Золотому Тельцу.

Может быть, воссоединение распавшегося сакрального царства даст возможность постигнуть тайну смысла жизни? Скорее всего именно поэтому советское правительство откликнулось на призыв о помощи аятолла Хомейни несколько лет назад и ввело войска в Афганистан через участок Московского погранотряда? Только вот незадача вышла у Советского Союза с Афганистаном. Объединять народы с помощью интервенции, насилия и тоталитаризма — это попахивает не просто войной, а преступлением против человечества.

Не желали афганцы подпадать под чью-либо опеку: ни под неусыпную охрану Союза Советских Социалистических Республик, ни под дружественную заботу Америки. Как были вольными, так и скончаются непорабощёнными. Что ж, в этом тоже есть какая-то сермяжная правда природы. Ведь человек послан в этот мир вовсе не для разжигания ненависти, смуты и насилия, не для порабощения и создания рабовладельческих государств под каким угодно названием или вывеской, а для того, чтобы хоть чем-то помочь соседу, равно как и себе самому, выпутываться из жизненных паутин.

Даже давешние обитатели острова не смогли ужиться с остальными жителями планеты, вот и попали сюда, в такой необыкновенный лепрозорий. Видимо, и на этом, отделённом от остального мира, острове жить несладко, иначе никто не пытался бы убежать оттуда, зная, что шансы побега столь ничтожны.

Сумбурные мысли крутились в голове полковника по дороге к причалу. Вековечная история этих краёв вспоминалась чаще, чем хотелось бы. А озеро с мистической мёртвой водой было под боком, и кураторство над батальоном КГБ лежало тяжким бременем на плечах командира погранотряда. Собственно, опираясь на такое положение, Юрий Михайлович давно уже мог бы познакомиться с островом и его обитателями, но душа как-то не лежала к таким обязательствам. Только форс-мажорное обстоятельство вынуждает к действию, и этим действием сегодня будет поездка к заключённым, сосланным на остров ещё в сталинское время.

— Юрий Михайлович, — подал голос шофёр армейского «козлика», на котором командир отправился к озеру. — Похоже, сегодня гэбэшники собираются сопровождать вас полным составом.

Офицер глянул через лобовое стекло «газика» на показавшееся впереди горное озеро, где возле понтонного причала суетились множество охранников. Причём все взводные были в общевойсковой форме с красными петлицами и красным околышем на фуражках, а рядовые, как в давние сталинские времена, носили чёрные шинели с голубыми петлицами и чёрные фуражки с голубыми околышами. Видимо, каждый из спецбатальонов КГБ выделялся какими-то особенностями в обмундировании.

Военных у причала собралось действительно много: казалось, весь гарнизон, готовясь к приезду высшего начальства пограничной зоны, был поднят «в ружьё». Во всяком случае, многочисленное охранное воинство не поместилось бы на небольшом мотоботе и скоростном катере, пришвартованных у понтонного причала, чтобы сопровождать прибывшее начальство на остров.

— Может, я и ошибаюсь, Юрий Михайлович, — снова подал голос шофёр, — но, по-моему, охранники создают ИБД, то бишь Имитацию Бурной Деятельности, чтобы показать высшему начальству свою неусыпную бдительность. Выпрашивают снисхождение, и тогда, может, им не слишком много взысканий отвалят за пытавшихся сбежать.

— Кстати, сержант, не знаешь точно, сколько человек бросилось удирать с острова? — посмотрел на шофёра полковник. — И есть ли кто-нибудь живой из беглецов?

Юрий Михайлович, конечно же, владел информацией, но по своей «дедуктивной» привычке всегда расспрашивал об известных уже фактах своих подчинённых. Это давало великолепную возможность определить, как тот или иной подчинённый относится к свершившемуся факту.

— Сбежать пытались двое, — деловито отрапортовал шофёр. — Оба плыли, вцепившись в бревно. Беглецов заметили, но стрелять не стали — и так не уйдут. Вдруг на середине озера бревно поднялось над водой торчком, как поплавок на удочке, и нырнуло вниз. Оба беглеца исчезли вместе с бревном.

— Да. Дела! — крякнул Юрий Михайлович. — Фантасмагория какая-то, понимаешь! Поневоле в магию поверишь.

— Тут нет ничего необычного! — беспечно парировал шофёр. — Наш погранотряд и это озеро находятся в аномальной зоне, примерно такой же, как Бермудский треугольник. Недаром же — целое озеро мёртвой воды!

— И ты тоже про Бермуды! — проворчал офицер. — Если здесь настоящая аномальная зона, то обязательно Бермуды?! Дались они вам! Мой адъютант тоже, кроме Бермудов, ничего не знает. А ведь есть и другие!

— Знаю, знаю, — ухмыльнулся шофёр. — На Земле нашли четырнадцать аномальных треугольников, то есть зон. Ровно столько же лучей насчитано было у Вифлеемской звезды, которая катилась по небу перед волхвами с севера на юг, указывая дорогу. А Бермудский треугольник — это, может быть, эталон, по которому надо расценивать остальные пятна.

— Ну, про Бермудский треугольник ты хватил чуть-чуть лишку, потому как там не было никогда мёртвой воды, про тамошних пиратов до сих пор фильмы показывают и книжки пишут. Как видишь, живые не умирают. А вот про наше озеро сказать пока ничего не могу. Известно только, что никто переплыть не может — это факт! Факты всегда были настолько упрямы, что мешали историкам укладывать происходившее на полки среднестатистического восприятия и понимания.

— Хватил лишку?! — воскликнул шофёр. — Да что вы, Юрий Михайлович! Любой рядовой знает, что нам выпало служить на границе не с другим государством, а с мистической энергией планеты! Недаром местные говорят, что где-то здесь недалеко и Беловодье.

— Это ещё что за выдумка такая?

Полковник Бурякин и раньше, чуть ли не с раннего детства, много раз слышал россказни о Беловодье: дескать, где-то на Севере есть целая страна, куда ушли русские старообрядцы в семнадцатом веке, спасаясь от кровавого православно-католического патриарха Никона. Эта легенда обросла множеством выдумок, переделок и досказываний, из чего вылепился легендарный Китеж-град, стоявший когда-то на берегу то ли Ивановского озера в Нижегородской губернии, то ли в Прионежье. Во всяком случае, советских материалистических историков мало интересовали стародавние байки про волшебный город или сказочную страну, где нет и не было ни войн, ни тяжб, ни подлостей, ни смут. Когда-то и о Трое говорили, что, мол, сочинительству греческого писарчука Гомера — грош цена. Надо сказать, поверил словам слепого писателя лишь один немец Шлиман. Результат всем известен. И самое интересное, что на археологические находки сразу отыскались наследники в лице турецкого правительства.

— Какое ещё Беловодье? — продолжил полковник.

— Как же, Юрий Михайлович! Неужели не знаете?! — удивился шофёр. — Беловодье — настоящий город, даже царство, куда ушли жить в семнадцатом веке старообрядцы. Многие пытались отыскать туда дорогу через Алтайские горы. А Беловодье, оказывается, здесь, почти рядом с нами. Только пройти туда можно не каждому, как и в Китеж-град…

Надо же! Сержант почти в точности повторил мысли, приходившие в голову полковника несколько раньше! Вот и верь после этого уважаемым материалистам, что никакой мистики не существует! А существует-де только страсть: набить брюхо ливерной колбасой.

— Ладно, — согласился полковник. — Приехали уже. Ты мне в Беловодье дорогу потом покажешь.

— Хорошо, — согласился шофёр.

Охранники, заметив подъезжавший «газик» погранотряда, выстроились в две шеренги, и майор Рукавицын застыл, отдавая честь выходившему из автомобиля пограничнику.

— Товарищ полковник, разрешите доложить?! — отчеканил майор.

— Докладывайте, — кивнул Юрий Михайлович.

— За охраняемым батальоном особого назначения объектом нарушений не наблюдалось вплоть до вчерашней ночи. С охраняемого объекта ровно в три часа по московскому времени отплыло бревно, уцепившись за которое, пытались переправиться через озеро двое заключённых. Оба принадлежат к военнопленным фашистской Германии.

— Вольно, — скомандовал полковник. — А теперь, Рукавицын, отставить доклад и рассказать всё подробнее, своими словами.

— Слушаюсь!

— Я же сказал, отставить! — поморщился полковник. — Докладывать попроще. Хочу наконец понять, что же всё-таки произошло? Ведь раньше подобные случаи не наблюдались?

— Наблюдались, товарищ полковник, — возразил майор. — Лагерь особого режима организован здесь в тридцатых годах, и первыми заключёнными были ирано-афганские боевики, то есть басмачи. Сбежать с острова никому ещё не удавалось, потому что по каким-то природным причинам плывший человек вдруг без звука пропадал в глубине, будто его утащила за ногу хищная рыба. Но ни одного живого существа, ни одной рыбёшки в этом озере не замечено. Даже водорослей нет. Наши химики проводили лабораторный химический и биологический анализ воды, только ничего особенного в ней не обнаружено. Однако если просто окунуть руку в воду, то на вторые сутки кожа покрывается страшными гнойными язвами. Заражение быстро распространяется по всему телу, и человек умирает заживо.

— Это как? — не понял Юрий Михайлович. Его даже передёрнуло от представленной картины умирающего заживо.

— Я сам не видел, — тут же начал оправдываться майор. — Но, говорят, мозг человека разрушается в последнюю очередь, и погибающий видит, как его тело разваливается на отдельные части. Никто ему помочь не может, и сознание не отключается, если, конечно, не пустить пулю в голову.

— Да, страшная смерть.

— Страшная, — согласился майор. — Мы до сих пор были уверены, что никто из заключённых на побег не осмелится. Насельникам острова по действующему распоряжению регулярно поставляются продукты, инструменты, строительные материалы. Но и только.

— То есть заключённые живут без права переписки? — уточнил полковник.

— Конечно! — подтвердил Рукавицын. — Более того, никому из охраны не положено общаться с насельниками, и есть специальное указание не отправлять туда никакой корреспонденции. Так что островитяне сейчас вряд ли знают о происходящих в мире событиях. Я думаю, такой указ поступил из Москвы недаром, потому что одним из заключённых является фашистский фельдмаршал Гесс.

— Кто? — не поверил своим ушам Юрий Михайлович. — Рудольф Гесс? Вы что-то путаете, майор. Этому человеку сейчас должно быть не менее ста лет, и сидит он, если ещё жив, в Германии, в тюрьме Шпандау.

— Ничего не путаю, товарищ полковник, — обиделся Рукавицын. — Именно сегодня, двадцать шестого апреля, ему исполняется девяносто. А сидит он у нас. Тот, что в Шпандау, наверное, двойник. Недаром же двойник этот не мог вразумительно ответить ни на один вопрос, которые задавали ему судьи на Нюрнбергском процессе.

— Девяносто? — переспросил полковник. — С ума сойти! Значит, он родился…

— Так точно! — перебил майор. — В тысяча восемьсот девяносто четвёртом, за шесть лет до двадцатого века. В начале Второй мировой он был здоров и бодр, несмотря на то что в Первой мировой имел три серьёзных ранения. Сейчас, правда, выглядит как довольно пожилой человек, но никогда не скажешь, что ему уже под сто. Может, двужильный он, а может, здешний климат как-то повлиял. Недаром же на острове есть единственный в нашем высокогорье зелёный живой уголок.

— Подожди-ка, — нахмурился Бурякин. — Всё-таки кто был тогда на Нюрнбергском процессе? Двойник, говоришь? Говорят, Рудольф Рихард Гесс, правая рука Гитлера, на Нюрнбергском процессе пытался прикинуться сумасшедшим, но у него ничего не вышло. Затем его приговорили к пожизненному заключению в берлинской тюрьме Шпандау, где и содержится до сих пор… Как же он мог попасть сюда, на остров? К тому же, когда и кем ему пожалован чин фельдмаршала?

— Ну, насчёт фельдмаршала, может быть, я немного ошибся, но Гесс известен в истории как «серый кардинал» Гитлера — рейхсминистр, — пояснил майор. — Вначале Великой Отечественной второй человек Третьего рейха совершил дерзкий полёт на английский остров и с парашютом выпрыгнул над Шотландией. По каким делам, с какими предложениями Гесс хотел обратиться к Черчиллю — никому не известно. «Серого кардинала» почти сразу арестовали и разместили в лучших номерах Тауэра. Там он и отбывал срок почти до самого окончания Второй мировой, но однажды, а точнее, через четыре года тюремного заключения, рейхсфюрер вдруг исчез из поля зрения правящих кругов всех стран земного шара. Причём никто толком не объяснил, как и почему исчез заключённый. И не просто исчез, а сбежал из неприступной тюрьмы! Английское правительство опубликовало подложный указ о переводе необыкновенного арестанта под особый надзор, дабы избежать похищения узника заинтересованными лицами. Но слухи о том, что рейхсфюрер сбежал, наводнили умы Европы стараниями средств массовой информации. В течение нескольких дней в Европу просочились сведения, что Гесса вроде бы выловили на переправе через Ла-Манш и отвезли назад, в Тауэр, где он содержался до Нюрнбергского процесса, но представители американских спецслужб говорят, что произошла реальная подмена. Многие думали, что Гесс удрал в Южную Америку и скрывается в джунглях Амазонки от надоевшего ему мира. Но всё оказалось гораздо проще: наше НКВД выкрало фельдмаршала прямо из-под носа Черчилля, Рузвельта и фюрера, поместило его до поры здесь, но с какой целью, опять же не знает никто. На этот вопрос мог ответить только Верховный главнокомандующий Советской Армии, а сейчас это дело просто стараются не вспоминать. Как говорится: с глаз долой — из сердца вон.

— За подробный доклад спасибо, товарищ майор, — удовлетворённо кивнул Бурякин.

— Только вы уверены, что здесь содержится именно он? И кто тогда был на Нюрнбергском процессе?

— Рудольф Гесс, — пояснил майор, — это одна из наиболее одиозных личностей времён Третьего рейха. Достаточно знать, что он участвовал во многих тактических военных разработках и приложил руку к плану «Барбаросса», только участвовать в нём «серому кардиналу» уже не пришлось. Но, используя тактические разработки Гесса, немецкие войска всегда одерживали блистательные победы. Надо сказать, Гесс принимал непосредственное участие в похищении Муссолини из итальянской тюрьмы в тридцатых и в победе немцев над англичанами в Дюнкерке. Даже НКВДэшники решили воспользоваться разработанной для штурмовиков программой и применили её к самому изобретателю тактических военных операций. Они просто выкрали Гесса из камеры в Тауэре и доставили в Советский Союз без особого шума и крика. На его месте оказался верный Черчиллю и Сталину камикадзе, поскольку признавать такой побег реальностью было тогда для англичан равносильно самоубийству. Хотя за время заключения в английской тюрьме «серого кардинала» на фоне войны стали понемногу забывать. Чаще всего вспоминал о нём разве что сам фюрер, поскольку приходился крёстным отцом сыну Рудольфа Гесса.

— Чем же так опасен ваш «серый кардинал»? — полковник с интересом взглянул на Рукавицына. — Или идеи всё-таки берут верх над основами материализма?

— Материализм здесь ни при чём, Юрий Михайлович. Рудольфа Гесса со сталинских времён держат на острове, но для чего? Для кого? — майор опять непонимающе пожал плечами. — Допустим, кто-то из советского руководства хотел принудительным способом переманить «серого кардинала» в наш лагерь, то есть сделать из него «красного кардинала», тем более что таких умов во всех странах планеты не так уж много. Можно по пальцам пересчитать. Но с тех самых времён вторым человеком Третьего рейха никто так и не интересовался. А в прошлом году в немецкой тюрьме Шпандау произошло довольно экстравагантное покушение на содержавшегося там Рудольфа. Заключённый остался жив, но преступников не поймали, так что есть кому совершить повторное покушение, дабы исправить промах.

— Вы же только что говорили, будто его ищут в джунглях Амазонки? — усмехнулся полковник.

— Вовсе нет! — принялся отнекиваться майор. — Это только предположения разных заинтересованных лиц, а может, простой трёп в министерских кругах — надо же кому-то кости перемыть! После посещения сотрудниками института «Аненэрбе» ламаистских монастырей и тибетской столицы Лхасы в руки Гесса и Гитлера попали уникальные материалы овладения миром. Конечно, и англичане знали об этом. Разведка «Интеллидженс сервис» никогда не работала плохо.

— Стоп! Значит, всё-таки двойник рейхсфюрера отбывает пожизненное заключение в Шпандау и притворяется больным острым психозом?

— Вот именно! — подхватил майор. — Умалишённый — это двойник! А настоящий — здесь, у нас! Хотя мне уже самому с трудом в это верится. Зачем Сталину нужен был военный тактик и аналитик, к тому же владевший сакральной мистикой, если о нём до сих пор никто не вспомнил?

Обсуждая интересующую тему, офицеры прошли перед шеренгой охранного батальона и спустились к причалу. Взглянув вблизи на мёртвую воду, Юрий Михайлович невольно содрогнулся. Нет, в воде не было ничего притягивающего или отталкивающего — вода как вода. Но какая-то необъяснимая волна отрицательной энергии хлынула со стороны озера и чуть ли не ощутимо подкатила к ногам шедших по берегу офицеров.

— Я думаю, Юрий Михайлович, — майор даже доверительно снизил голос, — что дело Рудольфа Гесса ещё не поднималось нашим правительством, то есть пока не проверялись факты исследований германского института паранормальных явлений «Аненэрбе», которым руководил непосредственно «серый кардинал». Но самого руководителя убрали с глаз долой до поры до времени, а все архивы и задокументированные опыты института благополучно лежат на каких-нибудь заветных полках в подвалах Конторы[3]. Пока кто-нибудь из власть имущих изволит почесаться и обратить внимание на уникального заключённого, он давно уже преставится в мир иной. Ведь никто из нас не вечен. Поэтому и попытался кто-то из них переплыть мёртвую зону. А вдруг получилось бы?

— Думаете, всё так серьёзно? — прищурился полковник.

— Не думаю, — знаю! — уверенно ответил майор. — Я понимаю, что у вас раньше просто не было времени ознакомиться с какой-то там зоной особо опасного режима, находящейся, к сожалению, на подвластной вам территории. Но сейчас подвернулся его величество случай! Ведь ничего случайного не бывает, вы же знаете.

— Полагаете, мне всё же стоит посетить остров? — Юрий Михайлович с сомнением посмотрел на майора. — Ну, и что я там увижу?

— Хотя бы того же Гесса! — запальчиво произнёс собеседник. — Пленные немцы живут там в отдельном бараке. Но между жителями острова до сих пор не было замечено ни одной ссоры, ни одной конфронтации. Если они нашли тот заветный путь взаимопонимания и терпения, то поневоле пожалеешь наших Генеральных секретарей Коммунистической партии, ибо у них никогда не будет никакой школы содружества и терпимости к ближним. Представьте, заключённые не ссорятся даже из-за привозимых им продуктов! Мне кажется, островитяне — это уже какая-то отдельная новая нация, развивающаяся сама в себе цивилизация. Примерно такая, как скрывшиеся в неизвестном направлении старообрядцы… Признаться, мне показалось странным, что кому-то из заключённых понадобилась связь с внешним миром. Для чего? Ведь двое этих беглецов не могли не знать, что идут на верную смерть! Ответ можно найти только на острове, и то, если островитяне захотят общаться с нами.

— Не захотят разговаривать с приносящими им еду? — усмехнулся полковник. — Это, по-моему, исключено.

— Приносящими еду? — как бы не так! Я забыл вам доложить, — извинился майор, — что, несмотря на постоянное снабжение продуктами с Большой земли, заключённые понемногу обзавелись и собственным процветающим хозяйством. Остров в нашем высокогорье является настоящим оазисом. По настоянию того же Рудольфа Гесса мы помогли организовать там довольно приличный птичий двор, и вручную они засаживают несколько полей чечевицей, картофелем и гречихой. Также прямо на склонах сопок разводят кроликов, благо травы и кустарника там вдосталь. Ведь самое главное — иметь несколько акров плодородной земли. У них даже неплохой конный двор и молочная ферма имеются. Таким образом, особо опасные понемногу превращаются в обособленное государство, не требующее помощи извне.

— Ну, хорошо, — кивнул Бурякин. — Уговорил. Действительно, надо хотя бы взглянуть, как живут последыши Третьего рейха.

— Там большинство наших, Юрий Михайлович, — поправил полковника подчинённый. — Говорят, есть даже настоящие уголовники.

— Постой-ка! — Юрий Михайлович даже остановился. — Послушай, ведь твой остров в официальных документах числится как зона особо опасных заключённых. Так? Почему же ты говоришь, что там есть «настоящие уголовники»?! Будто для острова это невидаль какая-то.

— Именно невидаль! — подтвердил майор. — Заключённые на острове — в основном выдающиеся российские умы. А во времена Второй мировой — и побеждённые братья попали, то есть немцы.

— Говоришь, у нас «в гостях» руководитель «Аненэрбе»? — хмыкнул Юрий Михайлович. — Чем же этот институт так насолил нашему правительству?

— Товарищ полковник! — укоризненно покачал головой майор. — Ни для кого не тайна, что большевики с семнадцатого года всегда и везде желали быть первыми. А кто с нами хоть в чём-то был не согласен — явный кандидат в жители этого острова. Не помню, в каком труде, но когда-то Владимир Ильич процитировал Евангелие: «Кто не с нами, тот против нас!»

— Ты, майор, эту книгу давно не читал, — перебил Бурякин. — Но можно действительно вспомнить, что сказано в Евангелии. Там всё наоборот. Христос говорил: «Кто не против нас, тот с нами». В «Благой вести» отсутствует всякий антагонизм и поиски стрелочников, то есть виновников. Вот в чём секрет энергии слова.

— Да, может быть, я ошибаюсь, — согласился Рукавицын. — Но официальным руководителем института «Аненэрбе» был, вообще-то, рейхсфюрер Гиммлер, только распоряжался и командовал всеми Рудольф Гесс. Именно по его настоянию фюрер разрешил поездку сотрудников института в Лхасу.

— Куда? — удивился полковник. — Это где-то в Гималаях, то есть на Тибете, чуть поближе к Индии?

— Точно так, — кивнул Рукавицын. — Учёные всех стран уверены, что в Лхасе есть вход в Шамбалу, посетив которую, обыкновенный человек может захватить власть над всем миром. Похоже, немцы, съездив в Гималаи, получили от лам точную информацию, где искать ещё один вход в это волшебное Зазеркалье. Вот почему фашисты откровенно рвались к Сталинграду.

— Полагаешь, в бывшем Царицыне спрятан вход в эту самую Шамбалу? — усмехнулся полковник. — Тогда наши чекисты давно бы уже туда проникли, не находишь? Потом, я сам был когда-то в Волгограде — так себе городишко. Хотя двери в параллельные миры могут обозначиться в самых неожиданных местах. Например, на Мамаевом кургане, который насквозь пропитан человеческой кровью. Если это принять во внимание, то «горячий снег» под городом на Волге становится понятен.

— Вход может быть и там, а может, чуть подальше Сталинграда, — пожал плечами Рукавицын. — Ведь Родина варяжского бога Одина Ариан-Вэджа, или Асгард, находится где-то между Астраханью и Ашхабадом. Только где — никто до сих пор не знает. Не угадать, какие тайны упрятала от нас история.

Услышав упоминание про Ариан-Вэджу, родину скандинавского бога Одина, о которой он и сам вспоминал по дороге сюда, Юрий Михайлович невольно вздрогнул и бросил косой взгляд на разоткровенничавшегося майора.

— Ладно, уговорил, — отчеканил полковник — Поедем на моторке к твоим уважаемым уголовникам.

— Товарищ полковник, охрана на мотоботе за нами не успеет, — засомневался майор. — Не лучше ли вместе с ними?

— Не лучше, — отрезал Юрий Михайлович. — Охрана пускай своими делами занимается и отпущенные продукты туда доставляет. А мы с тобой без них обойдёмся. Или ты, как наш ядрёный Патриарх всея Руси, не выходишь на улицу без бронежилета и охраны?

— Я только за вас волнуюсь, — обиделся Рукавицын.

— Спасибо, если так, — смягчился Юрий Михайлович. — Но за меня бояться нечего. Сам говорил, что островные заключённые напрочь забыли, что такое агрессия. Зови моториста и поехали.

Майор на несколько минут оставил полковника наедине — отправился за мотористом и отдавал ценные указания охране. Меж тем Юрий Михайлович, прищурившись, разглядывал на ровной водной глади раздвоенный, как горб верблюда, хребет острова, состоявший из двух больших сопок. Отсюда не было видно ничего примечательного. Заметными были лишь оголённые склоны горбатого острова, хотя в некоторых местах зелёными пятнами пробивалась растительность. Вероятно, кроме кустарника, карликовых деревьев и травы там больше ничего не росло. Высоко в горах большие деревья не растут. Погибшие беглецы выдрали бревно из стропил, потому что настоящего леса на острове не было.

Надо сказать, что чахлая растительность в высокогорном Припамирье всё-таки водилась, а что не было деревьев, так это неудивительно. На всём Ваханском хребте не было ни одного сколько-нибудь высокого дерева. Зато вершины гор доходили до шести тысяч метров над уровнем моря.

— Товарищ полковник, — раздался сзади голос Рукавицына, — катер к отплытию готов.

Юрий Михайлович кивнул и молча пошёл за майором к уже стоявшему под парами металлическому скоростному катеру, будто кто-то доставил водоплавающую посудину на высокогорное озеро для организации спортивных гонок. Представив это, полковник даже усмехнулся, потому что гонки за жизнью по мёртвой воде создавали, по философским понятиям, неприкрытый экзистенциализм, то есть существующая мёртвая вода исключала жизнь, а та, в свою очередь, не могла вместить в себя чужеродную субстанцию.

Философские размышления полковника прервал вопрос сидевшего рядом в лодке Рукавицына:

— Товарищ полковник, вот вы сказали, что Патриарх всея Руси в бронежилете ходит. Это правда?

— Почти, — кивнул полковник. — Во всяком случае, про Патриарха всегда в Советском Союзе говорят что-то не очень лестное. Особенно в самой Москве. Представляете?

— Не очень, — честно признался майор. — Я родом из Чирчика, пригорода Ташкента, и столичных дел не знаю.

— Всё очень просто, — объяснил полковник. — Вы про Хрущёва и Брежнева анекдоты небось сами меж своими иногда рассказываете, будто Генеральный секретарь ЦК КПСС управляет государством только по заветам Ильича, дескать, «каждая кухарка отныне сможет управлять государством». Ведь так? Вот и я рассказал вам анекдот про Патриарха. Это всё равно, что селёдку с мёдом откушать. Не пробовали?

— Нет, — передёрнул плечами майор.

Видать, он тоже обладал образным восприятием и оказался немножечко покороблен, представив жирную просолённую селёдку, облитую толстым слоем мёда и поджаренную кухаркой, — Генеральным секретарём КПСС, облачённым в символические поварские одежды, — на медленном партийном огне.

— Сейчас в высших правительственных кругах начинается новая драка за власть, что может привести к развалу всей страны в целом. И тогда СССР автоматически превратится в колонию Соединённых Штатов, а все наши секретари городских райкомов и иже с ними будут исполнять роль околоточных чиновников, безропотно выполняющих указания хозяина, — куда вывозить сырьевые ресурсы, кому и сколько.

— Ну, товарищ полковник, это вы уже через край хватили! — недоверчиво улыбнулся майор. — Американцы высаживались у нас в Архангельске как интервенты в начале прошлого века. Но тогда было смутное время революции. А сейчас им Советский Союз явно не по зубам окажется.

— Будет просто прекрасно, если я ошибаюсь, — хмурясь, проворчал полковник. — Но здесь не Москва. Лучше расскажите мне, где искать этого Гесса? В каком бараке?

— А зачем я с вами поехал? — обиженно засопел Рукавицын. — Всё покажу: сами увидите, как они живут и заслуживают ли насильственного обезличивания и обезволивания.

— Так вы, майор, похоже, несмотря на запрет, уже бывали на острове, поскольку так подробно знаете всё о житье-бытье островитян? — прищурился Юрий Михайлович. — А как же Указ о необеспечении заключённых никакой информацией и запрещении вообще какого-либо общения?

— Как, как? — насупился майор. — Так вот! Так получилось! Сами увидите, что я вам рассказывать буду? Ведь говорят же: лучше один раз увидеть, чем сотню раз услышать.

— Ладно, увидим, — согласился полковник.

На этом их разговор прекратился, тем более что остров был уже близко и возле причала из понтонов виднелись люди.

ГЛАВА 2

Тюрьма Ландсберг считалась местом, откуда невозможно сбежать. Собственно, трудно найти на Земле подобное заведение, где служащие утверждали бы обратное. Однако Ландсберг был историческим местом во всём видимом и невидимом пространстве близ Мюнхена. Стоит лишь вспомнить начало XIV века и начало года, когда весна взбудоражила Париж, а заодно и всю Европу сожжением на костре Жака де Малэ, магистра ордена тамплиеров. Ландсберг тогда был одной из опорных крепостей ордена «бедных рыцарей».

Сожжение гроссмейстера послужило кульминацией мировой битвы, особым моментом вечно сражающихся на Земле сил. На несколько дней раньше разыгранного сожжения магистра Филипп IV Красивый, король Франции, разослал с негласного благословления Папы указ, в котором приказал лишить орден власти и влияния во всех доступных и недоступных местах одновременно. Но Ландсберг не оказался слишком доступным, и «бедные рыцари», как именовали себя тамплиеры, долго отбивались, чем немало досадили «победившему» противнику.

Когда же Ландсберг стал выполнять историческую роль тюрьмы, это ничуть не повлияло на его рейтинг. Наоборот, считалось, что если уж попал кто сюда — назад на свободу все пути обрезаны и восстановленными быть вряд ли могут. То есть каждый заключённый имел свои права и срок: одним продлевали пребывание в тюрьме за провинности, другим просто обещали обязательно освободить, но только завтра или же послезавтра. Главное — научись терпеливо ждать!

Собственно, это изобретение с продлением заключения на неизвестное время послужило примером для НКВД при организации и комплектации российских исправительных лагерей смерти. Более того, дурной пример обещания каких-либо привилегий и последующего невыполнения обязательств стал передаваться в партийной верхушке Советской России как символ и сущность власти по наследству.

А в немецкой тюремной крепости некоторых заключённых иногда всё-таки освобождали, но очень уж неохотно. Тюремное начальство пыталось не ударить лицом в грязь перед любимым правительством и с честью отстаивало звание самой образцовой тюрьмы на свете.

Профессор Мюнхенского университета Карл Хаусхофер прибыл сюда на свидание с одним из своих неординарных ассистентов. Томившегося здесь после известного Мюнхенского пивного путча Рудольфа Гесса следовало увидеть хотя бы для того, чтобы дать оному необходимые поведенческие указания и произвести разборку неправильно выполненных приказов. Более того, заключение Рудольфу Гессу помогал переносить сосед по камере Адольф Шикльгрубер. Этот молодой человек хотя и не дослужился за время минувшей войны ни до каких высших чинов и званий, но сумел обратить на себя внимание совсем другими чертами характера и поведения в обществе.

К тому же профессора удивил тот факт, что Рудольф Вернер Рихард Гесс после неудавшегося пивного путча сбежал в Австрию, но вскоре сам вернулся в Германию и добровольно сдался властям — по той простой причине, что его близкий друг Адольф Шикльгрубер находился в заключении в замке Ландсберг. Власти удовлетворили просьбу добровольно сдавшегося Гесса и посадили обоих молодых людей в одну камеру. Даже печатную машинку «Ремингтон» им выделили. Поэтому Карл Хаусхофер желал поближе познакомиться с необычным приятелем своего студента и ассистента.

Как-то в Вене профессор Хаусхофер решил прогуляться по городскому историческому музею, которым стал замок Харбург. По специальному указу городского правительства средневековый замок привели в надлежащий вид до мельчайших подробностей, так что посетители чувствовали себя попавшими в настоящую рыцарскую крепость. Даже служащие музея были одеты в праздничные одежды средневековых крестьян.

Неспешно обходя длинную дворцовую анфиладу комнат, профессор увидел возле «Копья Судьбы», размещённого в одном из залов, неподвижного молодого человека в солдатской форме, но без знаков различия. Было ясно, что за плечами у отставного гвардейца окопы Первой мировой. А что копьё Лонгина так заинтересовало солдатика, тут ничего удивительного нет. Ведь Лонгин числился когда-то лучшим копьеносцем в центурии Понтия Аквилы Пилата и именно этим копьём был заколот Сын Человеческий на Голгофе по истечении девятого часа распятия. И до сих пор идут философские споры: действительно ли умер Распятый после нанесённой раны?

Оружие недаром получило имя «Копьё Судьбы», ведь оно отняло жизнь Бога, то есть человеческую жизнь Сына Божьего. Недаром Фридрих Ницше после этого безапелляционно утверждал, что Бог умер! Осталась лишь его сила! А отнявший силу владеет ею, пусть даже это не живой человек, а предмет в виде копья. Но этот предмет одним своим существованием может дать владельцу могущество и власть над миром, которого так добиваются во всех странах на протяжении всех обозримых времён истории человеческого общества.

Профессор с интересом заглянул в глаза молодому человеку и увидел в них явный отголосок будущего, тем более что сам солдат чувствовал и осязал это будущее до мельчайших подробностей, но разобраться в видениях пока не мог.

«Лицо его покраснело, глаза сверкали странным светом. Он раскачивался на ногах, охваченный несказанной эйфорией. Само пространство вокруг него, казалось, проникнуто тонким свечением. Лицо его преобразилось, будто какой-то всемогущий дух внезапно вселился в его душу, создавая в нём и вокруг него губительную трансформацию своей собственной природы»[4].

Вероятно, просто боялся видений, преследовавших его. Да уж, не сразу Москва… ох, нет. Не сразу Берлин строился. А практика завоевания власти у молодого солдата была за плечами, и практика немалая, иначе он не пялился бы просто так, от нечего делать, на копьё Лонгина.

— Вы знаете, что это за оружие? — как бы случайно поинтересовался профессор. — Вы так долго его рассматриваете, что меня оно тоже заинтересовало.

— Да, знаю, — твёрдо кивнул отставник. — Я смотрю на копьё Зигфрида. Именно оно принесёт победу своему владельцу!

Карл Хаусхофер вспомнил об этой немногословной встрече в одном из залов музея, потому что сейчас ему предстояло увидеть мечтавшего тогда о победе воина. Пути судьбы неисповедимы и она снова благосклонно свела двух представителей разных слоёв общества.

А ничего в этом мире просто так не случается. Если судьбе угодно было прослыть сводницей, то в этом есть свой сакраментальный смысл, а может быть, и будущее страны, и будущая история. Ведь так всегда и происходит в этом несложном и хаотическом мире.

Профессор покинул «Опель-адмирал», услужливо открытый Германом Фиртом, ещё одним ассистентом, приехавшим вместе с профессором. Но, в отличие от Рудольфа Гесса, Фирт старался во всём подражать Хаусхоферу. В этот раз он был одет в такой же коричневый двубортный костюм в полоску, представительскую фетровую тёмно-шоколадную шляпу с глубокой тульёй и широкими полями. Правда, для полного подражания ассистенту не хватало массивного кожаного портфеля с двумя замками, с которым Хаусхофер никогда не расставался, но это была уже излишняя мелочь.

В приёмной для посетителей их встретил сам заместитель начальника тюрьмы и после взаимных приветствий сообщил, что заключённые доставлены в отдельный кабинет для допросов и что профессор имеет право посещать их в любое подходящее для него время. Дирекция тюрьмы относится благосклонно к посещениям таких уважаемых личностей. Эта новость обрадовала Хаусхофера, потому как он полагал плотно поработать с попавшими под арест молодыми людьми.

Массивные железные двери неприветливо лязгнули перед ним, обнажив вход в человекохранилище. Помещение действительно выглядело слишком уж казённым — с отвратительными стенами, вымазанными в жёлто-зелёный «хаки», с прикрученным к полу металлическим столом, стоявшим в центре, и такими же неуклюжими табуретами. Оба заключённых уже поджидали посетителя, хотя вряд ли догадывались, кто их побеспокоил своим визитом.

Дверь утробно лязгнула, и оба заключённых тут же вскочили и приветствовали вошедшего вытянутыми вперёд и чуточку вверх правыми руками с возгласом: «Хайль!» Эта руна «Хагаль», или попросту «Хайль», стала одной из основных в диссидентском движении коричневых рубашек.

Профессор отметил, что молодые заключённые даже в не предвещавших ничего хорошего условиях следили за собой и брились по утрам, то есть соблюдали необсуждаемую армейскую дисциплину. А это значило многое: сломанный человек ни на что уже не годился, как только стать подопытным кроликом для лабораторий. Правда, этим арестантам тоже предстояло исполнить роль подопытных, но несколько иного плана. Хаусхофер подошёл к ним, посмотрел, не мигая, в глаза каждому и удовлетворённо кивнул.

Рудольф Гесс был одет в вельветовую куртку на металлической молнии. Эта застёжка, недавно вошедшая в моду, сразу же стала очень востребованной в различных слоях общества, а для арестованного какой-нибудь «тюремный халат» с застёжкой-молнией — просто модельный шик! Адольф Шикльгрубер выглядел несколько похуже своего сокамерника, поскольку не сменил ещё или же просто не успел сменить потёртое солдатское обмундирование на приличную гражданскую одежду. Скорее всего молодого человека замучили банальные финансовые затруднения. Это тоже заслуживало особого внимания.

— Как чувствуете себя? Как настроение? — протокольное осведомление о здоровье было для Хаусхофера обычным жизненным ритуалом. — Есть ли какие-нибудь срочные пожелания? Жалобы на содержание?

— Нет, ничего. Спасибо, — постарался бодро ответить Гесс. — Судя по вашему приезду, всякие дальнейшие неурядицы будут легко устранимы. А наши заявления в теперешнем положении могут только отрицательно повлиять на окончательное решение проблемы.

— Кстати, — вскинул на него взгляд Хаусхофер. — Кстати, что это за приветствие «Хайль», которым вы меня встретили?

— Это мы недавно придумали, — объяснил Гесс. — Любой символ — это отражение потустороннего мира, то есть Зазеркалья. Новая национал-социалистическая партия должна иметь свой символический статус, иначе все наши старания могут сойти к нулю. К тому же так звучит одна из древних рун, которая говорит о разрушении старого и возникновении нового. Именно такой мы видим будущую Германию. Но лучше в этом вопросе мы прислушаемся к вашему совету. Во всяком случае, меня это ещё ни разу не подводило.

— Возможно, вы и правы, Рудольф, — профессор потёр кончиками пальцев виски. — Я намерен провести с вами несколько предварительных бесед. Здесь нам никто не помешает, меня это место устраивает, а вам придётся несколько потерпеть. Ну и время сейчас играет нам на руку. Вот вы, — обратился он ко второму заключённому. — Вы помните меня?

— Да, господин профессор, — кивнул тот. — Вы подошли ко мне в замке Харбург возле копья Лонгина. Мне показалось, что мой ответ вам понравился, именно поэтому я вас и запомнил.

— Точно. Именно так, — кивнул Хаусхофер. — Иначе бы вы не были сейчас здесь, на свидании со мной. Но ближе к делу, господа. Вам обоим доподлинно известно, что история человечества — удивительная вещь. Она предстаёт перед человеком фундаментом своего прошлого: вот жизнь этой планеты, вот что на ней случалось и будет случаться, вот кому всегда поклонялись и будут поклоняться. Значит, тебе, человек, решать — нужна ли жизнь вообще? Каждый человек решает эту проблему только сам. И главное решение — за тобой, человек! Что на этой планете должно свершиться, то обязательно свершится, хочешь ты этого или не хочешь. Если же хочешь, то будущее прислушается к тебе. Ведь оно во всей своей неизменности подобно глине, из которой можно вылепить всё, что хорошо для будущего и для настоящего. Я доходчиво выражаюсь?

Оба молодых человека кивнули, а Рудольф достал даже из кармана вельветовой курточки карандаш, блокнот и внёс в него какие-то записи. Возможно, конспект лекций Карла Хаусхофера был для него жизненно необходим, ведь человеку чуть ли не каждый день приходится решать важные проблемы, поэтому нужная подсказка в нужный момент никогда не помешает.

— Так вот, — продолжил лектор. — Человек встаёт перед проблемой поклонения. Поклонись — и получишь власть, ибо ты сможешь управлять энергией власти, энергией денег, энергией жизни, энергией информации, которая передаётся из поколения в поколение в человеческой крови. Это настоящая религия человечества. Единая! Делай же историю религии, человек! В начале своего возникновения любая религия живёт и властвует над людьми, включая самых умных и сильных. Потом вместо веры приходит толкование, вместо праведной жизни — обряды, и всё кончается существованием стандартных девизов, борющихся меж собой за чистую, праведную, почётную жизнь. То есть жизнь превращается в догму. В мире, где мы живём, существует только тьма, которую необходимо лепить, обновлять и обустраивать. И закон, по которому ты преподнесёшь для других религию и догму этой религии, будет для всех один, потому что никто ещё не нашёл закона, соединяющего духовный, физический и мистический миры. Да, мост меж ними есть, вы не ослышались! Да, он более чем реален, понятен и существен! Но откуда этот мост, как по нему ходить, куда попадёшь и попадёшь ли куда — не знает никто. Кстати, пути прохождения по мосту во все три параллельных пространства усиленно ищет Эрнст Рэм[5]. Вы знаете, кто это? Знаете. Вот и хорошо. Только ещё, вероятно, не слышали, что недавно он совершил марш-бросок со своими штурмовиками в Дорнах — одном из городов на границе Швейцарии. А об этой вылазке знать необходимо. Никогда нельзя оставлять без внимания своего будущего противника, даже если поначалу он кажется совсем безобидным, дружелюбным, даже будущим коллегой по партии. В нашей Национал-социалистической партии коллегами могут быть только те, кто за нас с первых шагов, но никак не те, кто стремится своими выходками либо обезличить партию, либо отсечь возможное количество потенциальных претендентов на будущее лидерство. Укус со стороны Эрнста Рэма всегда будет неожиданным и жестоким. Так что лучше заранее обрубить ему возможные пути нападения, иначе все пути к победе будут захвачены другим. Запомните это.

— Мы не боимся схватки! — поднял голову Гесс. — Во время Первой мировой я получил три ранения, но это отнюдь не мешает мне отстаивать свои убеждения.

— Хватка у Рэма есть. Есть и стремление к власти, — отметил Хаусхофер. — Только он слаб духом, пониманием мистического мира и умом, а поэтому никогда не сможет стать лидером, хотя рвётся к этому с беспредельным желанием. Но и Рудольф Штайнер[6] тоже был не слишком большой утратой для нас. Он профессор и неплохой лектор, а всё же нам с ним не по пути. Кстати, у меня с собой есть кое-какие философские выписки. Я вам сейчас прочту.

Пока профессор рылся в портфеле, молодые люди переглянулись. Ведь не каждый7 день и не к каждому приезжает учитель, да ещё такой непростой. Значит, для чего-то ты ещё нужен и должен сделать этот мир таким, как надо, или таким, каким ему быть надлежит по решению сильных людей государства, властителей мира сего.

Карл Хаусхофер вынул из портфеля папку бумаг, перелистал и вытащил нужную:

— «Магия есть господство над миром через познание необходимости и закономерности таинственных сил мира. Свободы духа я не видел у людей, увлечённых оккультизмом. Они не владели оккультными силами — оккультная сила владела ими… Редко кто производил на меня впечатление столь неприятное, как Штайнер. Ни одного луча, падающего сверху. Всё хотел он добыть снизу, страстным усилием прорваться к духовному миру»[7]. Это высказывание одного русского философа.

— Мне кажется, — подал голос Шикльгрубер, — что нельзя без внимания оставлять российские умы и восточную науку практической магии. Желательно переманивать всех на свою сторону.

— Из истории нам известно, что когда-то могучий, но доверчивый бог Тор схватился со змеем Ёрмургандом, — профессор отложил рукопись, принявшись вспоминать мистическую историю. — Тор размозжил голову змея ударом молота. Только это не было победой. В битве, как и в любой войне, никогда не бывает победителя. Тор после сражения сам сумел сделать только несколько шагов, упал и тут же умер от ядовитых укусов змея. Но из хеля[8] за всем происходящим внимательно следили, потому и не дали так просто умереть Ёрмурганду. Из его крови родились потом нибелунги — наши предки… Роду избранных дано многое, но и спросится многое. Некоторые считают, что там, где есть Благодать избранных, нет места для страдания и страсти, как не бывает ночи без дня, и наоборот. Но каждый ариец вынужден с детства жить страданиями. Если он родился для того, чтобы умереть, — нужна ли ему жизнь? Нужна ли ему избранность? Он давал согласие Богу на смерть и только тогда смог овладеть жизнью на какое-то время. Значит, для любого человека смерть является чистой благодатью. А жизнь, отданная за победу отечества над окружающим миром, — истинная слава Бога. Именно её человек и не ищет! Зачем, когда есть жизнь?! А не мешало бы призадуматься, потому что нельзя жить по вселенскому правилу, предписанному Всевышним. Нельзя замыкаться только на Заповедях, данных Господом, ибо человек ежедневно, ежеминутно, ежесекундно нарушает Божественные правила, рискуя всю жизнь потратить на покаяние и исправление своих проделок либо на творчество чего-то нового, что поможет разом исправить все неблагополучные дела. Победителей не судят! — вот в чём выигрыш победителя. Значит, необходимо постоянно оценивать наши возможности. Тогда что же реально нам остаётся? Либо принять аксиому: не согрешу — не покаюсь, ибо Господь — на то и Господь, чтобы всё простить, либо не то делаю, что хочу, а что не хочу, то делаю. И любой человек считает, что если поступает с ближним не слишком плохо — это воистину хорошо. Редко кто из людей задаёт себе неординарный вопрос: а нужна ли человеку истина? И вообще, что она такое?

— Но ведь истина состоит в том, что мы существуем?! — немного робея, спросил Шикльгрубер.

— Молодец! — обрадовался заинтересованности аудитории профессор. — Истина обязательно нужна, даже та, что мы всё-таки существуем! Да, она нужна! Но не всем и не каждому. Запомните это! Истина нужна только избранным, потому что остальные никогда не поймут, что же с ней делать и зачем она вообще. Некоторые называют это Абсурдом или же Хаосом. А что это такое, вы задавали когда-нибудь себе вопрос?

— Хаос, — снова подал голос осмелевший Адольф Шикльгрубер. — Хаос — это живая настоящая энергия, это великая несказанная сила и реальная помощь для ещё живущих. Это мощнейшие потоки космической энергии, сметающие всё живое либо воскрешающие даже то, что уже отмерло и стало отбросом. Всё это до мельчайших подробностей я чувствовал там, у копья Лонгина в Харбурге, когда вы подошли ко мне.

— Кстати, — вставил Рудольф Гесс. — Мы сейчас не теряем время попусту, и эта мысль о Хаосе должна войти в книгу Адольфа «Майн кампф», над которой мы трудимся.

— Правильно! — обрадовался профессор. — Но противоположное Хаосу — это, как ни странно, Порядок, который следует писать всегда с большой буквы. И это следующий вопрос, ведь рамки и полочки Порядка сконструировали сами люди. Затем пожали друг другу руки — вот мы какие хорошие! — и принялись считать, что Порядок — это жизненный Закон, правило цивилизации, прогресса и остального прочего. Но истина Порядка в том, что он создан действительно только для стада слушающих Проповедника! Каждый из нас должен быть Проповедником или тем же Екклесиастом[9], если хотите! Теперь посмотрим, что составляет ваш Порядок на сегодняшний день? Для большинства — это дом, работа, гастроном. Сакраментальный треугольник безысходности. Не слишком ли дорогая плата за жизнь? Ведь вы же сами не терпите, когда слышите от евреев, торгашей, мол, какие вы арийцы? Вы погань пьяная! Чем же вам такое отношение не понравилось и вы устроили пивной путч?! Чем вам не нравится закон? Ведь все сколоченные людьми полки сознания и есть Порядок, то есть Закон. Может быть, Закон и нужен кому-то. Право слово, человек иногда просто теряется без кнута и пряника. Не знает, что делать, как жить, по какому пути можно и должно идти, а по какому нет. Поэтому человека необходимо вовремя направлять и указывать нужную полку, на которой лежит именно тот кусок долгожданного хлеба, за которым люди охотятся всю сознательную жизнь. Вы должны стать поводырями и указывать путь всем и каждому к полке с долгожданной едой! А вот Хаос — Вечный Хаос — это нечто другое. Это изобретение Всевышнего, если хотите! Человеку здесь дано разобраться самому: что можно, а что нельзя в этом мире. Для того он и послан сюда, чтобы научиться быть Творцом по образу и подобию Божию.

Хаусхофер прервался на секунду, достал из портфеля термос, три картонных стаканчика, разлил кофе.

— Угощайтесь, господа, — галантно пригласил профессор своих слушателей. — Клянусь, это не эрзац.

Молодые люди потянулись к стаканчикам, носами чуя, что это действительно не эрзац. Пара глотков настоящего кофе сказалась на всех троих. Глаза их загорелись, что говорило о готовности к борьбе за великое будущее. Профессор всегда умел разжигать студентов и увлекать своими идеями. Его всегда внимательно слушали любые аудитории, потому что только внутренним огнём жив человек, а если этого нет, то всё напрасно.

— Вы, вероятно, понять не можете: почему профессор приехал лекции читать, тем более здесь, в тюрьме? — усмехнулся Хаусхофер. — Ведь так? Совсем недавно братство розенкрейцеров открыто заявило, что сейчас во многих странах стали появляться пророчествующие безумцы. Многие из них выдают себя за потомков Нострадамуса и претендуют на пророчество будущего Германии. Да, да, ни больше, ни меньше. Представляете?

— Если не секрет, в чём выражаются эти пророчества? — подал голос Рудольф Гесс. — Вы знаете, шеф, что я всегда с определённым вниманием относился к таким полубезумным оракулам, но, к сожалению, до сих пор не знаю догматов, провозглашаемых Нострадамусом. Кто он?

— О, никаких секретов! — улыбнулся профессор. — Известный французский Екклесиаст, при жизни его звали Мишель Нострадамус. Он скончался 2 июля 1566 года и похоронен в церкви францисканского монастыря. Но весь разумный мир был потрясён вестью о последнем предсказании пророка. Оказывается, тело проповедника эксгумировали и нашли в гробу рядом с телом металлическую пластину, на которой стояла точная дата эксгумации и было дописано несколько сопутствующих слов. Я знал, что вы, Рудольф, этим заинтересуетесь, и прихватил с собой «Столетия», ту самую книгу Нострадамуса, вокруг которой до сих пор идут бесконечные споры. Кстати, заметьте, что эта книга по числу своих переизданий уступает только Библии.

Хаусхофер привычно полез в бездонный портфель и вытянул старинный фолиант внушительных размеров. Книга явно относилась к раритетным изданиям, и оба заключённых, удостоившихся свидания, натурально разинули рты от удивления. Хотя для Гесса выходки шефа не являлись новшеством, однако и ему пришлось удивиться. Тем более что Хаусхофер именно с этого момента был осуждён Фемидой на участие в будущей биографии юношей.

— Так вот, — как ни в чём не бывало промолвил профессор. — Я даже заранее отметил кое-какие пророчества Нострадамуса, относящиеся непосредственно к нашему государству и к одному из наших соседей.

— Любому из наших географических соседей необходим кайзер, — вставил Гесс. — Потому как ни одна страна не сравнится с Германией!

— Похвально, похвально, — кивнул Хаусхофер. — Но предсказание касается пока ещё дружественной нам страны, России.

— Насколько эта дружба опасна? — попытался уточнить Шикльгрубер.

— Насколько? — хмыкнул профессор. — Судите сами. Вот один из катренов, отмеченных мною:

Чтобы поддержать потрясённую великую ризу,

Для очищения этого красные маршируют.

Семья будет почти уничтожена смертью.

Красно-красные истребят красных.

Кровь невинных вдов и девиц.

Так много зла совершено великим Красным.

Святые образа погружены в горящий воск.

Все поражены ужасом, никто не двинется с места.

Это уже произошло в России и отнюдь не без участия Германии. Вы оба, надеюсь, знаете историю, но дело не в этом. Здесь хватает многообещающих предсказаний, относящихся не просто к успехам нашей родины на разных поприщах, а к действительному величию Германии во всех частях подлунного мира. Предсказание — отнюдь не гадание на кофейной гуще, а будущая реальность! И реальность указанного действия — это «красно-красные истребят красных». Надо только помочь этим красным отыскать врага, притаившегося за углом, за кустом, в соседней квартире. Но вся проблема состоит в том, что участие Востока в наших победах вполне возможно, хотя и нежелательно. Германия никогда не нуждалась в союзниках, тем более неблагонадёжных. Я думаю, что нам следует опасаться соседей с Востока. Об этом гласит катрен II, 29 из той же книги:

Восточный человек покинет своё местопребывание,

Перейдёт Аппенинские горы, чтобы увидеть Галлию.

Пронзит небо, воды и снег

И каждого поразит своим жезлом.

Хаусхофер на секунду замолчал, и в камере повисла гнетущая тишина, поскольку оба слушателя были поражены услышанным.

— Что примолкли, арестанты? — весело спросил профессор. — В предсказаниях надо искать не печальный конец, а подсказку как победить, обойти то, что может произойти. Надо сделать, чтобы это что-то никогда не произошло! Я доходчиво выражаюсь?

Оба слушателя усердно закивали головами. Неожиданные речи профессора настроили молодых людей на серьёзные размышления о судьбе Германии. Смогут ли они принять участие в становлении своей страны? За благополучную судьбу родины в каждой стране любой юноша отдаст многое, а потомственный ариец и подавно.

Профессор встал, молча прошёлся по не слишком широкому помещению камеры свиданий, заложив руки за спину. Потом снова взглянул на слушавших его арестантов. Оба сидели, не говоря ни слова, так как прекрасно понимали, что приезд профессора не ограничится одной только лекцией на важные, но всё-таки далёкие темы.

— Так вот, — продолжил Хаусхофер. — Всё мыслящее общество охвачено сейчас предсказаниями оракулов. Именно в хаосе и народился призрак. Фактически рождение этого призрака вселило надежду на всемирное преобразование, вызвало явления смехотворные, абсурдные и даже невероятные. Призрак, таким образом, легально бродит по Европе, а мы должны, просто обязаны заставить его работать на нас. Иначе для чего нужны мы в этом мире? Но создание Новой империи, на пороге которой мы стоим, невозможно без религии. Я не боюсь этого слова и повторяю, что настоящая религия человечества — Единая! Именно она должна сейчас властвовать над людьми всех кругов общества и поколений. Создание новой религии породит новые умы, и мышление человечества изменится. Ещё в середине прошлого века Теодор Хаген[10] ездил на Ближний Восток и в Россию в поисках эзотерических знаний, на основе которых возможно построить любую власть. Тогда он привёз из экспедиции огромное количество манускриптов, в которых упоминается не только Лхаса, но ещё и Аркаим — древний город, находившийся в России, на Южном Урале.

— Поэтому вы упомянули предсказание Нострадамуса о России? — поинтересовался Рудольф Гесс. — Если там имеется ключ к мировым тайнам, то ясно, что миром будет обладать нашедший этот ключ.

— Меня всегда поражала ваша сообразительность, Рудольф, — обрадовался Хаусхофер. — Именно в России мы сможем найти то, что надо, что ищут многие и не находят. Но никогда нельзя упускать и другие возможности овладения властью. В Лхасу сейчас готовится экспедиция, а вот как проникнуть в исторический город России, пока не ясно. Тем более что необходимы будут небывалые археологические разработки, которые сразу же привлекут внимание мировой общественности. Русские по доброй воле могут не согласиться на исследование нами этих мест, тогда придётся действовать по-другому. Потому что именно в этих точках можно найти крупицы утерянной власти над планетой, утерянного рая, если хотите. Документы, привезённые Теодором Хагеном, сейчас хранятся в архиве бенедектинского монастыря в Ламбах. Предстоит много работы…

— Я видел эти документы, — голос Шикльгрубера стал хриплым от волнения. — Я был в Австрии, в этом бенедектинском монастыре.

— Вы? — профессор удивлённо поднял брови. — Вы видели эти документы?

— Да, — кивнул Шикльгрубер. — Я пел в ламбахском церковном хоре. И один предмет, вывезенный с Востока, ещё тогда поразил моё воображение. Это барельеф Тетраскеле — античное изображение свастики — древнего языческого символа, обозначающего кругообразное вращение мира сущих.

— Фантастика! — обрадовался профессор. — Воистину неисповедимы пути Господни! Что же вы молчали?

Профессор от избытка чувств обогнул стол и подошёл к бывшему церковному певчему. Тот вскочил со стула, но Хаусхофер удержал его от объяснений мановением руки. Может быть, арестант не мог подробно рассказать об античном происхождении свастики, а может, профессору просто было удобней гулять меж учеников, читая лекцию, поэтому Гесс посчитал нужным тоже подняться со стула.

— Так вот, Адольф…

— Шикльгрубер, — отвесил тот армейский поклон.

— Хм, да, — профессор задумчиво почесал себя за ухом. — В общем-то, ничего, сойти может, но не мешало бы какое-то звучное прозвище, то есть псевдоним, а то от вашей фамилии, простите, очень уж шекелями попахивает.

— Есть у него другая фамилия, — вмешался Рудольф Гесс. — Ещё со времён войны его зовут Гитлером.

— Гитлер… Гитлер… Вот это уже получше! — одобрил Хаусхофер. — Откуда такая фамилия?

— Я долго был художником, господин профессор, — объяснил Адольф. — И благозвучная фамилия возникла при помощи моих друзей, тоже обитателей современной богемы, тем более что один из моих родственников носил эту фамилию. Так что ничего не придумано.

— Фамилия действительно неплоха, — опять подал голос Рудольф. — Между прочим, шеф, ваш новый знакомый хоть и арестант, но художник всё-таки неплохой. Рекомендую.

— Вот как? — удивился профессор. — От хорошего никогда нельзя отказываться. Я дам указание, чтобы все ваши документы переписали на эту фамилию. Вы не против, молодой человек?

— Никак нет! — снова по-армейски поклонился Адольф, только каблуками почему-то не щёлкнул.

— И ещё, — добавил Гесс. — В нашей партии, я думаю, ему для общей значимости подойдёт звание фюрер, то есть вождь!

— Вот и хорошо, — удовлетворённо кивнул профессор. — Дело в том, что у нас сейчас создаётся общество паранормальных явлений «Аненэрбе», и одним из ведущих директоров там будет приехавший со мной Герман Фирт. Он сейчас за дверью дожидается. Так вот. Нам нужна обязательная поездка в Лхасу, ибо только в Шамбале хранятся ключи от власти, к которым подбираются многие. И ещё один прыжок для овладения миром — это российский город Аркаим. О нём знают пока немногие. Экспедицию в Шамбалу возглавит Фирт[11]. Он ещё об этом не знает, но когда откушает власти, то никто и ничто его больше не остановит.

— А мы? Мы должны сопровождать будущего директора «Аненэрбе» в скитаниях по Тибету? — поинтересовался Гесс. — Как кураторы его дел, которые в случае невыполнения…

— О, нет. Далеко нет, — улыбнулся профессор. — Вам, мой юный друг, вместе с господином Гитлером предстоит прослушать несколько моих лекций. Пока Закон против вас, но ничто не потеряно. Напротив, время не должно пропадать впустую. То мистическое знание, с которым вам придётся близко познакомиться, те мистерии, которые необходимо будет пройти для приобщения к избранным, всё это пригодится и будет необходимо на каждом шагу в будущем, потому что поможет решать самые сложные вопросы.

— Мы тоже будем сотрудниками «Аненэрбе»? — видимо, Рудольфу необходимо было выяснить, какую роль ему предстоит играть в будущем и стоит ли соглашаться с предложением шефа.

— Запомните, молодые люди, кем бы вы ни стали в дальнейшем, должны ясно понимать, что существует всё, что названо. Заключив в себе мир, человек становится творцом универсума. Это заповеди Вотана[12], и, придерживаясь их, личность сможет придерживать мир, где нужно и сколько нужно. Запомните, что вы — отнюдь не удовольствие для кого-то другого или же для самого себя; вы — не деньги, правящие этим миром; вы — центр поющего и танцующего вокруг мира. Это понятно?

— Конечно, — согласились молодые люди, а Гитлер ещё и добавил: — Со времён Калигулы в мире жива фраза: «Vulgus vult decipi»[13].

— «Ergo decipiatur»[14], — хором подхватили профессор и его ассистент.

— Мы разработаем интереснейшую тему, господа, — продолжал Гитлер. — Идеал всеобщего образования давно устарел. Только когда знание снова приобретёт характер тайного учения и перестанет быть общедоступным, оно вновь получит ту функцию, которую должно нести, то есть станет средством господства над людьми и природой. Таким образом, мы вновь приходим к необходимости воссоздать кровную европейскую аристократию[15].

Пока сокамерник Гесса произносил эту короткую речь, глаза его блестели, артикуляция губ стала жёсткой, и нелишним оказались короткие взмахи руками. Что и говорить, речь получилась небольшая, но внушительная. Сейчас большой речи и не требовалось, потому что Хаусхофер выразил своё восхищение аплодисментами, подхваченными и Рудольфом Гессом.

— Вы, молодой человек, — торжественно произнёс профессор, — подтвердили мою уверенность в вас как в исполнителе и носителе наших идей. А ведь на это способен далеко не каждый. Я рад, что интуиция снова не подвела меня. И это хороший знак!

ГЛАВА 3

Рудольф Вернер Рихард Гесс, девяностолетний худощавый старик, рейхсминистр без портфеля, сидел в оригинальном деревянном кресле, стоявшем посреди небольшой комнаты, окна из которой выходили на сколоченную из толстых досок веранду. В нескольких десятках метров от здания на обрывистом берегу острова был виден причал и подруливавший к нему катер пограничников. Но вовсе не туда смотрел сейчас хозяин комнаты. Он в который раз перечитывал висевший на стене догмат: «Заключённый обязуется повиноваться всем приказам надзирателя без колебания, даже если он считает их глупыми. Он должен встать при входе офицера в камеру и снять шапку. Раз в два месяца он имеет право на пятнадцатиминутную встречу с родственниками. За нарушение режима положены наказания: круглосуточный яркий свет в камере либо полное отключение света на несколько суток, лишение прогулок и одежды, надевание наручников, замена постели на более жёсткую, в качестве питания — хлеб и вода».

Старательный стук дизеля на моторке разносился по всему острову, так что не заметить прибытия представителей охраны было довольно трудно. Тем не менее никто из островитян не побежал встречать гостей — с этим справлялись дежурные на причале. Рудольф Гесс по-старчески пожевал губами и усмехнулся: — Никак начальство явилось устанавливать особо строгие наказания на особо строгом режиме.

Потом он всё-таки обернулся в сторону причала, где несколько островитян встречало войсковых офицеров, пожаловавших с визитом в зону особого режима. Гесс поднялся с кресла и твёрдым шагом вышел на веранду. По внешнему виду пожилому мужчине никак нельзя было дать больше шестидесяти. Казалось, ни раны, полученные им ещё на полях Первой мировой, ни лондонский Тауэр, ни советская зона особо строгого режима не повлияли разрушающе на его уже немолодой организм. Выглядел он, на первый взгляд, довольно прилично, то есть фигура была стройной и подтянутой, как у новобранца, во взгляде глубоко посаженных глаз сквозило живое пламя внутренней энергии человека, голос пока ещё не думал подводить. Вот только высказывание мыслей вслух, глубокие залысины на голове и морщинистое лицо свидетельствовали о неумолимо надвигающейся старости.

Собственно, старость для человека номер два Третьего рейха уже перестала существовать. То ли различные тюремные застенки в течение более сорока лет, то ли мёртвая вода озера и здешний воздух высокогорья оживляли человеческое тело, но Рудольф Гесс пока ни на общее здоровье, ни на досадные недомогания ни разу не жаловался. Твёрдым шагом он сошёл по деревянным ступеням с веранды и отправился навстречу прибывшим.

Два офицера в сопровождении рядового, у которого на груди висел автомат, швартовались у причала. Странно, пожаловало действительно высокое местное начальство, а в сопровождающих только один рядовой. Значит, приехали выяснять, что случилось с беглецами и заодно познакомиться.

Первым на причал спрыгнул рядовой моторист и помог дежурным закрепить канат, удерживающий лодку, на кнехте. Затем на поплавок выбрался майор, начальник батальона охраны. Последним ступил на остров высокий полковник в надвинутой на глаза фуражке. Но высокого полковника Гесс действительно никогда не видел, а тот, что пониже ростом, майор Рукавицын, не раз интересовался жизнью заключённых на острове. Даже помогал обустраивать хозяйство. Что ни говори, а никакая война не даст человеку понимание жизни, которое приходит только при живом общении с населяющими планету существами.

Майор, кажется, интуитивно чувствовал, что мистическое существование рейхсминистра на острове связано с чем-то большим, чем обыкновенное заключение за какие-то провинности. Тем более раз сам Сталин собирался наведаться сюда и явно отнюдь не для простого знакомства. Вот только слишком долго собирался, поэтому давно уже отчитывается за свои дела в другом мире. Трусоват был Иосиф Виссарионович, ну да с этим ничего не поделаешь. Такие болезни неизлечимы.

Пройдя ровно половину пути по базальтовому обрыву, Гесс остановился и стал поджидать шагавших навстречу офицеров. В бараке, выстроенном на краю обрыва, рейхсминистр жил исключительно с военнопленными немцами, уцелевшими от гибели во Второй мировой, заработавшими пожизненное заключение на острове за какие-то необыкновенные преступления. Хотя нет, был среди барачных один русский. Вернее, немец, родившийся в России, но именно он был примечателен тем, что, даже находясь в заключении, не переставал писать стихи и сочинять занимательные романы. Что ж, настоящий талант нельзя посадить за решётку и насильно заставить не писать.

В остальных пяти бараках отбывали пожизненный срок тоже непростые заключённые — граждане Советского Союза. Никого из них нельзя было назвать просто уголовным отморозком.

Пожизненными островитянами были изобретатели, даже философы разных стран, попавшие когда-то в руки генералиссимуса Сталина. И они безропотно доживали свой век здесь, на острове, меж двух безлюдных сопок, на которых, кроме кустарника, густой травы и не слишком высоких деревьев, ничего не росло. Но травы и кустиков хватало для пропитания кроликам, овцам и лошадям, которых жители острова пытались разводить в неограниченных количествах. А кролики часто обгладывали стволы карликовых деревьев, росших на острове, — это было одним из любимых занятий вислоухих.

Всё-таки надо сказать большое спасибо командованию КГБ или их непосредственным подчинённым за то, что позволяли пожизненным заключённым поднимать островное хозяйство и работать в специально построенных для этого лабораториях.

А сам майор Рукавицын был когда-то поражён тем, что островитяне из старого лодочного дизеля сумели сконструировать собственную электростанцию и теперь все шесть бараков снабжались энергией. Вот только солярку заключённым приходилось выпрашивать на Большой земле, но кто их знает, островитян. Недаром они меж сопок принялись рыть какую-то шахту. Может, для создания ещё чего-нибудь удивительного?

— Кстати, надо бы наведаться в эту шахту, а то пророют туннель до Америки, — пробормотал Рукавицын.

— Что? — не понял Бурякин. — Какой туннель?

— Да это я так, товарищ полковник, — принялся отнекиваться майор. — Не обращайте внимания. Это я мыслю вслух иногда.

— Ну-ну, — кивнул Юрий Михайлович и замолчал, поскольку они подошли уже к поджидавшему их старцу.

— Здравия желаю! — козырнули офицеры.

— Имею честь! — рейхсминистр вскинул руку в фашистском приветствии. — Чем обязан вашему вниманию? Собственно, догадываюсь. Происшествие сегодня ночью. Ведь так?

— Так, — кивнули офицеры.

— Вы свободно владеете русским? — удивился Бурякин.

— Помилуйте, товарищ начальник, — губы рейхсминистра искривились в иронической усмешке. — Прожив столько лет среди чужих, поневоле начнёшь разговаривать на чужом языке, думать чужими мыслями и совершать неординарные поступки, которые, скажем, для вас являются вещами обыденными.

— Хотите сказать, что из тюрем бегают только в России? — поджал губы полковник. — Поэтому вы почувствовали себя вольготно и решили, что вправе заставить начальника обратить на себя внимание? Но вы для меня просто обыкновенный заключённый, хотя и с необыкновенным прошлым.

— Вовсе нет, господин офицер, — виновато отмахнулся Гесс. — Только для российских лагерей побег — это более доступная форма связи с внешним миром. Но что мы стоим? Прошу пожаловать ко мне, там всё и обсудим.

Гости последовали за высокопоставленным заключённым. Надо сказать, что Рудольф Гесс ещё сохранил свою коричневую форму без знаков различия, но надевал её только по форс-мажорным обстоятельствам. Сегодняшнее посещение высокого начальства было для рейхсминистра именно необычным случаем, и он с утра уже оделся, как подобает.

Мундиры майора и полковника были не парадными, да и приехали они сюда не как званые гости. Тем не менее все трое выглядели по-деловому. Офицеры прошли к именитому заключённому в его жилище и с любопытством осмотрелись. Вернее, осматриваться стал только полковник. Майор, видимо, бывал здесь раньше, и оглядывать скромную небольшую комнату не стал. Да и смотреть, в общем-то, было не на что: несколько деревянных скамеек вокруг прямоугольного стола да небольшой топчан в углу. Бурякин обратил внимание только на догмат, написанный на стене, который недавно внимательно изучал сам хозяин комнаты.

— Позвольте, господин Гесс, — полюбопытствовал майор. — Вижу, вы действительно забыли, что вы — всего лишь заключённый? Я указаний о таких надписях не давал. Откуда это?

Гесс повернулся в сторону стены, куда указывал майор.

— Ах, это… По моим сведениям, в камере заключённого номер семь в тюрьме Шпандау имеется такая вот надпись. Поэтому я попросил, чтобы мне тоже написали на стене такое же уставное предупреждение. Это не даёт мыслям уходить в сторону и помогает сосредоточиться.

— Интересно, — хмыкнул полковник. — Как вы узнали об этой надписи? Насколько мне известно, тюрьму Шпандау охраняют спецподразделения четырёх стран, но никого из посторонних к единственному заключённому не пускают. Да и к вам запрещено приезжать с визитом кому бы то ни было, не исключая нас, так откуда же сюда проникает информация?

— У меня несколько иная связь с остальным миром. Я могу поделиться с вами своим секретом, только чуть позже. И не думаю, что мне в Шпандау было бы лучше, чем здесь, — пожал плечами рейхсминистр. — Сталину я оказался необходим именно в связи с владением секретной информацией, которую доставили наши эмиссары после посещения Лхасы.

— Вы говорите о путешествии немцев на Тибет? — поинтересовался майор.

— Да, если можно приказной рейд считать путешествием, — тонкие старческие губы опять искривила ехидная усмешка. — Наши штурмовики чётко выполняли поставленные задачи. В Лхасе они добились расположения далай-ламы Теньцзын Гьяцо и на короткое время были допущены к посещению Шамбалы. Информацией, вывезенной оттуда, владею я. Вот почему генералиссимус Сталин проявил столь живой интерес к моей персоне. Вот почему я помещён на пожизненное заключение именно здесь, а не в Шпандау.

— Всё это так, — кивнул полковник. — Но почему Иосиф Виссарионович не посетил вас здесь?

— Очень просто, товарищ начальник, — усмехнулся Гесс. — Сталин оказался просто трусом. Да-да, я не оговорился. Иногда власть захватывают очень скользкие, беспринципные и недалёкие личности. Тогда в такой стране наступает диктатура. Это случилось в Германии, к этому привёл Россию и ваш Сталин. — Рейхсминистр взмахом руки остановил попытавшихся возразить офицеров, будто действительно заманил начальство на остров ради того, чтобы прочесть им лекцию, и продолжил: — Я в тридцатые годы основательно изучил поведенческие надломы сознания Сталина с юношеских лет. В юности Джугашвили был семинаристом, но его выгнали из семинарии за мелкое воровство. Потом он подался в абреки и, набрав команду таких же разгильдяев, совершал набеги на речные суда и баржи. Только, заметьте, из похода бандит всегда возвращался один. С награбленным барахлом, но без сотоварищей. На исчезновение коллег долго никто не обращал внимания, но как-то раз грабитель попался, и попался основательно. Вот тогда у околоточных открылись глаза — все поняли, что никакой банды не существует, то есть абрек избавлялся от сотоварищей после грабежа, убивал их, а на следующее дело нанимал других. Вот откуда появилась цитата, ставшая впоследствии крылатой: «Есть человек — есть проблема, нет человека — нет никакой проблемы!» На каторге ему грозило пожизненное заключение, но подвернувшиеся политические обещали помочь с побегом. Побег устраивать не пришлось, поскольку наступил 1917 год.

Рудольф Гесс специально сделал ударение на цифре, но офицеры пока не поняли, зачем. Меж тем рейхсфюрер продолжил:

— В годы советской власти в стране постоянно шла скрытная смертельная драка за власть, как у пауков в банке. Вот поэтому я с самого начала возненавидел коммунистов и примкнувшее к ним воинство эсеров. В такой драке выживает только самый храбрый или же самый подлый. Храбростью Джугашвили не блистал с детства, а вот подлости в нём хватало на целый полк. Недаром же расстались с жизнью Киров, Зиновьев, Каменев, Бронштейн-Троцкий, Ульянов-Бланк и многие другие. Всех перечислять, я думаю, не имеет смысла, но истинная заслуга Сталина в том, что он сумел лишить власти американского ставленника Лейбу Бронштейна и всю весёлую компанию той же национальности. Убрав с дороги верных соратников и помощников в становлении советской власти, Сталин никогда не задумывался, что за его артистическими кульбитами внимательно наблюдают соседи. Когда я начал разрабатывать план «Барбаросса», учтены были все упущения, или, как у вас говорят, «ошибки» прикарманившего власть беспринципного убийцы. Именно такой психологический портрет у меня выкристаллизовался в сознании. Однако я всегда утверждал, что вождь в случае необходимости никогда не спасует перед кровопролитием. Большие проблемы всегда решаются кровью и «железом». Сталин полностью выпадал из моей концепции по той простой причине, что всех своих сотоварищей по грабежам он приучился уничтожать задолго до возникновения Советского государства. Поэтому такой коллега в любом деле, а тем более в достижении власти над миром, просто опасен. Но тут сама госпожа Политика командует парадом. У него не хватило мужества даже приехать сюда, к заключённому особо строгого режима. Он прекрасно знал, что, освободив меня, можно достигнуть тех заповедных высот, куда стремятся все завоеватели и диктаторы со времён существования Земли. Сталин отдавал себе отчёт, что я далеко не тот, кого можно запросто положить в больницу с будущим летальным исходом или обвинить в вейсманизме-морганизме с вытекающей отсюда эротогенной психологией.

— Простите, — перебил рейхсминистра майор Рукавицын, — но откуда взялся ваш двойник, которому приходится отбывать срок в Шпандау?

— Это обычный клон. По прилёте в Шотландию я думал передать герцогу Гамильтону не только формулу биологического клонирования, но и некоторые гораздо более существенные и полезные вещи.

— Теперь ясно, почему вас навсегда исключили из списка Национал-социалистической партии, — резонно заметил полковник Бурякин. — По сути, ваш перелёт — далеко не миссия доброй воли или же предложение союзничества. Это просто обыкновенное предательство. Хотите или нет, но в нашей стране подобные поступки расцениваются именно так.

Гесс поднялся со скамьи, на которую он и его гости присели, подошёл к столу, налил себе в гранёный стакан воды из графина, залпом выпил её и обернулся к оппоненту. Полковник внимательно наблюдал за островным заключённым, но, взглянув в глубоко посаженные глаза рейхсминистра, непроизвольно поёжился.

— Знаете, может быть, вы и правы, — неожиданно согласился Гесс. — Только в нашем мире невозможно обойтись без коллег и единомышленников. Гитлер же не смог воспользоваться поражением англичан в Дюнкерке исключительно по своей глупости. Более того, у него стала прогрессировать мания величия. Таким же недугом поражён был и Сталин. А первый и основной закон власти гласит: разделяй и властвуй! Человек, не способный ничем делиться с себе подобными, жалок, ничтожен и достоин уничтожения. Герцог Гамильтон и Уинстон Черчилль были больше всего способны на сотрудничество в овладении миром, однако ни у того, ни у другого не хватило храбрости для неординарного поступка. Сталин решил наверстать упущенное коллегами. Одно время я даже подумывал, что человеку свойственно меняться и Сталин наконец-то сделает правильный выбор. Но этого не произошло. Кстати, опыты клонирования биологических животных давно проводятся американцами, и в начале нового столетия появятся первые клонированные экземпляры. А мой клон изготовлен, судя по всему, англичанами под покровительством Сталина где-нибудь на секретных военных полигонах Советского Союза.

— Но откуда вам всё это известно? — заинтересованно спросил полковник. — Выходит, если бы Сталин решился на встречу с вами, то власть над миром ему была бы обеспечена?

— Именно так, — кивнул Гесс. — А теперь уже поздно, и мне становится просто неинтересно разбираться в человеческих «ошибках». И не удивляйтесь моей осведомлённости о происходящих в мире политических и природных катаклизмах. Вам достаточно будет узнать, что мне известно о ночном задержании на пограничной реке Пяндж человека, пытавшегося пересечь границу? Причём нарушитель был не один. Второго при переправе подстрелили, а третьего на автомобильной камере утащило течением на речные пороги, откуда трудно выбраться живым. Но третьему повезёт. А пойманного вы ещё не допрашивали?

— Постойте-ка, — нахмурился полковник. — А ведь действительно… но откуда!… Просто мистика какая-то!

— Да, мистика, — кивнул рейхсминистр. — Это одна из наиболее правильных и действующих наук в сонме физических, технократических, психопатологических и других материальных стимулов сознания человека. Кстати, вы обратили внимание, что я пытался сделать ударение на 1917 годе этого столетия?

— Вроде бы что-то проскальзывало, — подтвердил Рукавицын.

— Так вот, — продолжал Гесс. — Через три года, 17 августа, мой двойник в Шпандау проявит желание повеситься. Вернее, ему помогут доброжелатели. Тогда и мой век канет в Лету, потому что, согласившись на клона, я дал ему часть своей генетической программы. Но дело не в этом. Вспомните, что случилось с Россией в семнадцатом веке?

— Вы имеете в виду патриарха Никона? — уточнил Юрий Михайлович. — Возникновение двоевластия, гражданская война…

— Именно это, — Гесс даже щёлкнул в воздухе пальцами. — Никогда ещё Русь не знала такой братоубийственной войны, как в семнадцатом веке.

— Вы клоните к тому, что цифра семнадцать — несчастливое число для нашей страны?

— И не только для страны, а для всех, населяющих её! — воскликнул Гесс. — Вы оба ещё доживёте до тех дней, когда наступит 2017-й год. Именно в это время с вашей страной могут случиться самые непредвиденные истории.

— Армагеддон, что ли? — спросил майор.

— Вы, офицер, довольно узко мыслите, — уголки губ старческого рта опустились вниз. — Попробуйте заглянуть за черту, которую видишь, и тогда не нужны будут никакие угрозы Апокалипсиса и другая прилагающаяся фурнитура. А вы, вы оба, сможете что-то сделать для страны, если до сих пор ещё любите свою непредсказуемую родину. Если вас заинтересовал грядущий 2017 год, то необязателен страшный Армагеддон или Третья мировая война. Скорее всего в это время человечество достигнет ступени самоуничтожения.

— Уж не хотите ли вы нас уверить, — презрительно хмыкнул Бурякин, — что население всех стран прибегнет к самосожжению, отравлениям, добровольным виселицам? Бред какой-то.

— Нет, суицид не обязателен, — миролюбиво возразил рейхсминистр. — К тому времени созреет генетическая бомба. Произойдёт тотальная трансгенизация всей планеты.

— Нельзя ли конкретнее? — попросил Рукавицын. — Нам эти околонаучные термины не сообщают никакой информации.

— Можно и конкретнее, — согласился Гесс. — Наши учёные ещё до начала Второй мировой разработали так называемые плазмоиды. То есть обыкновенную бактерию растительного организма бомбардируют генетически чужеродной бактерией другого. Получается плазмоида, то есть агробактерия, которая уничтожает всё живое, не похожее на неё.

— Но зачем это нужно?

— Очень просто. Например, уже сейчас американцы пытаются продавать всему миру клубнику, не боящуюся мороза, или картофель, не боящийся колорадского жука, или кукурузу, которая может расти даже на солончаке. Именно американцы завладели трансгенизацией агрономических культур. Генно-модифицированный организм может создаваться в любом количестве, поэтому американские «ножки Буша» постепенно завоёвывают рынок.

— Ваша трансгенизация распространяется даже в живых организмах? — недоверчиво покачал головой Бурякин.

— Не моя, — отмахнулся рейхсминистр. — Над этой проблемой начал работать ещё Тимофеев-Ресовский[16], уроженец вашей страны, а не Германии. Задача была не из лёгких — накормить всю планету. Но клетки после трансгенизации не смогут иметь потомства. Допустим, зерно пшеницы, ставшее генно-модифицированным организмом, не сможет дать потомства, хотя искусственным способом может быть размножено в огромных количествах.

— Это ещё не способствует возникновению вселенской катастрофы, — возразил полковник.

— Вы полагаете? — печально улыбнулся Гесс. — Америка стала родиной всеобщей трансгенизации растений. И что мы наблюдаем сегодня? Более трети населения Соединённых Штатов страдают ожирением! Участилось возникновение лейкемии и рака желудка. Это — только поверхностные факты бытовой Америки. Для более точного диагностирования мне необходим доступ к так называемому информационному полю планеты.

— И под каким ракурсом вы это видите?

— Повторяю, — поморщился рейхсминистр. — У меня свои способы связи с внешним миром. Не в этом проблема. Трансгенизация агробактерий заражает человеческий организм неизвестными болезнями. Человек через одно-два поколения тоже потеряет способность к размножению. Скажем, тот же картофель, прошедший трансгенизацию, пока ещё может расти, но уже убивает не только колорадского жука, но и другие бактерии почвы. Результат — если вы посадите в этом месте здоровый картофель, он уже не сможет дать урожай. То же самое происходит с человеческим организмом. И если человек не заболеет ожирением или раком желудка, то всё равно погибнет от голода, потому что генно-модифицированный организм самоуничтожается. По моим подсчётам, глобальное самоуничтожение произойдёт где-то в 2017 году. К счастью, моя смерть наступит значительно раньше, но тоже совпадёт со знаменательной датой.

— Откуда стал известен день вашей смерти? Ведь это невозможно!

— Мой день смерти совпадет с днём смерти Советского Союза, только по годам ваша страна скончается несколько позже, — усмехнулся Гесс.

— Как?! — вскричал майор Рукавицын. — Что вы себе позволяете?!

— Подождите, — поднял руку полковник. — Подождите! Что значит — день смерти Советского Союза?

— Я стараюсь называть вещи своими именами, — отчеканил рейхсминистр. — Есть время рождения Совета Народных Комиссаров и есть время смерти, то есть исчезновения. Так вот, время смерти Союза Советских Социалистических Республик более ясно обозначено в матрице времён: это произойдёт 17 августа 1991 года.

— Простите, а время рождения разве неизвестно?

— В пресловутом 1917 году не было никакого Совета Народных Комиссаров и лозунг Ульянова-Бланка — «Вся власть Советам!» — украден, простите, позаимствован, как и многое другое, у настоящих Советов народных цеховиков, мастеров и хозяйственников.

— Интересно!

— Более чем, — согласился Гесс. — Потому что к производственным Советам Россия пришла при Александре III Миротворце. В России тогда были Советы ивановских ткачей, стеклодувов из Гусь-Хрустального, хохломских художников, тульских оружейников, дягелевских и гжельских посудников, нижегородских аграрников и много, много других. Всех так сразу и не перечислить. Кстати, опираясь на аграрную реформу Столыпина, страна в короткий срок взяла бы экономику всего мира в свои руки. Однако ни Германии, ни Англии, ни США этого было не надо. Более того, девиз трудовых Советов — «Единомыслие, Единоверие, Терпимость и Взаимопонимание» — сводил на нет все нигилистические замашки, террористические афронты и прочую бессмысленность заварух. Что же нужно для создания неразберихи? Простая война! Здесь можно убийство возвести в почет и раздавать ордена «спасающим» родину от созданной ими же смуты. Но вернёмся к цифре «17»! Через три года, 17 августа, американские ребята инсценируют смерть моего клона как самоубийство. К сожалению, они не знают, что основной носитель энергии должен быть рядом, поэтому, думаю, мой двойник очень трудно будет принимать смерть. А ещё через четыре года кремлёвские кресла попытается захватить группа проходимцев, которых и личностями назвать можно с большим трудом. Поэтому никакого путча не получится. Однако 17-е, 18-е и 19 августа будут датами официальной кончины СССР. Именно с этого момента Россия начнёт превращаться в колонию Соединённых Штатов Америки. А если точнее, то в глобальный испытательный полигон, где кроликами или подопытными крысами послужит всё население страны. Единственно, кто будет частично ограждён от проведения трансгенизации, это члены правительства и состоятельные бизнесмены. Последние, кстати, сами покинут Россию и будут искать убежища либо в Испании, либо в Англии. Эти страны, включая Скандинавский полуостров, будут наименее опасными для существования. Заметьте, не жизни, а существования. Конечно же, вас съедает любопытство: откуда у меня такие точные факты и даты? Ведь не гадаю же я на кофейной гуще! Думаю, вам любопытно будет познакомиться с нашими достижениями, а заодно сделать оценку своим возможностям. Но для этого нам надо будет пройти в глубь острова, где находится наша подземная лаборатория. Вы не против?

Предложение рейхсфюрера было более чем заманчивым, хотя и несколько неожиданным. Во всяком случае, майор недавно вспоминал о необходимости проверить на острове шахту. Видимо, лаборатория Гесса находилась как раз в этой шахте. С другой стороны, простое человеческое любопытство никак не вязалось с воинской дисциплиной ни для майора, ни для полковника. Интуитивно уловив сомнения военных, рейхсминистр предложил:

— Я вас прекрасно понимаю. Устав, правила и прочее, тем более в пограничной зоне, но именно там я смогу вам объяснить ночной побег погибших заключённых. У меня система связи с общим миром работает пока только в одном направлении, поэтому пришлось рисковать жизнью добровольцев. Побег не состоялся. Но если вы оцените нашу работу, то, вероятно, никаких побегов больше не понадобится.

— Хорошо, — согласился полковник Бурякин. — Я иду с вами, а товарищ майор с рядовым останутся моей тыловой поддержкой. Идёт?

— Меня это устраивает, — кивнул Гесс.

— А меня нет, — возразил майор. — Я как начальник охраны отвечаю за всё, что здесь происходит, и обязан знать про прорытые шахты и какие-то там лаборатории. К тому же…

— Отставить! — негромко скомандовал полковник. — На данный момент моё решение наиболее приемлемо. Будущее покажет.

Майор не стал возражать, хотя ему очень не хотелось оставаться бронепоездом на запасном пути. Но с прямым начальством не поспоришь. Рукавицын встал и обратился к полковнику по уставу:

— Какие будут приказания, товарищ полковник?

— Значит, так, — начал Бурякин. — Вы с мотористом идёте к лодке, ждёте в течение часа. Если же я за это время не вернусь, вызывайте батальон и прочёсываете все доступные места этого острова. Всё. Выполнять!

— Слушаюсь, — отчеканил майор, развернулся кругом и почти строевым шагом вышел из помещения.

На улице к нему присоединился моторист с автоматом наизготовку. Полковник Бурякин некоторое время наблюдал, как офицер с рядовым шагают к причалу, потом обернулся к рейхсминистру:

— Надеюсь, часа нам будет достаточно?

— Так точно! — кивнул Гесс. — Итак, следуйте за мной. Но, простите, как мне лучше к вам обращаться?

— Как и положено зеку — «начальник»! — хмыкнул Бурякин. — Впрочем, если для вас это важно, то я являюсь командиром Московского погранотряда, на территории которого находится и это озеро, — полковник Бурякин Юрий Михайлович.

Рудольф Гесс, не оглядываясь, вышел из помещения и направился в глубь острова, в то место, где две сопки разделял тёмный сырой урман. Вытоптанная тропинка тянулась вдоль двух засеянных пашен. Справа перепаханное поле было ровным, а левое отличалось разделёнными длинными грядками. Поля, видимо, только что засеяли. Весна в этом году хоть и была ранней, но всходы ещё не успели пробиться к щедрому высокогорному солнцу. И полковник предположил, что правое поле скорее всего засеяно гречихой или овсом, а на левых грядках могли разместиться помидоры, огурцы, капуста, картошка и прочая овощная зелень, какая смогла привыкнуть к Припамирью.

За пашнями виднелись несколько жилых бараков вперемежку с сараями, где островитяне хранили выращиваемые продукты. Видное место занимал длинный пакгауз с прорезанными в нём окнами. Вероятно, там была общая столовая. Но тропинка там раздваивалась и уходила вправо, к сопкам. Та, что сворачивала налево к баракам, тоже была утоптана. Но камня с надписями «куда пойти» на развилке дорожек не было.

Полковник Бурякин заметил, что чем ближе они подходили к сопке, тем больше возле дороги стало встречаться кустов рододендрона вперемежку с обычными лопухами, среди которых то и дело шныряли непуганые кролики. Видимо, им вольготно жилось на острове, а для островитян, навсегда отделённых от внешнего мира, кролики служили незаменимыми в домашнем хозяйстве животными, тем более что и особого ухода за ними не требовалось.

Протоптанная дорожка вывела мужчин к подножию сопки. Оттуда тропинка круто поднималась к вершине, где на обширной поляне стоял хорошо видный снизу небольшой щитовой домик, ничем не отличавшийся от других островных построек, разве что только размерами. Сбоку домика под навесом было сложено множество голышей в виде небольшой пирамиды. Такое сооружение вызывало, по меньшей мере, удивление, но Юрий Михайлович не стал проявлять любопытства, несмотря на то, что рейхсминистр бросил на гостя короткий взгляд.

— Нам сюда, господин полковник, — Гесс открыл дверь щитовидного домика и прошёл вперёд.

В прихожей не было ничего необычного, кроме висевших на стенах люминесцентных фонарей. Тут уж полковник не смог сдержать своего любопытства и, показывая на освещение, удивлённо спросил:

— Ничего себе! Что это у вас? Неужели и здесь электричество провели?

— Это не электричество, господин полковник, — лукаво улыбнулся Гесс. — В тёмном болотистом урмане между сопками, недалеко отсюда, водятся грибы, которые светятся, когда высыхают.

— Гнилушки?

— Нет. Ничего общего! — возразил Гесс. — Поры гриба при жизни служат природным конденсатором солнечной энергии и начинают светиться, только когда гриб высыхает. Долго ли продолжается свечение, мы ещё не знаем. Но те грибы, которые уже светятся, нас не подводят. Собственно, этот район находится в одном из аномальных мест планеты и не удивительно, если появится ещё какое-нибудь чудо.

— Видимо, это помогает вашей работе в подземной лаборатории, — резюмировал полковник. — Такие грибы — не просто чудо, а незаменимые помощники в работе. Я прав?

— Ещё как! — согласился Гесс. — Только электричество нам для работы тоже понадобилось. Пойдёмте, здесь неглубоко. Там всё увидите.

Рейхсминистр, сделав знак рукой, первым принялся спускаться по крутой лестнице, уходившей в глубь земли. Полковник не заставил себя уговаривать, потому что в нём с каждой минутой всё сильнее просыпались человеческое любопытство и творческая любознательность. Лестничные пролёты скоро кончились, и мужчины оказались в круглой комнате, из которой в разные стороны расходились четыре коридора. В коридорах по стенам висели такие же грибные светильники, так что было довольно светло.

— Нам сюда, — указал Гесс в коридор, уходивший влево. — Именно там увидите одну из самых любопытных вещей. Но прошу не удивляться: все наши приборы изготовлены здесь, и никто, никакая страна на планете не имеет аналогов.

— Интересно, — недоверчиво хмыкнул полковник. — Как можно из ничего сделать что-то существенное? Или всё-таки помогала охрана?

— Может быть, помогала, а может быть, и нет, — пожал плечам Гесс. — Чем, позвольте узнать, охранник может помочь заключённому? Реально — ничем. Значит, каждый из нас и все вместе мы находим какие-то иные возможности для того, чтобы время, отпущенное нам на Земле, не пропадало даром.

Коридор скоро кончился, и перед глазами полковника возник просторный подземный грот, по сводам которого цепочками разбегались грибные светильники. В гроте было полно столов, на которых громоздились какие-то приборы. Возле каждого прибора выполняли свою работу заключённые. Но они были одеты в белые халаты, как настоящие лаборанты.

Увидев вошедших рейхсфюрера и пограничника, все повскакали со своих мест и застыли по стойке «смирно». Гесс почти сразу же сделал знак рукой и проговорил:

— Вольно, вольно! У меня хорошее известие: к нам наконец-то пожаловало высокое начальство, а именно — командир Московского погранотряда на Пянджском направлении, под прямым кураторством которого находятся озеро и наш остров.

— Всё-таки не зря погибли наши ребята, — раздался голос одного из лаборантов. — Появилась хоть какая-то связь с Большой землёй.

Услышав это, Бурякин чуть было не крякнул в ответ, но вовремя сдержался. Потом, немного откашлявшись, он всё-таки решил узнать, в чём дело.

— Выходит, — начал полковник, — я обязан был посещать зону особого режима не реже, чем раз в месяц, и устраивать личный приём каждому заключённому?

— Вовсе нет, — ответил за подчинённых рейхсминистр. — Но нашей лаборатории стали известны факты криминального искажения действительности, поэтому нам необходимо было хоть кому-то сообщить об этом. Двое добровольцев хотели в первую очередь добраться до вас, на погранзаставу. А потом, если получится, в районный исполнительный комитет либо прямо в Москву, в государственное министерство здравоохранения. Именно там могли бы понять наших посланцев, а дальше дело приняло бы более крутой поворот, потому что если всё оставить как есть, наша планета в течение всего тридцати трёх лет утратит способность к существованию.

— Тридцати трёх? — переспросил Бурякин. — Это значит… это значит, в 2017 году произойдёт тот самый конец света, который не устают предсказывать проповедники разных эпох?! Вы же говорили, что ни на какие пугала обращать внимания не стоит? А тут, оказывается, Землю ожидает гибель! Или вы не согласны с проповедниками? Вернее, сами записались в проповедники и прогнозируете смерть планеты через трансгенизацию агробактерий.

— Пророков всегда было много, да вот настоящих по пальцам пересчитать можно, — хмыкнул Гесс. — Мы не собираемся народными байками вас потчевать, это нам не к лицу. К тому же я говорил вам, все мы здесь давно стали русскими и ваша страна нам отныне совсем не безразлична. Чтобы понять суть нашей работы и хоть немного разобраться в наших делах, прошу присесть в кресло возле вон того аппарата.

Юрий Михайлович с любопытством посмотрел на указанный прибор, который выглядел как обыкновенный металлический короб, внутри которого что-то тихо гудело и пощёлкивало. Возле аппарата на столе лежали разноцветные картонные квадраты с изображёнными на них таинственными символами. С торцов прибора выходили наружу два рычага, которые заканчивались прикрепленными к ним большими круглыми пластинами. Эти пластины были приближены одна к другой, но не плотно. Воздушная подушка меж пластинами составляла около трёх-пяти сантиметров.

Вдруг сквозь это небольшое пространство проскочила маленькая, но настоящая молния! Полковник даже вздрогнул от неожиданности. Воздух в лаборатории наполнился запахом свежего озона, будто подтверждая, что видение молнии было более чем реальным.

— Это наш основной прибор, — указал Гесс на металлический ящик. — Через него мы получаем информацию о вещах видимых и невидимых, о прошлом и будущем, о больном и здоровом состоянии не только отдельных личностей, а даже самой планеты в целом. Чтобы не быть голословным, предлагаю вам испробовать действие потоков энергии, пропускаемых аппаратом, на себе.

Рудольф Гесс отступил в сторону и приглашающим жестом показал Бурякину на кресло возле стола, на ровной поверхности которого стоял внушающий уважение прибор. Полковник помедлил немного, но, боясь оказаться перед бывшим противником в неприятнейшей ситуации, твёрдым шагом подошёл к деревянному креслу и уселся в него, невольно косясь на стоявший рядом прибор.

Ассистент рейхсфюрера развёл рычаги прибора в стороны, потом один эбонитовый круг подвёл вплотную к затылку, а второй разместил прямо перед лицом офицера. Юрий Михайлович дохнул на черную матовую поверхность, и та на несколько секунд покрылась лёгким туманом.

— Сейчас мы отправим вас на несколько десятков лет назад, — услышал полковник голос немца. — Это прошлое, касающееся вас непосредственно, потому что через него у вас появится прямая связь с будущим. Мы не знаем, что вы увидите, но старайтесь запоминать всё, даже самые мелкие детали, потому что этот случай может рассказать вам о ближайшем будущем. А чтоб вам было понятнее, представьте матрицу времени, на витках которой отпечатывается калька событий. Эти события на первый взгляд никаким образом не связывают прошлое и будущее, но всё же непосредственно влияют на него. Узнав прошлое, вы сможете понять настоящее и предопределить будущее. Лучше всего, если вы сможете вспомнить свою первую любовь, первую девочку, первые нежные отношения и чувства, то есть всё то, что вы тогда испытывали. Это поможет прибору настроиться на ваше чувственное восприятие и наиболее точно определить причинность возникновения факта. Итак, в добрый час.

С этими словами ассистент рейхсминистра щёлкнул тумблером прибора, и полковник почувствовал, как из эбонитового круга ему в лицо хлынул поток невидимого света, будто бы лёгкий бриз коснулся щёк и сразу же растаял где-то за головой.

ГЛАВА 4

Полковник Бурякин вдруг увидел перед собой, как на экране телевизора, улочки славного города Кирова, в котором прошли годы детства маленького Юры. Более того, улочки стекались ручейками на городскую площадь к обкому партии, в котором отец мальчика работал тогда секретарём, то есть являлся непосредственным хозяином Кировской области со всеми вытекавшими отсюда привилегиями и уважительным поклонением местных жителей.

Юрка Бурякин был в ту пору не то чтобы хулиганом, но конфронтация с отцом витала в воздухе постоянно. Неизвестно даже, почему. Возможно, на ребёнка и взрослого действовал природный закон «отцы и дети», а может, какие другие причины, но мальчику преодолеть сакральный барьер пока что было невозможно. Не стремился к этому и отец, поскольку ему заботиться надо было о благосостоянии всей области, и на одного только сына времени, как всегда, не хватало.

В это время Юра познакомился с красавицей Тамарой из соседнего двора. Правда, Тома была красавицей только для него одного, но этого Юра ещё не мог понять и осмыслить. Да и надо ли? Тома была той частицей ещё непознанного мира, который привлекал своей запрещённостью, таинственностью и удивительным щекотанием где-то под ложечкой, когда Тома смотрела, не отрываясь, мальчику в глаза. Так умеют делать только девочки. И то не все!

Отец у Тамары был военный, и она как-то раз сказала своему поклоннику:

— Знаешь, Юрка, ты, наверно, тоже будешь работать в обкоме партии, как твой папочка. А я люблю военных! Только военный способен на подвиг! А ты… ты хороший, но к мужскому поступку, тем более к подвигу, ещё не готов.

Самолюбие забулькало у Юры под ложечкой, но ответить он ничего не смог. В общем, зря переживал мальчик, потому что человеческие страсти всегда откликаются на зов, а тем более затронутое самолюбие, и призывают к сумасбродным, необоснованным поступкам.

Как-то раз в парке возле дома он наткнулся на парней из их школы, которые устроили Тамаре «пятый угол». Несколько здоровых отморозков били девочку кулаками — куда попадёт! Она стояла посреди них, обхватив голову руками и, не выдержав очередного удара, тут же рухнула на траву, превратившись в маленький бесформенный комочек, обтянутый коричневой школьной формой с белым фартуком, уже вымазанным капавшей из носа кровью.

— Уйдите, паскуды! — накинулся Юрка на хулиганов. — Уйдите, мрази, не трогайте её! Что она вам сделала?!

Поскольку Юра тоже пытался попасть в носопырку, особенно отморозку Хряку, то «пятый угол» продолжился, но уже для самого Юрки. Всё же мальчику удалось подобрать валявшийся на земле обломок толстой тополиной ветки и с размаху заехать этим дрючком по голове одному из нападавших. Драка сразу же прекратилась, но Хряк, хищно улыбаясь, сам пошёл навстречу ставшему спиной к дереву Юрке. Тот в очередной раз размахнулся, пытаясь угодить Хряку в голову, но, видимо, не рассчитал удара. Хряк перехватил Юркину руку, вывернул и прохрипел мальчику в ухо:

— Ты, защитник долбанный! Знаешь, что эта кикимора завучу нажаловалась на то, что я у неё двадцать копеек стырил?

— Ты зачем девочку бьёшь, мразота? — в свою очередь, злобно прошипел Юрка. — Я тебе сто раз по двадцать копеек отдам, только её не трогай!

— Идёт! — сразу согласился Хряк. — А ещё лучше, если ты прямо на крылечке обкома, где твой пахан работает, поиграешь немножко на гармошке и то, что тебе в кепку кинут, отдашь нам. Тогда твоя кикимора больше ни одного синяка не получит. Согласен?

Юра сначала опешил. Но предложение, поступившее от отморозка Хряка, было заманчиво: во-первых, Тому никто и никогда больше пальцем тронуть не посмеет; во-вторых, вся школа знала, что Юра здорово умел играть на миниатюрной гармошке, но никто никакого гонорара мальчику ещё не выплачивал; в-третьих, показать отцу, что его сын тоже на что-то способен!

— Идёт, — кивнул Юрка и пожал протянутую ему Хряком руку. — Только за слова отвечаешь?

— Зуб даю, — подтвердил Хряк и провёл ребром ладони себе по горлу. — Замётано.

На следующий день с утра Юрка взял с собой маленькую гармошку, на каких играют разве что клоуны, и отцовскую суконную кепку — для сбора податей. Заявился к парадному крыльцу обкома партии города Кирова и окинул оценивающим взглядом место первого в своей биографии бизнеса. Народу в обком проходило много, и многие действительно кидали в бездонную кепку мелочь, а один из райкомовцев не пожалел дать даже настоящий бумажный рубль, что было просто неслыханно! Такого успеха Юрка сам не ожидал. Надо же, так он за день, играя на гармошке, сможет заработать гораздо больше, чем его отец зарабатывал за месяц!

Но первые радостные чувства заступничества за любимую девочку, переплетённые с радостью первого заработка, рухнули, когда тяжёлая стеклянная дверь обкома партии резко распахнулась. Оттуда озлобленный, взлохмаченный, со сбившимся на сторону галстуком выскочил отец. Ударов, последовавших за этим, Юра уже не помнил. Помнил только глаза Томы, которая тоже почему-то оказалась здесь, на крыльце обкома партии. Этот взгляд, в котором отражались восхищение поступком, радость за настоящего заступника, испуг за него, поскольку взбесившийся отец наносил мальчику нешуточные тумаки, на всю жизнь запомнился Юрию Михайловичу.

На этом воспоминания полковника Бурякина оборвались. Видимо, с детских времён сохранились из наиболее ярких только эти. Но прибор, сумевший преподнести всё как интересный фильм, прокручиваемый по телевизору, действительно был достижением особо опасных преступников. Только на этом, кажется, сеанс ещё не кончился. Ведь лаборант Гесса говорил о связи времён. Значит, сейчас должны показать будущее. И действительно, эбонитовая пластина снова стала превращаться в экран телевизора, но изображение на нём выглядело вовсе не как прекрасное будущее.

Узкими горными тропами пробирался в ущелье Джиланды караван Усман-бека с богатым и неповоротливым обозом. Путь в ущелье был далеко не единственным, но горными тропами пока можно было проходить без лишних проблем и стычек с рыскавшими по округе красноармейцами комдива Фрунзе. Аллах берёг Усман-бека и позволял ему до сих пор благополучно избегать боёв со свирепыми красноармейцами. А за ущельем, куда уже почти дошёл обоз Усман-бека, их ожидал спасительный перевал Тагаркаты, за которым никакие красные уже не страшны, ведь там, за Гиндукушем, за Гималаями, начинался Тибет — таинственная страна нераскрытых и похороненных человеческих тайн, которые были доступны разве что йохи[17] да ламаистским священникам. Там, в высокогорьях Тянь-Шаня, давно существовало целое государство, неизвестное остальному процивилизованному миру. В разные эпохи со времён развития человечества сюда стекались народности и просто племена, не нашедшие себе места в остальном приличном, воспитанном в цепях насилия и агрессии мире. Туда решил переправиться вместе со своим народом, воинами и гаремом сам Усман-бек, которому претило соседство с тоталитарным красноармейским режимом.

Идея переселения в Тибет возникла далеко не сразу. Усман-бек старался найти какие-то выходы и пути сближения с красными интервентами, но пришедшие к ним в горы захватчики не принимали никаких лояльных способов разделения завоёванных территорий. У захватчиков был только один догмат разделения власти: либо ты с нами, либо против нас! Это всегда означало только одно: беспрекословное повиновение вооружённым до зубов красноармейцам, которые применяли оружие без каких-либо весомых причин, надеясь сломать и подчинить всё население силой, начиная от дехканина и кончая каким-нибудь баем или его ослом.

Таджики долго присматривались к пришедшим с севера красноармейцам, но, везде встречая издёвки и надругательства, сами взялись за оружие. Доходило до того, что в одиночку красноармейцу стало опасно показываться даже на базаре — он мог просто пропасть, а тело его, изрубленное на куски, скармливали собакам.

В ответ красноармейцы ещё больше свирепствовали, пуская в ход шашки, маузеры, винтовки и даже простые плети. Но когда в очередной раз несколько бедных дехкан и с ними муэдзин погибли, избитые плетьми прямо на улице, чаша терпения уже переполнилась. Гарнизон красноармейцев вдруг бесследно исчез из города, будто и не было его. Но дело принимало слишком щепетильный оборот. Ни комдив Фрунзе, ни его боевые товарищи не простят исчезновения красноармейского гарнизона, и повальные расстрелы были неизбежны. Если красные и раньше хотели все проблемы решать силой оружия, то сейчас руки у них были полностью развязаны, а «святая месть» за погибших товарищей оправдывала любую резню.

Следовало искать какой-то выход из создавшегося положения, и один из старейшин племени вовремя вспомнил о Тибете, где в недоступных горных районах существовало царство покинувших этот мир людей. Говорят, там живут древние ваны, асы, китайцы и даже эфиопы, которые нашли совсем иной путь развития, без войн, насилий и грабежа. В это трудно было поверить, но ведь дыма без огня никогда не бывает. Значит, всё-таки есть где-то сказочное царство, а дорога всегда открывается ищущему.

Уходить с насиженных мест надо было немедленно. Даже овец пришлось бросить. В обозе были только волы, тянувшие тяжёлые повозки, верблюды, навьюченные тюками с различным скарбом, да ещё верховые ахалтекинцы — скаковые лошади, без которых и войско — не войско.

Прибыв в ущелье и наскоро расположившись, Усман-бек тут же послал верховых разведать все подступающие к ущелью дороги, потому что ночью никто не сунется, а утром, с первыми лучами солнца, перевал Тагаркаты должен быть чистым. Но вскоре со стороны дороги, протянувшейся к озеру Яшекуль, от которого дальше уходил широкий тракт в Ош, послышалась беспорядочная суматошная стрельба.

Сплюнув и помянув недобрым словом шайтана, показавшего красным, где искать караван, Усман-бек снова стал прислушиваться. Со стороны перевала Тагаркаты не раздавалось ни звука. Видимо, перевал пока никем не захвачен и с первыми лучами солнца можно будет покинуть эти края, эти родные горы, превратившиеся в бесконечное междоусобное поле битвы.

— Ладно, — махнул рукой Усман-бек. — Видимо, пришло время искать новую родину. Аллах не оставит правоверных и не покажет путь в недоступные горы ни красным русским, ни коричневым англичанам, ни хитрым китайцам.

В это время к ночному стойбищу вернулся отряд верховых, проверявших дорогу в низину, к озеру Яшекуль, и разведчики доложили, что с той стороны к ущелью подтянулись значительные силы конных красноармейцев, которые утром обязательно пойдут на штурм ущелья. Значит, чуть свет надо уходить через перевал на юг.

Но тут далеко в горах со стороны перевала Тагаркаты раздались звуки перестрелки. Значит, красноармейцы успели-таки захватить перевал в свои руки и утром ожидается последняя кровавая битва. Что красные не пощадят никого из беглецов — сомнений не вызывало. Разве что женщин могут оставить в живых.

Мужчины сели вокруг костра, чтобы перекусить перед завтрашней битвой и набраться сил. К тому же ночи в горах были очень холодные, и без огня, без кошмы, без тёплого одеяла из верблюжьей шерсти к утру можно было не проснуться.

Странное дело. Утром ожидался последний, самый страшный бой, все это понимали. Но никто не чувствовал себя обречённым, загнанным в силки зверем. Битва — значит битва! Лучше погибнуть в бою, чем быть вечным прислужником и подчиняться красному террору.

Время близилось к ночи, и темнота, как всегда в горах, упала неожиданно и обнажила на небе крупные и мелкие звёзды, сверкавшие волшебными сказочными искрами. Казалось, звёзды всё видят, всё понимают и подскажут беглецам выход. Но тишина никаким звуком не нарушалась, лишь звёзды продолжали поигрывать лёгким светом, будто уверяли, что нельзя терять надежду до последней минуты.

И правда! Вдруг прямо из темноты к костру вышел мужчина в тёплом, но дырявом халате. Он остановился в нескольких шагах от беглецов, опираясь на длинный посох.

— Мир вам, — произнёс незнакомец.

Мужчины, особенно те, кто оказались ближе к ночному горному духу, сразу же повскакивали с мест, и кое-кто даже обнажил клинок на всякий случай, но скорее всего, чтобы скрыть свой испуг.

— Мир вам, — повторил незнакомец и сделал ещё несколько шагов к вскочившим мужчинам. — Я могу помочь вам.

— Иди сюда, — позвал его Усман-бек. — Кто ты и как тебя зовут?

— Я знаю тебя, Усман-бек, — улыбнулся незнакомец. — А я? Считай, что я хозяин этих мест и не хочу, чтобы ущелье Джиланды окрасилось вашей кровью. Моё имя Алдар Косе. Слыхал?

— Безбородый обманщик?! — вскричал Усман-бек.

И точно. На лице появившегося ниоткуда незнакомца не было ни клочка волос, лишь какой-то пушок, что бывает у весьма молодых мужчин. О Безбородом обманщике по всему краю ходили легенды, похожие чаще всего на весёлые выдумки о глупых богачах и очень умном, но всегда бедном народном герое, помогающем людям, попавшим в безвыходные ситуации.

— Безбородый обманщик? — уже более спокойно, но всё так же неуверенно повторил Усман-бек.

— Да, это я, — кивнул Алдар Косе. — И хочу помочь тебе выбраться отсюда живым.

— Но ведь я знатного рода и всегда был богатым, — недоверчиво прищурился Усман-бек. — Ты же, говорят, только бедным помогаешь.

— Я помогаю всем, кому нужна моя помощь, — возразил Алдар Косе. — Я знаю, ты уже думал умертвить всех женщин, чтобы они не достались красным, и сбросить в пропасть все богатства, которые у вас есть в обозе. Но этого не нужно.

— Что же ты предлагаешь? — недоверчиво поглядывал на него Усман-бек.

— Всё очень просто, — Алдар Косе присел рядом с Усман-беком, откусил предложенный ему кусочек солонины и продолжил: — Не надо убивать женщин. Те, которые смогут прорваться с вами через перевал Тагаркаты на разгруженных от поклажи верблюдах, пусть едут. Остальных красные не тронут, не до того им будет. Красные собьются с ног, когда будут по всему ущелью выискивать твою золотую казну, драгоценные камни, дорогие халаты и красивые ковры.

— Как же всё это я захвачу с собой? — сдвинул брови Усман-бек. — Даже женщины верхом на верблюдах — это уже обуза. Если тащить с собой золото, драгоценные камни и ковры — значит, на этих же коврах и погибнуть.

— Ты правильно мыслишь, — удовлетворённо кивнул Алдар Косе. — Но не принял во внимание, что сокровища можно спрятать здесь, только пусть этого не видят женщины.

— Здесь?! — вскричал Усман-бек. — Ты шутишь, Безбородый обманщик? Ты решил поиздеваться надо мной?

— Э-э-э, какой ты недогадливый, — покачал головой Алдар Косе. — Видишь недалеко отсюда эту скалу? С той стороны, возле вершины, есть небольшой грот, в котором всё твоё барахло уместится, даже место останется.

— Но как мы доберёмся до грота по отвесной скале?

— Очень просто, — улыбнулся Алдар Косе. — Убей пару волов, порежь их мясо на крупные куски и прямо с кровью прилепи к скале. Мороз сейчас сильный и куски мяса примёрзнут быстро. Двое из твоих слуг пускай забираются наверх и по верёвке втягивают всё богатство в грот. Здесь тебе оставлять будет уже нечего, кроме слабых женщин, но слабых жалеть не приходится. Ты с боем прорвёшься через перевал, а много позже, когда обоснуешься на новой родине, сможешь вернуться сюда и забрать свои сокровища. Красные их никогда не найдут, потому что грот виден только с перевала Тагаркаты, если присмотреться. А куски мяса буйволов отвалятся с восходом солнца. Пока красные будут гнаться за вами, отвалившиеся от скалы куски мяса растащат беркуты и шакалы.

Усман-бек недоверчиво выслушал Безбородого обманщика, которому не очень-то доверял: на то он и обманщик, чтобы обманывать. Но выбирать не приходилось. До утренних лучей солнца можно было управиться и даже подготовиться к прорыву через перевал. Так и сделали. С первыми лучами солнца быстрое боевое войско Усман-бека прорвалось через захвативших перевал красноармейцев и скрылось в южном направлении. Но горы — на то и горы, чтобы прятать от чужих своих жителей и всё, что им принадлежит. Доблестные красные бойцы комдива Фрунзе остались с носом.

Полковник Бурякин наблюдал эти события с живым интересом, поскольку неизвестный прибор сделал его как бы непосредственным участником происходившего. Только Юрий Михайлович видел всё либо с высоты птичьего полёта, либо находился неприметным фантомом рядом с воинами Усман-бека. Он даже отлично запомнил лицо горного странника Алдара Косе, который пропал так же незаметно, как и появился. Одно полковник не мог сказать: был ли этот странник в действительности или же произошла какая-то фантасмагория сознания? Но прорыв был! И факт исчезновения драгоценностей — тоже!

Перед глазами Юрия Михайловича простиралось чистое сверкающее пространство, будто весь мир превратился в огромное зеркало. В следующую секунду полковник понял, что в сплошное зеркало превратилась эбонитовая пластина, находившаяся у него прямо перед глазами. Как такое может быть, Бурякин пока не мог дать себе отчёта, но факт присутствия телевизионного экрана перед ним и от этого тоже никуда не уйдёшь.

— А сейчас вы познакомитесь с важным эпизодом из будущего, — раздался из пустоты голос рейхсминистра. — Наблюдайте внимательно, поскольку он непосредственно связан с прошлым.

Значит, всё это было только прошлое! На будущее предстояло ещё взглянуть!

Блестящее Зазеркалье стало формироваться перед взором полковника в осязаемую картину какого-то города.

Высокие, стрельчатые и плоские, как раскрытые книжки, здания, широкая улица, по которой деловито снуёт народ, а по проезжей части несутся быстрые машины несоветского производства. Сам Юрий Михайлович в генеральском мундире шёл по пешеходной стороне широкой улицы. Шёл явно по делу, поскольку походка была твёрдой, быстрой, а в левой рукой он крепко сжимал ручку небольшого диковинного чемоданчика. Вероятно, специально для каких-то документов.

Среди многоэтажных плоских домов попадались и старые. Где-то такую городскую застройку Юрий Михайлович уже видел, только сразу не мог вспомнить, где. Впереди широкая улица упиралась в массивный мост, перекинутый через речку. А на той стороне реки виднелось высотное здание со шпилем.

Ведь это же Москва! Прекрасный и тёплый город, где началась его армейская карьера. Но сейчас город был совсем другим, будто кто-то перестроил и переиначил удивительную архитектуру столицы на новый лад, по какому-то общему стандартному шаблону. Это шаблонное однообразие убивало неадекватную городскую архитектуру, воспринималось как появление безвкусной моды.

Бурякин узнал высотку со шпилем — таких в Москве построено только семь. Первоначальная идея — семь высоток со шпилями на семи холмах — была задумана и приведена к исполнению ещё в пятидесятых годах, в расцвет могущества Советского Союза. Именно эти высотки удивительной архитектуры принесли Москве особый шарм.

Что говорить, в том же Ленинграде помпезных дворцов и удивительных построек тоже предостаточно, но все вместе они набивают архитектурную оскомину. А вот отдельно стоящие здания или дворцы выглядят совершенно иначе. Один загородный Раёк архитектора Львова что стоит! Но того шарма, той ауры величественной доброты и русской открытости нигде не найдёшь, кроме Москвы. А новые здания, появившиеся в столице будущего, во многом скрадывали своеобразие города, какое чувствовалось здесь раньше. Может быть, Юрий Михайлович привык видеть Москву совсем другой, но если величественному старинному городу в будущем суждено так измениться, то скорее всего это произойдёт под влиянием времени и строительных новшеств.

И всё же это была Москва! Генерал деловито ступил на пешеходную дорожку моста, стараясь на ходу присмотреться к высотке со шпилем. Здесь по окончании строительства решено было разместить апартаменты гостиницы с помпезным названием «Украина», но что было в здании сейчас, сказать невозможно.

И даже здесь Юрия Михайловича не оставили бытовые приключения. Находясь уже на середине моста, после которого начинался Кутузовский проспект, генерал Бурякин снова посмотрел на красивое историческое здание со шпилем: на его крыше проводились строительные работы. Внимание генерала привлекло то, что один из многочисленных пилонов на крыше высотки вдруг зашатался, как московский тополь на ветру, потом застыл, наклонившись над круто убегавшей вниз стеной здания, словно над бездной. Потом, будто бы нехотя, рухнул вниз, прямо на газон и пешеходную дорожку, издав при этом грохот, подобный взрыву артиллерийского снаряда.

Падение башенки с крыши высотки в тот момент, когда к ней подходил Бурякин, не предвещало ничего хорошего. На месте, куда обрушился пилон, уже суетились какие-то люди в робах строителей, слышались суматошные крики. Видимо, гостиница «Украина» тоже отстраивалась, меняя облик, и одна каменная башенка не выдержала подмены или просто запротестовала своим каменным сердцем против реконструкции, где от старых архитектурных находок остаются одни воспоминания.

И всё же падение пилона в тот момент, когда рядом оказался Юрий Михайлович, значило многое. Генерал осознавал, что просто так ничего не происходит даже в Зазеркалье и если башенка свалилась именно сейчас, то это надо понимать как предостережение о грядущем сражении. Недаром рейхсфюрер предупреждал, что необходимо запоминать всё, что может быть показано. Вероятно, связь прошлого с будущим каким-то образом существовала, но что это за энергия, не знал никто.

Шум возле гостиницы со шпилем увеличивался, увеличивалась и толпа любопытствующих. Похоже, упавший с крыши пилон задел кого-то из рабочих, сновавших в это время внизу. Юрий Михайлович машинально свернул с моста в сторону здания со шпилем. Может быть, помощь понадобится, а скорее всего просто поглазеть, ведь не каждый день с крыши сваливается кирпич!

Всё было, как всегда, — инертная Россия, инертная публика, инертные «ахи» и «охи». Юрий Михайлович поддался общему психозу толпы и зачем-то протискивался к свалившейся с крыши многотонной башенке. Через мгновение он понял, зачем.

Из-под конусообразного пилона, не до конца разбившегося, виднелась часть человеческого тела. Кто-то случайно оказался на месте падения, и человек скорее всего даже сообразить не успел, что навсегда прощается с жизнью. Генерал сделал ещё пару шагов к раздавленному пилоном человеку, тем более что голова у погибшего под удар не попала. Но, взглянув на покойника, Юрий Михайлович вдруг почувствовал себя плохо. Даже не плохо, а отвратительно. Генерал узнал в погибшем себя самого!

Да, этот человек был в гражданском, дорогого покроя костюме, да, этот человек никак не мог оказаться в Москве, но это был он сам, бывший полковник! Бурякин не мог не узнать себя хотя бы потому, что каждый день видел своё отражение в зеркале во время утреннего моциона. Погибший походил на Юрия Михайловича с точностью до мужских морщин, до цвета открытых, уставившихся в небо глаз! Вот только лет покойнику было побольше. А может быть, это тоже клон — точная копия оригинала? Ведь рейхсфюрер Гесс говорил, что такое возможно станет в ближайшем будущем!

— Ни хрена себе! — не выдержал Бурякин. — Что это у вас в приборе? Там Дельфийский оракул обосновался и предсказывает вещи более чем невозможные! Я вовсе не собираюсь оставлять свою службу в Пограничных войсках и не собираюсь переводиться в Москву! А тем более жить жизнью обыкновенного гражданского человека! И откуда свалившийся с крыши здания пилон? Это, по меньшей мере, чепуха! — Юрий Михайлович, возмущаясь увиденным, отвёл от лица эбонитовый круг энергетического прибора, снова ставший тёмным и ничем не отличающимся от обычного физиотерапевтического аппарата. — Послушайте, господин Гесс, — обратился он к рейхсминистру. — Насколько можно верить тому, что я сейчас увидел?

— Я не собираюсь вносить в ваше сознание какую-либо сумятицу, — Рудольф Гесс присел напротив, взглянул полковнику прямо в глаза и вздохнул. — Понимаете, за долгие годы заключения у меня было о чем подумать. И о мистической политике Третьего рейха, и о своём сумасбродном полёте в Англию, и о вашей России, давно уже ставшей для меня второй родиной, ибо физическому телу человека свойственно питаться энергетикой той земли, где в данный момент времени проходит его жизнь. Причём в долгих размышлениях и последующей работе мне очень помогала информация, вывезенная экспедицией нашего института «Аненэрбе» из Лхасы. Заметьте, я всегда был врагом коммунистов, но не врагом религии! До нового века осталось совсем немного — каких-то шестнадцать лет. Может быть, это покажется вам глупостью, но лично мне кажется, что на сломе эпох врагам православной России удалось добиться немалых успехов. Каких, к примеру, тем же американским масонам не удалось добиться ни войнами, ни интригами, ни политическими хитростями. Так что, вполне вероятно, вместо правительственного флага над Кремлём рано или поздно взовьётся американский доллар.

— Какой ещё доллар, господин Гесс? — саркастически улыбнулся Бурякин. — Да никакому доллару наш твёрдый рубль не одолеть никогда в жизни!

— Вы уверены? — улыбнулся в унисон собеседнику рейхсминистр. — Тогда послушайте. Несколько лет назад Хомейни попросил помощи у Советского Союза, надеясь при поддержке русского оружия захватить власть. И именно через территорию, охраняемую Пянджским погранотрядом, вводились тогда в Афганистан — по указу советского правительства и самого товарища Брежнева — первые войска. Захват Афганистана, как известно, сулил баснословные прибыли от урановых шахт и добычи самоцветных камней. Вспомните, разве вы лично не интересовались совсем недавно, откуда взялись на вашем участке вырытые под диагональным наклоном брошенные шахты, возле которых сиротливо ютились вагонетки и узкоколейка, уходящая в штрек шахты? Ведь вам, принявшему территорию данного района под своё начало, ничего об этих шахтах почему-то не доложили! Казалось бы, такого просто не может быть, но это есть! Этакая вот криптографическая казуистика приключилась…

При последних словах рейхсминистра полковник расстегнул верхнюю пуговицу форменной рубашки и хотел даже ослабить галстук, но быстро вспомнил, что такое попросту невозможно — галстуки советских военных крепились на резинках. Однако то, о чём вещал ему сейчас особо опасный заключённый, много лет ни на секунду не покидавший этих мест, было, увы, истиной! Бурякин и впрямь долго не мог в своё время сообразить, кто, зачем и когда вырыл в горах Памира так много наклонных шахт и даже проложил в земные недра узкоколейку.

— Я помогу вам разобраться со многими, на первый взгляд неразрешимыми, казалось бы, делами, — спокойно продолжал меж тем Гесс. — Ибо тоже заинтересован в сотрудничестве с вами, поскольку дней, отпущенных мне на пребывание в этом мире, осталось катастрофически мало. Итак, готовы ли выслушать прямо сейчас небольшую лекцию о мистической энергии Земли?

— Прямо сейчас? — полковник непроизвольно оглянулся на заключённых, ассистентов рейхсминистра.

Однако никто, кроме ответственного за только что использованный Бурякиным прибор, не обращал на гостя ровно никакого внимания: все арестанты увлечённо занимались каждый своим делом.

— А какой резон откладывать? — выставил афронт Рудольф Гесс. — Я слишком долго искал связи с кем-нибудь из командного состава, чтобы откладывать теперь что-то на потом. Времени на предварительные объяснения уйдёт немного, но без них, боюсь, вы меня просто не поймёте.

— А как же Рукавицын?… — предпринял очередную попытку возразить Бурякин.

— Условленного с ним времени мне для общения с вами хватит, — перебил его рейхсфюрер. — Впрочем, каждый человек обязан сам решать, готов ли он к поступку.

— Ну хорошо, — обреченно кивнул полковник. — Я готов не только выслушать вас, но даже оказать посильное содействие, если какие-то ваши заявления покажутся мне целесообразными.

— Прекрасно! — воскликнул Гесс. — Думаю, вы никогда не пожалеете о времени, потраченном на выслушивание моих объяснений.

— Я тоже надеюсь на это.

— Итак, — оживился Гесс, — начнём с азов, без которых азбука мистики, космогонии и алхимии окажется для вас непонятной. Число «три» в культурах Европы и России имеет особо важное значение, как Отец, Сын и Святой Дух. Для Германии это были Вотан, Вилли и Ви, а для России — Сварог, Велес и Перун. Для обеих стран лозунгом жизни на все времена было выражение Blut und Boden[18]. Среди стихий кровь, конечно же, принадлежит к жидкостям, содержащим внутреннее пламя, однако это не только вода и огонь, но в то же время связь с землёй, которая никогда не позволяет энергии выйти из-под контроля. В юности я даже был уверен, что овладение знанием этого символа вернёт родовую память, в частности, арийцам. Миром никогда не правили потоки денег, и мне обидно, что Россия скатывается на путь деградации, а именно — поклонения Золотому Тельцу под руководством финансистов. То же самое случилось и с Германией под предводительством фюрера. Чем всё закончилось, думаю, напоминать не надо. Никогда ни за какие деньги не купишь той информации, которая связывает века и струится в потоках человеческой крови. Подумайте, что может существенно сделать какой-нибудь тщедушный еврей-меняла-финансист, нависнув крючковатым носом над потоком денег? Ни-че-го! С недавнего времени весь мир начала опутывать паутина электронной информации. К этому постепенно подходит и Россия. Но когда паутина электронной информации нависнет над всем миром, то кто сможет контролировать её поток? По любым электронным связям любой человек, независимо от статуса, сможет получить только дозируемые кем-то данные. В начале возникновения Третьего рейха я искренне думал, что этот «кто-то», дозирующий потоки информации, истинный ариец. Властвовать над потоками крови всегда было нашим настоящим сердечным желанием. Только этот поток постоянно течёт из прошлого в будущее. И будущее станет подвластно только тому, кто владеет потоком информации. Но за то, что мой бывший друг и коллега Адольф Гитлер позволил себе и своему окружению пить кровь святых пророков, Бог дал им вечно пить кровь, проливающуюся на скотобойнях. Они достойны этого. Обратимся теперь к указанному мной второму символу. Во все века было известно, что почва является одной из основных субстанций создания мира. Но кроме неё, в самой распространённой теории алхимии не менее важными субстанциями считались огонь, воздух и вода. Моей ошибкой в изучении становленческих теорий было то, что почву и кровь я считал определением происхождения человека и не брал во внимание временную основу. А ведь древние арии — выходцы из глубин нынешней России, в частности, из Аркаима.

— Как вы сказали? — перебил рейхсминистра полковник Бурякин. — Аркаим? Я слышал, наши астроархеологи нашли в Западной Сибири какой-то древний город с таким же названием.

— Да, это именно то место, о котором я говорю, — кивнул Гесс. — Через Аркаим переселялись по планете выходцы из Гипербореи, материка на севере планеты, где сейчас находится Северный Ледовитый океан.

Рихард Гесс встал из-за стола, подошёл к стене, отодвинул висевшую там плотную штору, и перед глазами Юрия Михайловича предстала карта северной части планеты с Аляской, Гренландией, Скандинавией и всей северной тундрой нынешней России. На месте Северного Ледовитого океана виднелся огромный материк, и от него красные стрелки опускались вдоль Уральских гор до их южной части, где жирной точкой был обозначен город с надписью латинскими буквами — ARKAIM. Оттуда стрелки разбегались во все стороны планеты. Особенно бросалось в глаза направление в сторону Ирана, Аляски, Европы и Египта.

— Вот здесь ваши археологи должны были найти этот город, — рейхсминистр ткнул пальцем на южную часть Уральских гор. — Спросите: откуда мне известно место? Это как раз является одной из моих тайн, которую я вам, несомненно, раскрою. Так вот. В этом городе родился Заратустра, пророк первой мировой религии, которой до сих пор следуют некоторые народности Ближнего Востока, Индии и Непала.

— Как?! — удивился полковник. — Тот самый Заратустра родился у нас в России? Этого не может быть!

— Почему же не может? — ехидно улыбнулся Гесс. — Впрочем, давнее утверждение «этого не может быть, потому что быть не может» известно ещё с нигилистических времён Бакунина, Блюмкина и Ульянова-Бланка. Если вам интересно, могу рассказать подробнее о жизни и делах известного пророка, но только в следующий раз. Скажу, кстати, что умирать Заратустра вернулся к себе на родину в город Аркаим, столицу Царства Десяти Городов, которая существовала за пять тысяч лет до Рождества Христова в Западной Сибири на юге Рипейских гор.

— Вы хотите сказать, Уральских? — пытался уточнить Бурякин.

— Рипейских, — снова улыбнулся Гесс. — Такое название носил нулевой меридиан ещё до миграции народностей по планете. Нулевым он считался потому, что разделяет Европу и Азию как два полушария головного мозга, но дело не в этом. Ещё Заратустра считал, что в борьбе между стихиями Огня и Воды, которые управляют ходом процессов в Универсуме, наблюдается определённая цикличность. Например, каждые шесть тысяч лет происходят крупные катаклизмы, знаменуя собой приход эпохи льда. Она отмечена похолоданием и утратой человеческой активности. Но каждые семьсот лет наступает период активности солнечной энергии. В это время душа человека расширяется до размеров Вселенной, и он получает возможность влиять на ход космических событий. Самое важное, что мне удалось обнаружить здесь, это священный город Асгард — истинная прародина Одина и Вотана. Оказывается, Асгард существовал тоже на территории России, совсем недалеко отсюда, в Туркмении.

— Но как вы узнали об этом? — удивился полковник. — Как вообще узнаёте вы о вещах, казалось бы, вам недоступных?

— О, это наследие Вотана, — промолвил Гесс и даже закрыл на минуту глаза. — Вотан обладал способностью к астральным путешествиям: пока его тело лежало на земле бездыханным, дух, превратившись в зверя или птицу, мог свободно странствовать повсюду, проникая в любые миры. И тогда, проникая в Зазеркалье, чувствуешь и начинаешь различать реальные запахи жизни и смерти. Причём «когда смерть рядом, безотказно послушная, то становится возможной жизнь, ибо именно смерть даёт нам воздух, простор, радостную лёгкость движения — она и есть возможность»[19]. Да вы же сами только что испытали на себе действие энергии Вотана. Или вам что-нибудь не понравилось? Или надо доказывать увиденное какими-то правительственными директивами, указами и другими очень важными бумажками?

— Нет, нет, — тут же принялся отнекиваться полковник. — Всё было настолько реально, что не поверить увиденному очень трудно.

— Ваше право, — пожал плечами Гесс. — Всё же прошу не забывать того, что увидели вы предполагаемое будущее потому, чтобы знать — можно ли избавиться либо исправить отпечатанное во временной матрице, но ещё не произошедшее с вами. Это и есть начальная степень обучения управлению энергией космоса. Освоив эту стадию управления, вы начнёте понимать смысл вещей, существования человека и определение своей цели в жизни планеты. До этого любой населяющий Землю гомосапиенс разрешает проблему существования очень просто, иногда даже оригинально. Так вот. Приближается конец века. Казалось бы, ничего особо важного не должно случиться, но только отсчёт времени новой эры произошёл не от указов и постановлений человека, а от временной цикличности космоса, у которой один-единственный хозяин. Я недаром обращал на это внимание своих коллег из Третьего рейха и даже добился разрешения поездки исследователей на Тибет. Мои предположения подтвердились и, чтобы избежать возможных катаклизмов по всей планете, необходимо срочным порядком избавляться от симулякров.

— Это что ещё за напасть такая? — округлил глаза полковник Бурякин.

— Знаете, — задумчиво продолжал рейхсминистр, — слово «симулякр» придумано не мной, но очень точно характеризует положение вещей. Вспомните, как ваша Москва живёт сейчас и как жила, когда верила в непременное наступление коммунизма!

— Я давно уже не был в столице, — с сожалением развёл руками Юрий Михайлович. — Но, думаю, всё осталось так же, потому что жизнь нашей столицы довольно инертна. Сейчас все куда-то бегут-бегут-бегут, невозможно остановить. А раньше никто никуда особо не спешил, но никто никуда и не опаздывал!

— Вот именно! — кивнул рейхсминистр. — Сейчас в толпу запущен этот вирус — симулякр, недавно изобретённый теми же американцами. Поскольку холодная война никогда не кончится, учёные Америки будут изобретать и запускать в атмосферу всевозможные бактерии, сгустки отрицательной энергии и прочие достижения агрессивной технологии. Мне ли не знать этого?! Симулякр — очень опасное изобретение американских учёных. Эта бацилла создаёт в человеке имитацию бурной деятельности. Кажется, что человек что-то делает, куда-то вечно спешит, опаздывает, но результатом является пустота. Вспомните, какой богатой ваша страна была до исторического материализма семнадцатого года и какой она стала теперь! Раньше вся Европа стояла перед Россией на цыпочках и ждала: какую цену на следующий год объявит Нижегородская ярмарка на валюту! А теперь? А теперь — тот самый рваный доллар начинает развеваться вместо знамени над самой богатой страной планеты!… И эта богатейшая страна, ещё не потерявшая свои силу и могущество, начинает жить на суррогатные подачки от владельцев рваного доллара. Более того, Россия уже стала должником почти всем странам, хотя тот же Брежнев, как шубу с барского плеча, подарил Англии вывезенный из России золотой запас ещё в годы Гражданской войны. Я знал об этих астрономических ценностях много раньше, поэтому предлагал лорду Гамильтону начать уничтожение коммунистического строя неординарным способом. Тогда война с Россией могла бы принять другой оборот, то есть без уничтожения людей. Но в Германии мне постоянно ставил «палки в колёса» господин Риббентроп, а чинные англичане оказались вообще ни к чему не способными. Успех и полная победа над Россией могли стать будущим Германии, но не таким грубым проигрышным способом. Я, начиная разрабатывать план «Барбаросса», указывал цель достижения настоящей победы в воссоединении сил немецкого народа со своей прародиной, а именно — с Асгардом и Аркаимом, где до сих пор находится дверь в Шамбалу.

— Вы это серьёзно? — выразил сомнение полковник. — Оказывается, древняя Индия и Тибет в Гималаях ни при чём, а всё замыкается на одной лишь России? Не накладно ли для одной страны?

— Понимаю ваши сомнения, — кивнул рейхсминистр. — Но как военный, владеющий какой ни на есть стратегией территориального сражения, скажите, зачем гитлеровским войскам было штурмовать Сталинград? Ведь тяжелее этого сражения во время Второй мировой войны не было. Даже Курская дуга в сравнении со Сталинградом кажется детской забавой.

Видя, что полковник, может быть, впервые в жизни серьёзно задумался над известной всем проблемой, но пока не находит вразумительного ответа, Рудольф Гесс в очередной раз усмехнулся, покачал головой и продолжил:

— Не трудитесь, герр полковник. Всё гораздо проще, чем вы думаете. От Сталинграда рукой подать до Аркаима. И поиски Асгарда не отняли бы много времени. А тот, кто посетит Шамбалу, станет достоин власти над всем нынешним миром без излишнего кровопролития, войн и потерь с той и другой стороны. То есть правительство планеты, а также религия объединились бы в одно целое и нераздельное. Кстати, позвольте узнать, чем в нынешнее время является ваша победившая страна для побеждённого немецкого народа? Не знаете? Вот и не ломайте голову, потому что я объясню вам всё наиболее доходчивым языком. Коммунисты никогда не отдадут добровольно свалившуюся к ним власть над огромной страной, её ресурсами и не откажутся от оказания влияния на проблемы мирового масштаба. Однако экономическое поклонение Золотому Тельцу неизбежно поставит страну на место одной из второстепенных американских колоний. Это просчитывается даже обычными бухгалтерскими расчётами. Следовательно, будущее у страны, прямо скажем, незавидное. Сомневаюсь, что хотя бы кто-нибудь из русских сможет попасть в Золотой миллиард.

— Золотой миллиард? — удивился полковник. — Это что такое? Я стараюсь следить за информацией, но такого экономического определения вообще не слышал.

— Золотой миллиард состоит в основном из американских евреев. Это клан, присвоивший себе управление всеми странами планеты. Россия, к сожалению, нужна остальному миру, а в частности Золотому миллиарду, лишь как кладовая сырьевых ресурсов, — терпеливо принялся пояснять рейхсминистр. — А любой стране достаточно около четырнадцати-пятнадцати миллионов населяющих её жителей, чтобы хватило рабочих для погрузки сырья и охранников для того, чтобы те же рабочие не воровали сырьё при вывозе за границу. Я давно уже категорически протестовал против превращения России в колонию. Ведь нельзя же фундамент здания, в котором живёшь, строить из гнилушек! Всё очень быстро развалится. Зачем же тогда создавать мировое правительство? Никогда не забывайте, что война идёт до сих пор и неизвестно когда кончится, поскольку демократы, даже превратившись в рабов американского доллара, должников и ничего не значащих на мировой арене политиков, никогда не выпустят оружия. На войне, как на войне. Не убьёшь ты — прикончат тебя. Наступление на Россию сейчас ведётся по всем отраслям экономики и хозяйства. Ну-ка, скажите, на каком месте у вас сейчас промышленность?

— Не могу сказать чего-либо определённого, — замялся полковник Бурякин. — Но мне кажется, всё выглядит не так уж мрачно, как преподносите вы. Та же военная промышленность даст сто очков форы любому достижению Европы и Америки.

— Вот именно! Только военная промышленность! Когда в хозяйстве отсутствует хозяин, то всё непременно замирает, потом уничтожается, растаскивается, разбазаривается менялами-финансистами, но ни в коем случае не восстанавливается. Даже на Москве сейчас ведётся одно лишь строительство. А кто и для чего строит, если у москвичей нет и не будет денег на покупку дорогих квартир?

— У нас квартиры не покупают, а распределяются населению Жилищным департаментом СССР, — возразил Бурякин.

— Скоро, очень скоро всё будет наоборот. Раньше вирусом симулякра заражали сознание только высокопоставленных чиновников. Допустим, человек вдруг решил выйти из-под контроля. Тут же ему делается звонок на домашний телефон, и бархатный вежливый голос произносит определённую кодовую фразу. Человек, заражённый симулякром, кладёт трубку телефона и послушно выбрасывается из окна или ещё как-то расстаётся с жизнью.

— Я помню, — перебил Гесса полковник. — Совсем недавно в Москве поднялся страшный шум, особенно в средствах массовой информации, когда за семь дней подряд с собой покончили несколько правительственных чиновников и министров. Это после Московской Олимпиады был самый ужасный фурор не только для Советского Союза, но и для стран социалистического содружества.

— Вот видите, — удовлетворённо кивнул Гесс. — Даже вы, человек, отдалённый от Третьего Рима или, как я его называю, Мирового Рынка, тоже замечаете некоторые удивительные вещи и уже не говорите, что «этого не может быть, потому что быть не может». Всё дело в том, что американские диверсанты принялись рассеивать симулякр в столице СССР для апробирования в реальном жизненном пространстве, а не в лаборатории. Теперь симулякром может заразиться каждый! Послушным населением смогут без лишней головной боли управлять не только Генеральные секретари ЦК КПСС и чиновники партаппарата, но даже их непосредственные начальники из ЦРУ. Поэтому превращение России в испытательный полигон той же трансгенизации не за горами.

— Что вы говорите?! — возмущению полковника не было предела. — Я понимаю, вы — давний и убеждённый антикоммунист, но никакого беспринципного наговора слышать не желаю! Вы что себе позволяете? Забыли, что вы для меня — простой заключённый, хотя и бывший рейхсминистр. Так что придержите язык за зубами!

— Понимаю вас, герр полковник, — кивнул рейхсминистр. — Мои заявления выглядят довольно одиозно и глупо, но как вы объясните упорное и неотвратимое проникновение зелёного доллара на ваш русский рынок? Я неоднократно ставил в пример российскую экономику до семнадцатого года. Тогда вашу страну не только уважали, но и ценили рождавшиеся в ней умы. Недаром те же американцы стащили у вас идею хуторского хозяйства Петра Аркадьевича Столыпина, и фермерство позволило американцам вынырнуть из хозяйственной разрухи. А захватившие власть евреи-коммунисты смогли только успешно разбазарить, разворовать и уничтожить аграрную мощь России. Недаром почва и кровь прославлялись мною всегда. Именно это не дало вашей стране разрушиться до основания. Я хоть и сам когда-то принадлежал к масонскому обществу «Туле», но никогда не был сторонником «Розенкрейцеров», где обосновалось мощное финансово-еврейское поколение. Если эти господа окончательно захватят власть над СССР, то страну не спасёт уже ничто. Начнут погибать арийские племена, и наша история превратится в пыль. Вот почему я с самого зарождения Национал-социалистической партии Германии ратовал за освобождение русского народа от влияния коммунистов и евреев. Именно двум нашим народам дана возможность установить мировой порядок на всей планете! О моих исследованиях, настроениях и находках знал Иосиф Виссарионович, но он знал также, что я не слишком доверяю бандитам. Ведь бандит и рыцарь — вещи несовместимые. Однако, оказавшись здесь, я думал, что ничего случайного в мире не происходит и что какой-либо дуэт возникновения русско-немецкого единства может произойти. Недаром вся советская страна ценила немецкий уклад жизни до фетишизма. Мой фюрер Адольф Шикльгрубер здорово просчитался. Россию ни в коем случае не надо было ломать! Ломать надо было только коммунистическое общество. В этом англичане вполне готовы были нас поддержать, но решимости у них, как всегда, не хватило.

ГЛАВА 5

Шикарный «Опель-Адмирал» нёсся по не слишком загруженной автотранспортом дороге на юг Германии, в Аугсбург, который давно уже стал официальной резиденцией заводов Мессершмитта. Аэродром при Аусбурге тоже принадлежал Мессершмитту как испытательный полигон. Рудольф Вернер Рихард Гесс, заместитель Гитлера по особо важным вопросам, уже два года официально приезжал на лётный полигон, чтобы освоить новые скоростные машины. Однажды испытательный полёт чуть не закончился для Гесса катастрофически. У штурмовика дальнего полёта «Мессершмитт-110» при посадке не открылись шасси, но спасла природная смекалка, и неофициальный испытатель смог посадить самолёт прямо на брюхо.

Об этом происшествии стало известно фюреру, и он категорически запретил Гессу рискованные полёты на целый год. Однако рейхсминистр продолжал тайком наведываться на испытательный полигон, и отныне все тайные полёты на полюбившейся машине «Мессершмитт-110» удавалось скрывать от недремлющего ока Третьего рейха. Сейчас Рудольф Гесс снова ехал на секретный аэродром в надежде ближе к вечеру совершить очередной полузапрещённый полёт.

Рядом с ним в машине сидел сын Хаусхофера, Альбрехт. Надо сказать, что младший Хаусхофер ревностно шёл по стопам отца и продолжал развивать прогрессивную теорию национал-социализма с непременным уклоном в мистические науки, практическую алхимию, астрологию и древнюю философию ариев. Как теоретик Альбрехт Хаусхофер не достиг ещё тех высот, которых смог добиться его отец, но молодого Хаусхофера спасали деловые знакомства с сильными мира сего в разных странах. Мужчины долго обсуждали все «за» и «против» сближения с официальным противником на его территории, уже потерпевшим поражение при Дюнкерке, но пока недостижимым для оккупации. И это была Англия.

— Я не могу не предупредить тебя, Рудольф, — произнёс Альбрехт, почти не разжимая губ. — У нас с отцом обширные связи не только в Великобритании, но в Испании и Португалии. Правда, с англичанами дела обстоят не так уж лояльно, как хотелось бы. А всё потому, что большая часть населения этого дикого острова считает Адольфа Гитлера наместником дьявола на Земле. Мне бы наплевать на англичан, если бы к населению не прислушивались такие неординарные умы, как Уинстон Черчилль и герцог Гамильтон.

— Я хорошо помню герцога, — обернулся к собеседнику Рудольф Гесс. — Он гостил у меня во время Олимпийских игр в 1936 году. Мы расстались как искренние друзья, а не как будущие враги. Тем более герцог надоумил меня всерьёз заниматься пилотированием самолётов, поскольку сам он на хлипком английском «Спитфайре» первым в мире пролетел над Эверестом. Это нас больше всего и сблизило. Не думаю, чтобы чьё-то мнение могло повлиять на наши сложившиеся отношения.

— Если всё действительно так, то нас в будущем ожидает настоящая удача, — тонкие губы Альбрехта тронула кривая усмешка. — Стоит тебе серьёзно поговорить с герцогом Гамильтоном, и ни ему, ни нам Гитлер вместе с Третьим рейхом будет уже не нужен.

— Ты в своём уме, Альбрехт?! — воскликнул Гесс. — Германия — ничто без Гитлера, а мы — ничто без Германии!

— Ты не забывай, пожалуйста, материалов о нашей незадействованной силе, скрытой на территории России! Документация давно уже получена сотрудниками «Аненэрбе» в Лхасе, — поднял вверх указательный палец правой руки младший Хаусхофер. — Гитлер знать ничего не желает о нашей прародине в Западной Сибири. По его мнению, отнять и раздавить — самый оптимальный выход из любого положения вещей. Победителя, мол, не судят. Чем же он отличается от коммунистов? Однако Германия никогда не станет сильной, не обретя магической силы, хранящейся в России. Не забывай: те материалы, которые наши учёные вывезли из Лхасы и которые хранятся сейчас за семью печатями в институте «Аненэрбе», присвоенные Генрихом Гиммлером, говорят, что Россия никогда не должна стать нашим противником. А ты сам признавался мне как-то, что трудился над разработкой плана «Барбаросса» и ещё несколькими тактическими и стратегическими решениями, которые пригодятся только при прямой оккупации российских территорий немецкими войсками.

— Мне не нужна война, Альбрехт, — пожал плечами Гесс. — Я давно вывел для себя теорию, что большие проблемы всегда решаются кровью и железом. В случае необходимости Германия не должна спасовать перед кровопролитием[20]!

— Мы дружим уже больше десяти лет, — вздохнул Хаусхофер, — а при каждой новой встрече мне кажется, что я познакомился с тобой только вчера. Даже сейчас ты сам себе противоречишь! Убеждаешь меня в ненужности войны и тут же говоришь, что любая проблема решается только кровью и железом! Я не сторонник кровопролития и не раз говорил тебе, что дверей в Шамбалу не отыскать, шагая по трупам и отрезая головы. Никогда нельзя рубить сук, на котором сидишь! Эх, да в чём я тебя убеждаю? Вековые прописные истины каждый знает с детства, однако ты поступаешь иногда очень непредсказуемо. Это скорее всего похоже на отчаянную игру в русскую рулетку, только в барабане семизарядного револьвера не один боевой патрон, а шесть!

— Непредсказуемо, говоришь? — Гесс снова обернулся к собеседнику. — Что ж, может быть, ты и прав. Недаром я уже трижды пытался совершить полёт в Англию. Помешали только непредсказуемые, как и я, погодные условия. Впрочем, хорошо, что помешали. Видимо, перед отлётом мне действительно надо было обсудить цель этой необыкновенной выходки именно с тобой, теоретиком и мистиком геополитики и национал-социализма. Твой отец, профессор Карл Хаусхофер, давно убедил меня в действительном Lebensraum[21]. Помнится, и ты, мой друг, до сих пор был не против идеи, согласно которой Германия и Англия как две страны, населённые англосаксами и ариями, должны объединиться, чтобы править миром. Или твоя точка зрения кардинально изменилась и мы отныне — представители двух враждующих меж собой племён дикарей?

— О боги! — Хаусхофер картинно поднял выразительные, чуть навыкате, глаза к небу, но ничего, кроме обтянутого серым габардином потолка автомобиля, не увидел. — Рудольф, ты же знаешь моё искреннее желание объединения двух исторических сил для овладения ключом мировой энергии, мирового господства! Любая держава только тогда становится сильным и непобедимым государством, когда происходит объединение различных народностей под юрисдикцией этого государства. То же самое должно произойти со всей нашей планетой. Лишь тогда окончатся войны, и исчезнет стремление «отнять и разделить», на чём сейчас помешаны коммунисты. Но тогда останется всего одна нация, способная управлять миром. Солярная миссия арийцев — вот истина, с которой должны будут смириться все народы и страны. Лично я советую тебе лететь прямо в Дангейвел-Хаус, что находится неподалёку от Эдинбурга. Это резиденция герцога Гамильтона, и если он не сможет оказать тебе радушный приём, то обязательно устроит встречу с самим Уинстоном Черчиллем, а это самая мыслящая голова во всей Англии. Во всяком случае, я безоговорочно согласен с твоим решением самостоятельного полёта. Именно так мы сможем добиться успеха. Ведь если отстраниться от дел, то заниматься возрождением Германии из пепла никто не станет. Более того, замашки Гитлера непременно приведут к очередному краху. А Четвёртого рейха может уже не быть, как и Четвёртого Рима. Так что настало время совершить то, что я должен сделать в этом мире. С нами Бог, и да поможет нам сила Вотана!

— Думаешь, победа будет за нами? — с сомнением покачал головой Рудольф Гесс. — А мне кажется, что если Вотан нам не поможет, то ничто уже не спасёт Германию. Я, как никогда, уверен в нашей победе, потому что мы, наследники Верховного Бога, пытаемся подчинить мир и перестроить всё по его заветам.

— Ты, как всегда, очень противоречив, — улыбнулся младший Хаусхофер. — Но сразу же вспоминается легенда о Верховном Вотане, когда он сам себя пригвоздил копьём к мировому дереву Иггдрасилю, которое растёт в центре Вселенной, и провёл в таком состоянии девять долгих дней и ночей без пищи, созерцая окружавшую его землю. Помнишь?

— Да, я отлично знаю эту легенду, — кивнул Гесс. — Только к чему ты о ней сейчас вспомнил?

— Всё очень просто, — тонкие губы Альбрехта изогнулись в усмешке. — Сегодня ночью мне было откровение, что тебя ожидает нечто подобное. Но есть ещё время отказаться. Клянусь: о твоём намерении не будет знать никто, и если ты хоть чуть-чуть сомневаешься в победе, не стоит рисковать и ставить на карту не только свою жизнь, но и мою работу, моё существование.

— Успокойся, Альбрехт, — взмахнул рукой, затянутой в лайковую перчатку, Рудольф Гесс. — Успокойся! Каждый должен заниматься тем, для чего он предназначен. А я чувствую, что от этого полёта будет зависеть многое. Так что не отговаривай ныряльщика от прыжка, когда он уже в воздухе и вот-вот вонзится в пенистые волны.

— Хорошо, что ты всё делаешь с уверенностью и верой в необходимость совершить этот полёт, — кивнул Альбрехт. — Ещё одно я хотел бы сказать на прощание. Ты знаешь геополитическую теорию моего отца, которая, собственно, и возродила Третий рейх, но не знаешь, что после последнего посещения тибетской Лхасы он получил короткую связь с Зазеркальным миром. Когда вы с Гитлером сидели в Ландсберге после Мюнхенского пивного путча и мой отец постоянно к вам наведывался, то ни ты, ни он не придавали особого значения фразам твоего сокамерника, которые опубликованы в «Майн кампф».

— Что же именно?

— Знаю, знаю, что почти вся книга написана тобой, — усмехнулся младший Хаусхофер. — Потому что самому Гитлеру чужды такие понятия, как «жизненное пространство» или «пространство как фактор силы». Но в некоторых местах Шикльгрубер напрямик заявляет о связях с инфернальными силами. А это никак не поможет объединению человечества в одну большую семью без излишнего кровопролития. Оказывая насилие над информационными потоками крови, связывающими прошлое и будущее, Гитлер неизбежно проиграет. Более того, с моим отцом говорила Судьба, снова и снова от него зависело, затолкнуть дьявола в темницу или же оставить у власти. Но мой отец сломал печати. Он не услышал запах ада и выпустил дьявола на волю[22].

— Что ж, будущее покажет, прав ли Гитлер. Во всяком случае, мы обязаны попытаться изменить ход истории.

«Опель-Адмирал» уже объехал Аугсбург по кольцевой трассе, промчался мимо серых огромных корпусов завода Мессершмитта и подрулил к испытательному полигону. Часовые на въезде беспрепятственно пропустили автомобиль на лётное поле, поскольку давно знали номера машины рейхсфюрера. К тому же на таком фешенебельном транспорте в этих местах редко кто показывался, кроме Геринга, а тот о своём приезде обычно извещал руководство испытательного аэродрома заранее.

Машина въехала на территорию полигона и свернула к нескольким отдельно стоявшим небольшим ангарам. Именно здесь находились готовые к полёту «Мессершмитты-110», но самолётом Гесса никто, кроме самого рейхсминистра, не пользовался. У рейхсфюрера тоже наблюдались небольшие человеческие чудачества, которым иногда поддаются люди: мол, у каждой машины должен быть только один хозяин со дня сборки, иначе она превращается в подобие падшей, переходящей из рук в руки женщины. Кто знает, может быть, в этом чудачестве и хранится доля правды, но к самолёту Гесса никто не прикасался, кроме него самого и назначенных им же механиков.

Мужчины вошли в ангар, где стояла машина, подошел к ней и Альбрехт Хаусхофер. Впервые увидев штурмовик дальнего действия рядом, он уважительно кивнул. А Рудольф прикоснулся к металлическому боку машины, будто бы поздоровался со своим воздушным другом:

— Вот он какой красавец! Эта машина действительно заслуживает большого уважения. Однако время уже близится к вечеру. Спасибо, что проводил меня, значит, полёт должен быть более чем удачным.

Рейхсминистр дал указание рабочим лётного поля, и те полностью раскрыли двери ангара, чтобы машина спокойно смогла вырулить на взлётную полосу. Моторы штурмовика взревели, Рудольф Гесс ещё раз взглянул на своего приятеля, помахавшего ему на прощание рукой, и на малой скорости стал выруливать на взлётную полосу.

Моторный катер пограничников отвалил от причала, развернулся и начал набирать скорость к недалёкому, но недостижимому без лодки берегу. Рудольф Гесс смотрел вслед русским офицерам и думал: смогут ли наконец офицеры Страны Советов ценой жизни двух добровольцев, погибших в озере, прислушаться к его мыслям или всё так и останется на уровне советов, как себя вести и как отбывать свой особый срок в государстве особого режима.

Собственно, полковник Бурякин думал о том же, потому что именитый заключённый смог поразить воображение офицера живой демонстрацией связи времён и пространства. Самое удивительное, что заключённым удалось создать на острове лабораторию и даже сконструировать нужные для работы приборы! Но человек — на то и человек, чтобы всегда что-то придумывать и поражать своими придумками окружающий мир, а без этого жизнь превратилась бы в простое существование.

Лодка стукнулась бортом о резиновые баллоны, прикрученные к понтонному причалу вместо амортизаторов. Офицеры сошли на берег, и полковник задумчиво пробормотал:

— Ладно, Рукавицын, я подумаю и решу, что нам делать с островитянами. Вероятно, зря я раньше игнорировал особых заключённых. Может быть, связь с ними действительно стоит поддерживать.

Майор удивлённо посмотрел на куратора, но ничего не сказал. Весь пограничный округ был подотчётной территорией полковника Бурякина, ему и соображать, как поступать и что докладывать в Москву. Рукавицын ещё не знал того, что увидел Юрий Михайлович в подземной лаборатории, а лезть с расспросами посчитал нетактичным и недостойным советского офицера. Он так же, как и рейхсминистр, немного постоял, глядя вслед удалявшемуся «газику», и отправился по своим служебным делам.

Зайдя в кабинет, Юрий Михайлович плюхнулся в кресло и постарался в тишине проанализировать всё произошедшее с ним за сегодняшний день. Но дверь кабинета вскоре приоткрылась, и в образовавшейся щели появилась физиономия «адъютанта».

— Что у тебя стряслось, Семён? — вскинул на него вопросительные глаза полковник. — Пока меня не было, на участке погранотряда произошли какие-то нарушения или басмачи нарушили границу?

— За ваше отсутствие ничего нового не случилось, — отчитался «адъютант». — А вот про нынешнего нарушителя границы я решил вам напомнить. Сдаётся мне, что никакой это не афганец, хотя на рожу и по одежде выглядит чистым моджахедом.

— Ах, да! — вспомнил полковник. — Спасибо, Сеня. Ты у меня просто незаменимый живой дневник. Ну, ладно. День сегодня очень уж необыкновенный. Давай сюда этого нарушителя.

Пока «адъютант» исполнял приказание, Юрий Михайлович не переставал думать о новом знакомом, отбывавшем пожизненный срок на участке Московского погранотряда, с которым их свела, можно сказать, судьба. Недаром ведь совсем недавно международные статисты отмечали, что эпохи фашизма и коммунизма во многом похожи друг на друга и даже где-то пересекаются. Это заключение произвело фурор в правящей верхушке Советского государства, но и только. Заявления были приняты как нападки врага, находящегося по ту сторону Железного занавеса.

И всё же недаром выбирались державные символы при возникновении власти Советов и Третьего рейха. Символы есть отражение потустороннего мира и что они отражают, то и случится со страной. Допустим, сплошной красный цвет знамени Советского государства вызывал у большинства социологов мнение, что это символизирует страну, тонущую в потоках крови. То же самое произошло и с фашистским государственным знаменем: сплошной красный цвет, а посередине — белый круг с чёрной свастикой; то есть, прикрываясь крестом с загнутыми концами, отпечатавшимися на солнце, вожди ничего не могли дать стране, кроме той же крови. Так и получилось.

Причём символ флага никогда не анализируется простыми наблюдателями. Символ действует непосредственно на подкорку сознания, вызывая определённые эмоции и настроение толпы. Если серп и молот на советском флаге вызывают стремление не к созиданию, а к бессознательному уничтожению всего и всех, то свастика напоминает перекрещение двух человеческих тел, которые, возрождая жизнь на планете, всё равно будут уничтожены; а если кто и уцелеет, то потрудятся серп и молот.

За дверью кабинета послышались шаги, голоса, в створку постучали, и конвой ввёл на допрос задержанного ночью нарушителя.

Полковник Бурякин с любопытством разглядывал немолодого худого мужчину в таджикском ватном халате и неопределённого цвета чалме на голове. Лицо нарушителя было испещрено тысячью морщин, а чахлая бородка казалась вообще лишней. Но борода для мусульман — священное дело. С мальчиками у них никто серьёзно даже не разговаривает, пока на подбородке не появится хоть какая-то поросль. Но не это заинтересовало хозяина кабинета. В руках моджахед держал неизвестно где сорванную красную гвоздику. Казалось, цветок для мусульманина является чуть ли не талисманом или оберегом.

— Мне утром сообщили, что ты понимаешь по-русски, — начал полковник. — Это правда?

Мусульманин молча кивнул и уставился на полковника немигающим взглядом. За годы служения в погранвойсках Бурякину приходилось сталкиваться со многими нештатными ситуациями, но такой пристальный взгляд он запомнил лишь у одного офицера, служившего некогда под его началом в чине лейтенанта на этом же пограничном участке. Вернее, было два офицера Пограничных войск: близнецы, лейтенанты, закончившие пограничное училище в московском районе Бабушкино и распределённые в Московский погранотряд, где почти по всей протяжённости горной быстрой речки Пяндж тянулась государственная граница.

Юрию Михайловичу живо вспомнился тот случай с офицером. В конце семидесятых вспыхнула афганская война: тогда советское правительство поддалось на соблазнительное предложение обзавестись колонией, на территории которой был доступ к крупнейшим нефтяным месторождениям. Ведь нефть — огромная энергия, овладение которой сулило не просто баснословные доходы, а выход на мировой рынок и доступ к соблазнительным вершинам власти. Ни Брежнев, ни Суслов, ни Андропов не представляли, что дикая, «беспомощная» страна окажет вдруг яростное сопротивление. Афганский народ не пожелал считать северных интервентов своими старшими братьями и друзьями по разуму, принесших в несгибаемый Афганистан «долгожданную советскую свободу», равенство, братство и ещё кучу разных догматических лозунгов.

Советские войска вводились в Афганистан в основном через Московский погранотряд, и полковника Бурякина обязали обеспечить сопровождение головного отряда взводом пограничных войск, который уже за кордоном будет сформирован в моторизованные группы молниеносного реагирования. И офицеры, и рядовые полностью попадали под юрисдикцию и подчинение командованию афганскими дивизиями. Жребий офицеров сопровождения выпал, как ни странно, двум братьям-близнецам, уроженцам непокорной Москвы.

Недаром москвичей недолюбливали во многих городах страны. Любой москвич отличался от других русичей не то чтобы особым умом и отзывчивостью, а какими-то удивительными интуицией и сообразительностью, граничащими зачастую с психологическим превосходством над окружающим миром. Это всегда чувствовалось, и люди, поддаваясь той же интуиции, шарахались от москвичей. Те, что попроще, обвиняли жителей столицы в колбасных грехах: мол, потому нет ни в одном российском городе колбасы, что москвичам отвозят всю продукцию со всех без исключения мясокомбинатов Советского Союза на прокорм. И москвичи только и умеют, что ничего не делать, а жрать от пуза «Докторскую», «Ливерную», «Охотничью» и «Любительскую», разбавляя эти знаменитые виды колбас настоящей финской «Салями», да в перекусах анекдоты про Брежнева рассказывать.

Другие сторонились гостей столицы из-за природного чутья, присущего большинству москвичей: мол, если человек не такой, как все, не серый баран, то держаться от него надо подальше. Бывали случаи в Кулябе и даже в самом Сталинабаде, когда захмелевшие от кумыса таджики насиловали приезжих русских девушек прямо в автобусах, на глазах у остальных пассажиров. Правда, военных пока не трогали, но меньше трёх человек даже сильным мужчинам нигде показываться не рекомендовали.

А тут москвичи, прибывшие только-только из погранучилища, вдруг выразили какое-то неудовольствие и отказались выполнять приказ! Такого случая за всю свою армейскую жизнь, скитания по разным воинским частям и подразделениям полковник Бурякин ещё не встречал! Правда, сам он тоже был русским и никак не походил на местного жителя, но за годы служения уже адаптировался к периферийной среде и поступок молодых лейтенантов-близнецов явно не одобрял.

Только вся загвоздка заключалась в том, что братья-москвичи были правы и их действия не противоречили Уставу Вооруженных Сил страны. Прямо в политотделе старший из братьев и наиболее активный, Вадим, объявил:

— Юрий Михайлович! Мы вас уважаем как командира пограничного отряда, но не можем выполнить приказ, противоречащий Воинскому Уставу, где чёрным по белому написано, что пограничник должен охранять и защищать родину от нападок врага, должен стеречь государственную границу, а не сопровождать оккупационные войска при вступлении на чужую территорию. Попав под командование наступательных частей, мы автоматически превращаемся в интервентов и захватчиков чужих территорий, а это противоречит правилам офицерской чести!

— Скажи лучше, что со страху в штаны наложил, — глаза полковника сузились и стали похожи на два ствола. — Откажетесь — будете отвечать за трусость по законам военного времени. Всё. Кру-у-гом!

Всё же братья Кудрявцевы отстояли свою правоту, остались на погранзаставе, но зря Вадим упоминал тогда об офицерской чести. Военнообязанным москвичам, не выполнившим приказ командира, весь офицерский состав пограничной части устроил самый настоящий офицерский суд чести. С братьями Кудрявцевыми никто не разговаривал, не общался, не замечал их присутствия, а в офицерской столовой за один столик с ними никто не садился — суд есть суд. Такое положение долго оставаться неразрешимым не могло, и оба брата скоро пожаловали в кабинет к Юрию Михайловичу для серьёзного разговора.

— В чём мы виноваты, товарищ полковник?! — горячился Сергей Кудрявцев. — Что мы сделали против Устава или против Родины? Не захотели стать интервентами и оккупантами чужих территорий? Не радуемся разжиганию войны нашим мудрым правительством и не согласились убивать местных безоружных жителей?

— Кто тебе сказал, лейтенант, что моджахеды безоружны? — поднял полковник глаза на разгорячённого молодого офицера. — Они безоружны, только когда овец пасут. А на следующий день пастух достаёт из своего хозяйственного зиндана[23] боевой гранатомёт или автомат и выходит на дорогу, чтобы разобраться с русскими солдатами. Ты знаешь, сколько эти басмачи наших ребят поубивали? Не знаешь? А вот я знаю. Я всех этих «пастухов», как ты говоришь, сам бы пострелял! Собственными руками! Они же наших ребят, попавших в плен, сажают голой задницей на детский стульчик, ставят под него горшок с землёй, где посажен чуть проросший бамбук, привязывают и оставляют до утра. А проросший бамбук очень быстро растёт, но исключительно вверх. Представляешь, как умирают наши ребята?!

— Кто же их посылал за этой страшной смертью? — задал вопрос молчавший до сих пор Вадим. — Похоже, нашим рядовым очень хотелось со смертью в войнушки-ладушки перекинуться. Так, что ли?

— Что? Что ты говоришь, мальчишка?! — вскипел от гнева полковник. — Да я в твои-то годы…

— В твои годы, Вадим, — перебил полковника Сергей, — младший офицер Бурякин начальству не возражал и водил за баню указанных высшим начальством.

— За какую баню? Что ты мелешь, дурак?! — снова вскипел полковник.

— За баней в вашей воинской части обычно расстреливали по приказу начальства без суда и следствия, — невозмутимо напомнил Сергей. — Вы, товарищ полковник, как-то рассказывали это нам прямо перед строем в порядке учебного страха или чтобы получить лишнюю дань уважения от рядовых за исполненный приказ начальства без прекословия, дабы вся пограничная часть от рядовых до офицерского состава научилась безоговорочно вам подчиняться.

В кабинете повисла угрожающая тишина. Такое можно сравнить разве что с пещерной темнотой и безмолвием. Но даже в пещере иной раз по многочисленным анфиладам непроглядных гротов проносится звук сорвавшейся со сталактита капли.

— В общем, так, — голос начальника пронёсся по кабинету таким же пещерным эхом. — Инициатива организовать для вас офицерский суд чести исходит вовсе не от меня, а от замполита части майора Деева, чего он, собственно, ничуть не скрывает. Только дело в том, что своим соблюдением уставных инструкций и неподчинением прямому приказу командира вы вносите в ряды Советской армии деструктивность и аморальщину, что в военное время причисляется к трусости, предательству, а также попахивает изменой родине. Поэтому, учитывая, что наша часть находится не в районе боевых действий, предлагаю вам обоим добровольно написать рапорт об увольнении из рядов Советской армии. Причину демобилизации замполит Деев для вас уже подготовил. Я безоговорочно, — полковник специально сделал ударение на этом слове, — всё подпишу. Думаю, для вас это будет наиболее оптимальным решением. Всё. Свободны.

Пока полковник Бурякин, чётко выделяя каждое слово, предлагал братьям-близнецам добровольно покинуть ряды Пограничных войск, старший из братьев — Вадим Кудрявцев — в упор исподлобья уставился на хозяина кабинета. Тогда этот взгляд даже немножечко покоробил Юрия Михайловича и пошатнул веру в собственную правоту, но выходить из сложившейся ситуации всё-таки было необходимо.

Только тот офицер — дело другое, можно сказать, семейное, не касающееся чужих, а этот заграничный беглец просто нагло разглядывал русского офицера и молчал. Но вот беда: взгляд перебежчика ничуть не отличался от того взгляда серых глаз, который запомнился полковнику на всю жизнь.

— Отвечать! — прикрикнул на него адъютант. — Что стоишь, как будто в рот воды набрал?

— Юрий Михайлович, — произнёс мусульманин на чистом русском, — не узнаёте?

Полковник Бурякин привстал было с кресла, но тут же рухнул назад, замотал головой, как отряхивающийся от воды пёс, несколько раз кашлянул, расстегнул резинку галстука и верхнюю пуговицу форменной рубашки, ослабив воротник.

— Ты кто? — прохрипел наконец офицер.

— Не узнали, Юрий Михайлович? — губы мусульманина исказила усмешка. — А жаль. Я вас увидел и, честное слово, обрадовался.

— Кудрявцев? — неуверенно предположил полковник. — Вадим Кудрявцев?

— Так точно! — кивнул мусульманин. — Я, собственной персоной.

— А тот, которого на Пяндже пристрелили при переходе границы, — вспомнил полковник, — это твой брат Сергей?

— Так точно, — повторил «мусульманин», только голос на этот раз у него дрогнул. — Не повезло Серёге, а может, наоборот, повезло. Во всяком случае, он вчера вечером чётко знал, что его застрелят при переходе, поэтому просил передать вам, что лучше принять смерть на родине, чем жить в богатстве и роскоши, но среди чужих. С нами был ещё третий — беглец из плена моджахедов, но его утащил бурный речной поток. Он, наверно, погиб. Ведь чуть ниже на Пяндже непроходимые пороги.

— Н-да, не повезло Серёге, — согласился Бурякин. — Но по наряду твоему не скажешь, что вы жили там припеваючи. В таких лохмотьях только бедные дехкане и дервиши разгуливают.

— Вы правы, Юрий Михайлович. Мы ничего брать с собой оттуда не захотели, потому что идти через кордон с барахлом — гиблое дело. К тому же у меня есть верная информация о ценностях, которые давно хранятся здесь, на территории России. Зачем же что-то тащить через кордон, если можно без особого труда получить здесь?

— Клад, что ли? — хмыкнул хозяин кабинета. — Ты вроде бы умным парнем был, Вадим, а купился на какие-то бабьи сплетни. Неужели думаешь, что командир погранотряда, полковник КГБ, ринется на поиски какого-то клада? Даже если там и есть ценности, то это всё достояние Советской России и нечего мне лапшу на уши вешать!

— Может быть, — покорно согласился Кудрявцев. — Может быть, и купился, но я всегда привык проверять информацию. Что вам помешает проверить её сейчас? Если клад окажется на том месте, которое покажу я, то находку вы можете отвезти в Душанбе и сдать в центральный штаб округа. Представляете?! — честь и слава Московскому погранотряду. К тому же государство выделит вам по закону двадцать пять процентов. Хотите — вам лично, хотите — на счёт погранотряда. Я всё покажу и мне ничего не надо, кроме одного: вы меня не сдадите органам КГБ на растерзание. Идёт?

— Я с преступниками на сделки не иду! — стукнул ладонью по столу Бурякин. — Потом, откуда ты знаешь, может быть, мне захочется весь клад забрать? Хотя я не очень-то верю в такие кладоискательские заморочки.

— Вы, Юрий Михайлович, — человек чести, — уверенно возразил Кудрявцев. — Во всяком случае, я вас именно таким помню. И подозреваю, что вы всегда нам с братом сочувствовали, ведь мы были правы на сто двадцать процентов, когда отказались исполнять роль оккупантов. Я помню также, что офицерский суд чести над нами устроил майор Деев. Мы в то время называли его за глаза Лиходеевым. Но если по старой памяти вы ещё верите моему слову и решите рискнуть, то на сей раз у вас имеется в запасе ночь для принятия окончательного решения. Утром можем поехать на то место, где спрятаны ценности. Я честно покажу место потому, что до сих пор вам верю. А вы можете устроить мне побег или ещё что-нибудь придумать. Идёт?

Бывший офицер погранотряда говорил с такой уверенностью в своей правоте, что это чувство непроизвольно передалось и хозяину кабинета. С другой стороны, много ведь было случаев, когда здесь, в горах, находили какие-то заначки из драгоценных камней. Недаром в этих местах до сих пор сохранились шахты, где добывались полудрагоценные и драгоценные камни. И вся горная «промышленность» была прикрыта только из-за близости границы. Но, может быть, скоро шахты снова откроются и всё вернётся на круги своя.

— Ладно, — кивнул полковник. — До утра время есть. Возможно, ты и прав, ведь такой случай выпадает нечасто.

— Нечасто, — согласился Кудрявцев. — Точнее, раз в жизни. И если человек отворачивается от подачки, то сама судьба навсегда отворачивается от него, не принявшего дар.

Беглеца увели, а Юрий Михайлович провёл бессонную ночь, уничтожая растворимый кофе и закусывая его сигаретами. Но к утру твёрдое решение уже было принято, а когда Бурякин что-либо решал, то редко менял сложившееся мнение. Чтобы его разубедить, требовалось немало усилий и убедительных доказательств. Сейчас же полковника никто от избранного пути не отговаривал и не доказывал, что рискуют только дураки, а умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт. Ну и пусть обходят, на то они и умные.

После подъёма и утреннего развода полковник приказал привести заключённого и подогнать к подъезду армейский газик. В это же время в кабинет заглянул замполит Деев. Он, видимо, с утра собирался проехать на машине с нарядом вдоль пограничного участка, но отложил ежедневную утреннюю проверку границы из-за просьбы командира пограничного отряда заглянуть после развода к нему в кабинет.

— Что случилось, Юрий Михайлович? — майор задал мучавший его вопрос прямо с порога кабинета. — Может, задержанный афганец дал какие-то интересные показания вчера на допросе?

— Дал. Интересные, — кивнул полковник. — Да ты проходи, Николай Николаевич, а то встал на пороге, как новобранец.

Майор прошёл в кабинет, присел на указанный ему стул и поднял загоревшиеся любопытством глаза на хозяина кабинета. Замполит Деев был исполнительным и всегда старался казаться безупречным в исполнении армейского устава. Но один раз именно он пошёл на нарушение этого устава, настояв на офицерском суде чести над лейтенантами-близнецами, отказавшимися сопровождать оккупационные войска, направленные верховным командованием СССР на территорию Афганистана.

Полковник Бурякин мог, конечно же, как командир пограничного подразделения и просто старший по званию воспрепятствовать этому «офицерскому исполнению долга», но то ли по слабости душевной, то ли от досады на не подчинившихся лейтенантов он не препятствовал тогда Дееву, и майор в полной мере воспользовался предоставленной ему свободой действия.

— Ты никогда не сможешь угадать, зачем я попросил тебя срочно зайти, переговорить.

— Ну и зачем же? — осторожно осведомился замполит.

— Одного из задержанных вчера перебежчиков, оставшихся в живых, ты знал раньше. — Бурякин сделал многозначительную паузу и продолжил: — Это один из братьев, которым мы устроили суд чести. Помнишь?

— Кудрявцев? — ахнул майор. — Как не помнить! Только я видел вблизи этого нарушителя. Никогда бы не сказал, что он хоть чем-то похож на русского лейтенанта, тем более на Кудрявцева. Выглядит, будто ему сто лет. И как он смог оказаться на той стороне? Война в самом разгаре, и мы, глядишь, скоро возьмём Афганистан, чего бы нам это ни стоило!

— Ты сам-то хоть раз в жизни был на фронте? — нехорошо прищурил глаза полковник. — Вешаешь мне на уши прямо здесь, в моём кабинете, проходные лозунги, желая выглядеть «верным ленинцем» и думаешь, что сообщаешь истину? Вероятно, из таких вот и CMEPI1I набирали во время Второй мировой.

— Позвольте! — майор Деев вскочил со стула, и в глазах его вспыхнул ядовитый огонёк незаслуженной обиды. — Позвольте, товарищ полковник. Назовите мне хоть один поступок, выполненный мною без вашего ведома, то есть самовольно? Может быть, я что-то не понимаю, но наказать офицеров публично было позволено именно вами!

— Ладно-ладно, не кипятись, Деев, — примирительно пробормотал Бурякин. — Оба мы виноваты, не отрицаю. Но, может быть, именно поэтому Вадим Кудрявцев и вышел сейчас на нашу позицию, только со стороны противника?

— Вадим Кудрявцев? — задумчиво переспросил майор. — Значит, мы подстрелили младшего из братьев — Сергея? Но как они оказались в стане противника?

— Вижу, ты всё помнишь, Деев, — хмыкнул полковник. — Такое действительно не забывается. Как Вадим оказался не стороне моджахедов, узнаем после. У него будет время нам всё рассказать. Ведь Кудрявцев к нам не пустой пожаловал. У него имеется информация о невывезенных и зарытых где-то здесь ценностях, хранящихся на нашей территории ещё со времён двадцатых, когда тут воевал комбриг Фрунзе. Сам небось слышал не раз про закопанные сокровища. Слышал? Ну, так братья-близнецы, оказавшись на той стороне, узнали, где запрятано золото. Воевать за Бен Ладена, может быть, хорошо, но лучше ни за кого не воевать, а пожить хоть немного для себя. Правильно?

— Постой, постой, Юрий Михайлович, — глаза майора по-прежнему сверкали, но уже иным блеском. Чувствовалось, что Деев тоже проглотил наживку — завладеть ничейным богатством. Только не знал ещё, что для этого нужно.

— Значит, так, — резюмировал Бурякин. — Я уже приказал охране привести Кудрявцева, и мы с двумя-тремя вооружёнными рядовыми съездим к тому месту, где спрятано золото. Если Кудрявцев не врёт, то ценности там хранятся немалые и недаром по всему краю ходит легенда о ненайденных сокровищах. Дыма без огня не бывает, запомни.

— А если треплется?

— Если треплется, — ядовито скривил губы полковник, — то мы с тобой ему такой суд чести устроим, что никакого вмешательства КГБ не понадобится. Ну что, едешь со мной?

Майор Деев на минуту задумался, потом решительно кивнул в знак согласия. Только эта минутная заминка очень не понравилась Бурякину. Полковник опять прищурил глаза, но на этот раз ничего не сказал. Тем более что в коридоре послышался стук кованых сапог вооружённых охранников, конвоировавших нарушителя границы.

Навстречу им из кабинета начальника погранотряда вышли офицеры и приказали залезть вместе с беглецом в небольшой, покрытый брезентом кузов стоявшего возле КП армейского «козлика». Двое рядовых и сержант выполнили приказ начальства, но, посадив арестованного в кузов, приковали его наручниками к боковой стойке автомобиля. Офицеры разместились спереди, на пассажирском сиденье. Бурякин обернулся к беглецу, ещё раз оценивающе заглянул в его глаза и приказал:

— Объясни шофёру, куда ехать.

— А чего тут объяснять? — усмехнулся беглец. — Отсюда только одна дорога — к озеру Яшекуль. Оттуда подняться вверх до ущелья Джиланды, а там покажу, куда дальше.

Шофёр кивнул, включил скорость, и армейский «козлик» послушно отправился отсчитывать километры горных дорог. Место располагалось не очень далеко от заставы, но прямых путей в горах никогда не бывает. Тем не менее подсказанный беглецом путь до ущелья Джиланды был самым коротким. Значит, Кудрявцев действительно знал дорогу. Единственное, что вызывало опасения, это близость границы. Но на той стороне никаких войсковых перебросок пока не наблюдалось. Это не успокаивало, но и не напрягало. Вполне возможно, что лейтенант Кудрявцев действительно владел ценной информацией, к тому же нуждался в помощи, чтобы спокойно вернуться на родину.

Для братьев Кудрявцевых прибежищем на какое-то время стал враждебный Афганистан из-за оплачиваемых солдатских услуг. Ясно, что какими-то окольными путями братья оказались завербованными военными миссионерами моджахедов и воевали на стороне противника. Сколько они, завербованные, успели пострелять наших молодых ребят срочной службы? Их обоих бы стоило как изменников родины пустить в расход. Но пулю получил пока только один из братьев. Второй пытается откупиться. Более того, просит помощи и заступничества. А надо ли помогать предателю?

Сумбурные мысли путались липкой паутиной в голове полковника, пока машина, деловито урча, пробиралась к одному из горных озёр. Увидев воды Яшекуля, Бурякин на некоторое время отвлёкся от тяжёлых мыслей, но потом снова размышления заклубились в голове ядовитым туманом, и полковник даже облегчённо вздохнул, когда подъехали к ущелью Джиланды.

Дорога, конечно, здесь не заканчивалась и уходила дальше — к перевалу Тагаркаты, за которым уже была чужая территория. Ущелье было действительно недалеко от местонахождения части, но горные дороги всегда отнимают слишком много времени. День уже клонился к завершению, но было ещё светло. Если беглец действительно знает место, то до заката можно успеть, иначе придётся заночевать здесь же, а этого допускать не следовало.

— Приехали! — обрадовался Кудрявцев.

Его восклицание благотворно повлияло на полковника и даже на молчаливого скуксившегося майора. Офицеры переглянулись и уставились на пленника, ведь тот теперь должен был показать, где закопаны сокровища. Но Вадим Кудрявцев явно не спешил заняться кладоискательством. Лишь обронил только:

— Юрий Михайлович, мне нужно походить по ущелью, чтобы точно определить место. Пусть двое рядовых сопровождают меня, а потом кому-нибудь из них надо будет подняться на гребень ущелья, чтобы сбросить вниз верёвки. Надеюсь, вы запаслись верёвками, как я просил?

— Ладно, иди, — кивнул полковник. — Рядовой Тангиев, рядовой Сорокин, отправитесь с ним, — Бурякин для наглядности ткнул пальцем в сторону беглеца. — Отвечаете за него головой. Если надо будет лезть наверх, выполняйте. А мы к тому времени тоже подойдём.

На том и порешили. Кудрявцев в сопровождении вооружённых рядовых отправился обшаривать ущелье, а майор с полковником просто вышли из машины. Глядя на крутые скалы, закрывавшие солнце, полковник покосился на майора. Ему явно хотелось поделиться с Деевым некоторыми соображениями, пришедшими в голову во время поездки, но он пока не решался. И всё-таки иногда держать втайне свои мысли человеку становится просто невозможно. Бурякин откашлялся для солидности и произнёс:

— Слушай, Деев. Я ведь был здесь. Даже сам, может быть, смогу найти спрятанное сокровище.

— Ну, ты даёшь, Юрий Михайлович! — ахнул Деев. — Когда ж ты успел побывать здесь, ведь ущелье от нас — не ближний свет? И зачем тогда нам беглец, если ты сам знаешь, где сокровище?!

— В том-то и суть, что знаю, да не очень. Ты помнишь остров с заключёнными особого режима на нашей территории?

— Кара-Су?

— Вот-вот, на озере Кара-Су. Я всё-таки сподобился вчера туда съездить с майором Рукавицыным и там увидел именно это ущелье!

— Ну, ты даёшь, Юрий Михайлович! — повторил Деев. — У заключённых особого режима ты видел фотографии этого ущелья? Вот это номер!

Бурякин сначала хотел рассказать майору Дееву всё, что с ним произошло накануне, но понял, что не все люди могут понять и принять происходящее. Некоторые будут даже перед страхом расстрела утверждать: мол, такого не может быть, потому что быть не может! Не положено! Какие вещи положены, кем и куда — это никогда не имело значения. Главное, сказать «нет»! Через эти «нет», «нельзя», «не положено» люди очень редко могут переступить, то есть заглянуть за ту грань, которая перед глазами. К сожалению, Деев принадлежал к той вышколенной когорте военных, для которых соображать — неполезное и даже антипартийное занятие. Поэтому Бурякин осёкся и не стал рассказывать, чем занимаются особо опасные немцы и советские диссиденты на изолированном от остального мира острове. Об этом можно будет доложить командованию в Москве во время будущего отпуска, а сослуживцы в пограничной части могут просто не понять, да ещё навесят «за глаза» бирку свихнувшегося. А хуже этого может быть только тот самый суд офицерской чести.

— Да, видел на фотографии, — соврал Бурякин. — Там есть любопытные заключённые. У них есть не просто фотографии, а ещё нужная и ценная информация, которая может повлиять даже на планы развития нашего социалистического общества.

— Ого! — покачал головой майор. — Либо я дурак, либо у немцев действительно были серьёзные причины для захвата нашей страны. Недаром, видать, указом Верховного командования их заключили здесь на бессрочку и без права переписки с внешним миром.

— Однако, увидев это ущелье, я убедился, что Кудрявцев действительно знает место, где спрятано сокровище.

— Здорово! — глаза майора снова хищно заблестели. — Если это правда, то, думаю, нам с тобой, Юрий Михайлович, хватит на всю оставшуюся жизнь!

— Постой-ка, а как же право государства на клады, исторические находки, то есть на так называемое национальное достояние СССР? К тому же, похоже, ты предлагаешь мне, советскому офицеру, помнящему и ценящему свой долг гражданина Советского Союза, польститься на завладение каким-то сокровищем?!

— Знаешь, Юрий Михайлович, — голос майора приобрёл неожиданную жёсткость, — хоть ты мой прямой начальник и служим мы не один год бок о бок, но иногда можешь отмочить такое, что даже идейным коммунистам не под силу Кто узнает про нашу находку, если ты не будешь докладывать по инстанции?

— Ну тихо, тихо, — одёрнул Бурякин расшалившегося подчинённого. — Интересно, кого ты называешь идейными коммунистами? А сам ты кто? Уже делишь шкуру неубитого медведя? Не рано ли?

— Не рано, — отрезал майор. — Не хочу драться с тобой из-за куска уже добытого мяса. Найдём мы что-нибудь или нет, но хочу знать наперёд, на что лично я могу рассчитывать?

— Думаю, надо честно отвезти всё в Центральное управление в Душанбе, если что-нибудь всё-таки найдём, — попытался успокоить почуявшего добычу кладоискателя полковник. — Я напишу докладную, что замполит Деев деятельно помогал в обретении государственного наследия. Говорят, за это полагается двадцать пять процентов от общей стоимости обнаруженного. Думаю, тебе хватит, если вздумал устроить гонку за денежным вознаграждением.

— Только мне? — с сомнением прищурил глаза замполит.

— Несомненно, — подтвердил Бурякин. — Повторяю, я — советский офицер, преданный своему делу и обязанностям. Сам знаешь, какие цензурные фильтры мне пришлось пройти, прежде чем товарищ Андропов назначил меня командиром Московского погранотряда.

Тут к увлёкшимся дележом офицерам вернулся беглец Кудрявцев, сопровождаемый двумя вооружёнными рядовыми. Сияющее лицо бывшего лейтенанта свидетельствовало о близости захороненного сокровища.

— Нашёл?! — напряжённо спросили у Кудрявцева оба офицера в унисон.

Беглец ничего не ответил, явно забавляясь напряжённостью бывших сослуживцев, как шаловливый кот с мечущейся меж лап мышью. Наконец он всё же кивнул и тут же заговорил:

— Да, всё там, где мне сказали. Прикажите одному из рядовых забраться вон на ту скалу и в месте, которое я укажу, закрепить верёвку за камни. Затем конец верёвки нужно сбросить в ущелье, откуда мы сможем подняться по ней до середины скалы. Там есть вход в пещеру. Отсюда ничего не видно, но судя по приметам, которые знаю только я, ясно, что вход находится именно там. Рядовых брать с собой необязательно. Вас ведь двое. К тому же у обоих есть оружие и, думаю, со мной справитесь, если я вздумаю куролесить. Но я обещаю, что всё будет нормально, и все останутся довольны. Идёт?

Майор Деев исподлобья глядел на беглеца, соображая, стоит ли верить подбивавшему их на авантюру бывшему сослуживцу, а полковник, особо не раздумывая, просто кивнул Кудрявцеву и даже улыбнулся:

— Лады, беглец. Кстати, откуда вы с братом сорвались, чтобы снова попасть домой?

— Из Кандагара, товарищ полковник. У меня есть что вам рассказать, если интересно. Только разрешите мне сначала доказать свою правоту. Я сам не знаю, сколько там спрятано. Но уверен, хватит даже на рядовых, приехавших с нами.

— Ещё чего! — заворчал майор. — Колись лучше, где твоя пещера.

Пока Кудрявцев показывал жестами забравшемуся высоко на скалу рядовому, в каком месте крепить верёвку, офицерам пришлось набраться терпения и ждать. Вскоре надёжно закреплённый канат упал сверху. Всё было готово. Оба офицера и беглец несколько минут топтались возле верёвки, не решаясь, кому же подниматься первым.

— Думаю, что первым лезть нужно мне, — рассудительно произнёс Кудрявцев. — Если вход в пещеру существует, то я дам знать. Если информация моя не верна, то мне никуда не убежать. А за мной вы поднимитесь оба и там определимся, что к чему. Идёт?

— Ладно, — махнул рукой полковник, — давай, забирайся. Хотя мне, признаться, эта затея не очень-то нравится, но всё равно полезу!

Пока Кудрявцев, ловко перебирая руками, карабкался наверх, полковник и майор хмуро наблюдали за шустрым бывшим сослуживцем, но никак не пытались комментировать происходившее. Наконец Кудрявцев скрылся за преграждавшим дорогу горизонтальным выступом скалы, за которым вполне могла быть площадка и вход в пещеру, если он там был. Но сомнения почти сразу рассеялись, поскольку сверху раздался голос беглеца:

— Есть, товарищ полковник!

Над базальтовым выступом показалась голова Кудрявцева. Даже снизу было заметно, каким лучезарным светом сияло его лицо. Когда у человека что-нибудь получается, это даёт ему дополнительный запас бодрости и сил.

— Я уже проверил, товарищ полковник, — снова подал голос беглец. — Тут много барахла. Будет лучше, если вы поднимитесь сюда. Это надо видеть!

Где-то внутри у полковника засвербело: неужели парень действительно нашёл клад, о котором больше полвека не утихают любопытные байки, передающиеся из уст в уста по округе? Неужели в обычной жизни такое иногда всё-таки случается? Что же делать с давшимся в руки богатством?

— Ладно, — решил Бурякин. — Надо лезть наверх. Если это действительно правда, то надо обязательно взглянуть. Я первым полезу.

— Нет, я! — взревел майор. — Я полезу первый! А вдруг Кудрявцев задумал какую-то диверсию? Со мной ему точно не справиться.

— Хорошо, — безропотно согласился Бурякин. — Давай, лезь. Только осторожней там, башку не сверни.

Дважды упрашивать майора не пришлось. Он ловко начал перебирать руками по канату и вскоре вскарабкался на базальтовую площадку перед пещерой. Полковник не стал дожидаться сигнала и тоже стал забираться по верёвке наверх. Признаться, Юрию Михайловичу пришлось довольно трудно, поскольку такие кульбиты он давно уже не выписывал. Но армейская закалка не подвела. Вскоре он тоже вскарабкался на площадку, где действительно была небольшая трещина в скале. Оттуда слышались голоса.

Бурякин деловито достал из кармана фонарик, захваченный им из своего кабинета, и протиснулся в щель. Вход оказался не слишком узким, так что втащить туда барахло можно без особых проблем, но заметить щель из-за козырька скалы, нависшего над дорогой, было практически невозможно. Луч фонарика потерялся в сгустках пещерного воздуха, так как грот оказался довольно большим. Более того, в глубину скалы уходил наклонный туннель, который мог привести к другим подземным гротам, но страсти спелеолога полковника сейчас не волновали.

В обширном гроте, недалеко от входа, на базальтовом полу были свалены кучей полуистлевшие ковры, рулоны китайского атласа и шёлка, ятаганы, боевые сабли, бурдюки с какой-то жидкостью, перемётные конские сумы, изъеденные временем кошмы, парчовые, бархатные и шёлковые халаты, соболиные, лисьи и бобровые связки шкурок. Но всё это действительно было рухлядью, в которой вряд ли стоило копаться, потому что время беспощадно уничтожает вещи, оставшиеся без хозяина. Другое дело — нержавеющие алмазы, изумруды, сапфиры и золото! Беглец из Кандагара и майор, у которого тоже оказался припасён фонарик, уже вытаскивали из-под кучи полуистлевшего барахла довольно объёмный сундук, обитый свиной кожей и металлическими полосами для крепежа.

Полковник прицепил свой фонарик на верхушку выпиравшего из пола сталагмита наподобие прожектора, освещавшего место действия, и принялся помогать кладоискателям. Общими усилиями сундук вскоре вытащили и после недолгого разбирательства с замком открыли. Под крышкой трое кладоискателей увидели кучи колец с различными редкими камнями, диадемы, мониста, браслеты из платины и золота, а в особом отделении лежали довольно крупные огранённые и обработанные ювелирами драгоценные камни.

Увидев это, все трое на какое-то время оцепенели. Удивительно всё же, как блеск драгоценностей может завораживать сознание человека! Первым вышел из оцепенения беглец из Кандагара: он взял из сундука несколько больших бриллиантов и принялся жонглировать ими, попутно насвистывая какой-то весёлый мотивчик.

— Прикиньте, товарищи офицеры, — сказал Кудрявцев, не прекращая жонглировать алмазами, — такие сокровища не снились даже графу Монте-Кристо! Не находите?

— Да уж, — озадаченно отозвался Бурякин. — Признаться, мне до самого последнего момента не верилось, что клад всё же отыщется.

— Юрий Михайлович, — укоризненно покачал головой Кудрявцев, не переставая жонглировать, — я никогда не говорю неправду, особенно в серьёзных вещах. Но где делить будем?

— Делить? — подал голос майор Деев. — А кто с тобой что-то делить собирается? Моли Бога, если мы тебя вообще живым отсюда отпустим.

Кудрявцев тут же перестал жонглировать камушками и один из них даже не успел поймать. Бриллиант громко щёлкнул по слоистому базальтовому полу пещеры и укатился куда-то в сторону. Больше в наступившей тишине не раздавалось ни звука. Лучик фонарика, прикреплённого к сталагмиту, высветил майора, доставшего из кобуры восьмизарядный «Макаров» и направившего его на показавшего им клад беглеца.

— Ты, Лиходеев, всегда был несусветной сволочью, — спокойно констатировал Кудрявцев. — Но от вас, Юрий Михайлович, я, если честно, такого не ожидал. Оказывается, вы — высокий человек с низменными принципами. Всегда мечтаете о чём-то высоком, а купаетесь в дерьме вместе с такими вот мразями. Что ж, у каждого свой выбор…

Беглец не закончил свою обличительную речь, потому что Деев был скор на расправу и уже нажал курок пистолета. Однако попасть в голову Кудрявцеву майор не смог, потому что полковник, быстро среагировав на происходящее, в прыжке выбил пистолет из рук майора.

Кудрявцев метнулся в сторону и юркнул в темноту подземного туннеля.

— Ты что, майор?! Ты в своём уме?!

— Я-то в своём, Юрий Михайлович, — заворчал майор, потирая ушибленную руку и подбирая пистолет с пола. — Я как раз в своём уме, чего не скажешь про тебя.

— Но-но, поговори мне.

— Что «поговори»?! — взъелся Деев. — Этого козлёнка пристрелить надо было, и дело с концом. А что теперь?!

— Ладно, не ори, — одёрнул его полковник. — Ты беглеца, кажись, здорово ранил. Вон сколько крови на полу. У пещеры, видать, много ходов, и за беглецом гоняться по подземельям бесполезно, да и не отзовётся он, это как пить дать. Пусть тебя успокоит то, что от потери крови, голода и ночного холода Кудрявцев сам здесь умрёт, так что давай вытаскивать сундук наружу. Он хотел, чтобы мы ему побег устроили, вот и пусть себе бежит без оглядки. У нас забот и без него хватает.

ГЛАВА 6

Рудольф Гесс с малых лет интересовался практической магией, потому что руны Старшей Эдды[24] пророчили власть над истинами мироздания всем, изучающим их основу. Посредник, владеющий рунами[25], сам становился связующим мостом между микрокосмом и макрокосмом[26]. Рудольф думал, что с возникновением Третьего рейха Земле удастся избежать рагнарека — конца света, предсказанного в «Прорицании вельвы». Арийский конец света сочетает в себе свирепство огня (руна «сол») и мёртвый холод льда (руна «иса»). Но эту энергию первозданного хаоса заключает в себе руна «хагаль», то есть яйцо, которое само по себе является космосом.

Согласно древним сказаниям, многослойное ледяное яйцо столкнулось с Солнцем, и произошёл фантастический взрыв. В результате этого взрыва и возникла жизнь на Земле. Значит, «хагаль», несмотря на отрицательную энергию, содержит в себе зёрна будущей жизни. И если обитателям планеты Земля грозит предсказанное «Прорицанием вельвы» вымирание, то всего лишь один умный маг может использовать этот момент себе и всей планете на пользу. Применив символ яйца и разорвав цепочку событий, он сможет спасти мир как для себя, так и для избранных.

Майский вечер сорок первого года встретил Рудольфа весёлым солнечным светом и перьями облаков, парившими на пути скоростного штурмовика «Мессершмитт-110», на котором он только что взлетел с аэродрома Аугсбург. Пролететь надо было над всей Германией, но это не занимало много времени. Гесс рассчитывал, что под вечер по небу Великобритании не будут метаться перехватчики «Спитфайр» и вечерние туманы, обычные над Северным морем, помогут пролететь незаметно на север страны, в Шотландию. Именно там находилось поместье герцога Гамильтона Дангейвел-Хаус, куда надо было попасть во что бы то ни стало, иначе все планы, разработанные профессором Карлом Хаусхофером, его сыном Альбрехтом и Рудольфом Гессом, попадали в полосу ядовитого военного тумана, из которого выход был только в кладбищенский крематорий.

Рудольф Гесс знал и верил, что поступает правильно, ибо человек послан в этот мир для того, чтобы разрешить вопросы, не решённые до этого предками. В эпоху Средневековья история многих стран и, в частности, Германии была переписана заново, чтобы ни один народ никогда не узнал о своих предках, о великом прошлом, об истинах, существовавших задолго до прихода христианства в окружающий мир. Католические, православные и протестантские священники объявляли все страны варварскими, без каких-то проблесков культуры и социальной значимости.

Особенно ревностно — огнём и мечом — разрушали память народов иезуиты. Но уничтожение альбигойцев и друидов не уничтожило, по счастью, их учений.

Именно на основе древних знаний следовало создавать новую нацию, освобождённую от еврейского Золотого Тельца, от коммунистической веры в земной рай и даже от стремлений Гитлера к насильственному овладению всем видимым миром. Без крови и жертв, конечно, не обойтись, но действовать надо не таким грубым и прямолинейным способом, как оккупация чужих территорий и насильственное принуждение к уважению победителей. Допустим, та же Россия, разработку планов нападения на которую Гесс только что закончил, души не чаяла в германском народе, и немецкий язык стал в Советском Союзе почти что вторым государственным. Сознание коммунистов не утратило воспоминаний о немецких субсидиях, на которые удалось разжечь революционный пожар в начале двадцатого века и которые сделали правящую верхушку СССР действительными должниками Германии.

Спрашивается: зачем подвергать Насилию народ, который сам раскрывает объятия и принимает старших братьев-германцев как живых идолов, готов поклоняться им и слепо выполнять все просьбы, желания и даже приказы? Что невозможно сделать оружием, то спокойно достигается покупкой сознания. Почему же Адольф Шикльгрубер даже не стал слушать доводов Гесса, коллеги по партии и просто приятеля? Может, действительно настоящая фамилия фюрера очень уж попахивала шекелями, как утверждал профессор Карл Хаусхофер?

Тем не менее выбор был сделан ещё тогда, при Дюнкерке. Англичане были разбиты, проиграли сражение, но немецкие войска не стали добивать побеждённых. За это Англия должна быть благодарна ему, Рудольфу Гессу, сумевшему избавить англичан от вторжения оккупационных войск. К сожалению, знал об этом только герцог Гамильтон, к которому с тайным визитом стремился попасть рейхсминистр.

На подлёте к Англии погода заметно ухудшилась, но штормовых гроз не ожидалось. Просто вечерние туманы над Северным морем были обычным явлением. На это и рассчитывал Рудольф Гесс. Уже пролетая над береговой линией, он принялся бросать самолёт из стороны в сторону, чтобы не попасть под перекрёстный огонь береговых батарей и не встревожить патрульных перехватчиков воздушной обороны Великобритании.

Но совсем незаметным пролететь не удалось. Противовоздушная оборона была в Англии на высоте и чуть не подбила вторгшийся чужой самолёт. Отважного рейхсфюрера спасла только хорошая пилотная подготовка. Однако, делая «свечку», «горку», «иммельман» или бросая самолёт в «штопор», Гесс непроизвольно морщился, потому что не давало покоя старое ранение в левое лёгкое во время Первой мировой войны. Но и это было переносимо, лишь бы благополучно долететь до Шотландии.

За горючее рейхсминистр не беспокоился: «Мессершмитт-110» — штурмовик дальнего действия, к тому же лететь предстояло только в одну сторону. Самолёт придётся бросить, хотя Рудольф уже успел привыкнуть к этой машине, как к домашней кошке или собаке.

Жизнь всегда требует от человека жертв. И если ты не готов к жертвам, то обязательно проиграешь. А рейхсминистр летел не за проигрышем. К тому же давняя связь с герцогом Гамильтоном должна была послужить толчком для развития не только дружественных отношений между Германий и Великобританией, но и основой будущей коалиции, заинтересованной в едином управлении всеми странами планеты.

В первую очередь, конечно, надо было вернуть историческую родину, то есть Россию. Германия для этого не годилась из-за начавшегося в Средние века кровосмешения. А вот Россия, благодаря своей исторической инертности и консерватизму, могла снова стать колыбелью человеческой цивилизации при условии уничтожения обосновавшегося в стране иудейского племени сигаритов.

Потомков, особенно старших сыновей каждой сигаритской семьи, еврейский кагал проталкивал в священники, на руководящие должности и в управленческие структуры. Отсюда и пошло жидовствующее заселение огромной европейско-азиатской страны. Но всё легко можно было очистить, обновить и начать заново. Тем более что именно на территории России сохранился сакральный вход в Шамбалу, побывав в которой, человек мог достичь иных вершин и стать властителем мира.

Рудольф Гесс не представлял ещё себя в роли владельца всеми цивилизациями планеты, хотя определённые образы в голове уже проскакивали, и не раз. С помощью медиумного характера Гитлера в Германии удалось испытать действительную власть религии над массами. Идеей Гессу послужило то, что природная сакральная связь между стадом и его вожаком существовала всегда. Только ни у кого из животных не наблюдалось двух вожаков или же парламентского заседания старейшин. Такое было исключительно достоянием людей. Но Рудольф Гесс выполнил лабораторную работу путём превращения религии и власти, хранительниц основ и планов развития страны, в одно целое. И живым носителем этой структуры целостности стал Гитлер.

Собственно, коммунисты тоже придерживались этого пути. Но у Гитлера, равно как и у Сталина, были агрессивные имперские замашки, а ни одна структура, опираясь на тоталитаризм, не имела успеха в развитии. Даже в бесчисленном скоплении войн на исторических скрижалях Земли нет ни одной закрепившейся победы, ставшей символом процветания отдельного государства.

Первый, Второй, а теперь уже и Третий Рим не несут в себе того всеобъемлющего единобожия, которое заставит позабыть про войны, смуты, передел мира и власти. Третий рейх мог стать ареной этого единства, однако медиум управления государством слишком рано вкусил от отравленного плода власти и решил переделать мир только по своему усмотрению, не опираясь на исторические анналы, исследования и заключения ревнителей человеческого мудрствования.

В этом отношении герцог Гамильтон мог составить Гессу наиболее выгодную партию для игры человеческими судьбами. Тем более что англичанин с молодых лет был склонен к авантюрным трюкам, проявлению ума и сообразительности в экстремальных ситуациях. Ведь недаром он стал первым покорителем Эвереста и пронёсся над его вершиной на не слишком по тому времени совершенной в техническом плане летательной машине. Но полёт состоялся! И герцог Гамильтон автоматически вошёл в списки способных к овладению миром. Если же два таких индивидуума — в одном из них Гесс, конечно же, видел себя — объединят на время свои способности и создадут реальную машину власти, то вход в Шамбалу откроется сам и, может быть, с какой-то другой стороны. Но и тот вход, прячущийся в глубинах Западной Сибири, упускать не следовало.

Густые клубы английского тумана вдруг рассеялись, и перед взором пилота возникли залесённые равнины английского королевства. Вдали, возле северного горизонта, равнина переходила в Шотландское нагорье. Справа было море, а слева — какой-то портовый город, раскинувший кварталы домов по берегам морского залива.

Это в планы пилота не входило. Необходимо было пробиться в Дангейвел-Хаус, сторонясь людных мест и обходя пункты береговой и противовоздушной обороны. Но из-за несвоевременных мыслей, посетивших голову, время «инкогнито» было упущено. Самолёт наверняка уже заметили, и с минуты на минуту следовало ожидать перехватчиков.

Не успел Гесс об этом подумать, как вечернее небо вокруг него покрылось разрывами трассирующих снарядов. Самолёт пару раз ощутимо тряхнуло. Пилот оглянулся. Точно: сбоку, со стороны моря, ему в хвост заходил английский «Спитфайр». Перехватчики никогда не летают в одиночку. Где-то недалеко должен быть ещё один, а то и несколько боевых охранников территории Великобритании.

Рудольфу ожидать окружения в воздухе было вовсе не с руки, поэтому он проворно выполнил «мёртвую петлю»[27] и сам оказался висящим на хвосте у перехватчика. Увидев в перекрёстном прицеле хвостовое оперение не слишком поворотливого «Спитфайра», Рудольф, не задумываясь, нажал гашетку. «Англичанин» сначала слегка задымился, потом, всё сильнее выпуская клубы чёрного дыма, спикировал вниз с душераздирающим воем моторов и врезался в берег около пригородных поселений. Пилот не стал любоваться произошедшим вслед за этим взрывом, а сразу же лёг в правый крен и ушёл в клубы морского тумана, низко расстилавшегося над поверхностью воды.

Однако через какое-то время необходимо было вернуться поближе к заветному острову, потому что блуждание в тумане ещё ни одного пилота ни к чему хорошему не приводило. Странно, что даже в Первом Риме императору Цезарю пришла мысль о поисках на землях Великобритании мудрости управления миром, ведь Первый Рим никогда не мыслил себя в ином ракурсе.

Снова проносясь в бреющем полёте над посёлками, лесами и пастбищами Англии, Гесс скоро определил, что до назначенного места лететь осталось совсем немного. Подобравшись к крутым холмам Шотландии примерно там, куда Рудольф собирался попасть, самолёт резко взмыл вверх, потом с машиной что-то произошло. Она вдруг устремилась к обрывистому склону и врезалась в мрачную, нависшую над просёлочной дорогой скалу, зато в сумеречном небе раскрылся белый купол парашюта, и лётчик, выбросившийся из самолёта, попытался управлять падением на землю, подтягивая стропы то справа, то слева.

Вскоре парашютист почти благополучно приземлился. Это был первый прыжок Рудольфа Гесса с парашютом, поэтому всё прошло не так гладко, как хотелось бы. Сбежавший из фатерлянда рейхсминистр неудачно упал на покатый склон, заросший скользкими кустами вереска.

Рудольф взвыл от боли и прокатился несколько метров вниз по склону. Но зацепившийся за кусты парашют затормозил падение незадачливого пилота. Отцепив парашют и не слишком заботясь о белом шёлке, издалека заметном на пепельно-зелёной окраске кустов вереска, рейхсминистр подобрал валявшуюся тисовую палку и заковылял к ближайшему фермерскому хозяйству, которое заметил ещё с воздуха. Увидели ли его приземление и слышали ли взрыв самолёта владельцы сельской усадьбы, Гесс не задумывался. Да и ни к чему всё это. Было уже довольно темно, а ночью может произойти всякое. Но вряд ли бедный шотландский йомен откажется за хорошее вознаграждение показать дорогу в Дангейвел-Хаус и даже предоставить мула или лошадь.

Путь до ближайшего фермерского хозяйства оказался для рейхсминистра довольно долгим, потому что при приземлении он здорово повредил лодыжку и ударился копчиком о подвернувшуюся кочку. К тому же комбинезон лётчика, который рейхсминистр надел перед полётом, немного порвался. Прореха была несущественной, но создала неприятное настроение.

Такое приземление его явно не радовало, и всё-таки благодарить судьбу нужно хотя бы за то, что можно было идти, опираясь на тисовую палку. Дорога давалась с трудом, но из-за густого смешанного леса вдруг выглянула фермерская усадьба и разбавила подступившую ночную мглу мерцанием многочисленных огней. При поверхностном взгляде казалось, что первая попавшаяся на пути фермерская усадьба вовсе не обычный дом шотландца среднего достатка или сельскохозяйственный центр, а городской гостиничный комплекс, готовый разместить не менее действующей дивизии. За крутым частоколом виднелись три крепких дома, не считая сараев и амбаров.

Рудольф доковылял до крепких добротных ворот усадьбы, взялся за бронзовое кольцо, висевшее на двери, и несколько раз постучал. Хотя за воротами слышались какое-то движение и человеческие приглушённые голоса, но открыли ночному гостю не сразу. Более того, на очередной стук кто-то подошёл к двери, но не открыл её. Может быть, у жителей фермерского хозяйства была где-то в воротах проделана смотровая щель, а может, просто прислушивались. Видимо, в этих местах не водилось пускать на постой ночных путников и неожиданных гостей.

Чтобы выяснить обстановку, Гесс сам подал голос и попросил открыть калитку в воротах. Английское произношение у него было неважным, но довольно понятным, поэтому ворота наконец-то открылись, и в образовавшуюся щель просунулась лохматая голова одного из дворовых слуг.

— Добрый вечер, — коротко кивнул ему Гесс. — Я не знаком с хозяином этого поместья, но у меня имеется для него важное сообщение.

— Я хозяин этой фермы, — представился лохматый шотландец. — Что вам угодно?

— Хозяин? — удивился гость. — Простите за визит в неурочное время. Но я прилетел в вашу страну на самолёте и потерпел аварию. Моё имя Альфред Хорн. Гаупман Альфред Хорн. Меня хорошо знает герцог Гамильтон, поместье которого находится где-то в этих краях. Помогите мне добраться до герцога и получите хорошее вознаграждение. Более того, я могу купить у вас какую-нибудь лошадь, только желательно с коляской, потому что я сильно подвернул ногу.

На этот раз ворота открылись шире, и перед незваным гостем предстал владелец усадьбы в терракотовом кожаном кафтане и таких же кожаных, только чёрного цвета, штанах. Лохматая нерасчёсанная голова йомена, вероятно, была личным амплуа этого мужчины, потому что в таких кафтанах, к тому же расшитых узорчатыми нитями и галунами, позволяли себе ходить только зажиточные скотоводы или дворяне.

— У вас действительно что-то важное для герцога? — с сомнением осведомился хозяин. — В таком случае утром я сам смогу отвезти письмо в Дангейвел-Хаус. И, если герцог пожелает, могу доставить вас прямо к нему. А сейчас проходите в дом. Мои слуги подлечат вам повреждённую ногу.

Такого радушного приёма Рудольф Гесс не ожидал, потому что относился к шотландцам несколько пренебрежительно, как и саксы, но отказываться от приглашения не стал. Тем более что комната, предоставленная хозяином неожиданному гостю, была довольно уютной. Вот только письмо не мешало бы написать сразу же, поэтому рейхсминистр попросил у хозяина бумагу и чернила.

После того как двое слуг хозяина выправили гостю лодыжку и перетянули её плотным бинтом, Гесс сел за сочинение письма, на которое у него ушло довольно много времени. Но когда он поднялся из-за стола, подошёл к дверям комнаты и открыл их, то увидел в коридоре тех же двух молодцев, недавно вправлявших ногу, которые тут же вскочили с лавки возле стены и уставились на вышедшего из комнаты гостя.

Эта вневедомственная охрана покоев, предоставленных пусть непрошеному, но гостю, очень не понравилась Рудольфу Гессу. Ну да с англичанами не поспоришь. Тем более что шотландцы считались в Англии людьми второго сорта.

Немецкий паломник отдал слугам прошение на приём к герцогу Гамильтону и попросил передать его хозяину фермы. Досадливо покачав головой, он снова удалился в комнату. Подойдя к окну, Гесс попробовал приподнять раму. Окно спокойно открылось. Но бежать отсюда в никуда не имело никакого смысла: во-первых, не позволяла больная нога, а во-вторых, отыскать Дангейвел-Хаус без посторонней помощи было попросту невозможно. Оставалось надеяться на хозяина фермы и ждать, когда он выполнит своё обещание.

Ждать, к сожалению, пришлось не очень долго. С первыми лучами солнца хозяин вернулся в свою усадьбу вместе со взводом полисменов на казённом полицейском автобусе. На такую «почётную» встречу рейхсминистр явно не рассчитывал. Связываться с герцогом через полицию вовсе не входило в планы Рудольфа Гесса.

К тому же пока никто не должен был знать о заморском госте, прилетевшем не просто налаживать отношения между странами, а склонить англичан к полноправному сотрудничеству по овладению государствами центральной части планеты, а затем и всего земного шара.

Предполагаемую оккупацию можно было совершить пролитием малой крови и потерей минимальной государственной мощи при соединении двух стран в одну действующую машину. Причём никто ещё не проводил войны на таком уровне, какой хотел представить на обсуждение рейхсминистр. В разработке технических и тактических планов сражений ему не было равных, но Гесс считал, что никакую физическую мощь не следует расходовать с безразличием и жестокостью, какими обладал Гитлер.

Завоевание мира следовало направить совершенно по другому руслу. Конечно, и здесь бы не обошлось без кровопролития, но лес рубят — щепки летят. Зато цели можно было достичь в довольно короткие сроки. Всё зависело от сообразительности англичан. И тут какой-то фермер-шотландец одним обращением в полицию рушил все грандиозные и долго вынашиваемые планы захвата власти над всем миром!

Полиция в европейских странах действовала приблизительно одинаково, поэтому добиться встречи с герцогом было практически невозможно. Английские констебли разных ранжиров и званий терзали Рудольфа Гесса несколько дней подряд, пока он не решился признаться, кто он на самом деле. Может быть, то, что человек номер два в фашистской Германии сам прилетел в Великобританию, сможет всё-таки пробить медные лбы служащих английского режима?

Признание рейхсминистра действительно вызвало потрясение в полицейских кругах, и арестованного перебежчика сначала заключили в неприступную тюремную крепость Эдинбурга, где армейские власти взяли немца под свою неусыпную опёку. Затем именитого заключённого переправили в древний лондонский Тауэр. Все эти тюремные пересылки и перевозки в сопровождении многочисленных конвоиров довольно быстро вымотали психическое сознание рейхсминистра и даже привели к некоторому нервному истощению.

И только в Тауэре к нему на свидание явился долгожданный герцог Гамильтон собственной персоной. Признаться, Рудольф Гесс уже совсем отчаялся увидеть своего давнишнего знакомого, гостившего у него в загородном поместье. Тогда они довольно быстро подружились и сблизились. Во всяком случае, так казалось Гессу, потому что найти единомышленника в этом мире редко кому удаётся.

Сам Рудольф до этого думал, что отыскал верного единомышленника в Гитлере. Однако когда тот пришёл к власти, то сильно изменился. Деньги и власть — самые непреодолимые искусители человеческого сознания. Хотя кто-то из древних говорил, что огнём испытывают золото, золотом — женщину, а женщиной — мужчину. Но Гесс не видел в женщинах той энергетической силы, той жизненной опоры, которую может дать друг-единомышленник. Женщины прекрасны, как наши самые извращённые мысли о них, а человеческая жизнь состоит отнюдь не из извращений и мимолётных страстей. Лишь настоящий друг, понимающий и разделяющий твой взгляд на окружающую действительность, может помочь перевернуть мир.

Арестанта ввели в комнату свиданий. Надо сказать, англичане обращались с заключёнными Тауэра гораздо лояльнее, чем в тюрьмах Германии, где Гессу пришлось побывать однажды вместе с Гитлером. Но англичане всегда гордились своей непохожестью на остальные народы, чопорностью, изысканностью вкусов и тонкими манерами. Сейчас Рудольф Гесс был просто-таки благодарен за это англичанам, потому что тюремное существование реально подрывает здоровье любого выносливого человека. А Гессу через два года должно было исполниться пятьдесят лет — круглая дата!

Арестанта посадили за стол, находившийся недалеко от двери. Возле противоположной стены стоял другой стол, за которым сидел герцог Гамильтон. Гесс давно уже не видел своего английского друга, но отметил, что со времени последней встречи герцог ничуть не изменился. Разве что возле глаз чуть увеличилась сеть мелких морщин. И на свидание с немцем Гамильтон явился в английском френче, какие принято надевать лишь на конные прогулки. Собственно, Тауэр — далеко не Винздорский дворец, поэтому надо было прежде всего радоваться, что встреча с герцогом наконец-то состоялась.

— Господин Гесс? — полувопросительно произнёс Гамильтон. — Признаться…

— …признаться, не ожидал вас здесь увидеть и сильно удивился, когда мне сообщили о вашем прибытии в Англию, — перебил герцога рейхсминистр. — Я правильно вас процитировал?

— Вы меня каждый раз поражаете своим умением читать мысли, — согласился англичанин. — Но чему обязан вашим вниманием и смогу ли я действительно что-либо сделать для вас?

— Мне хочется, — жёстко произнёс Гесс, — чтобы нас оставили на несколько минут наедине. Я не могу говорить с вами при посторонних.

— Но присутствующие констебли вовсе не посторонние, — попытался возразить герцог. Потом, увидев, что арестованный немецкий друг вмиг нахохлился, как воробей на продуваемой сквозняком улице, англичанин всё же решил пойти навстречу просьбе искавшего встречи с ним бывшего друга. — Хорошо! Нас оставят на пять минут. Пяти минут для вас достаточно?

— Более чем достаточно, — кивнул Гесс.

Пока полисмены покидали комнату свиданий, Гесс ещё раз взвешивал и обдумывал слова предстоящей беседы, ведь именно сейчас предоставлялась возможность что-то изменить и направить жизнь всей планеты по новому, неизведанному руслу.

— Итак? — герцог вопросительно взглянул в лицо рейхсминистра. — Я вас внимательно слушаю.

— Да, не будем терять драгоценное время, — согласно кивнул Гесс. — Я летел к вам в Дангейвел-Хаус с целью передать вот это. — Рудольф расстегнул свой комбинезон, обнажив спрятанную под ним лётную куртку. Порвал на куртке подкладку и вытащил на свет пакет бумаг, которые положил перед собой на стол. — К счастью, меня обыскивали не дотошно, а то бы опасные мысли стали достоянием общественности.

— Неужели ваши мысли носят силу взорвавшейся бомбы? — ядовито усмехнулся герцог. — Может быть, следовало применять их с помощью ваших коллег по Национал-социалистической партии?

— О, Вотан! — поднял глаза к небесам Рудольф Гесс. — Теперь меня не понимает и мой единомышленник. Помоги мне, Вотан!

— Что я должен понимать, милостивый государь? — обиженно проворчал Гамильтон. — Вы пока ничего толком мне не объяснили…

— Знаете, друг мой, — примирительно произнёс Гесс, — в одном и том же поступке человека могут быть противоречия между свободой и необходимостью. Поэтому свобода и необходимость могут существовать независимо друг от друга и без ущерба друг для друга[28]. В данном случае я выбрал необходимость, ибо цель жизни, для которой ты существуешь, должна быть исполнена. И эта необходимость способна принести свободу не только нам с вами, но и всему окружающему миру. Да, я мог бы найти сторонников среди своих коллег по партии. Да, они послушались бы меня, но только убедившись, что я прав! А для этого нужна война, потери, кровь и множество искалеченных жизней. Я же не желаю разжигания войны, которая уже вспыхнула меж нашими государствами, которая вскоре продолжится войной с Востоком, с Россией! Я сам разрабатывал план нападения на Россию, поэтому могу рассказать вам, что и как произойдёт в ближайшие полгода. Но эта война не приведёт к власти над всей планетой!

— Власти над всей планетой? Я не ослышался? — переспросил герцог.

— Отнюдь нет, вы не ослышались, — усмехнулся Гесс. — Я знаю, как и где нужно устраивать военные кампании, и без каких можно, даже необходимо обойтись! Знаю также, что без малых кровопролитий не обойдётся ни одно государство! Вспомните нашу древнюю историю. Давным-давно власть находилась в руках священников-гермионов, которые руководили народами от лица мистического солнечного короля Тарнхари. Короли-священники несли ответственность за все существующие касты, поэтому их мистические знания и доступ к запредельному миру были свободными. Заметьте, наши предки занимали территории от Рипейских гор вплоть до Атлантического океана. Переселились же они из Арктиды или Гипербореи, затонувшего материка в районе Северного Ледовитого океана. Когда начался передел власти и территорий, то захватывались и разрушались в первую очередь святилища, поскольку они во все времена были духовными, общеобразовательными, религиозными и политическими центрами стран. Такие войны привели к гибели священных постулатов, на которых основаны зороастризм и наша германская вера. Королям-священникам пришлось прятаться от наступавших христиан на Скандинавском полуострове, у вас в Англии и Исландии. Новая религия объявляла старую не чем иным, как сатанинской ересью, а священников, имевших короткую связь с ангельским миром, стали называть колдунами и жечь на кострах.

— Точно, — кивнул герцог. — У нас даже друидов до сих пор преследуют.

— Вот у этих священников и остались ещё крупицы настоящего Божественного знания, дарованного человеку не для войн, а для обустройства этого мира, превращения его в настоящий Божественный сад. Но уничтожение храмов не прекращается и поныне. В России, например, в семнадцатом веке власть захватил патриарх Никон и утопил державу в крови только затем, чтобы новообращённые читали исковерканные молитвы, ходили крестными ходами против Солнца, а значит, против природы и жизни. Отсюда стали появляться народовольцы, анархисты и прочие политические дебоширы, дабы только перевернуть власть. Но, ни к чему это, кроме ненужной крови, не приводило, не приведёт и не окажется пригодным. Гитлер тоже пошёл по пути наименьшего сопротивления, решив превратить власть Третьего рейха в религию. Это не возбраняется и даже отзовётся радостным звоном колоколов, звонящих в честь новой религии, но только если не будет излишнего уничтожения народов народами за всё тот же передел мира, за провозглашение системы — отнять и разделить — смыслом жизни. Я предлагаю гораздо больше того, что может Гитлер, и о чём он даже не способен поразмыслить! Я предлагаю овладение исторической родиной — Россией. Но не с целью сломать, уничтожить, расстрелять и повесить, а с целью поднять утраченные знания, дарованные Богом, проникнуть в Шамбалу, вход в которую надо искать на юге Рипейских гор, и установить объединённую власть над всей Землёй. Только тогда человечество начнёт создавать что-то стоящее для жизни, а не для её уничтожения. Кстати сказать, объединённая религия, а значит, и власть, в скором времени охватит Землю.

— Неужели же Гитлер против власти над всем миром? — удивился герцог.

— Нет. Совсем нет, — замотал головой Гесс. — Наоборот. Он стремится к этой власти, поскольку узнал её смысл от нашего профессора Хаусхофера, моего учителя.

— Помню, помню, — кивнул Гамильтон. — Вы нас познакомили на олимпийском рауте в тридцать шестом.

— Точно так, — согласился Гесс. — Но дело не в этом. Гитлер как-то по-своему понял теорию геополитики и решил протолкнуть её в жизнь с помощью оружия. Мои убеждения, что это делается немного под другим ракурсом, Гитлера не убедили. Он верит в свою правоту и заставляет поверить других, потому что ему даны сильные медиумные способности. Я и сам совсем недавно безгранично верил ему как человеку, способному возродить нацию. Но после возникших чуть ли не на ровном месте разногласий я был поставлен перед дилеммой: либо безоговорочно согласиться с агрессивно-воинственными убеждениями Гитлера, которые скоро приведут к неизбежному краху, либо постараться подкрепить национальную идею другими средствами, без пролития потоков крови. Именно с этими потоками передаётся сквозь века информация о жизни и энергия жизни. Если человек живёт для того, чтобы уничтожать и быть уничтоженным, то для чего и кому нужна такая жизнь?!

— Вы, Рудольф, затрагиваете самые больные струны человеческой души, — покачал головой герцог. — Но если вы близки к решению этих проблем, то можете рассчитывать на мою помощь. В этом я могу дать вам слово, а слово герцога, как вы, надеюсь, помните, нерушимо. Что вам необходимо и что потребуется непосредственно от меня?

— Для начала прошу ознакомиться с моими документами, — рейхсминистр кивнул в сторону лежавшего на столе пакета. — Потом, если вы согласны на моё предложение, то устройте мне побег. Да-да, вы не ослышались. Вас это ни к чему не обяжет и не скомпрометирует, если основательно продумать и привести в исполнение задуманное, как вы это доказали всему миру, пролетая на утлом биплане над Эверестом.

— Вы помните мои подвиги? — кисло улыбнулся герцог Гамильтон. — Право слово, мне это даже приятно. Только позвольте вас немного поправить. Мой «Спитфайр» — моноплан.

— Ах, не всё ли равно, мой друг, — отмахнулся Гесс. — Сейчас задача поставлена довольно важная и, если вы согласитесь, тактическое выполнение должно быть досконально продумано. Только всё надо сделать без излишнего шума. Если у вас есть возможность, то просто замените меня в камере двойником. Я помню, вы, будучи у меня в гостях, заметили, что кто-то из ваших слуг как две капли воды похож на меня. Если этот человек вам верен, то, надеюсь, согласится заменить меня на тюремном ложе. Весь вопрос в цене.

— С ценой я улажу. Мой слуга, то есть ваш двойник, жив, здоров и согласится на любую предложенную мной службу. Но есть возможность сделать ход конём.

— Это как же?

— Очень просто, — герцог деловито нахмурился. — В моих лабораториях ведутся разработки по созданию клонов. То есть мои учёные возьмут у вас несколько частей живой ткани и пункцию спинного мозга, а затем в лабораторных условиях вырастят человека, как две капли воды похожего на вас. Правда, на всю операцию уйдёт около четырёх лет, но успех гарантирован. Ваш клон будет обладать вашим сознанием, поэтому никакой детектор лжи не сможет обнаружить подмену. Единственно, клон никогда не будет обладать остротой вашей мысли, но это вам ни к чему. Я прав? Весь вопрос о смысле затеянного вами переворота в устоях мировой цивилизации. Чем вам не нравится обычное стремление власть имущих получить первенство среди соседствующих стран? К тому же как следствие этого всемирное уважение и любовь?

— Насильственная? — ядовито улыбнулся Гесс. — Такая «любовь» неизменно приводит к общеродовой и клановой ненависти. Возьмите, к примеру, вашу бывшую колонию — Индию. Вспомните восстание сипаев! Ведь тогда даже самый пропащий парий считал, что, убив англичанина, он получит спасение, уважение и настоящую любовь Вишну. Из индийской колонии никогда не могло получиться богатого, полезного той же Англии государства. А возьмите соседний Кувейт. Там правительство заботится о благополучии исконных жителей страны, считая, что чем больше богатых жителей в Кувейте, тем меньше бедных. Следовательно, страна может обеспечить безбедное существование коренного населения. Пусть за счёт продаж нефти и трудовых подвигов другого населения планеты, но результат уже получен, хотя и не совсем достойным способом. Прошу отметить, что кувейтский динар уже вдвое дороже фунта стерлингов, а вы знаете железное правило экономики — чем дешевле деньги страны, тем она беднее, и наоборот.

— Признаться, с экономической точки зрения, я политику, к сожалению, ещё не рассматривал. Но обещаю вам в ближайшее время ознакомиться с предлагаемыми документами. И ещё, — герцог непроизвольно улыбнулся. — Предложенная мною модель побега сильно напоминает историю французского короля Людовика XIV, брат-близнец которого всю жизнь провёл в Бастилии под железной маской. Может быть, уже тогда алхимики владели искусством клонирования?

— Значит, история возвращается на круги своя.

— Именно так!

Герцог Гамильтон ушёл, а рейхсминистр несколько дней оставался в неведении о своей дальнейшей судьбе. Тем не менее он не переставал надеяться, что разработанные им планы овладения планетой не покажутся герцогу Гамильтону слишком глобальными, астрономическими и невыполнимыми. Ведь лучше плохой мир с Германией, чем хорошая война. Это подтверждало и поражение англичан при Дюнкерке, и потеря Великобританией власти на большинстве водных пространств. Тем более герцог по характеру своей души был всё же авантюристом, способным на выходки экстравагантного порядка. Об этом свидетельствовал тот же полёт над Эверестом и множество других, более мелких жизненных приключений англичанина, о которых в светских кругах вспоминать было не принято. Вопрос заключался не в этом.

Важно, чтобы герцог внимательно изучил предоставленные ему материалы, потому что там, в первую очередь, предлагалось завоевание России отнюдь не вооружённым путём. С древних времён войны воспринимались только как тяжёлые, справедливые, освободительные, оккупационные или же захватнические. Причём никто и никогда не пытался одержать победу руками противника. Это было выше помыслов всех знаменитых полководцев и вождей. Но такое пришло в голову знаменитого «серого кардинала», как иногда за глаза величали Рудольфа Гесса. Только протолкнуть свои идеи к исполнению пока не удавалось, несмотря на то, что власть в Германии он имел немалую. И вот теперь от решения одного человека зависело будущее Германии, Англии, России да и всей планеты в целом. Оставалось только ждать. Кто не умеет терпеливо ждать, тот не умеет ни любить, ни жить по-человечески.

ГЛАВА 7

Скорый поезд, упрямо раздвигая металлическим лбом закатный воздух Средней Руси, мчался вперёд к своему светлому, радостному и праздничному завтра. Ведь утром должен настать конец затянувшемуся путешествию, и бесконечные рельсы упрутся в тупик Павелецкого вокзала в Москве или, как этот город часто называли особенно в последнее время, Третьем Риме.

В тесном вагонном купе за столиком, заваленным различной закуской и бутылкой настоящего армянского коньяка, примостились трое пассажиров. Неизвестно, как водится в других странах, только в России, особенно под шашлычок с коньячком, почти всегда велись политические беседы, а чаще всего — исповеди. И эти вагонные исповеди всегда были в порядке вещей. Никого не удивляло, что кто-то из пассажиров купе вдруг начинал признаваться сокупейникам в таком, в чём никогда бы не признался ни следователю, ни прокурору, ни партийной и комсомольской ячейке, не говоря уже о каком-то там профкоме, заботливой жене или любимой тёще-затейнице.

Может быть, это стремление возникало под монотонный гипнотический стук колёс по рельсовой стали, может, исповедям помогала выплеснуться очередная бутылка горячительного напитка — кто знает? Но такие непредсказуемости в непредсказуемой стране случались сплошь и рядом. Поэтому трое мужчин, поднимая очередной стаканчик за «то, чтобы все!»[29], ничуть не удивились своим непроизвольным откровениям.

Собственно, большей частью откровенничали только два молодых офицера-пограничника, возвращавшихся в родные московские пенаты, чтобы навсегда забыть о минувшей армейской жизни. Конечно же, это были молодые братья Кудрявцевы, обиженные на офицерский суд чести, который им устроили замполит майор Деев и командир части полковник Бурякин.

К начальнику погранотряда братья не имели почти никаких претензий, но к его заместителю, майору Лиходееву — так они обзывали офицера — у братьев имелось множество причин для сатисфакции[30]. Причём используя любое оружие по выбору противника или совсем без оружия. Офицеры не могли простить начальству то, что им обоим пришлось подавать официальные рапорты о демобилизации. Братья не для того проходили обучение в Московском погранучилище, чтобы какой-то майор устраивал им офицерский суд чести, а его начальник, полковник Бурякин, с лёгким сердцем подмахнул рапорты об увольнении в запас!

— Я этому козлу Лиходееву, — горячился Вадим Кудрявцев, — все рога пообломаю! А заодно и полковнику Бурякину!

— Тихо, Вадик, тихо! — пытался охолонить расшумевшегося братца Сергей Кудрявцев. — Ты всю жизнь должен помнить, что Воинский Устав мы с тобой никогда не нарушали, что присоединить нас к оккупационным войскам — это самовольство полковника Бурякина и долбанного Лиходеева. Приедем домой, сходим на приём к Юрию Владимировичу Андропову, и нам восстановят офицерские звания. Я даже претендовать буду на благодарность от Верховного командования за чёткое соблюдение Воинского устава.

— Выходит, вы не по своей воле демобилизуетесь? — удивился их третий собутыльник. — Как же так, вы же офицеры?!

— Вот именно, Муса! — снова принялся возмущаться Вадим Кудрявцев. — Ты извини, что мы за столом это вспомнили, только нам с Серёгой высокочтимое начальство устроило обрезание серпом и молотом.

— Это как? — не понял Муса.

— А вот так, обрезание без спроса по самым проверенным еврейским традициям.

— Он хотел сказать, — влез с объяснениями Сергей, — что полное игнорирование в части подействовало на нас, как скрежет железа по стеклу. Причём непрерывный.

Их собеседник — то ли узбек, то ли таджик, — даже передёрнул плечами, представив потрясающее звучание «обрезания». Он снял пиджак, потому что в купе было довольно тепло, повесил его на вешалку и снова подсел к столу.

— Ничего в этой жизни не происходит случайно, — философски произнёс Муса и принялся снова разливать по пластмассовым стаканчикам армянский коньяк. — Если б вы не настояли на соблюдении Воинского устава, если б вам не устроили пограничное «обрезание», то вы до сих пор оставались бы служивыми, честно выполняющими свой долг и, служа неизвестно каким ишакам, никогда б не встретили меня.

— Как — неизвестно кому служили? — взорвался Вадим. — Мы Родину защищали! Слышь, ты, Родину! Ты знаешь, что такое Родину защищать?!

— Знаю, — уверенно кивнул мусульманин. — Я тоже в армии служил и знаю, что такое выполнение воинского долга.

— Да? — Сергей с любопытством взглянул на собеседника. — А в каких войсках служил и почему мы должны радоваться, что нас судьба свела?

— Собственно, я и сейчас служу, — дружелюбно улыбнулся их собеседник. — И вам хочу предложить неплохую сделку. Начальство пограничной части заставило вас демобилизоваться только за то, что вы выполняли свой долг. Так?

— Ну, так, — хмуро кивнул Вадим.

— Дело в том, что не одним вам зажравшееся начальство «кидняк» устраивает. Почему многие рядовые просто бегут из армии? Слыхали про такое?

— Да, — кивнул Сергей. — Слышали. Но в погранвойсках не бывает никакой дедовщины и все относятся друг к другу по-человечески.

— Ха! Недаром вы остались так довольны человеческим обращением со всем офицерским составом! — рассмеялся Муса. — Так довольны, что до сих пор готовы к стенке поставить каждого второго из своих бывших сослуживцев, включая командира части.

— Но-но, ты говори, да не заговаривайся, — набычился Вадим. — А то мы самого тебя сейчас по стенке размажем.

— Я вам дело хочу предложить, а вы тут в кулачки меня взять готовы. Ай-ай, нехорошо! — улыбаясь, покачал головой мусульманин.

— И что за дело? — поинтересовался Сергей. — Торговать гашишем, так мы торговле не обучены. Да и ни к чему это.

— Э-э-э, ни к чему, — развёл руки Муса, будто хотел обнять Сергея. — Я сам торговлей не занимаюсь и вам не советую. А вот знания, полученные вами в воинском училище, могут сослужить неплохую службу. Сейчас вы уже, по сути, никто. Никем и останетесь, сколько ни жалуйтесь в Москве, сколько ни ходите по кабинетам военного министерства. Это государственная, давящая всех и всё машина. Так что останавливать из-за каких-то двух обиженных офицеров асфальтовый каток никто не будет, сколько ни кричите, сколько ни бросайтесь на этот каток с шашками наголо. Когда-то ваш Сталин сказал золотые слова: «Есть человек — есть проблема. Нет человека — нет проблемы». Так что побегаете вы сначала по кабинетам, потом, если не угомонитесь, вас просто заставят замолчать. Для этого у государства есть много разных способов и возможностей.

— И какой выход ты предлагаешь? — нахмурился Сергей. — Ведь мы с братом действительно ничего не знаем и не умеем, кроме воинской службы.

— Всё очень просто! — радостно закивал головой Муса. — Я сам верующий. Мать с детства даже звала меня — Иса[31]. Поэтому мне с раннего возраста дано было понимать людей, и я вас понимаю, иначе не предложил бы вам выход. Ведь ничего не происходит случайно!

— Это мы уже слышали, — перебил его Сергей. — Если есть что сказать, говори. А если нет, не мети пургу.

— Вот я и говорю, — согласился мусульманин. — Вам не надо будет отстаивать какие-то свои права. В этом коммунистическом государстве все правовые отношения отсутствуют с тысяча девятьсот семнадцатого года, так что вы ничего не измените. Вас изменят. А чтобы этого не случилось, можно заключить договор с другим государством и служить не на опасных участках, а, скажем, в армейской охране правящей верхушки. Такие, как вы, без работы не остаются, но только не в этом государстве.

— Кажется, он нам предлагает стать рекрутами, — повернулся Сергей к Вадиму. — То самое, о чём на политзанятиях говорилось: убивать за деньги — наивысшее скотство и деградация человеческого сознания.

— Вот, вот, — кивнул Вадим. — Короче, к чему ты нас подбиваешь?

— Не к чему, а на что? — поправил брата Сергей.

— Да, — не смущаясь, согласился Муса. — Только не подбиваю, а предлагаю достойный выход. Служить в армейской охране правящих лиц любого государства — это честь и достоинство. Причём в такие войска не набирают добровольцев с улицы. Так что вам действительно повезло, что судьба столкнула нас прямо в поезде.

— Постой-ка, — перебил собеседника Сергей. — Ты — мусульманин. Значит, вербуешь нас куда-то в восточные страны, например, в Саудовскую Аравию, Непал или Ирак?

— О, да! О, да! — закивал Муса.

— Но куда всё-таки?

— В Афганистан.

— Опаньки! — подал голос Вадим. — Воевать против своих? Ты, нерусь, нас с кем-то перепутал. Я понимаю, если бы против америкосов или жидов на их исторической родине, а то против своих же, против русских!

— Своих? — пожал плечами Муса. — Именно из-за них вы возвращаетесь сейчас в неизвестность, то есть в светлое будущее, если поточнее, которое обещал вам великий Ленин, да так до сих пор и обещает. Куда вы работать пойдёте? Дворниками или газонокосильщиками? Что ж, это тоже выход. Но в гвардейском охранном корпусе вы за пять лет сколотите себе приличное состояние. Во всяком случае, хватит на всю оставшуюся жизнь. Вот тогда оба можете приступать к подробным воспоминаниям о солдатской жизни в Советской Армии или же сами будете набирать рекрутов для защиты родины прямо на границе. Я вас не заставляю, не соблазняю, не даю каких-то дурацких обещаний, не заманиваю халвой. А просто ставлю перед выбором. Оба вы взрослые люди, оба вправе решать, как поступить и стоит ли?! Я, признаться, искренне обрадовался, что сама судьба свела нас в купе вагона и что не придётся искать в Москве бравых отставников, согласных послужить не только отечеству, а что-то заработать для себя лично. Ведь наёмные войска сейчас существуют в каждой уважающей себя стране и подписавшие договор ещё ни разу не жаловались и не старались досрочно расторгнуть соглашение. Что вы теряете, можете мне объяснить? Родину, которой наплевать на своих защитников? Свободу нищенствования, когда вас с волчьим билетом увольнения в запас не возьмёт на работу ни одна организация? Или желаете воровским путём зарабатывать себе на хлеб? Тогда уж надо было прихватить с собой хотя бы по стволу на первое время.

— Чёр-р-рт, — выругался Сергей. — А ведь он прав, братуха! Куда мы в Москве? Кому нужны с отметками в военном билете? Ни одна брежневская крыса не решится принять на работу уволенных в запас совершенно здоровых офицеров. Как ни крути — мы попадаем под режим ужесточения, а значит, узаконенного уничтожения. Тем более в столице постоянную чистку начали устраивать со времён Олимпиады. Думаешь, нас домой пропишут? Как бы не так. За сто первый километр — и не чешись, Вася. А вякнешь — и до Магадана недалеко. Вот и весь офицерский суд чести. Если выкрутишься с пропиской, то всё равно на работу никуда не возьмут. Зачем на нас пули тратить — они денег стоят. А с голодухи мы и сами подохнем без всяких пуль, это факт. Думаешь, наши мудозвоны не знали, под какие молотки мы попадаем в Москве?

— Ещё как знали!

— Вот и я говорю — знали!

— Спокойно, друзья, — остановил их Муса. — Давайте лучше выпьем ещё по одной и подумаем, что же нам всё-таки выбрать?

После очередного «принятия на грудь» в купе на некоторое время повисло молчание, прерываемое только покашливанием в кулак, чавканьем и шумными вздохами сожаления о бесцельно прожитых днях беззаботной жизни. Но предложение Мусы заставило близнецов задуматься о недалёком будущем, о родном городе, о смысле жизни и о многих других вещах, которые до этого просто не приходили в голову.

— Значит, так, — Сергей хлопнул себя ладонью по колену. — Давай-ка теперь поточнее расскажи нам, что мы обязаны будем делать, попав в наёмники, какая служба, в чём конкретно она заключается. В общем, желаем слышать весь расклад, прежде чем на что-то соглашаться.

— И это правильно, — кивнул Муса. — Семь раз отмерь, один — отрежь, как говорили наши предки. Я, как вы уже, наверно, поняли, воевал против шурави[32].

— Против кого? — не понял Вадим.

— Против ограниченного контингента советских войск, пришедших в Афганистан как оккупанты, и старающихся по сей день узаконить оккупационный режим, — терпеливо объяснил Муса.

— Разве всё так плохо из-за ввода советских войск? — прищурился Сергей. — Всё было по официальной просьбе аятоллы Хомейни, иранского имама, выступавшего адвокатом исламских революций.

— Хорошо, — нахмурился Муса. — Тогда объясни мне, почему те разрушения, которые несут американцы и советские войска, — это свобода и демократия, а сопротивление им — это терроризм и фанатичная нетерпимость? Мы сражаемся с вами потому, что мы свободны и никогда не смиримся с тем, что кто-то пытается нашу свободу отнять. Вы разрушили нашу уверенность в завтрашнем дне, мы разрушим вашу. Именно так, как вы убиваете нас, мы будем убивать вас. Или я в чём-то не прав?

— А знаешь, — повернулся Сергей к брату, — он действительно прав. Ведь мы с тобой про то же самое говорили нашему начальству, плюс статья Воинского устава, по которому мы обязаны охранять государственную границу, а не ввязываться в интервенцию любого вида, что бы нам ни говорили. Однако теперь мы оба оказались виноваты и поди докажи, что ты не верблюд.

— Ну и что ты предлагаешь?

— А ничего! — ухмыльнулся Сергей. — Служить, как служили, исполнять свой воинский долг и обязанности, только…

— Что?

— …только на другой стороне!

— Молодец! — удовлетворённо причмокнул Муса. — Это действительно правильное решение. Думаю, вы никогда не пожалеете, что согласились стать моджахедами.

— А мы не попадём под очередные молотки, братуха? — нахмурился Вадим. — С виду всё так просто, а если копнуть?

— Сколько хотите! — согласился мусульманин. — Я — человек честный. Я обманывать не стану, это недостойно настоящего воина. Вы скорее всего попадёте в личную охрану принца Саудовской Аравии Турки аль-Фейсала.

— А при чём здесь Афганистан?

— Э-э-э, — снова проблеял мусульманин. — Ты никак не поймёшь, что это тоже исламская страна и там борется с кафирами[33] сам Усама бин Мухаммад бин Авад бен Ладен. Вот его фотография.

Мусульманин встал, снял с вешалки пиджак и вытащил из внутреннего кармана цветную фотографию молодого азиата с густой бородой и накинутой на голову куфией[34]. Чёрные блестящие глаза молодого вождя глядели на русских офицеров с лукавой усмешкой и вызовом.

— Любопытный у него взгляд, — сказал Сергей, возвращая фотографию. — Про такого можно сказать — мыслящий человек.

— Ещё какой мыслящий! — закивал Муса. — Недаром принц аль-Фейсал его назначил своим посланником. Но тут непредвиденная война, в которую неожиданно ввязался ваш Брежнев! Усама бен Ладен в Пакистане под Пешаваром организовал лагеря для обучения наёмных солдат: «Аль-Ансар», «Масадат» и ещё несколько в других местах. Вы сначала туда попадёте. Но, поскольку уже являетесь офицерами, вас перераспределят и отправят в батальон охраны принца. Во всяком случае, не пожалеете. Тем более что в лагерях Усама бен Ладен со всеми русскими, желающими воевать под его началом, беседует лично.

— Значит, так, — решил поставить точку Вадим. — Ты, я вижу, хороший парень и зря баланду травить не станешь. Но дай нам сначала до дому добраться. Ты ведь тоже в Москву едешь и, насколько я понял, собираешься там набрать хороший отряд наёмников. Так? Поэтому у нас есть время подумать…

Это прошлое возникло перед глазами Вадима с такой необычной силой, будто кто-то в пещерной темноте принялся прокручивать перед ним отснятый фильм о давно минувшем времени. Шума в проходах пещеры не было слышно. Наверное, там, наверху, мародёрствующие офицеры успели уже вытащить свою добычу наружу, спустить на верёвках со скалы и увезти в часть. Вадиму очень повезло: пуля Лиходеева задела только щеку и разорвала ухо. Это было обидно, но терпимо. Кинувшись в один из пещерных коридоров, беглец смаху ударился в темноте головой о какой-то базальтовый выступ, отлетел на несколько шагов в сторону и свалился с небольшого обрыва прямо в подземную речку.

Вода вернула Вадиму сознание. Он выполз на берег и, как ящерка, забился в подвернувшуюся расщелину. Бежать дальше, в глубь пещеры, не имело смысла потому, что выход из подземелья найти не удалось бы, а спасительный удар сбросил его прямо к чистой воде, вернувшей голове сообразительность. Вряд ли офицеры примутся искать беглеца. У Бурякина с Лиходеевым есть сейчас занятие гораздо более интересное, интригующее и захватывающее — попавшее в руки баснословное сокровище. Конечно же, им уже наплевать на всё под наплывающими мечтами о грядущем богатстве. Как они его будут делить и обналичивать в советском государстве — это уже вопрос десятый. Важно, что вывезли и что никто… или почти никто не знает о свалившемся на офицеров счастье!

Рана от пули, прошедшей вскользь, и падение с обрыва не слишком досаждали болью, поэтому Вадим решил вскоре выбраться наружу. Вернее, искать тот грот, где был запрятан клад. Тем более что температура в пещере была хоть и не слишком низкой, но согреться хотя бы движением не помешает. Решение решением, а что-нибудь делать в абсолютной темноте могут лишь единицы из населения планеты, потому что у некоторых — кошачье зрение. Только Вадиму с этим не повезло. И он начал ощупывать скалу, с которой недавно свалился.

Долго ли, коротко ли, но любой усердный труд всегда награждается. Беглецу удалось нащупать более пологий склон, и он осторожно пополз по нему вверх. Наконец он выполз в тот коридор, по которому удирал от расправы. Собственно, от Лиходеева нечего было ожидать чего-то иного, кроме подлого выстрела, а вот Бурякин, видимо, скурвился. Но ведь недаром говорят, что рыба с головы гниёт. Если у полковника заместитель такой, то и сам он недалеко ушёл.

— Ничего, — скрипнул зубами Кудрявцев. — Ничего. Если Господь не даст мне погибнуть, то встретимся когда-нибудь, господа офицеры. Дуэль ещё не закончена, и следующий выстрел остаётся за мной!

Может быть, глаза у беглеца в темноте сверкали справедливым гневом, только этого не могли видеть даже базальтовые стены пещеры. Вдруг откуда-то со стороны потянуло холодным пронизывающим сквозняком. Вадим обернулся в ту сторону и даже стал принюхиваться. Но это ему ничего не дало. Оставалось так же, по стеночке, стараясь не уклоняться в сторону, пробираться на слабое морозное дуновение. В пещерной темноте сквозняк оказался для беглеца как Божья свечка, как долгожданный маяк на крутом берегу материка, где ожидают спасения от стихийных хаотических штормов, где есть надежда на возвращение к жизни и любви. На этот раз Господь дал хорошую подсказку, показал, как можно найти выход. Значит, Вадим ещё не все дела закончил в этом мире. Если бы всё было сделано по силам и возможностям, то Лиходеев не промазал бы.

Сквозняк усиливался. Вадиму не терпелось быстрее выбраться из пещеры, но всякое нетерпение в темноте могло привести к непредвиденным результатам, поэтому беглец, стиснув зубы, медленно, ощупывая чуть ли не каждый сантиметр пещерного пространства, продвигался вперёд. И вскоре тонкий лучик света из щели, выходившей в ущелье, возвестил, что он идёт правильно.

Грот оказался тем же: барахло бесформенной кучей высилось в центре. Видимо, ничего, кроме сундука с драгоценностями, советских офицеров не интересовало.

И всё-таки первым делом Вадим решил выглянуть наружу.

Он медленно выполз на площадку, осторожно выглянул из-за скального выступа и осмотрел ущелье. К счастью, никого вблизи не было видно. Офицеры, забрав с собой сундук, спокойно уехали. Они не боялись, что Вадим сможет благополучно выбраться.

Расчёт оказался верным: если беглец не погибнет от потери крови после ранения, то сдохнет от голода, потому что никаких верёвок в пещере больше не было, и спуск из пещеры был невозможен. К тому же горная дорога — это далеко не степной ухабистый тракт. В горах одна и та же дорога может привести как к спасению, так и к гибели. Осознав перспективу, Вадим чуть было не завыл как волк-одиночка, загнанный в западню.

Однако армейская жизнь и врождённое умение искать выход из безвыходных ситуаций ещё раз помогли беглецу.

— Так, — отметил Вадим, — спуститься отсюда не получится. Что же делать? Хоть бы перекусить чем-нибудь, на пустое брюхо — не хватает духа.

Будто в ответ на высказанную жалобу желудок утробно заурчал и дал понять, что в таком состоянии скоро будет совсем плохо, потому что последний раз с едой беглец знакомился неделю назад. Вадим снова полез в пещеру и принялся рыться в оставленном барахле, надеясь найти хоть какую-то верёвку. Поиски оказались безрезультатными, но не совсем. Руки беглеца наткнулись на ятаган из булатной стали, рядом с которым лежал хороший отрез китайского шёлка.

— Так, — обрадовался Вадим, — шёлк под перепадами горных температур пострадать не должен, если это настоящий шёлк! Кажется, есть возможность сплести себе шёлковый канат. Только найти бы, чем перекусить и заставить хоть на время замолчать капризный желудок.

Он снова начал нащупывать рукоять ятагана, и вдруг цепкие пальцы ухватили круглый металлический футляр фонарика, обронённого офицерами. Это была ещё одна настоящая удача. Значит, действительно Всевышний не оставил Вадима подыхать с голоду, как это сделали бывшие сослуживцы. Но и офицеров понять можно: людей часто охватывает жадность, зависть и трусость — самые подлые и самые близкие человеку страсти.

Вдруг где-то невдалеке тонкий слух беглеца уловил еле слышный шорох. Будто кто-то пытался подобраться к беглецу незаметно, неслышно, невидимо. Шорох не прекращался, наоборот, становился отчётливей. Более того, к нему добавился тихий, но явственный звук деревянной трещотки. Вадим боялся пошевелиться, но одной рукой сжал найденный фонарик, другой попытался нащупать ятаган. Оружие в этот момент было как нельзя кстати.

— Только не спешить, — приказал себе беглец. — Только не спешить!

Шорох и деревянный треск послышались совсем близко. Вадим решился. Одновременно он включил фонарик, резко обернулся и осветил пространство за своей спиной. Во второй руке у него уже был зажат ятаган. То, что предполагал беглец, оказалось правдой — за спиной у него, всего в метре, маячила гремучая змея! Вадим вложил всю силу в удар оружием. Ятаган послушно просвистел в воздухе и рассёк змею на две половины.

Вадим тут же отпрыгнул в глубь грота, снова направил на змею луч света и уже более спокойно наблюдал смертельные судороги коварного врага. Гремучая змея очень ядовита, но редко нападает на человека. Почему же эта готовилась к нападению? Скорее всего пещерный грот был домом для змеи, и она просто защищала свои владения. Но для Вадима всё обошлось удачно. Змея уже превратилась в свежее мясо. Беглец не раз слышал, что китайцы с удовольствием едят змей и даже ядовитых рыб. Но на то они и китайцы.

Совсем недавно в Афгане Вадим с братом как-то распивали китайскую водку со змеёй. Но это водка, где была заспиртована маленькая змейка. А здесь — довольно большая и одна из самых ядовитых! К тому же ни огня, ни каких-либо других способов приготовления в пещере не было. А голод уже подавал сигналы так сильно, что кружилась голова. Беглецу приходилось снова выбирать: либо соглашаться на голодную смерть, либо в сыром виде проглотить только что убитую дичь!

Конечно же, Вадим выбрал второе. Он отсёк змее голову, разрезал тело её вдоль и обнаружил, что у змеи тоже есть кровь, хотя эту жидкость нельзя было назвать настоящей кровью. Под лучом фонарика мясо змеи выглядело как куриное. Во всяком случае, Вадим пытался убедить себя, что это именно так. Просидев некоторое время с закрытыми глазами, держа в руках разделанный кусок мяса, беглец вдруг отчаянно вцепился зубами в упругую, плохо разрываемую зубами пищу. С этого момента он уже без остановки старался проглотить как можно больше кусков. Это ему удалось, но змея осталась всё-таки недоеденной. Внутренний инстинкт или ещё какая-то ветвь подсознания вдруг воспротивилась поглощению сырого змеиного мяса, и беглеца чуть не вырвало. Однако всё обошлось, но пришлось оставить дичь недоеденной. Вадим убеждал себя, что остальное он съест утром и, пытаясь не смотреть на остатки трапезы, принялся разматывать рулон шёлка.

Надвигалась ночь, поэтому, чтобы не замёрзнуть, надо было соорудить себе шёлковый кокон. Беглец даже снял с себя ватный халат и принялся заворачиваться в шёлк. Замотав себя с головой, Вадим почувствовал, что ночной мороз не сможет добраться до него. А если сможет, то в пещере под рукой ничего существенного не осталось. Приходилось надеяться, что ночь пройдёт нормально. Он повалился на расстеленный на полу халат и провалился в небытиё.

Только «небытиё» и на этот раз оказалось для Вадима немножко не таким, как его обычно представляют люди, занимающиеся исследованиями потусторонних, проще говоря, Зазеркальных миров. Сознание снова перебросило беглеца в Пакистан, в военный лагерь «Аль-Ансар», куда после вербовки их с братом и ещё несколькими русскими добровольцами переправил промышляющий этим на российской территории вербовщик Муса.

— Вы встретите в лагере, — говорил на прощание вербовщик русским рекрутам, — самого Усаму бен Ладена, о котором не очень широко известно в России, но который уже завоевал доверие принца Саудовской Аравии Турки аль-Фейсала.

— Да уж, мы действительно не слишком много знаем, за кого придётся воевать, — хмыкнул младший Кудрявцев. — Наёмные войска всегда были во всех странах, но стоит ли воевать?

— Ещё как стоит! — уверенно возразил Муса. — Усама бен Ладен — ученик самого Абдаллы Юсуфа Азама и слепого египетского шейха Омара Абдурахмана. Надеюсь, про этих великих философов Востока вы всё-таки наслышаны.

— Как вам сказать, чтобы не обидеть, — перебил вербовщика один из русских рекрутов. — Наёмные войска действительно существовали в каждой стране на протяжении всей истории человечества. Только наёмникам вовсе не нужны политбеседы. Думаю, этот ваш Усама бен Ладен сам скажет нам то, что сочтёт нужным. Наше дело — уметь воевать, а не развешивать уши для пакистанской пропаганды.

— Хорошо, — согласился Муса. — Человек волен выбирать: соглашаться или нет. Ты, Кудрявцев, хочешь узнать, стоит ли воевать? Сразу предупреждаю, что не всем вам придётся участвовать в боях. Я недаром при вербовке интересовался профессиональными строителями, потому что в афганистанском нагорье Тора-Бора надо будет потрудиться над созданием подземных бункеров. Подробнее всё узнаете в лагере.

— Что ж, — подал голос ещё один из рекрутов. — Строить — не разрушать, душа не болит. Хотя иногда одно другому ничуть не мешает.

В лагерь «Аль-Ансар» русские рекруты прибыли специальным рейсом из аэропорта возле небольшого города Джханг-Садра в Пенджабе на краю пустыни Тхал. Оказалось, что аэропорт, город и какая-то часть пустыни являются собственностью Усамы бен Ладена. Пустынные земли были скорее всего закуплены для организации учебных лагерей, где рекруты проходили прекрасную военную подготовку. А лучшего места в Пакистане вряд ли можно было отыскать, потому что пустыня Тхал с давних времён пользовалась дурной славой. Это место было аномальной энергетической зоной, но о таких вещах мало кто знал, а будущим боевикам дела не было до мнения местных жителей и великих учёных Саудовской Аравии.

Здесь русские наёмники впервые столкнулись с удивительными вещами, и многие затравленно смотрели на далёкие горные вершины, плававшие в воздухе над землёй. Всё окружавшее пространство, казалось, находится где-то в Индийском океане, потому что аэродром был как остров посреди моря. А дорога, по которой рекрутов везли на двух автобусах, уходила прямо в набегавшие ворчливые волны. Но по мере приближения машин волны отступали, откатывались куда-то в сторону, обнажая дорогу. Вскоре новобранцы поняли, что попали в середину миража, что это всего лишь обман зрения, но на психику обман давил весьма болезненно.

ГЛАВА 8

«Каким будет последующий социальный порядок? Друзья мои, я скажу вам: это будет класс господ и толпа различных членов партии, разделённых строго иерархически. Под ними — огромная безликая масса, коллектив служителей, низших навсегда. Ещё ниже — класс побеждённых иностранцев, современные рабы. И над всем этим встаёт новая аристократия, о которой пока не могу говорить… Но эти планы не должны быть известны рядовым членам партии»[35].

Слова фюрера, произнесённые на одном из тайных заседаний масонского общества, не раз вспоминались Рудольфу Гессу, потому как окончательно убедили рейхсминистра, что Гитлер решил пойти путём наименьшего сопротивления, а именно: покорить весь мир с помощью имеющегося оружия. Заодно подавлять всякое стремление к свободомыслию средствами психотропного воздействия на организм и человеческое сознание, полученными на Тибете.

— О! Если бы управление миром было такой простой задачей, — пробормотал Гесс, — тогда, по завещанию Ленина-Бланка, обязательно случилось бы так, что «отныне любая кухарка может управлять государством!». Однако ни Ульянов, ни его жидовствующие последыши не сумели справиться с такой простой задачей великодержавной поварихи.

Рудольф Гесс давно уже впал в старческую привычку разговора самим с собой, а может быть, всё-таки сказывались десятки лет одиночества, проведённые в лагере особо строгого режима на пустынном острове посреди высокогорного озера Кара-Су. Гораздо труднее приходилось двойнику Гесса в немецкой тюрьме Шпандау, где содержался лишь один заключённый, окружённый заботами охранников из четырёх стран-победительниц. Огромная тюрьма, рассчитанная на шестьсот человек, пустовала. В ней уже долгое время после Нюрнбергского процесса находились только двое сокамерников — тоскливое одиночество и подставной Гесс.

Хотя одиночество тоже было понятием относительным, поскольку вместе с рейхсминистром на российском острове оказались не только побеждённые во Второй мировой войне немцы, но и русские мыслители, даже единомышленники Рудольфа. Следовательно, прожжённые антикоммунисты и антисемиты. Таким в «светлое коммунистическое завтра и еврейское американизированное послезавтра» идти с правящим режимом было далеко не в ногу, поэтому-то большинство из них также оказалось здесь. Естественно, среди какого ни на есть островного общества условия существования были намного легче.

Не расстреляли антикоммунистов по одной простой причине: Сталин всё-таки надеялся найти точки соприкосновения не только с отечественными диссидентскими умами, но и завлечь на свою сторону Рудольфа Гесса, ставшего притчей во языцех всей планеты во время уже вспыхнувшей войны. Шутка ли, даже сам фюрер, Генрих Гиммлер, Альфред Розенберг и Геринг внимательно прислушивались к тихим советам «серого кардинала».

Скорее всего советская разведка разнюхала о ценных документах, вывезенных с Тибета, которыми не замедлил воспользоваться Рудольф Гесс. Этого не удалось сохранить втайне гитлеровскому институту «Аненэрбе», и косые взгляды политических деятелей различных стран уставились на Гитлера через пространство и время с разных сторон. А когда Гесс отбился от германского стада, оставлять его англичанам не имело смысла.

Что делать, человечество выбрало захватнический и агрессивный путь развития. Значит, любой из поклонников диктаторского режима сможет заслужить уважение среди людей своей страны, а особенно у соседей, только захватив власть в свои руки и вызвав к себе, любимому, всеобщее поклонение, перевязанное небольшой, но чувствительной ленточкой страха.

А самым видным политиком зависти в соседствующей с Германией России оказался бывший абрек Джугашвили. Уж ему-то, как никому другому, удалось привить веру и любовь к своей персоне большей части населения необъятной и непонятной страны. Были, конечно, антагонисты советскому режиму, но таких попросту ссылали в лагеря или в зоны особого содержания на бессрочное пребывание, то есть хоронили заживо. Нет человека, нет проблемы!

Одним из заповедных мест пожизненного заключения был уже известный остров на озере Кара-Су, где островитяне, все без исключения, попадали в графу бессрочников на пожизненное заключение. Единственная причина, почему этих ненужных Сталину людей не уничтожили сразу, заключалась в простом человеческом любопытстве генералиссимуса к неосторожным «кроликам», попавшимся в силки.

Примерно такое же любопытство к советским военнопленным проявлял и Генрих Гиммлер. Поэтому в фашистских лагерях смерти над заключёнными проводили различные опыты, психологические исследования и лабораторные препарирования ещё не умерших людей.

В лагере на озере Кара-Су арестантов не трогали. Более того, заключённым не запрещали заниматься любимыми изобретательскими работами прямо на острове, и майор охраны Рукавицын имел специальное указание из Москвы снабжать островитян необходимыми инструментами и сырьевыми материалами. Лучшие образцы приборов, конструкций, а также подробное изложение изобретённого майор отправлял в Москву на рассмотрение к высшему начальству, а создатель нового с этого времени жил надеждой, что на его дела обратят внимание ответственные люди в правительстве и, может быть, заменят пожизненное заключение на более короткий срок. Некоторые не рассчитывали даже на это и просили только разрешение на свидание с близкими.

Сроков пока никому не поубавили, свиданий тоже не было, но надежда в человеческих сердцах всё-таки не умирала. И довольно известные учёные, попавшие сюда, и талантливые изобретатели, и простые рационализаторы не прекращали выдавать «на гора» добытые из шахт подсознания идеи, изобретения и даже сконструированные приборы.

Не делились с майором Рукавицыным только одни военнопленные немцы, хотя начальник охраны подозревал, что у молчунов-русичей тоже кое-что имеется. Полковник Бурякин был одним из первых, испробовавших на себе систему проникновения во временное пространство. Предсказание о будущей смерти в Москве его ничуть не затронуло. Мало ли фантасмагорий может предложить прибор?! Ведь всё виденное — только предположение прибора, а не действительное предсказание. Но после того как сбежавший с контрактной службы у моджахедов Вадим Кудрявцев показал пещеру с захороненными в ней сокровищами, Бурякин сильно усомнился в своих выношенных с коммунистического пионерского детства убеждениях, что никакой мистики-идеалистики, тем более мегалитической, не существует.

Убеждения основывались на диалектическом законе «отрицание отрицания» — такого не может быть, потому что быть не может. Оказалось, что всё в этом мире может случаться и даже простое человеческое понимание строения этого мира иногда оказывается бессильным против реальных, уже свершившихся, фактов. Поэтому полковник решил снова навестить нового знакомого, бывшего рейхсфюрера, министра Третьего рейха без портфеля.

Рудольф Гесс действительно видел победу арийской нации не в диктаторско-тоталитарном режиме, ибо это не проходило ни в одной стране на протяжении многослойных эпох. Ведь профессор Карл Хаусхофер, министр Альфред Розенберг, да и он сам, «серый кардинал фюрера», положили немало усилий на то, чтобы историческая родина — Россия — вновь воспылала любовью к своим предкам — асам и ваннам.

Славяне в тридцатые годы уже безропотно восприняли постулат, что арийцы — самые близкие и старшие братья, которых надо любить и поклоняться безропотно. Для чего ж тогда организовывать несвоевременную, ненужную и проигрышную войну на Восточном фронте?

Но решение о захвате мира путём вооружённой оккупации было уже принято, утверждено и не подлежало никаким пересмотрам. Решение принадлежало вовсе не дальновидному политику, каким Гесс довольно долго считал Гитлера. Вооружённый захват власти — это было самомнение конченого маньяка, вкусившего энергию власти и энергию денег. Но такими энергиями тоже нужно учиться управлять, и никакая кухарка не сможет обучить управлению государством.

Не научила она и Вечно Живого. Недаром труп Ульянова-Бланка до сих пор не принимает земля.

Это относится и к тем мистическим энергиям, которым Рудольф когда-то уделял много времени, которые помогали ему и сейчас, в заключении. Недаром же ему удалось восстановить связь времён и даже самому проникать в прошлое и будущее любого человека. К тому же одним из подопытных кроликов совсем недавно оказался командир Московского отряда пограничников полковник Бурякин. Именно через него Гесс надеялся связаться с нынешним правительством Советского Союза и хотя бы обратить внимание Генерального секретаря Коммунистической партии на столицу Царства Десяти Городов — Аркаим.

Древний город существовал за пять тысяч лет до Рождества Христова, и тогда землю, а точнее, Россию, населяла совсем другая цивилизация, знания которой живы и поныне. Одно это смогло бы восстановить державу как действительный центр мира. Даже пророк Заратустра, родившийся в Аркаиме, воспользовался знаниями предков, и на территории Ирана возникла первая мировая религия — Зороастризм, семена которой спасают некоторые народы до сих пор.

Аркаим — вот то место, куда рвались танки Маннергейма в сорок втором! Ведь от Сталинграда до развалин Аркаима — рукой подать! Гитлер отлично помнил, что тибетские ламы показали именно здесь место, где надо искать дверь в Шамбалу — сказочное царство единства мудрости и власти. Побывав там, любой насельник нашего постоянно сражающегося за власть мира получит от Всевышнего венец на царство и кадуцей мудрости управления миром.

И это никакая не сказка. Ведь одна из нацистских экспедиций в Лхасу вывезла оттуда пять экземпляров уже созданного атомного «оружия возмездия», захватив которые в сорок пятом году, страны-победительницы не смогли скопировать вывезенные образцы. Военное командование этих стран устроило всего лишь испытательные взрывы: СССР — на острове Новая Земля, а США — в Хиросиме и Нагасаки.

Ещё два экземпляра «оружия возмездия» до сих пор изучаются в лабораториях тех же стран, но вряд ли хватит знаний современных докторов физических наук проникнуть в загадку его создания без помощи мудрецов из Шамбалы. А те вряд ли согласятся позволить малым деткам забавляться боевыми гранатами вместо игрушек. Народ нашей планеты уже показал, на что он способен, и никто не добьётся доступа к неограниченной власти, покуда не научится не играть с огнём, уничтожая космический лёд[36].

Рудольф Гесс точно знал, где искать вход в Шамбалу. Знания пришли к нему после одной из незапланированных поездок на Тибет во второй половине тридцатых. Именно после той поездки рейхсфюрера сначала за глаза, а вскоре и в открытую стали называть «серым кардиналом». Клички или прозвища зачастую прилипают к людям чаще и крепче, чем их собственные имена, потому что они возникают из дел, совершённых человеком, и одним словом могут обозначать второе человеческое «я», то есть суть личности. Именно такое прозвище имел со времён Второй мировой рейхсфюрер Рудольф Гесс, что ему самому, в общем-то, нравилось. Нравилось вовсе не из-за того, что когда-то так же звали реального правителя Франции кардинала Ришелье, а само это словосочетание подчёркивало умение управлять энергией природы, недоступное простым смертным.

Рудольф Гесс умел в первую очередь предвидеть и оценивать будущее, что для любого пророка или ясновидящего является одной из основных черт характера. Если бы до вынесения каких-либо законов, решений и указов сильные мира сего чаще обращались за советом к мудрецам, имеющим доступ к фантастическим энергиям, то население нашей планеты давно бы уже разучилось убивать себе подобных ради никчёмного обогащения.

Давно известно — голеньким пришёл в этот мир, голеньким уйдёшь из него. Память об ушедшем может сохранить только творчество. Ни агрессия, ни деньги, а истинная энергия творчества, потому что этой энергией человек может пользоваться для настоящей жизни, а не для благополучного разложения на сундуке с деньгами. Даже богатейшие масонские ордена во главе с орденом «бедных рыцарей тамплиеров» никогда не умели направить энергию денег в нужное для жизни русло, а самого богатого человека древнего мира царя Соломона чаще всего вспоминают только из-за библейской «Песни песней»: «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе! Со мною с Ливана, невеста! со мною иди с Ливана! спеши с вершины Аманы, с вершины Сенира и Ермона, от логовищ львиных, от гор барсовых! Пленила ты сердце моё, сестра моя, невеста! Пленила ты сердце моё одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей. О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста! о, как много ласки твои лучше вина! и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов! Сотовый мёд каплет из уст твоих, невеста; мёд и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана! Запертый сад — сестра моя, невеста, заключённый колодезь, запечатанный источник: рассадники твои — сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами, нард и шафран, аир и корица со всякими лучшими ароматами; садовый источник — колодезь живых вод и потоки с Ливана. Поднимись ветер с севера, принесись с юга, повей на сад мой, — и прольются ароматы его!…»[37].

Так когда-то говорил Соломон царице Савской. Такие слова может произнести только истинно любящий. Но ни Соломон, ни царица Савская не согласились пожертвовать властью ради любви, поэтому и потеряли её. Ведь любовь не может жить рядом с насилием и агрессией. Что ж, каждый человек волен сделать свой выбор, на то он и подобие Бога.

Сегодня, проходя по утоптанной тропинке к островному причалу, Гесс знал, что скоро к нему в гости снова пожалует полковник Бурякин. Это было не простое предчувствие, а та истина, которая посылается извне и которая также является одной из составных частей общего энергетического потока Вселенной. Рейхсфюрер считал себя ещё только учеником в постижении знаний, но уже способным предсказать и рассчитать мелкие бытовые случаи.

К одному из таких случаев он приписывал будущую насильственную смерть своего физиологического клона — двойника в немецкой тюрьме Шпандау. Смерть, пришедшая с косой за близким родственником или же двойником человека, касается обоих, хотя забирает чаще всего только одного.

Гесс не знал, как будущий случай скажется на нём, но хотел подготовиться, если придётся переходить в мир иной, поскольку физиологическая гибель клеток может вызвать цепную реакцию. В таком случае надо было оставить кому-то знание и умение отыскать дорогу, ведущую в Зазеркалье, где люди живут и развиваются по другим космическим законам, где существует иная организация человеческой жизни.

Полковник Бурякин по тонкости восприятия и открытости сознания более всех подходил для продолжения работ в области мистических энергий планеты и приведения этого космического потока в привязанный к Земле порядок. Тем более что армейское прошлое приучило его к дисциплине. Всё равно более подходящей кандидатуры Гесс пока не нашел даже среди своих соотечественников, отбывавших пожизненное заключение. Для этого требовался человек не то чтобы какой-то особенный, но умеющий принимать данность без ропота и поисков каких-то доказательств, что неизвестная доселе энергия существует.

Вдали показался причал, а дальше, на водной глади, рейхсфюрер увидел моторку, шедшую к острову. Значит, расчёт, вернее, предсказание посещения полковником острова, оказалось верным вплоть до нескольких минут.

Рудольф Гесс встретил полковника Бурякина как знатного и долгожданного гостя. Тот ничуть не удивился такой встрече, наоборот, обрадовался, что его встречает сам рейхсфюрер.

— Знаете, господин Гесс, — начал Бурякин, едва спрыгнув на понтонную набережную, — я почему-то был уверен, что вы меня ждёте. Или я ошибаюсь?

— Нет, ничуть, — улыбнулся тонкими губами рейхсминистр. — Вы прибыли как раз вовремя. Мои расчёты разнятся с вашим прибытием всего только на каких-то пять-десять минут.

— Неужели вы знали, когда и в какое время я снова соберусь к вам в гости? — несколько недоверчиво спросил Бурякин.

— Подумаешь, бином Ньютона! — фыркнул Гесс. — О вашем приезде мне было известно в прошлый раз, когда вы ещё никуда не отплывали. Я лишь не мог точно определить время.

— Но как такое возможно? — в глазах полковника вспыхнули задорные огоньки любопытства.

— Очень даже просто. Скоро вы узнаете всё в полном объёме. А чтобы развеять все ваши реликтовые сомнения, скажите, вас обрадовали поиски клада?

— Как?! — поразился Бурякин. — Вам и это известно?

— Более того, — продолжил Гесс. — Прошу не забывать то, что вам показал наш прибор в прошлый раз.

Перед глазами полковника тут же вспыхнула картина, когда он в парадной форме генерала подошёл к гостинице «Украина» в Москве и увидел себя же, но только в гражданской одежде, раздавленным сорвавшимся с крыши монолитным пилоном. Это изображение довольно чётко отпечаталось в сознании Юрия Михайловича, однако он до сих пор гнал видение от себя, просто отмахивался, потому что в жизни такого просто не могло быть по простому закону диалектического материализма. Тем не менее бывший рейхсфюрер снова напомнил полковнику о невозможном. Неужели всё не так уж невозможно в этом загадочном и непредсказуемом мире?

Как бы то ни было, а сейчас Юрию Михайловичу просто не хотелось думать на тему будущих страстей и несчастий. Тем более он вовсе не за этим пожаловал в гости к Рудольфу Гессу. Не за этим? А зачем же? Ведь именно сбывшееся предсказание о кладе подтвердило реальность предсказаний. Значит, и монолитный пилон с крыши запросто может сорваться на голову вышедшего в отставку полковника. Так? К сожалению, так.

Юрий Михайлович ничуть не боялся смерти. Тем более что в пограничной зоне опасность всегда гуляет рядом и раскалённые девять граммов свинца очень часто проносятся в воздухе, отыскивая поживу. Но одно дело — принять смерть от пули, в бою, а совсем другое — быть раздавленным заживо неживым камнем, который с удовольствием сменил роль монолитной фурнитуры по краям крыши московской гостиницы на образ настоящего могильного камня, поставившего точку в мирских делах бывшего пограничника.

— Да, вы правы, — кивнул Юрий Михайлович. — Вы, к сожалению, предельно правы. После того как мой бывший подчинённый указал место, где был спрятан клад, я сразу же вспомнил и о втором предсказании, в котором огромных размеров кирпич сваливается мне на голову с московской крыши. Я не то что боюсь погибнуть, но уйти из жизни таким вот нелепым способом мне бы не хотелось.

— Я не знаю всей сути того, что вам привиделось, — задумчиво сказал Гесс, — но страницы предсказаний можно пролистать снова и разобраться в том, что вас ожидает. Даже не только разобраться, но и попытаться изменить будущее. Заманчиво? Только для этого нам снова надо будет вернуться к рунам.

— Куда? — поперхнулся Бурякин.

— К рунам, — усмехнулся Гесс. — Неужели вы и вправду поверили, что бездушный прибор, металлический материальный механизм, сможет послужить вам машиной времени и властвовать над вещами, не слишком материальными?

Растерянность полковника выглядела довольно занятно, и бывший рейхсфюрер по-старчески беззлобно хихикнул. Но глаза его при этом светились таким молодым живым огнём, какой редко встречается даже среди новоиспечённых новобранцев. Бурякин тоже попытался улыбнуться в ответ, но это у него пока плохо получалось.

— Я же не имею доступа к вашим мистическим делам. В советском государстве всякая мистика-идеалистика и вейсманизм-морганизм считаются вещами недопустимыми, вносящими в человеческое сознание панику и антикоммунистические, антипартийные сомнения. А это чаще всего приравнивается к антисоветской трусости и в экстремальных ситуациях наказывается расстрелом.

— Да, я знаком с коммунистической идеологией, — помрачнел Гесс. — Поэтому всегда был антикоммунистом, антисемитом, а сейчас превратился ещё и в закоренелого антифашиста.

— Не может быть! — недоверчиво буркнул Бурякин. — Хотя в ваш полёт к Гамильтону тоже до сих пор плохо верится. Интересно, вы действительно хотели вовлечь Великобританию в войну с Советским Союзом на стороне фашистской Германии?

— Как знать, чего я хотел, чего не хотел? — вопросом на вопрос ответил рейхсфюрер. — Может, чего хотел, то вовсе не зря не получилось, иначе я бы никогда не встретился с вами и не смог бы провести тех работ, над которыми трудился здесь не один десяток лет. Для этого необходимо было действительно отключиться от остального бренного мира и оставить драку за власть людям, жившим только для собственной утробы.

— Вот как?! — полковник в упор взглянул на собеседника. — Вам уже стал известен смысл жизни на этой планете?

— Посидите в заключении с моё, может быть, вам ещё и не такое откроется, — парировал Гесс. — Но пойдёмте в мой подземный бункер. Там я смогу объяснить вам значение девяти важнейших рун, с помощью которых вам удалось в прошлый раз кое-что выудить из подпространства. Кстати, по дороге вы мне подробно расскажете о найденном кладе, если вам это не покажется нетактичным любопытством. Заранее объясняю — это мне необходимо для анализа вашего нейрофизиологического сознания.

— Даже так? — удивился полковник. — Ну, хорошо. Я могу рассказать всё, что с нами случилось, потому что доверяю вам, как никому в жизни ещё не доверял, даже своим родителям.

Собеседники отправились в сторону сопки, на вершине которой был вход в Карасумский муравейник, где трудились отщепенцы внешнего мира, по каким-то критериям не принявшего их в общее человеческое стадо. Хотя жизнь в этом стаде не сулила ничего хорошего даже самым выдающимся стадным баранам.

То, чего достигли отщепенцы-островитяне, казалось сейчас Бурякину намного важнее всяческих достижений народного и даже инородного хозяйства. Если действительно островитяне понимают смысл существования человечества, то, значит, у них уже имеются свои критерии выбора жизненного пути, несмотря на отсутствие связи и доступ к соблазнам остального мира. Да и кто сказал, что сочинённые человеком законы и правила жизни — есть какие-то аксиомы, не требующие доказательств, или новые Божьи Заповеди?!

Недалеко от входа в Карасумский бункер им встретилось несколько островитян, спускавшихся в жилой посёлок. Увидев Гесса с полковником Бурякиным, лаборанты заулыбались и приветствовали гостя как старого знакомого и уже не чужого человека. Признаться, Юрий Михайлович пока ещё не чувствовал в себе какую-то избранность, но простая человеческая радость его оживила. Полковник понял, что в этом мире каждый действительно сам выбирает путь развития. Это может произойти в любом возрасте, в любое время и в любом месте, но посланный в этот мир человек начинает жить совершенно другими понятиями, стремлениями и смысл жизни открывается ему постепенно, с накоплением опыта.

Подземная лаборатория, куда вошли Гесс и Бурякин, на первый взгляд была почти такой же, как во время первого посещения. За рабочими столами в разных концах помещения также работали островитяне-лаборанты, одетые, как и на Большой земле, в белые халаты, а в углу также стоял прибор, с помощью которого в прошлый раз сознание полковника уловило предсказания будущего. Возле прибора на столе в форме креста были размещены девять разноцветных квадратов, на каждом из которых виднелись какие-то замысловатые знаки. На них в первый раз Юрий Михайлович не обратил внимания — мало ли что лежит на столе в чужой лаборатории! Но сейчас он внимательно разглядывал разноцветные квадраты с замысловатыми иероглифами, похожими на буквы китайского или японского алфавита, собранные в одном месте.

— Это и есть те девять рун, которые приводят в действие положительные и отрицательные энергии планеты? — поднял он глаза на рейхсминистра.

— Именно так, — кивнул Гесс. — Это наиболее важные мистические руны, с помощью которых наши предки беспрепятственно общались с богами.

— Зачем же тогда вы сконструировали какой-то прибор?

— Это не просто механическая машина. Это ещё и катализатор, посылающий разрядный импульс вашему сознанию, посредством которого ваш мозг сам находит ту клемму подключения, когда он сможет обозревать прошлое и будущее.

— И управлять силами природы? — не отставал полковник.

— Управление — это уже другая ступень обучения, — отмахнулся Гесс. — Давайте для начала ознакомимся с одной из основ мистики, то есть с важнейшими рунами.

— Хорошо, — кивнул Бурякин. — Что я должен делать?

— Ничего. Просто сидеть, слушать и запоминать то, что вам рассказывает учитель.

Юрий Михайлович ещё раз согласно кивнул, уселся на стул. Достал из кармана кителя походный блокнот и приготовился конспектировать лекцию. Глядя на приготовления «ученика», Рудольф Гесс ничего не сказал, но видно было, что он очень доволен.

— Итак, — начал рейхсфюрер. — Те девять рун, которые лежат на столе перед вами, — буквы древнерусского и скандинавского алфавитов, в которых, помимо фиксированной информации, заключены ещё три важные функции жизни и существования человека. Это гадания, тайнопись и практическая магия. Ведь слово «руна» в переводе на современный язык звучит как «тайна». Даже одно это свидетельствует о древних рунах как о мистических символах, с помощью которых можно научиться управлять положительными и отрицательными энергиями природы. А глубже — перемещением во времени. С этим вы уже знакомы, иначе не пожаловали бы ко мне в гости в очередной раз. Так вот. Руны, пришедшие из Древней Руси в Германию и Скандинавию, состояли из двадцати четырёх знаков. Все руны разделяются на три атта[38]. Первый носит имя богов Фрейра и Фрейи, второй — стража богов Хеймдаля, а третий — бога войны Тора. Причём каждая руна является отражением не только какого-нибудь предмета, а отвечает за черты человеческого характера. Я всё это рассказываю вам потому, что крест из девяти рун, выложенный перед вами на столе, может привлекать либо положительную, либо отрицательную энергию Земли. Вопрос заключается в том, чем занимается человек: колдовством или практической магией.

— Похоже, у меня выбор небольшой, — озадаченно пробормотал Юрий Михайлович. — Либо то, либо другое.

— Почему же? — возразил Гесс. — Всегда есть третий, запасной, выход — не принимать ничего и жить в своё удовольствие. Но, если вы занимаетесь магией, умение составлять крест из определённых рун с давних времён считалось ценным магическим искусством. Итак, первая руна «Феу», магическое значение которой связано в основном с материальными ценностями. При этом никакой мешок с деньгами, конечно, не свалится, но с уверенностью можно ожидать удачного разрешения проблем. Кроме того, эта руна является одной из основных, потому что связана с управлением внутренней энергией человека. В древности маги называли её врилем. При заклинании она способна усиливать действие остальных рун и притягивать или отталкивать энергию.

— То есть в данном случае магический, а не механический катализатор, — уточнил Юрий Михайлович.

— Именно так, — благосклонно кивнул преподаватель. — Следующая руна, лежащая перед нами, — «Урус». Ей соответствует священный источник Урд, дающий мудрость и силу. Кроме того, эта руна обладает силой предсказания будущего. Именно эта сила придаёт ей магическое значение и делает её символом непобедимой жизненной силы. В ней заключено изначальное единство мужского и женского начал. В китайской мистике такую же роль играют инь и янь, а в японской — знак дао. Эта руна способна передать ослабевшему телу свежие физические силы. «Туриса» — руна, которая применяется почти во всех заклинаниях, так как олицетворяет злое начало. Даже практическая магия не может обойтись без тени противоположной силы. Кстати, она же помогает ввести в мир элементы порядка. С одной стороны, руна является Мельниром — молотом бога Тора, с другой — обозначает злых ледяных гримтурсов[39]. Под этой руной человек проходит инициацию и начинает видеть своё предначертание будущего.

— Выходит, я инициировался у вас изначально как злой человек? — насупился полковник.

— Не совсем, — возразил Гесс. — Я уже говорил, что наш мир не может существовать без теней, без отражения негативного в стране Зазеркалья. Но такое посвящение чаще всего бывает нужно для того, чтобы суметь что-то исправить, изменить или переместить предназначенное событие в пространстве и времени.

— Такое возможно?

— В принципе, да. Но ваш случай мы рассмотрим позже. Четвёртая руна, — продолжал Гесс, — носит название «Ас». Вот она, в центре креста. Догадались, что она — одна из самых важных во всём ряду, потому как это одно из имён Одина и, ко всему прочему, воплощает магическую силу Хрофта-шамана? В наше время её называют интуицией, которая покрывает духовное посвящение. Руна «Райдо», по древнегерманским поверьям, считалась охраной на жизненном пути. Кроме того, она связана с космической колесницей[40], которая оставляет колею порядка во вселенском хаосе. Но, с точки зрения психологии, «Райдо» олицетворяет ещё и постоянное изменение. Примерно так же, как линия горизонта ускользает от человека, и дорога, по которой идёт путник, всё удлиняется, а следовательно, удаляется цель достижения, куда идёт человек. Первая руна второго ряда — «Хагаль», или «Хайль». Она довольно-таки неоднозначна в Футарке[41]. В мифологии этому мистическому знаку соответствует Рагенарек — конец света. Он сочетает в себе свирепую разрушительную энергию огня, который содержится в руне «Сол», а также обжигающий холод льда, отражающийся в руне «Иса».

— Сол — яр — ис? — вставил Бурякин. — Такой роман недавно написал Болеслав Прус.

— Видите, как всё взаимосвязано. Одно из значений слова «Хагаль» — яйцо. Алхимики говорят, что это изначальное состояние космоса, которое подробнейшим образом описывается у последователей апостола Андрея Первозванного, принесшего на Русь веру в Единого Бога и знания о происхождении мира. Когда-то многослойное ледяное яйцо столкнулось с огнём, в результате чего произошёл взрыв. Но взрыв не разрушающий, а наоборот, породивший жизнь на Земле. Поэтому руна «Хагаль», несмотря на негативную окраску, содержит в себе зёрна будущей жизни. Умелый маг может использовать этот момент себе на пользу, используя символ как меч, послуживший Александру Македонскому для разрубления гордиева узла. Руны «Иса» и «Сол» также занимают в Футарке значительные места. По мифологии кельтов — изначальная холодная материя, из которой впоследствии при помощи огня возникла жизнь. Традиционно в символике огонь рассматривается как мужская активная сила, тогда как вода — истинно женская и пассивная. Согласно своему первому значению «Иса» может останавливать процессы, поэтому и считается одной из рун промедления. Но при этом она не лишена элемента разрушения. Вспомните: когда жидкость охлаждается и превращается в лёд, она зачастую раскалывает сосуд, в котором находится. И ещё: не забывайте, какой убийственной силой обладают сель или лавина, сорвавшиеся с гор. В мистических традициях лёд всегда был символом мудрости, незыблемо разрушающим время. Алхимики всех стран и во все времена проявляли к огню и льду большой интерес, так как оба эти символа являются мостом, то есть живым и твёрдым состоянием материи, своеобразным переходом живого к мёртвому, и наоборот. И последняя из девяти представленных здесь рун, это «Зиг», обозначающая славу и победу. Она является символом Солнца, поэтому в нашем отечестве эта руна наиболее почитаема. Если «Зиг» повернуть на девяносто градусов и наложить на прямое изображение этой руны, то получится свастика, которая является настоящим солярным символом. В своём атте «Зиг» — последний элемент и обозначает окончание дела, но с настоящей победой. Видите, в прямом изображении эта руна похожа на молнию, то есть на разящий молот Тора.

— У которого есть имя Мельнир?

— Именно так! — улыбнулся Гесс. — У вас хорошая память. Поздравляю. Вашей хватке позавидовал бы и Гитлер. Он любил этой руной украшать залы своих публичных выступлений, но в результате сделал ставку не на мистические предсказания и рассудок, а на укрепление захватнических идей с помощью оружия. Даже английские скальды пели про разрушительную силу этой руны, когда она попадала в руки не освободившегося от страстей человека. Я слишком поздно понял: с Гитлером у нас дороги разошлись в разные стороны, и он для физического захвата власти не остановится ни перед чем, несмотря на то, что ему неоднократно предлагались различные варианты оккупации послушного мира. В результате, чтобы выяснить правду или разрешить возникавший спор, я пошёл на своеобразный хольмганг[42]. История показала, что я был полностью прав, и вашу страну не стоило топить в крови миллионов людей. Время само расставило всё по своим местам.

— Постойте-ка, — прервал рейхсфюрера полковник. — Значит, приветствие «Зиг — Хайль»…

— …Да, это вера в то, что мы победим. И мы победили бы, если б господин Шекель-грубер хоть немного прислушивался к советам тех, кто умнее его.

— Однако вы до сих пор не можете простить покойнику проигрыша, — покачал головой Бурякин. — Шекель-грубер — надо же!

— Кто вам сказал, что он покойник? — глаза Рудольфа Гесса были в этот момент похожи на два чёрных дула «вальтера», и по спине Юрия Михайловича пробежал холодок. — В тюрьме Шпандау в данный момент сижу тоже я. Меня одного, не совершившего никаких убийств и преступлений, содержат в пожизненном заключении, где нет ни одного заключённого, кроме охранников, которые тоже отбывают со мной срок, не странно ли? Однако никто не поинтересовался, есть ли у немецкого заключённого шрам на груди.

— Какой шрам? — не понял Бурякин.

Рудольф Гесс расстегнул форменную рубашку, и полковник увидел довольно глубокий шрам, который мог остаться только после осколка снаряда или разрывной пули. Рейхсфюрер прикрыл ранение ладонью:

— Вот куда меня ранило во время Первой мировой войны. Вот почему у меня появилась одышка, но никто не знал этого и я продолжал летать на самолётах. Самой любимой машиной у меня был «Мессершмитт-110». Это штурмовик дальнего действия, и пилот всегда себя чувствует на высоте, когда появляется взаимопонимание с машиной. Вы не находите?

— Признаться, мне как-то не довелось заниматься пилотажем, — пожал плечами Бурякин. — Даже с парашютом не прыгал.

— Ну, парашют я использовал только один раз, и то не очень удачно, — вспомнил Гесс.

— Это было в Англии?

— О, да! На севере этого острова редко бывает хорошая полётная ситуация, — покачал головой рейхсминистр. — Я не рассчитывал, что меня встретят с распростёртыми объятиями, но не учёл, что прыжок может быть не слишком удачным. Уже потом, в Тауэре, мне пришлось зализывать раны.

— Значит, англичанам не понравился предложенный вами союз? — ядовито усмехнулся полковник. — Или Черчилль так же искренне ненавидит немцев, как вы — евреев?

— Не знаю, что думает Черчилль, но из-за собственной трусости он отказался рассмотреть ряд моих предложений, хотя герцог Гамильтон и ещё несколько английских пэров серьёзно прислушивались к предложению провести оккупацию России не с помощью вооружённого нападения и повсеместного насаждения тоталитаризма, а посредством тех же самых фунтов стерлингов. Основная масса населения вашей страны видит в европейских «братьях по разуму» живых идолов и безропотно будет поклоняться оккупационным деньгам — будь то стерлинги, франки или марки. Но ту же самую идею, украденную американцами, выполнит американский доллар, и Россия будет раздавлена финансовым крахом. Но о финансовых махинациях мирового правительства я сообщу в следующий раз.

— Вы забываете, — усмехнулся Бурякин, — что Россия — одна из богатейших стран мира!

— Ага, — кивнул Гесс. — Но американские евреи загонят вашу страну под каблук, и над Кремлём вместо красного флага будет развиваться рваный доллар.

— С чего вы решили, что американцы украли вашу идею?

— О, милый друг, это просчитывается любым первоклассником, имеющим хоть небольшое представление о развитии логической мысли.

— И как же оно выглядит? — не отставал Бурякин.

— Очень просто, — тонкие губы рейхсфюрера тронула мимолётная улыбка. — В своё время Пётр Аркадьевич Столыпин[43] призвал к созданию хуторских хозяйств, что позволило экономике России занять первенствующее положение среди соседей. Но еврейским народовольцам не нужна была сильная страна, задававшая цену валюте на мировом рынке. Столыпина убили, а хуторскую идею, переименованную в идею фермерских хозяйств, присвоили американцы. В результате Америка в довольно короткое время выползла из ямы экономического краха и принялась внушать остальному миру уважение к своей валютной системе. Присвоение чужих идей относится и к братьям Райт, предъявившим миру изобретение паровоза. Но никто и никогда не вспомнил, что двадцатью годами ранее такую паровую машину уже придумал русский Левша — Черепанов. Другой пример: Эдисон считается на Западе изобретателем электрической лампочки, однако русский самоучка Яблочков создал и даже продемонстрировал такую лампочку гораздо раньше. Изобретения Маркони, Морзе и Попова тоже имеют русскую основу, так что от колыбели разума и цивилизации просто никуда не спрячешься.

— Вы это серьёзно? — недоверчиво взглянул на собеседника Бурякин. — Проникнуться такой любовью к России можно, только живя в ней, изучая историю, культуру и принцип той же цивилизации.

— Простите, а я где живу? — голос Рудольфа Гесса приобрёл жёсткость. — На какой территории?

— В общем-то, да, — замялся Бурякин. — Но здесь вы всё-таки не имеете возможности путешествовать по стране.

— А это обязательно? — парировал Гесс. — Вспомните, всемирно признанный гений Александр Пушкин ни разу не бывал за границей, однако произведений написал столько, что прочим творческим личностям, изъездившим земной шар вдоль и поперёк, подобный подвиг оказался не по силам. Но я хотел сейчас поговорить с вами вовсе не об этом.

— Хорошо, — согласился полковник. — Чем могу быть полезен?

— Можете, — рейхсминистр на секунду замолчал, собираясь с мыслями. Видимо, он давно уже обдумывал этот вопрос.

Если бы командир Московского отряда пограничной зоны согласился на сотрудничество, то Гессу пришлось бы за короткое время оставить преемнику наработанное за несколько десятков лет и научить его работе с мистическими символами скандинавских рун, в которых с незапамятных времён сохранились важные знания предков.

— Знаете, — Гесс в упор посмотрел на собеседника, — вы, наверное, давно уже осведомлены о том, что наш участок границы проходит по магической аномальной зоне, и озеро мёртвой воды, Кара-Су, вовсе не что-то необычное, а скорее всего нормальное природное явление?

— Да, — неуверенно кивнул Бурякин. — От многих я слышал историю этих мест. Причём каждый при рассказе старался придать голосу такую интонацию, которую положено считать мистической и таинственной.

— Я не о страшных историях, — поморщился рейхсфюрер. — Я о действительных вещах! Если вам необходимо какое-то доказательство, то милости прошу искупаться в нашем озере.

Предложение, высказанное с неприкрытой издёвкой, вызвало у полковника непроизвольную дрожь. Он совсем забыл, что беседует с человеком, к мыслям которого прислушивались видные деятели фашистской Германии. Значит, Рудольфу Гессу даны те знания, та человеческая энергия, за счёт которых он может повлиять на природу или на сознание человека.

— Так вот, — продолжал Гесс, — мне осталось жить не так уж много и в девяносто три года придётся покинуть этот мир. Но дело не в этом. Я хочу оставить ту информацию, которая пригодится вам в жизни, и не только вам. В своё время вы последуете за мной, но важно, чтобы дорога открылась. Иначе вы попадёте в другой мир или же сомнамбулическое состояние. Чтобы избежать этого, надо вспомнить все плохие дела, которые вы совершали, или решения, каких принимать не следовало.

— Это что, прообраз предсмертной исповеди?

— Именно так! — кивнул Гесс. — Я подключу вас к аппарату, и рунический крест покажет вам дорогу, но выбирать нужно не сразу. Просто необходимо будет всё осмыслить и сделать выбор на каком-то этапе жизненного пути, как это сделал один из ваших императоров. Вы сейчас с этим познакомитесь.

— Неужто какой-то мой дальний родственник?

— О! — отмахнулся Гесс. — Не это важно. Важно, чтобы вы поняли, как делать выбор и надо ли.

Рейхсминистр подозвал одного из лаборантов, и тот поместил голову полковника меж двумя эбонитовыми кругами, прикреплёнными к аппарату.

Юрий Михайлович сначала ничего не видел, лишь только слышал голоса Рудольфа Гесса и лаборанта, превратившиеся в какую-то звуковую какофонию.

ГЛАВА 9

Вскоре звуки выровнялись и стали проникать в голову обычными человеческими голосами. Только голоса были уже какие-то чужие, принадлежавшие другим людям. Перед глазами полковника возник богатый зал помпезного дворца, уставленный красивой мебелью и украшенный двумя большими картинами, висевшими на стенах. Посреди зала, чуть ближе к одной из стен, стояла широченная кровать под балдахином, на которой возлежал мужчина в шёлковой ночной сорочке и смешном спальном колпачке на голове. Возле ложа стоял, услужливо склонив голову, человек в чёрном сюртуке, застёгнутом наглухо.

Лежавший в постели разговаривал с одетым в сюртук. Тот кивал, потом раскрыл папку с бумагами, которую держал под мышкой, подошёл к стоявшему недалеко от постели письменному пюпитру, снял с чернильницы массивную бронзовую крышку, увенчанную крохотной фигуркой крылатого ангела, обмакнул в чернильницу отточенное гусиное перо и приготовился записывать.

— Ах, нет! Не надо писать! — вскричал лежавший в постели. — От скрипа пера у меня появляется мигрень. Я и так эту ночь провёл дурно. Ещё намедни я просил тебя узнать, что случилось с гвардейцем, которого прозвали Александром Вторым? Неужели мои просьбы для тебя ничего не значат?

— Что вы, ваше величество, очень даже значат, — снова склонил голову закованный в сюртук. — Ваши приказания не могут не выполняться, особенно мною. Дело в том…

— Ах, отвечай же! — раздражённо прикрикнул лежавший.

— …дело в том, — невозмутимо продолжал сюртучный господин, — что… Ага! Его фамилия Струменский, левофланговый унтер-офицер третьей роты Семёновского полка. Этого гвардейца схватили вместе с бунтовщиками-семёновцами, затем препроводили в гарнизон, к которому он приписан. Сегодня ему грозит битие шпицрутенами при прогоне через строй. Говорят, что он ни в чём не виноват. Виноват лишь в похожести на императора.

— Не твоё дело судить о виновности! Твоё — вовремя сообщать мне о происходящих переменах! На то ты и камергер. Более того, постельничий! Казнь ещё не состоялась?

— Никак нет, ваше величество. Барабанный бой перед началом казни будет слышен отсюда.

— Да, это воистину le derniser coup[44]. Подай мне платье, — нетерпеливо произнёс император. — Да не перепутай. Мне нужны сюртук «инкогнито», как у тебя, и гражданская шинель тёмно-синего цвета. Не хочу, чтобы кто-нибудь из подданных меня узнал!

— Всё уже приготовлено, ваше величество, — торжествующе улыбнулся камергер. — Конец августа на удивление холодный, но я, по своему недалёкому разумению, подумал, что вы решитесь-таки взглянуть на казнь бунтовщиков. К тому же Струменский, в отличие от других смутьянов, не вызывает никакого подозрения.

— Я тебя, Фёдор Кузьмич, держу в камергерах вовсе не для досужего обсуждения солдатской смуты. Мой батюшка знал, как справляться со смутьянами.

— В вашей дальновидности никто не сомневается, — согласился камергер. — Тем более, в одном государстве два императора — это слишком. Один из них выглядят как un vrai epouvanteil[45].

— Ах, mon ami, nous etions censes[46], что выйдет такая казуистика, — досадливо поморщился император. — Но ты прав, двух одинаковых государей не должно быть. А государство — это не балаган. Именно такую казуистику хотят сделать с Россией господа Новиков[47], Пален[48] и иже с ними. Много лет назад я поддался на масонскую уловку о державных новшествах. Отец мой тоже попал в их сети, даже стал гроссмейстером тридцать третьего градуса. Но это и помогло взглянуть на врагов отечества с другой стороны. Он принялся укорачивать им длинные руки, за что и поплатился жизнью. Но я, Фёдор Кузьмич, я прельстился на постылые речи! И вот я тот, кем стал, — священномученник Химеры!

— Будет, ваше величество, будет! — пытался успокоить императора камергер. — Вы стали мощным оплотом сопротивления вольтерианской Франции тринадцать лет назад, и никакое масонское оружие не смогло сломить сильную и могучую державу.

— Ах, Фёдор Кузьмич, зови лакеев. Одеваться хочу! Пора пожаловать на место расправы! — император откинул атласное одеяло и сел на кровати. — Никогда не смотрел на казни, но сегодня я должен побывать там! Не знаю, что меня влечёт, но я должен!

— Знамо дело, что влечёт, — усмехнулся Фёдор Кузьмич. — Всего лишь тянет посмотреть в глаза агнцу, приносимому в жертву.

— Нишкни, холоп! — прикрикнул на камергера император. — Его жизнь нужна для благополучия Государства Российского. Неужели ты не сообразил этого?!

— Ага, сообразил, — ласково улыбнулся камергер. — Но особо соображение постигло меня третьего дни, когда пришлось убирать царскую постель после преставившейся в ваших объятиях девицы Настасьи.

— Настасья — oh, с'est toute une histoire,[49] — досадливо отмахнулся император. — Она была такой чувственной красавицей и такой супротивницей, что я еле совладал с ней. И даже после она мне чуть ухо не откусила! Как же её было не наказывать?! Ну да ладно, я тебе после всё растолкую. Следует сделать всё, чтобы царица Елизавета Алексеевна ничто не прознала. Уж такой грех мне будет непростителен. Вели же меня одевать!

— Как прикажете, ваше величество, — поклонился камергер.

Он дёрнул шёлковый шнурок возле царского ложа, и где-то далеко раздался звон колокольчика. Вскоре в спальную залу лакеи внесли приготовленную накануне Фёдором Кузьмичом гражданскую одежду и принялись облачать императора с обычной деловой сноровкой. Освободившись из рук лакеев, он тут же поспешил к зеркалу, где цирюльник припудрил ему щёки и выполнил несколько косметических мазков. Его величество нетерпеливо отмахнулся от цирюльника и снова обратился к камергеру:

— Ou est ma tabatiere?[50]

— Как обычно, на ломберном столике, ваше величество.

Император подхватил табакерку и пошёл вон из дворца по лестнице чёрного хода. Он всегда выходил через этот подъезд, если шёл в Петербург гулять инкогнито. На этот раз императора подгоняло какое-то нездоровое любопытство. На площади, где должна была состояться экзекуция, присутствовало не слишком много разночинного народа, но среди них можно было спокойно затеряться и не беспокоиться особо, что вдруг кто-нибудь из подданных узнает. Такие вещи считались обыденными, и все старательно соблюдали инкогнито его светлости.

Нынче же императора влекло сюда другое: сегодня сквозь строй должны были прогнать его двойника — унтер-офицера Струменского. Скорее всего солдата ожидала мучительная смерть. Но жизнь служивого необходима была Отечеству, точнее, оставшемуся в живых двойнику. Зачем? Вот в этом Александр до сих пор боялся признаться даже самому себе. За двадцать четыре года царствования он много натворил нелицеприятностей, да не в этом суть. Главное — стремление покаяться в великих грехах перед Отечеством, а для этого необходимо было принести в жертву ещё одного человека.

Император поступал сейчас, как праотец Авраам. Когда Господь потребовал принести в жертву сына, Авраам, ничуть не колеблясь, возложил на алтарь любимого сына и готов уже был нанести жертвенный удар, но тогда Господь удержал его руку…

Может, император сейчас тоже надеялся, что Всевышний удержит руки экзекуторов и шпицрутены не разорвут кожу на теле не слишком молодого лысовато-красивого унтер-офицера? Однако он просчитался. Ибо Господь никогда не встревает в те дела, что идут не от Его имени. И Струменскому суждено было быть избитым до полусмерти своими же сослуживцами.

Император прибавил шагу, поскольку раздалась барабанная дробь и заиграла флейта. Казнь началась. Но Струменский, по счастью, оказался не в первых рядах подлежащих истязанию и, следовательно, «дождался» своего тайного зрителя. По пояс обнажённый, разутый и путами, стягивающими руки, привязанный к штыку, унтер-офицер покорно подходил к строю солдат. Перед этим экзекуцию прошли уже несколько человек, и от пролитой ими крови на холодные отшлифованные булыжники площади свежий предосенний воздух последнего дня августа наполнился горьковато-сладким запахом России. Видимо, всегда этой стране суждено омывать свои дни кровью убитых и убиваемых.

В юные годы, когда Александр был ещё беззаботным царевичем, эта же площадь познакомилась с казнью Емельяна Пугачёва, которого сумел покорить только генералиссимус Суворов. Сам Александр Васильевич тогда очень сожалел об этой своей победе. И когда все вокруг радовались, он в ответ на поздравления лишь горько усмехался.

— Если б время можно было повернуть вспять, — говорил он, — и если бы можно было нарушить армейскую клятву, то ни матушка Екатерина, ни православная Россия никогда бы не увидели моего нынешнего позора.

Вскоре после того случая генералиссимус в спешном порядке ушёл в отставку, но юный Александр не мог понять тогда — в чём вина полководца? Почему он чувствовал себя обескураженным, словно обязанным выполнять приказания, противоречившие чести и достоинству русского офицера?!

А вот сейчас, когда избиваемого шпицрутенами Струменского вели через строй, когда обнажённое тело солдата лопалось под ударами, и кровь обильно поливала булыжную мостовую, Александр вдруг понял, что Суворов был трижды прав и что над бедным унтер-офицером сейчас совершается тягчайшее преступление. Причём инициированное им самим, императором Александром I. Оказывается, Закон Божий «Не убий!» нельзя оправдать никакими доводами, объяснениями и необходимостью. Убийство так и останется убийством, с какой стороны ни посмотри.

Но самым тяжким и несмываемым преступлением на совести императора было убийство отца. Это мучило Александра всю сознательную жизнь. И вот сейчас он почувствовал, что повторяет то же преступление, только уже не чужими, а собственными руками. Всё было так ощутимо, что государь почувствовал боль в спине, будто получал удары вместе с наказуемым. Видимо, недаром астрологи говорят, что двойники при жизни могут испытывать одинаковые чувства, особенно острую физическую боль и моральную утрату.

Александр близоруко прищурился. Потом, чтобы повнимательней рассмотреть истязуемого, он достал лорнет и принялся пристально разглядывать экзекуцию. Но уже через несколько минут заметил, что место вокруг него освободилось — пришедшие поглазеть горожане узнали двойника истязуемого и шарахнулись от императора, как черти от ладана. Такое отношение к собственной персоне государь видел впервые в жизни, что повлекло за собой ещё большую депрессию, плотоядно пожиравшую сознание.

Император растерянно осмотрелся и, испугавшись подступавшего к нему одиночества прямо посреди шумной толпы, повернулся и быстро зашагал прочь.

Однако барабаны, сопровождаемые звуками флейт, не утихали, значит, казнь продолжалась. Государь вдруг понял, что надо хотя бы посочувствовать солдату, не подозревавшему, что незаслуженное битие совершается по приказу самого императора.

— Если я признаю, что так должно быть, что это нормально, — твердил вслух Александр, шагая широким шагом к дворцовым апартаментам, — если я с этим соглашусь, то должен буду признать также, что вся моя жизнь, все мои дела и даже победа над Францией — всё дурно! Мне давно уже было откровение: надо сделать то, что я давно уже хотел сделать. Я должен уйти, исчезнуть, всё бросить, не сожалея о том…

Только где, в каком храме к императору приходило откровение, он так и не мог вспомнить, потому что, мучаясь своими сомнениями, неоднократно бывал в храмах разных конфессий. Александр часто молился Богу то с патриархом Фотием в православном Ильинском соборе, то с протестантом Парротом, то с католическим епископом Кампанеллой, то с иллюминатом Крюднером. Но, даже молясь Богу, император старался показать подданным, что он молится, совершает разговор с Богом. Значит, молился он вовсе не Богу, а просто хотел показаться подданным в роли набожного и праведного государя.

— Пора настала уезжать в Ярославль и записываться лицедеем в театр Волкова, — недовольно проворчал Александр.

И снова скрывшегося с места казни царя догнала крамольная мысль, что такие экзекуции — бесчеловечны, что так не должно быть! Но тут же, где-то в глубине сознания, поднимался афронт: мол, всё совершается по уставу, и никуда не денешься от печальной необходимости. Более того, Александру ничуть не жаль было избиваемого унтер-офицера, и, вместо того чтобы остановить казнь, он испугался быть узнанным, потому и спешно ретировался.

Вернувшись в собственные покои, император выпил утренний чай, попутно приняв Волконского и Дибича, которые подробно принялись освещать добытые и уже проверенные сведения о собраниях тайного общества. Знать, масонство вновь поднимает голову, и он сталкивается с выбором: либо подчиниться масонской лести, как это было и с батюшкой, либо окончательно раздавить масонских червей, умело и нахально проникавших в сферу управления Государством Российским. Батюшка, император Павел I, поняв, к чему могут привести опасные замашки властолюбивого масонства, немедленно принялся избавляться от проникновения болезнетворных течений на территорию России, за что и поплатился жизнью.

Снова государю вспомнился не единожды мучавший его сон, будто сам царственный наследник присутствовал при последних минутах жизни батюшки. В опочивальню ворвались: петербургский генерал-губернатор Пален, братья Платон, Николай и Валериан Зубовы, генерал Бенингсен и командир Преображенского полка генерал Талызин. В ногах у них лежал поверженный император, и каждый из заговорщиков пинал государя с таким остервенением и удовольствием, будто пред ним была тряпичная кукла. А Пален во всеуслышание беспрестанно повторял: «Rappelezvous, messieurs, que pour manger d'une omelette, il faut commencer par casser les oeufs»[51].

Это и пытались исполнить заговорщики, кто во что горазд. Многих из них цесаревич видел в ту же ночь в Михайловском замке, но сначала не придал значения шумихе, ведь они обещали неприкосновенность государя, а в те годы Александр часто верил людям на слово. Он рос совеем не ведавшим, что такое ложь и правда. Он понял, что жизнь страшна, когда матушка, вдовствующая царица Мария Фёдоровна, бросила ему в лицо:

— Радуйтесь, Александр, вы добились того, что стали императором.

Упрёк был очевиден. Александр никогда не ругался с матерью. Более того, он даже любил её, но эти слова отпечатались на дальнейших делах нового императора.

Вот тогда-то к нему во сне явился претерпевший муки отец в монашеском подряснике, но с посохом епископа и поведал, что пойдёт по русским городам и весям, поскольку за четыре года своего царствования не успел это сделать, а вот теперь в самый раз. Александр проснулся в холодном поту и целый день не мог найти покоя. Он отправился в какой-то храм, долго молился и услышал голос отца, повторивший, что надо отправляться странствовать по России и отмаливать накопленные грехи. Недаром калики-перехожие почитаются на Руси до сих пор.

Это был уже не сон. Но император никак не мог вспомнить храм, в котором его посетило первое откровение.

На всякий случай он заказал своим портным настоящий монашеский подрясник, который теперь висел у него в гардеробной. Александр даже не примерил новую одежду, так как камергер Фёдор Кузьмич дерзнул посмеяться над монашеским нарядом:

— Что вы, ваше величество, разве так можно?!

— Чем тебе не нравится православный подрясник? — нахмурился государь. — Может быть, сам сошьёшь?

— Да нет, ваше величество, — замотал головой камергер, — сшито отменно, ничего не скажешь, с двойным прихватом и подстёжкой. Но в каких Палестинах вы видели монахов в батистовых подрясниках? Люди божьи, верно, даже слыхом не слыхивали о такой персидской материи. Представьте, идёт по Руси калика-перехожий, кусок хлеба выпрашивает да на ночлег к кому-нибудь просится, а у самого подрясник, как кафтан боярский, разве что золотом не шит?!

— Ну, хватит, хватит, — одёрнул Фёдора Кузьмича император. — Распорядись, чтобы сию одежду в гардеробную отнесли.

На том бы всё и кончилось, только впереди была война с французами. После безоговорочной победы французов на Бородинском поле император уже всерьёз мыслил для себя Томский острог или какой подале. Но за Русь вступилась сама Богородица. Государю доложили, что Царица Небесная явилась перед Буанапартием и повелела убираться вон из Москвы, не то, мол, худо будет.

В россказни эти слабо верилось, тем более что сообщали их те же монахи, прибывшие из Москвы. Но французский император действительно кинулся вон из Златоглавой. Более того, не взорвал даже Кремль, о чём хвастался когда-то перед пани Валевской. Факты — вещь упрямая, против этого ничего не скажешь. И тогда он опять услышал голос отца.

В этот раз Александр всё же примерил сшитый царскими портными монашеский подрясник. Одежда оказалась впору, да и выглядел в ней император иначе. Но рутина обыденности опять отвлекла государя от решительного поступка. Да и как на него решиться? Царь не может бросить всё и уйти ни по своей, ни по чужой воле. Но сейчас Александру был зов в третий раз. Значит, пренебрегать этим нельзя, невозможно. И как некстати подвернулся двойник!

Струменский не знал, почему Господь даровал ему такую же личину, как у нынешнего императора. Никто из предков не был даже дальним родственником Романовых, но вот, поди ж ты! — как две капли воды унтер-офицер походил на своего императора.

После обеда Александр удалился в кабинет, но работать не стал. Голова государя закружилась, он прилёг на кожаный диван и тут же провалился в сон. Однако это был отнюдь не сон, а какая-то галлюцинация.

Александр вновь увидел себя на площади, где совершалась казнь. Снова противно ныли флейты и били барабаны. Но в этот раз сквозь строй прогоняли самого императора. Александр вновь почувствовал удары шпицрутенами, настоящие, рассекавшие кожу на спине и заставлявшие орать от боли. Солдат, прогонявший через строй приговорённого государя, оглянулся, и Александр с ужасом узнал Струменского. Глаза унтер-офицера были навыкате, рот перекошен злобной улыбкой, и с губ капала густая бело-розовая пена, как у загнанного рысака. Из его рта в лицо императору вылетел хрип, более похожий на плевок:

— Ты — человек! Тебе выбирать свой путь! Токмо не вздумай назад оглянуться!

Император вскрикнул и очнулся. Его охватил болезненный озноб, потому что видения, посылаемые свыше, с каждым разом становились всё явственней, чувствительней и доподлинно передавали чувство реальности. Александр несколько минут просидел на диване без движения, не в силах стряхнуть реальность привидевшейся казни. Потом резко встал, застегнул сюртук наглухо, кликнул секретаря и оповестил его, что пойдёт гулять.

Император прекрасно знал, где находится военный госпиталь, и вскоре без доклада вошёл в приёмную. Как всегда, медбратия забегала, засуетилась. И сей секунд явились запыхавшиеся генеральный директор и начальник штаба.

Государь приветливо им улыбнулся и сказал, что желает пройти по палатам.

Во второй палате он увидел того, ради кого пожаловал сюда. В углу, возле законопаченного на зиму окна, лежал на кровати ничком унтер-офицер Струменский, повернувшись к стене и свесив руки до полу, но государь сразу признал его по плешивой голове.

Видя, что император обратил внимание именно на этого больного, кто-то из больничных тут же подсказал:

— Это беглец из Семёновского полка. Наказан сегодня утром, но плох. Просил прислать священника для исповеди. Возможно, не протянет и месяца.

— А, — кивнул государь, одобряя полученное солдатом наказание, и прошёл дальше.

Вернувшись во дворец, Александр сказался нездоровым, опять закрылся у себя в кабинете и долго не показывался. Потом, ближе к ужину, послал за Фёдором Кузьмичом. Тот не замедлил явиться, хотя недоумевал, к чему понадобился государю в неурочное время.

Войдя в кабинет, Фёдор Кузьмич увидел царя за письменным столом. Работал государь много, поскольку тут же на столе лежала стопка уже исписанной бумаги.

— Проходи, Фёдор Кузьмич, садись, — кивнул государь на кресло. — Ты знаешь, сегодня утром Дибич опять докладывал мне о заговоре во второй армии, заодно напомнив, что об этом уже имел честь сообщить граф Вирт ещё до моей крымской поездки, а также что имеются донесения унтер-офицера Шервуда.

— Этот заговор уже вовсе не секрет, ваше величество, — хмыкнул Фёдор Кузьмич. — Давно пора бы призвать шельмецов к ответу, а дворян, слушающих великоречие масонов, сослать на вечное поселение в сибирские остроги, как делал ваш батюшка. Очень жаль, что после его кончины вы вернули многих тех, кому не место не только в Петербурге, а вообще в Европе. Пока вольнодумцы и смутьяны будоражат стадо, не слушая пастуха, покоя в России не будет.

— Это всё понятно, — поморщился государь. — Однако я, слушая доклад Дибича, приписывающего необоснованную важность замыслам заговора, понял, что он никогда не осознает значение и силу переворота, который уже давно зреет во мне и который завершился сегодня с казнью Струменского.

— Забили насмерть?

— Нет, он жив ещё, — мотнул головой государь. — Жив ещё, но очень плох. Говорят, не протянет и месяца.

— У каждого из нас своя судьба, — философски заметил камергер. — Знать, «Александр Второй» уже не будет наводить на вас тень своей похожестью. Сколько он протянет — одному Богу известно.

— Ах, я не о том, — досадливо перебил камергера государь. — Они делают заговор, чтобы на свой лад изменить образ государственного правления, ввести конституцию, свободу слова и ещё несколько законов. Как раз то самое, чего я добивался двадцать лет назад!

— Quell horreur[52], — ехидно улыбнулся Фёдор Кузьмич.

Александр, не обратив внимания на афронт камергера, запальчиво продолжил:

— Причём я уже готовил конституцию для Европы. И что? Кому от этого стало хоть немного лучше, скажи на милость?! Ещё тогда я задумался над вопросом: кто я такой, чтобы создавать законы для разных народов, разных укладов жизни, разных верований и конфессий? Ни единой стране, ни единому человеку это пользы не принесло. И тогда меня постигло понимание внешней жизни: не родился ещё тот человек, да и вряд ли это возможно, который будет в состоянии понимать интересы народов всей Земли. Дай бог понять себя самого, понять смысл своей жизни, а не переустраивать жизнь различных народов. Истинное дело каждого человека — это только он сам! Сумеешь исправить себя — поможешь исправлению ближнего. И вдруг моё прежнее желание отречения от престола — с общенародной рисовкой, с желанием удивить, даже опечалить людей, показать всему миру величие моей души — оказались такими мелочными и не заслуживающими внимания, что мне стало стыдно. Но важно другое! Это желание вернулось ко мне вновь! Сегодня я понял, что должен изменить жизнь не для показухи, а лично для себя. Сегодня, глядя на казнь Струменского, я окончательно понял, что пройденный мною этап светской жизни, блестящие взлёты и огорчительные падения остались в прошлом. Всё это было мне нужно лишь для того, чтобы вновь вернуться к тому юношескому порыву, вызванному искренним покаянием, желанием уйти от мишурного блеска и помпезности. Но уйти, чтобы не быть камнем преткновения для людей, чтобы не иметь мыслей о славе людской, уйти для себя, для Бога!

— Не знаю, что и сказать, ваше величество, — смутился Фёдор Кузьмич.

— А ничего и не говори, — оборвал его император. — В юности это были неясные желания. Теперь же я понял, что не смогу продолжать жизнь, отпущенную мне, и не должен выполнять ту миссию, которая лежит на мне, ибо возмущение в народе есть оценка нелицеприятного царствования.

— Но как вы такое осуществите?

— Уход от власти? Уходить надо, не удивляя людей, не ища восхвалений или жалости, так, чтобы никто не знал и чтобы страдать за причинённые тобою беды родственникам и подданным. Уходя — уходи! Эта мысль так обрадовала меня, что я много раньше стал думать о приведении её в исполнение. А тут подвернулся мой двойник. Как солдат он рад жизнь отдать за царя и отечество, а как человек, может быть, и простит меня, когда мы встретимся у той неприметной черты, где всякий скован безволием. Знаешь, Фёдор Кузьмич, исполнение моего желания оказалось более лёгким, чем я ожидал. И поможешь мне в этом ты.

— Я?! — поперхнулся камергер. — Помилосердствуйте, ваше величество!

— Слышать ничего не желаю, — отрезал император. — Всё равно я это сделаю, так что тебе лучше оказать мне посильную поддержку, нежели ставить палки в колёса. А намерение у меня такое: я уже сказался сегодня нездоровым. Утром день тезоименитства брата Михаила. На службу я не пойду. Вместо этого отбуду в Таганрог на лечение в сопровождении Волконского, Дибича, ну и, конечно же, ты составишь мне компанию.

— Почему именно в Таганрог? — удивился Фёдор Кузьмич.

— Потому что там объявился какой-то сильный маг-целитель, которого даже православные батюшки признают.

— Ну и что?

— А то, — голос императора принял жёсткость, как при отдаче приказов. — Не доезжая до Таганрога, моя карета перевернётся, потому что кони понесут, и свалится в ров. Естественно, я погибну. Тело моё доставят в цинковом гробу прямо в военный госпиталь, где к тому времени уже скончается Струменский. Через неделю это случится или через месяц — роли не играет. Мы подождём. Но поелику он похож на меня, труп надо положить во гроб и совершить государю всея Руси заупокойное отпевание с погребением в царской усыпальнице, скажем, на том же Пискарёвском кладбище. И всё это поможешь мне сделать ты, Фёдор Кузьмич. Это моя последняя воля, так что возражения не принимаются.

— А куда ж вы, государь?

Растерянная физиономия Фёдора Кузьмича вызвала на лице императора весёлую улыбку.

— Я, друг мой, пойду каликой-перехожим по нашей России-матушке, как призывает меня отец, — государь даже поднял вверх указательный палец. — Поживу сначала в Крыму. Потом, когда всё утихнет, пойду, скажем, под именем странствующего монаха Фёдора Кузьмича. По-моему, придумано неплохо. Вот только без твоей помощи не обойтись.

— Не могу я, ваше величество, — возопил камергер. — Я, когда был казаком, сам за вас жизни не жалел. А сейчас — что хотите делайте, а я не сумею народ обмануть!

— Сумеешь, Фёдор Кузьмич, сумеешь, — уверенно подчеркнул император. — Тогда и заговорщикам меня умертвить не удастся, и брат мой Константин, взойдя на престол, сможет им хвосты накрутить! Так что это отнюдь не сумасбродное желание капризного самодержца, а слово и дело во имя исцеления Государства Российского. Поэтому, ежели тебе дорога Россия, то делай, как велено. А мне… мне Бог поможет…

— А не лучше ли будет, государь, — робко предложил камергер, — дождаться смерти Струменского, никуда не выезжая? Потом подкупить врачей, и они привезут в ванне ночью тело унтер-офицера, и мы его подменим вами прямо здесь, в ваших покоях.

— Э-э, нет, господин хороший, — поморщился Александр. — Мне даже откровение было — оттуда! — Он снова поднял указательный палец вверх и остро взглянул на камергера: — Понимаешь, если тело моё привезут в военный госпиталь в закрытом гробу, то никто особо просить не будет о вскрытии крышки, разве что императрица. Но Елизавета Алексеевна сама сейчас больна чахоткой и ей не до того. Впрочем, она тоже со мной может в Таганрог поехать, но позже. А если ухаживать за телом слуги будут здесь, в моей опочивальне, то соберётся чуть ли не весь двор, включая низших лакеев. Кто-нибудь да заметит раны от шпицрутенов на спине. Мало ли что! Так что, с Божьей помощью, поездка моя состоится. Ты же проследишь, чтобы тело преставившегося Струменского держали на льду. А меня, думаю, доставят в Петербург к тому времени, когда Господь повелит. Так что, Фёдор Кузьмич, выручай. Надежда только на тебя, потому как я давно уже не верю даже преображенцам и семёновцам, памятуя о смерти моего батюшки. Но в Евангелии сказано, что если двое собрались во Имя Господа нашего, там и Бог между ними.

— Так ведь это же о брачном союзе сказано, ваше величество!

— У нас тоже союз, — возразил государь. — Только дела наши послужат спасению державы от смут. Ну, с Богом…

Вскоре после недолгих приготовлений к поездке в Таганрог, государь забылся сном, и ему привиделось, что из Петербурга ведут две дороги. По обеим шёл он сам. Только по одной в сопровождении толпы лакеев, слуг и почитателей, а по другой — в монашеском подряснике, с котомкой за плечами и длинным посохом в руке, украшенным медным набалдашником с крестом. И даже во сне Александр, не колеблясь, выбрал вторую дорогу — коль выпало нести крест свой в странствиях, так от этого никуда не денешься.

Бурякин очнулся от видения, будто бы всё это ему только что приснилось. Сон был настолько реален и ощутим физически, что полковник сам чувствовал на спине удары, наносимые солдатами, сам испытывал все переживания несчастного императора; даже запахи, носившиеся в воздухе, запомнились Юрию Михайловичу с такой силой, будто он действительно проходил сквозь строй в тысяча восемьсот двадцать пятом году, в последний день августа.

Он отстранил эбонитовую тарелку в сторону и огляделся, будто оказался в подземной лаборатории впервые. Но всё было, как и раньше: лаборанты, хозяин острова Рудольф Гесс и… Странно. Мысль, что рейхсминистр является настоящим хозяином живого острова посреди мёртвого озера, впервые закралась в голову полковника и совсем не была бессмысленностью. Наоборот!

— Значит… — Бурякин пожевал губами. — Значит, по-вашему, мне в будущем тоже предстоит делать выбор: либо оставаться в благоденствующем мире и принять смерть, либо отказаться от всего и уйти странствовать, спасая человечество от себялюбия, поклонения деньгам, стремлению к власти?!

— Видите ли, Юрий Михайлович, — осторожно начал Гесс, — я ведь тоже сейчас поставлен перед дилеммой: либо остаться на острове и жить здесь, тихо работая, никому не причиняя вреда, либо уйти из жизни вместе со своим двойником, отбывающим наказание в берлинской тюрьме Шпандау. Через три года семнадцатого августа он повесится, стоя на коленях.

— Разве такое возможно?

— Вот и я говорю, что невозможно, — грустно улыбнулся Рудольф. — Поэтому подозреваю, что моё нынешнее место пребывания известно не только вам. Если на меня в девяносто три года будет совершено покушение и если меня, не свершившего никакого насилия над человечеством, продолжают содержать в бессрочном заключении в немецкой тюрьме, то кому-то известно, что мне удалось приоткрыть ту самую завесу тайны, до которой многие пытаются безрезультатно добраться. И вас это теперь тоже касается.

— Что ж это за тайна? — глаза Юрия Михайловича засветились любопытством. — Полагаю, вы хотите сделать меня наследником мистических тайн?

— Вы угадали. Но не всё так просто.

— В чём же мои обязанности и нужно ли мне это? — резонно осведомился полковник.

— Вот с этим вы должны разобраться сами, — отрезал Гесс. — Я могу сообщить и посвятить вас только в исходный материал, потому что ваша сущность наиболее подходит к требованиям, которыми должен обладать носитель. Вспомните, здесь, на Руси, существуют предания о Китеж-граде, о Беловодье. Думаете, эти вымыслы удержались бы столько времени в людской памяти, не будь в них реальных фактов?

— Мне кажется, ни одно предание не возникает на пустом месте.

— Именно так! — вскричал Гесс. И повторил, торжествующе потирая ладони: — Именно так! То же самое относится и к индийской Шамбале — царству добра, справедливости и любви. И нас, живущих в мире войн, смут, агрессий и тоталитаризма, не пускают туда просто потому, что там не нужен человеческий мусор. Но сейчас меня волнует проблема, свалившаяся на вас, как манна небесная. Я имею в виду клад, который показал вам беглец из Кандагара. Поделились ли вы с ним найденным сокровищем и как собираетесь использовать драгоценности?

— Видите ли, — замялся Бурякин, — клад мы действительно отыскали, но мой заместитель выстрелил в Вадима Кудрявцева там же, в пещере.

— Что?! — не поверил своим ушам Гесс. — Что вы сказали? Вам найденных сокровищ показалось мало, и вы пристрелили показавшего путь к сокровищам? О, боги…

— Нет, всё было совсем не так, — принялся оправдываться полковник. — Клад действительно внушительный, но майор Деев завёл для себя дурную привычку — во всех делах иметь как можно меньше свидетелей. Он выстрелил в Кудрявцева, но, кажется, только ранил. Во всяком случае, тот успел скрыться в одном из пещерных коридоров. Если бы был сильно ранен, то бежать не смог бы, согласитесь…

— И вы бросили его там, в пещере? Бросили умирать с голоду? Что вы наделали, Юрий Михайлович, что вы наделали? Такое убийство навсегда преградит вам дорогу в Шамбалу!

— Но ведь я же стремился помешать Дееву! — пытался оправдаться Бурякин. — Раз Кудрявцев кинулся бежать, значит, жив!

— Чтобы потом умереть от голода? — повторил Гесс, немигающе глядя на полковника. — Не лучше ли уж было не мешать пуле выполнить свой нехитрый полёт?

Голос рейхсминистра непритворно дрогнул, и Бурякин почувствовал оскомину во рту, будто там пробежала мышка, да не хвостиком махнула, а просто нагадила.

— Что же теперь делать? — растерянно пробормотал он. — Ведь я действительно не хотел его смерти.

— «Не хотел» — это, конечно, лучше, чем ничего, — горько заметил Гесс. — И всё-таки вам надо срочно возвратиться в то ущелье и попробовать отыскать брошенного там на произвол судьбы беглеца. Если повезёт и вы его отыщете, тогда помогите ему вернуться к людям. Если же нет… тогда вам уже не стоит ко мне приезжать. Просто незачем. — С этими словами Гесс повернулся к одному из лаборантов и по-немецки приказал проводить полковника Бурякина до пристани.

ГЛАВА 10

Перед глазами ещё плавали круги жаркого солнца, сковывавшего думы, мысли и даже физические движения тела. Нет, это всё-таки было не жаркое солнце Пакистана, а спеленавшая руки и ноги паутина шёлкового кокона, в который Вадим заключил себя перед наступлением ночи. Что сейчас? Вероятно, уже утро. Даже точно, потому что за годы, проведённые в Московском погранучилище, и после, в войсках Советской Армии и Афганистана, подъём звучал почти в одно и то же время. Но внутренний будильник Вадима самонастроился просыпаться ровно в шесть утра по московскому времени. Значит, сейчас уже седьмой час, и солнце давно отогревает заледеневшие за ночь горные перевалы.

Беглец принялся выпутываться из кокона, спасшего его от ночного холода. При воспоминании о змее к горлу Вадима опять начал подкатываться ком судорог. Но, к счастью, это быстро прошло. Выбравшись из шёлковых пут, беглец взглянул на останки недоеденной гремучей змеи, освещённые тусклым лучом света, проникавшего в грот через входную трещину. Вид недоеденной змеи на этот раз не вызвал никаких рвотных спазм, и Вадим аккуратно сложил пищу на шёлковую тряпицу, завернул и отнёс в угол пещеры. Мысль о том, что змею всё-таки придётся доесть, пришла в голову без каких-либо нервных переживаний, а как нечто обыденное и необходимое. Для утверждения этой мысли он попытался успокоить сам себя:

— Значит, китайцы недаром уплетают змей. Ведь ничего же со мной не случилось! И вторая половина тоже пойдёт, как курица, даже лучше.

Вкуса змеи он, вообще-то, не помнил. Но на всякий случай пытался настроить своё сознание на давнее китайское определение, что куриное мясо по сравнению с мясом змеи проигрывает в аппетитных и вкусовых оценках. Вот только бы свои собственные вкусовые рецепторы убедить в этом!

Вадим протиснулся в базальтовую щель и выполз наружу. Утро в горах было ещё довольно холодным, и тело беглеца вмиг покрылось крупными мурашками. Парень непроизвольно поёжился и посмотрел на снежные вершины гор. В памяти вдруг всплыли строки «Прерванного полёта», одной из песен Владимира Высоцкого:

…Он знать хотел всё от и до,

но не добрался он не до,

не до догадки, не до дна,

не докопался до глубин.

И ту, которая одна,

недолюбил, недолюбил, недолюбил…

Смешно, не правда ли, смешно?

А он спешил — недоспешил.

Осталось недорешено

всё то, что он недорешил.

Ни единою буквой не лгу,

он был чистого слога слуга

и писал ей стихи на снегу.

К сожалению, тают снега…

— Да уж, воистину — «конь на скаку и птица влёт». Но я знаю, по чьей это вине, знаю!!! — Конец фразы Вадим просто прокричал, и послушное горное эхо не замедлило повторить: «знаю…наю… наю…аю…». — Да, знаю! — повторил он, но уже более спокойным тоном. — И, если выживу, знаю, с кем разборки устраивать.

Но тут же Вадиму вспомнилась та самая, одна, которую он недолюбил… А может, и долюбливать уже некого? Та одна-единственная, по имени Анфиса, ждёт ли она ещё? Или, как многие из многих, спешит потратить молодые дни и годы на вкушение всяческих радостей в случайных ощущениях под не менее случайными парнями?

Очень давно они с братом умудрились влюбиться в одну и ту же девчонку. Но такое меж близнецами, говорят, бывает довольно часто. Только вот девушка с редким русским именем Анфиса предпочла всё-таки Сергея. Во всяком случае, Вадиму так всегда казалось, и он чуть ли не с ума сходил от ревности, но прямых признаний девушка братьям не давала. Она говорила, что оба они ей дороги, клялась даже, что будет ждать их из Афгана, но ни разу не сказала, за кого замуж выйдет.

Сергей тоже ревновал Вадима к Анфиске. Только у него меньше было претензий к брату, потому что девушка чаще гуляла с Сергеем. Так уж по жизни получилось. Вадим изнывал от бешенства, но ничего поделать не мог. К тому же Анфиска, нагулявшись с Серёгой, не забывала строить глазки и Вадиму. Один раз даже поцеловала его тайком от брата во дворе своего дома в Дорогомиловском районе.

Дом, где жила Анфиса, был интересен прежде всего тем, что в нём проживало множество российских знаменитостей. Но, как обычно бывает в гламурных кооперативах, кроме художников владельцами квартир в доме стали несколько известных артистов, писателей и музыкантов. Родители девушки тоже принадлежали к богемному кругу, но рано ушли из жизни, оставив дочке самой решать свои житейские проблемы. Собственно, никаких проблем не было, потому что Анфиса с ранних лет пошла по стопам родителей и была полноценным художником. Она даже имела за плечами несколько выставок, прошедших с большим успехом.

Что говорить, девушка очаровывала многих не только своей внешностью, но и несомненным талантом. Однако обратила внимание только на братьев-курсантов. И до сих пор не могла разобраться: кто же для неё милее и румяней, и белее? Но выходить замуж за отставного офицера, к тому же с «волчьим» военным билетом? Это, простите, нонсенс.

Близнецы безоговорочно согласились на службу в наёмных войсках, потому что заработанных денег хватило бы на свадьбу, даже на две, и на устройство бытовой жизни в новой Москве, поклонявшейся американскому доллару, как новобранец полковому знамени. Но по-серьёзному Сергей ревновал брата к Анфиске из-за того, что Вадим мог писать девушке стихи, как поёт Высоцкий, «даже на снегу», а за Сергеем таких талантов не водилось. Значит, его братец — тоже творческий человек, как и девушка. Поэтому такой опасный соперник никак не устраивал Сергея.

Девушка безумно любила декламировать Николая Заболоцкого, Гумилёва, Есенина и многих других русских поэтов. А уж если стихи кто-то написал для неё лично — перед этим девушка устоять не могла. Так думал, грустя, Сергей. Но гулял-то с Анфисой именно он, тогда как для Вадима встречи tet-a-tet были лишь мечтой.

Тем не менее Вадим давно уже решил, что если Анфиска их дождётся и выберет брата, то он возражать не станет. Всё-таки двое не чужих ему людей найдут счастье и сумеют этим доставить радость другим. Хотя очень трудно было представить, как он станет радоваться свадьбе Сергея.

Пока они служили на советской границе, Анфиска часто писала им обоим длинные письма, обещала приехать прямо на погранзаставу, но увиделись они с девушкой, только когда дембельнулись. К тому же не успели братья вернуться в родной город, как Сергей с Анфисой куда-то слиняли, оставив Вадима выть на Луну.

Объявившись утром, Сергей сказал, что завис в «Метелице», в игорном зале: дескать, сначала «пруха» была, а потом постоянный «улёт». Так что под утро ни копейки денег не осталось.

Вадим слушал брата и доверчиво кивал, только ни слова не сказал, что сам он провёл ночь в той же «Метелице», но брательника почему-то не встретил. А квартира Анфисы была недалеко от Арбата. Если они в «Метелицу» зашли мимоходом, то спокойно могли пойти прогуляться за Москву-реку к Киевскому вокзалу, где и стоял кооперативный дом художников.

Вот такой прокол обнаружился у Сергея. Вадим ничего не стал выяснять хотя бы потому, что впереди — Афган. С этим не шутят. Лишь ненаглядной Анфисе на прощание он всё-таки написал стихотворение с откровением, сожалением и даже с неумирающими надеждами:

Не меня ты звала и ждала,

но покой у меня забрала.

Скрывшись в ночь, в соловьиную трель,

не со мной ты делила постель

и среди раскалённого дня

никогда не любила меня.

Сон мой,

стон мой,

тоска н печаль,

пожалей меня, если не жаль.

Посмотри на меня, посмотри

сквозь рассвет, сквозь улыбку зари.

Бьётся крик, словно птица, в груди:

— Не гляди на меня! Не гляди!…

Я останусь за сеткой дождя,

не глядя на тебя, не глядя…

Девушка получила листок со стихами в кассовом зале «Аэропорта», что недалеко от метро «Динамо». Оттуда уходил экспресс в Шереметьево. Анфиса тут же прочитала посвящённое ей стихотворение и чуть не расплакалась. Сергей тоже хотел было прочитать листок, но девушка быстро спрятала его в сумочку. Вадим благодарно кивнул ей, а Серёга весь закипел, как старый дырявый чайник, но Анфиса так и не дала ему прочитать заветные строки.

А вот сейчас Анфиске уже выбирать не из кого. Одному, без лошади, без каких-то средств передвижения, с высокогорья выбраться сложно, если не сказать, невозможно. Тем не менее Вадим не думал отступать. Ведь никогда они с Сергеем не отступали в пиковых ситуациях, да и остальные рекруты тоже оказались надёжными ребятами. Каждый знал, за чем и на что шёл, подписав договор на пять лет.

По прибытии в лагерь боевиков «Завакили аль-Бадр» их держали в карантине целых пять дней. Начальник карантина Фазлуля аль-Рахман Халиль, владевший русским языком, сообщил рекрутам, что карантин проходят все и скоро будет всеобщее распределение. Через несколько дней новобранцев выстроили в подсобке и по одному стали вызывать в какой-то кабинет. Завербованные, вошедшие в кабинет, назад уже не возвращались. Очередь Серёги дошла чуть раньше. Он обернулся к Вадиму и коротко сказал:

— Не грусти, братуха, мы обязательно прорвёмся.

Потом подошла очередь Вадима. В кабинете кроме старшего по карантину аль-Рахмана Халиля, сидел ещё один мусульманин в накинутой на голову куфии и дорогом зелёном халате, не подпоясанном ничем, но без узорчатых росписей, как любят восточные падишахи.

— Этот тоже из пограничников, — ткнул пальцем в Вадима старший карантинной казармы. — Перед тобой господин Директор, — добавил он, обращаясь уже к Вадиму.

Видимо, Серёгу также представили мусульманину в зелёном халате, то есть Директору. Он, в общем-то, почти ничем не отличался от обычного араба, вот только атласный зелёный халат — в таких рядовые служители и обычные почитатели пророка Мухаммеда не ходят.

Мусульманин внимательно посмотрел в лицо Вадиму блестящими, как чёрные маслины, глазами и погладил левой рукой бороду с незаметными прожилками седины. Видимо, гладить бороду, особенно при принятии каких-то важных решений, у арабов было генетической привычкой.

— Говоришь, вместе с братом на погранзаставе служил? — поинтересовался мусульманин на чистом русском языке почти без примеси арабского акцента. — Голос мусульманина прозвучал довольно тихо, но Кудрявцев всё понял. — Учти: мы не делаем различия между теми, кто одет в военную форму, и теми, кто носит гражданскую одежду. Все они для нас — ходячие мишени. Сможешь ли ты стрелять по своим[53]?

Вадим на несколько секунд замешкался с ответом и всё-таки непроизвольно саркастически улыбнулся на вопрос мусульманина. Это не укрылось от взгляда внимательного собеседника, только новобранец больше ничем не выказал своего пренебрежения к инородцу. Он лишь пожал плечами и так же прямо, не пряча глаз, посмотрел на собеседника:

— Мы с братом выросли в семье русского офицера, поэтому с детства считаем себя военными. Во всяком случае, искусству ближних боёв и военной стратегии обучены не только на полигоне. Умеем исполнять свои обязанности и «не делаем различия между теми, кто носит военную форму, и теми, кто носит гражданскую».

— Вот как? — озадаченно пробормотал мусульманин. — Так вы участвовали при вводе Советских войск на территорию Афганистана?

— Напротив, мы с братом вынуждены были подать в отставку из-за отказа сопровождать контингент Советских войск. Мы — пограничники. Значит, в обязанность нашу входит охранять государство, а не вступать на чужую территорию.

— Вот как? — повторил Директор. — Значит, отказались охранять государственную границу и выполнять приказ для вас — военная фикция[54]? Что ж ваш брат ничего нам не рассказал? Или это для него до сих пор является государственной тайной?

— Может быть, и так, — усмехнулся Вадим. — Только пограничники действительно должны охранять границу, а не соглашаться на неоправданную интервенцию.

— Вот это верно, — кивнул мусульманин. — Но вы должны доказать истинность вашего стремления служить воинами Аллаха.

— Может быть, обоих определить на зачистку мотоманевренной группы при Мургабе? — вставил Фазлуля аль-Рахман, начальник карантина.

Вадим был уже наслышан про мотоманевренную группу. Примером для них, наверное, послужили фашистские мотоманевренные войска времён Второй мировой. Здесь же, в Афганистане, советские боевики врывались на мотоциклах в населённый пункт и на ходу проводили «зачистку». Под пули попадали все, кто не успел скрыться за стенами дома. Но иногда мотоманевренники проводили «зачистку» из гранатомётов. Тогда уже найти кого-нибудь в живых вряд ли было возможно.

Видимо, афганцев приводило в бешенство такое ведение боёв, где погибали все без исключения, но большей частью всё-таки мирное население. Советское командование с чьей-то досужей подачи определило, что войну с басмачами, «духами», разработал ещё комиссар Фрунзе и что эти «зачистки» заставят население Афганистана полюбить северных братьев и послушаться их советов, хотят они этого или не хотят. Но теперь ещё один советчик предлагал определить Сергея с Вадимом в группу таких же мотороботов, только со стороны афганцев. Мусульманин не спускал глаз с Вадима. Увидев, как тот поморщился, он жестом остановил карантинного советчика:

— По-моему, братья послужат нам в другой, более полезной для них ипостаси. Видишь, они оба не постеснялись явиться к нам в своей военной форме, только без знаков различия. Поэтому оба они прекрасно будут выглядеть в моей личной охране. Согласен? Потом, чтобы не казаться кафирами, они, наверное, не откажутся принять ислам?

Вопрос был задан уже Вадиму, но он не смог сразу ответить, потому что не рассчитывал, оказавшись наёмником, попасть в гвардию личной охраны! Они с братом ещё не были проверены ни на боевые качества, ни на «мусульманскую» лояльность, но перед Вадимом, вероятно, сидел сейчас тот самый бен Ладен, про которого им сообщил вербовщик, а прозвище Директор — это для более лёгкого общения. И всё же Кудрявцев попытался с достоинством ответить на прямо заданные вопросы:

— Для нас с братом, господин Директор, было бы большой честью послужить в вашей охране. Но, не меняя формы, так вот сразу принять ислам — это выказать неуважение прежде всего к вам, потому что для начала нам необходимо хотя бы прочесть Коран. Одно дело — участвовать в подготовке всемирной исламской революции, совсем другое — тут же менять веру, подобно флюгеру.

— В твоих словах есть доля правды, — согласился Директор. — Однако если вы примете ислам, то доставите мне личное удовольствие. Но торопить я вас не собираюсь. Фазлуля, — обратился он к начальнику карантина, — накорми отобранных в мою охрану и уложи спать. Рано утром они должны быть готовы.

Аль-Рахман кивнул и показал Вадиму выход через другую дверь. Они прошли коридором, и начальник карантина открыл перед ним дверь в более пристойное помещение, чем большая и грязная карантинная. За столом, ножки которого были прикручены к полу вместе со скамейками, сидели три человека. Одним из них был Сергей. Значит, это те, кого Директор отобрал в свою личную охрану.

Младший Кудрявцев тоже обрадовался, увидев, что их с братом зачислили в один и тот же батальон. Остальные двое новобранцев просто с любопытством оглядывали Вадима. Но за столом они не успели даже толком перезнакомиться, потому что дверь снова открылась, и повара вкатили столик на колёсиках, на котором в железных мисках дымился горячий суп. На нижней полке столика стояли тарелки с салатом и настоящий плов.

Обед понравился всем и, поскольку велено было отдыхать, четверо наёмников расползлись по кроватям. Неизвестно, что снилось остальным, а Вадиму тогда приснилась та пещера, где шейх, убегавший из России, спрятал свои сокровища. Вадим также стоял возле входа на базальтовой площадке, а перед ним вдруг возникли три старца в длиннополых халатах из китайского тонкого шёлка, подпоясанных широкими кушаками, и в остроконечных шапках на головах. Этакие волхвы. Значит, старцы были исконными уроженцами Востока.

— Мы пришли возвестить тебе правду жизни, — произнёс один из них. — Ты, смертный, должен запомнить, что отсюда начнётся твоя другая жизнь, где каждый день будет равен ста земным дням. Мы недаром шли с севера на юг за звездой, которая показала нам Младенца в Вифлееме. В этой пещере ты тоже найдёшь дары, которые мы принесли тебе, хотя ты не Сын Божий, а только Его творение. Но должен будешь сделать то, что должен, иначе снова наступит хаос.

Вадим так явственно чувствовал присутствие странников, хотя возникли они ниоткуда, что даже поёжился. В этом сне у Вадима произошло явное раздвоение личности. Он будто наблюдал себя со стороны, но в то же время чувствовал, что это он сам и что явившихся из ниоткуда надо о чём-то спросить. Только вот о чём? Ах, да!

— Как вас зовут, странники? Откуда вы пожаловали?

Даже во сне Вадиму вспомнилось изречение апостола Павла: «Спрашивайте у явившихся вам: от Бога ли они? Если не от Бога, то имён не назовут, а просто исчезнут».

— Каспар, Мельхиор, Бальтазар[55], — назвались странники и поклонились юноше. — Путь наш за Вифлеемской звездой. Помни: ты должен следовать за разумом, озарённым учением; отвагой, которую ничто не остановит; волей, которую невозможно сломить; и благоразумием, которое не смогут ни извратить, ни опьянить никакие человеческие страсти. ЗНАТЬ, ОСМЕЛИВАТЬСЯ, ЖЕЛАТЬ, МОЛЧАТЬ — вот твоя Вифлеемская звезда. Иди за ней, и она приведёт тебя к Сыну Человеческому.

— Я знаю, вы — волхвы? — утвердительно переспросил Вадим и тут же проснулся.

Странники не успели даже ответить, хотя никакого ответа и не требовалось. Но тогда беглец ещё не знал, почему вдруг явились эти старцы, и какую роль в его жизни сыграет приснившаяся пещера. Впрочем, видение не исчезло из памяти, и он не раз вспоминал о нём потом, только объяснить увиденное никак не мог.

Всех четверых наёмников подняли ещё затемно. Братьям Кудрявцевым принесли знаки различия Советских Пограничных войск даже с аксельбантами, которые надо было пришить к кителю, а двум другим рекрутам была предоставлена форма полностью, но тоже Пограничных войск. Видимо, всем четверым предстояло играть роль пограничников-перебежчиков. С одной стороны, это было довольно забавно, а с другой — заставляло наёмников исполнять роль русских скоморохов, погнавшихся за полновесным динаром и зелёным долларом.

Пока Володя с Юркой натягивали парадную форму погранвойск, Сергей с Вадимом тоже привели себя в порядок. Все четверо осматривали друг друга с нескрываемым любопытством.

— Ничего, мужики, эта форма для нас даже привычнее, — хмыкнул Володя. — Вот только б духи не подстрелили.

— Башку не подставляй, — резюмировал Юра.

— Я думаю, народ, — начал философствовать Сергей, — мы встанем грудью! Да-да, я не оговорился, встанем грудью… за спиной Бенчика Ладена.

— Как ты сказал? — поперхнулся Вадим.

— А что! — хорохорился Сергей. — Бенчик — он же наш, одесский. Неужели не слыхали? А зря. Ведь всему миру известно, что не было бы у Америки никакого Брайтон-бич, не заселись там наши одесситы. Вот и здесь. Кто смог бы моджахедов научить воевать, кабы наш одессит Беничка Ладен не переметнулся в лагеря саудовских арабов?

Володя с Юрой заметно развеселились. Быть может, ребятам в их новом положении действительно не хватало плоской армейской шутки. А Сергей умел разряжать обстановку в ситуациях и похуже, чем нынешнее переодевание в гвардейцев Директора.

В коридоре послышались шаги, дверь открылась. На пороге стоял Фазлуля аль-Рахман:

— Готовы? На выход!

Но вместо того, чтобы выйти на плац перед бараком, Халиль повёл рекрутов глубоко в подвал. Когда лестничные пролёты закончились, новобранцы увидели большую подземную площадку и уходившие из неё в разные стороны подземные коридоры. Увидев это, Юра даже присвистнул и негромко произнёс:

— Мужики, нашему Московскому метро до этих шахт как до Луны раком.

— Скажешь тоже, — зашипел Сергей. — Под Москвой самый большой подземный город в мире. Так что здесь только пример с России берут.

Аль-Рахман ничего не сказал, но недовольно оглянулся на разговорившихся наёмников. Все сразу замолчали и безропотно зашагали к нескольким бронетранспортёрам. Директор был уже там в том же дорогом халате, лишь куфий сменил на белую чалму. Видимо, в дороге так было удобнее. Все разместились по машинам, но пока не трогались. Вскоре по лестницам в подземелье спустились несколько женщин. Пещера освещалась хорошо, и восточных женщин в паранджах увидели все.

Женщины прошли в отдельный бронетранспортёр, уселись, и моторы взревели. Кавалькада из четырёх машин двинулась по одной из шахт в неизведанную подземную темноту. Но удивлялись только русские. Видимо, такие путешествия здесь были не в новинку.

Кузов бронетранспортёра, где по бокам сидели боевики, освещался тусклой лампочкой. Все боевики были, конечно же, наёмниками, и не представляло труда проследить географию завербованных по их внешнему виду. Большинство рекрутов было из Ирана и Саудовской Аравии, лишь возле заднего борта сидели один японец и два эфиопа, возле которых на полу лежали два диковинных гранатомёта. К тому же эфиопы завязали разговор на каком-то непонятном языке, что озадачило прислушивавшегося к беседе Сергея.

— Вадим, погляди, — кивнул брату Сергей. — Кажись, серьёзное оружие. И эти негры разговаривают на каком-то непонятном языке.

— Здесь говорят на арабском, иранском, бурду, дари, фарси, пушту, монгольском, китайском и, конечно же, русском, — ответил Вадим. — На каком языке должны болтать эфиопы, чтобы ты сумел подслушать? А оружие — это американские «стингеры». Эх, ты, офицер, оружие потенциального врага не знаешь!

— «Стингеры»? — озадаченно переспросил Сергей. — Да ты что?! Откуда у афганцев американское оружие? Тем более что «стингеры», кажется, предназначены для ракетных выстрелов по самолётам.

— Слушай, братан, — обозлился Вадим, — ты иногда таким «тормозом» кажешься, что можно удивиться, как ты только сумел Московское погранучилище закончить на отлично! Мы же не навечно под землю забрались! Хватит тебе и самолётов, и вертолётов, и точечных ракетных ударов. Думаю, мало не покажется.

— Ага, — кивнул Сергей. — А вместе с нами в окопах отстреливаться пакистанские бабы будут. Видал, сзади нас едут женщины! Целых десять штук!

— Знаешь, твой одессит Беничка Ладен насмотрелся в детстве наш фильм «Белое солнце пустыни», вот и возит с собой гарем, как тот самый басмач Абдулла. Скажешь, не похоже?

— Похоже, — хохотнул Сергей. — Может быть, у него в гареме и какая-то Гюльчатай имеется?

— Уж не для тебя ли?

— А что, — мечтательно закатил глаза Сергей. — Гюльчатай, покажи что-нибудь! Вдруг покажет?

— Ты не забывай, чем Петруха из фильма кончил, гоняясь за личиком, — обозлился Вадим. — И здесь Анфиска для тебя — уже отработанное прошлое, которое пора выкинуть на помойку?

— Что Анфиска?! — защищался Сергей. — Она тебя любит!

— Любит меня, а спит с тобой? — процедил сквозь зубы Вадим. — Мы ещё освоиться не успели, а ты уже на баб засматриваешься!

— Фильтруй базар, братуха, — пожал плечами Сергей. — С чего ты взрываешься? Мы ещё освоиться не успели — передразнил он Вадима, — а ты обвиняешь младшего брата, родившегося на целых три минуты позже, во всех существующих и не существующих грехах! Не стыдно, братец?

Вадиму нечего было ответить на укор, и всю остальную дорогу они промолчали, думая каждый о своём.

Через несколько часов беспрерывной езды по подземным галереям бронемашины наконец вынырнули на поверхность недалеко от дороги, уходившей вверх, в горы. Видимо, это был тот самый район в пятидесяти километрах от Кандагара, о котором Вадим слышал, ещё будучи офицером Пограничных войск. «Завакили аль-Бадр» — так назывался район боевых баз моджахедов. Только хозяин этих мест оставался пока в тени. Оказывается, сам Усама бен Ладен сделал это место центром для разжигания всемирного исламского джихада.

Может быть, он был прав, когда говорил, что ни американцев, ни русских афганцы не приглашали. А зажравшаяся Европа и весь остальной Запад защитников своей родной страны, своих семей тут же обозвала террористами. Дескать, каждый афганец безропотно должен сносить, если в его дом врываются одурманенные запахами афганской нефти захватчики, о которых нельзя говорить плохо, потому что эти воины несут для местных жителей «блага цивилизации».

«Посмотрим, — мысленно отметил Вадим, — в ту ли команду мы с братом угодили. Хотя деньги за службу обещали вроде немалые».

К вечеру того же дня бронетранспортёры прибыли на место дислокации центрального лагеря моджахедов. Длинной дорога оказалась не потому, что она была в тысячу километров, а потому, что в горах быстро передвигаться не получается. В этот раз, правда, путь сократили подземные туннели.

Спрыгнув на плац, новобранцы принялись первым делом осматриваться. Посмотреть было на что. По ущелью, где расположился базовый лагерь, протекала быстрая горная речушка. В одном месте строительные рабочие вырыли котлован и воздвигли небольшую дамбу. Речка послушно наполняла своей жизненной силой котлован, и сделанное руками человека озеро украсило ущелье. К тому же по ту сторону озера красовался сколоченный из досок купальный домик. Возможно, эта купальня предназначалась для наложниц Директора и его самого. Значит, где-то там находятся и палаты Венчика Ладена.

Всё это почти бессознательно отметил для себя Сергей. Замечание брата о том, что красноармеец Петруха в кинофильме «Белое солнце пустыни» окончил жизнь от удара штыком, который нанёс Абдулла, смутно задело болезненное сознание Сергея. Он решил когда-нибудь всё же наведаться в купальню и отыскать там свою Гюльчатай.

Недалеко от купальни он разглядел прямо возле обрывистой скалы одноэтажный домик-мазанку. Хотя домик был не слишком большим, но для самого Бенчика Ладена и его гарема хватило бы. К тому же Директор, наверное, не позволил бы себе жить в подземном бункере, как Муссолини или Гитлер. Для саудовского падишаха или какого-нибудь пресловутого Бек-Бен-Бей-Хана прятаться в подземных бункерах выглядело не очень-то красиво. Поэтому для Усамы бен Ладена и была возведена эта мазанка.

Между тем командир охранного батальона Аслан Мосадов развёл вновь прибывших по своим местам, попутно показывая, где можно ходить, а где не рекомендуется. Сотни бункеров и подземных коридоров, освещённых неоновыми лампами, перепутались в сознании новобранцев и слились в ощущение одного огромного муравейника, в котором и жизнь проходила, как в муравейнике. Спать здесь ложились с закатом солнца, вставали с восходом. Ночью ходить по территории категорически воспрещалось. Нарушителя ожидал расстрел на месте — по законам военного времени.

Устраиваясь на свою первую ночёвку в гроте, где для двадцати человек были поставлены двухэтажные койки с панцирными сетками, Сергей шепнул брату:

— Слышь, Вадим, как думаешь, наш командир — это не жидовский ли засланец? Прикинь, у него фамилия Мосадов! Это ничего тебе не напоминает?

— Может, и напоминает. А если бы его звали, например, Ушат Помоев — это тебя устроило бы? Спи давай! — проворчал Вадим.

Но Сергею не спалось. Поворочавшись, он сел на кровати, посмотрел на верхний ярус, где уже посапывал брат, и, не одеваясь, проскользнул мимо дежурного к выходу на улицу. Дежурный в казарме моджахедов ничем не отличался от российского: притулившись спиной к стене, часовой мирно дремал, сидя на стуле. Однако шорох босых ног разбудил солдата, но Сергей успел-таки незамеченным выскользнуть на улицу.

Что ни говори, а в горах ночью бывает довольно холодно, и нарушитель дисциплины успел уже пожалеть, что не накинул на тело штаны и китель. Но не возвращаться же назад! Надеясь согреться, Сергей трусцой побежал вдоль озера прямо к деревянной купальне. Пока что ему везло: никто из часовых не смотрел в сторону озера. Видимо, у афганцев даже в мыслях не было, что кто-то может ослушаться приказа и уйти в самоволку. Не знали они, что у русских это было в чести не только среди рядовых.

Часто случалось, что молодые офицеры отлучались из части в ближайший посёлок, где кроме местного населения было много русских. Но как офицерам, так и рядовым такие похождения сходили с рук. А здесь… Вероятно, у моджахедов за самоволку спокойно бы шлёпнули — военное время!

Но Сергею почему-то очень не хотелось в это верить. Тем более что в купальне можно было спокойно искупаться, ведь вода скорее всего ещё не успела остыть, хотя и проточная. А там, может быть, удастся подглядеть, что делается в мазанке Директора. Кто сказал, что любопытство не порок, а большое свинство?! Вовсе не так! Если знать, как и чем живёт таинственный командир, то можно определить, на что он способен и стоит ли с ним связываться. Потом, Гюльчатай… — так или почти так думал Сергей, пробираясь в запретную купальню.

Вода там действительно оказалась ещё тёплой, и Сергей с удовольствием окунулся, стараясь не шуметь и не гнать волну. Вдруг его обострённый слух уловил какие-то посторонние звуки, раздавшиеся со стороны мазанки Директора. Новобранец выбрался на берег возле раздевалки, сколоченной из таких же кедровых стволов, как и забор, но никаких щелей меж крепко подогнанных кедрачей не обнаружил. Тогда Сергей на свой страх и риск чуть приоткрыл деревянную дверь купальни, и вовремя.

Дорожка к мазанке стала видна, как на ладони. По ней спускались к озеру наложницы Директора! Женщины оставили свои паранджи дома, пользуясь тем, что после отбоя никто из посторонних мужчин не сможет их увидеть, и спокойно шли купаться в одеждах, которые достоин был разглядывать и снимать с них только сам бен Ладен. Сергей понял: если наложницы его увидят, то поднимут такой крик, что это будет своеобразной отходной молитвой перед расстрелом. Можно, конечно, выскользнуть, кинуться за ближайшие валуны, которых хватало на побережье, только время было уже безвозвратно упущено.

Между тем девицы молча приближались к купальне, где за прочным кедровым забором они могли спокойно обнажиться при свете полной восточной луны и совершить омовение. Сергей понял, что до сих пор не замечен охраной наружного наблюдения только потому, что моджахеды — в силу мусульманской тактичности или просто из-за боязни быть расстрелянными — старались не смотреть в сторону купальни, особенно в то время, когда там купались любимые женщины господина Абу-Абдаллы. Именно это имя услышал Сергей, когда наложницы вошли и принялись раздеваться.

— Как думаешь, Фатима, — обратилась одна из женщин к своей подруге на чисто русском языке, — сегодня ночью наш господин заставит танцевать Ребекку?

— Ещё как заставит, — ответила та. — Мало того, что она еврейка, но к тому же безумно красива. Господин Абу-Абдалла искренне ненавидит евреев, даже больше, чем нас, русских. Но он любит всё красивое и утончённое, а равной Ребекке в танце нет никого ни в Кандагаре, ни в Кабуле.

«Вот как! — подумал Сергей. — Девчонки тоже, оказывается, бывшие россиянки, хотя и не все. Ну, ничего, лишь бы не заметили».

Наложницы принялись щебетать на каком-то другом языке, но имя «Ребекка» ещё несколько раз мелькало в разговоре. Видимо, перемывать косточки несчастной еврейке принялись и другие участницы ночного стриптиза, устроенного для тайного похитителя женской красоты. Девушки вольготно плескались в отведённом для них пространстве, ничуть не подозревая о хищном взгляде мужчины, нахально проникшего в женскую купальню.

Вдоволь наплававшись, наложницы принялись одеваться. Вскоре они вышли из купальни, так и не заметив Сергея, который из опасения быть обнаруженным не придумал ничего лучшего, чем вскарабкаться на крышу раздевалки и, распластавшись там, молить Бога, чтобы никто из красавиц не вздумал во время купания полюбоваться Луной и звёздами. Впрочем, бедственное положение нарушителя ничуть не помешало ему рассмотреть распустившиеся лепестки лучших цветов из сада Усамы бен Ладена, или, как его величали женщины, господина Абу-Абдаллы.

— Однако, — пробормотал Сергей, спрыгнув на землю. — Одно из имён у него всё-таки Абдалла, значит, можно и Гюльчатай среди них найти.

Но никого искать не потребовалось. Калитка купальни неожиданно снова открылась, и перед Сергеем появилась девушка неземной красоты, без паранджи и даже без сударита[56], прикрывающего лицо. На теле красавицы не было никаких одежд, кроме китайского красного халата, расписанного золотыми драконами.

Девушка, увидев в купальне незнакомого человека, тем более мужчину, не издала ни звука. Она просто застыла в нескольких шагах от мужчины, который свалился к ее ногам, можно сказать, прямо с неба. Вероятно, поэтому она даже не закричала, ведь небо плохих подарков не посылает.

— Ты кто? — всё-таки спросила она.

— Подарок с неба, — криво усмехнувшись, ответил Сергей.

Он боялся даже пошевелиться, потому что девушка, испугавшись резких движений, в любую секунду могла позвать на помощь. Сергей лихорадочно соображал, что делать, как поступить, но ничего не смог придумать.

— Ты русский? — пришла ему на помощь красавица. — Да, ты русский, — утвердительно кивнула она. — Я ждала именно тебя, но не знала, что ты явишься именно в купальне.

— Ждала меня? — озадаченно переспросил Сергей. — Но я здесь случайно.

— Ничего случайного не бывает, — отрезала девушка. — Ты мне приснился третьего дня, только не в таком виде.

Сергей лишь сейчас сообразил, что он стоит перед девушкой в солдатских казённых исподниках и даже пританцовывает от холода, будто малыш, которому не дают пописать. Одно спасало: перед ним была та самая Гюльчатай, которую не надо было упрашивать открыть личико. Впрочем, у неё было другое имя.

— Я знаю, ты — Ребекка! — выпалил Сергей.

— Да, — склонила она голову, ничуть не удивившись. — Да, это моё имя. Но как тебя зовут?

— Се-ергей, — немного заикаясь, произнёс нарушитель.

— Э, да ты совсем замёрз, — улыбнулась Ребекка. — Ничего, пойдём купаться, я тебя отогрею.

— Прямо так?

— Нет, вот так, — и девушка, не стесняясь, скинула шёлковый халат. — Пойдём, я знаю, что так надо.

Она медленно вошла в воду. Сергею ничего не оставалось, как принять предложение девушки. Он скинул ненужную одежду, вошёл в воду и в несколько гребков подплыл к девушке. Она обернулась, заглянула ему в глаза и положила руки на плечи. Сергей не знал, верить ли всему, что с ним происходит, или же это какой-то горный мираж, а может быть, первое видение горных снов, если такие бывают.

— Это не сон, — ответила девушка, чутко уловив сомнения посланного ей с неба мужчины. — Это действительно я, Ребекка. Меня выкрал из семьи один из бандитов-моджахедов и подарил Усаме бен Ладену, как агнца для жертвоприношения. Я девственна, а жертва должна быть девственницей, иначе на него падёт проклятие Аллаха и дэвы погубят самого Абу-Абдаллу и всю его семью до девятого колена. А я не хочу, чтобы он жил, чтобы дарил смерть людям как свою личную благодать, чтобы издевался над ещё живущими и пожирал человеческое сознание страхом небытия. Он даже пытался взять меня силой, но я слишком красива для такого мужлана. Собственно, он даже со своими наложницами не справляется и везде возит их с собой только для престижа. Не думай, что я не имею права рассуждать о том, чего сама не изведала. Я это познаю здесь и сейчас с тобой, мой русский. Не бойся меня и делай то, что должен сделать… тогда жертва окажется для него проклятием. Вечным проклятием и моим мщением…

ГЛАВА 11

Бурякин уже несколько часов измерял свой кабинет стандартным строевым шагом, пытаясь найти какой-то выход, но все его мысли разбивались о звук выстрела, сделанного Деевым. Юрий Михайлович отлично помнил, что даже пещерное эхо заботливо прокатило пистолетный выстрел по своим тёмным коридорам, а за ним и крик беглеца. Впрочем, был ли крик или ему это только показалось?

— Не всё ли равно? — упрекнул себя полковник. — Мой поступок действительно выглядит как низменная подлость. Прав рейхсминистр! Надо же, какой-то зек, фашист, можно сказать, никто и ничто, учит жить меня — семижды семь проверенного коммуниста! Но он прав, чертовски прав! Придётся ехать туда!

Бурякин подошёл к письменному столу и нажал кнопку вызова. Через минуту в кабинет послушно явился сверхсрочник Сёмин и с лихостью настоящего адъютанта щёлкнул каблуками:

— Вызывали, Юрий Михайлович?

— Да, — кивнул полковник. — Слушай, Семён, мне нужно сейчас же снова съездить в ущелье Джиланды.

— Понятно, — улыбнулся адъютант. — Замполита Деева оповестить?

— Вот это делать совершенно необязательно, — поморщился Бурякин. — Вместо него ты поедешь. И захвати ещё пару рядовых. Да не забудьте взять страховочные тросы!

— Понятно, — озадаченно почесал себя за ухом Сёмин. — Только путь-то неблизкий, Юрий Михайлович. Мы аккурат к середине ночи поспеем. А скорее всего к утру. Что там в потёмках делать?

— В машине не замёрзнем, а с первыми-лучами мне придётся альпинизмом заняться. Понимаешь, бзик у меня такой проявился. Считай, что о детстве сильно загрустил. Подходит?

— Что-то ценное из клада недобрали, Юрий Михайлович?

Лицо полковника потемнело. Он просил Деева никому не сообщать о найденных сокровищах, иначе повсюду сразу же разнесётся множество нелепых слухов и сплетен, а этого нельзя допускать, пока драгоценности не будут доставлены в Душанбинское центральное управление пограничного округа. Если слухи, дополненные сплетнями и домыслами, докатятся до высшего начальства раньше, чем произойдёт официальная доставка клада в Душанбе, то может разразиться невероятный скандал, и командира Московского погранотряда станут обвинять в неизвестно каких грехах. Это будет гораздо серьёзнее, чем офицерский суд чести.

— Откуда ты узнал об этом?! — взревел Бурякин. — Что тебе известно?!

— Да об этом все говорят, Юрий Михайлович, — обескураженно пролепетал Семён. — Майор Деев официальную депешу и рапорт через радистов отправил в округ. Все думали, что вы знаете. Никто же не…

— Подожди, — оборвал сержанта Бурякин. — Майор подписывался под докладом по рации?

— Конечно, Юрий Михайлович! Мы ещё удивились, почему он только свою фамилию в докладе ставит без вашей, но у замполитов на этот счёт справок наводить не положено. К тому же мы решили, что всё по вашему приказу. А как же иначе?

— Нет, Сеня, я никому такого приказа не отдавал, — затылок полковника тут же вспотел, и он плюхнулся на диван, вытираясь красным клетчатым носовым платком.

— Как же так, Юрий Михайлович?

— Всё очень просто, Сеня, — голос Бурякина звучал спокойно, только от слов полковника у сержанта Сёмина тоже вспотел затылок. — Деев мне поклялся, что ни одна собака не узнает о вывезенных из ущелья ценностях раньше, чем мы сдадим найденное сокровище в Душанбинское центральное управление. Я ему поверил — сослуживец всё-таки. А Деев прикинул, что если он первый доложит о находке прямому начальству, то ему как законопослушному советскому гражданину полагается двадцать пять процентов от общей суммы, то есть и с моей доли тоже. Ну, двадцать пять он, положим, никогда не получит, но ему и пяти процентов хватит, чтобы жить безбедно и даже вложить какую-то сумму в государственный бизнес. Такое возможно.

— А что же вам, Юрий Михайлович?

— Мне? — Бурякин исподлобья посмотрел на сверхсрочника. — Мне в лучшем случае — отставка. В худшем — уголовное преступление.

— Вот это да! — адъютант от растерянности шлёпнулся на стул.

— Неужели не знал?

— Я, вообще-то, никогда не был кладоискателем.

— Теперь будешь знать, — хмыкнул Бурякин. — Я своему заместителю не очень-то доверял — замполит всё-таки. Но погранвойска непосредственно относятся к Комитету государственной безопасности, то есть мы служим под неусыпным оком Андропова. Помнишь, к нам приезжал как-то куратор из Генштаба?

— Генерал-майор Цинев?

— Именно. Так вот, тогда я впервые увидел, как наш замполит складывается перед именитым московским чиновником в три погибели. Казалось, он живо исполнит любую просьбу начальства и даже поцелует, куда попросят. Вот такая наша служба в действительности. Хорошо ещё, что я так и не сумел вписаться в семью верных ленинцев, видимо, характер несослагаемый и несклоняемый. Теперь Дееву светит существенное продвижение по службе. Получается, и рыбку съел, и…

— Неужели в КГБ лучшим достижением по службе является донос? — вскинул безвинные глаза сверхсрочник Сёмин. — Я об Андропове был лучшего мнения…

— Ты, Семён, многого не знаешь, — отмахнулся полковник. — Юрий Владимирович твоих упрёков не заслужил, он офицер, каких мало. Я вот назначение начальником нашего гарнизона получил от одного из заместителей того же Андропова, но вовсе не за доносы или за стандартное лизоблюдство.

— А за что?

— За что, за что… — проворчал Бурякин. — Так тебе прямо вынь всё да положь на блюдечко с голубой каёмочкой. Ну да ладно, расскажу, коли начал. Сразу уясни себе, что государственный чиновник — это не служба, а особая форма номенклатурной жизни. И чем выше залетела птичка по номенклатурной лестнице, тем меньше она понимает, как живут там, в том далёком, но уже не близком прошлом. Министерские пташки чаще всего даже цен на продукты в магазинах не знают, однако бывает, интересуются, чтобы все видели — забота о благосостоянии народа не даёт-де спать номенклатурному чиновнику. Вот и я попал на одного такого. После Алма-Атинского высшего командного училища я прошёл хорошую школу пограничной службы. Участвовал даже в потоплении острова Даманский.

— Как?! — округлились глаза сержанта. — Вы участвовали в потоплении Даманского?

— Не придирайся к словам, Сеня, — поморщился полковник. — Сам знаешь, остров потопили наши братья-китайцы. Но мне, видимо, на роду написано попадать в не учтённые командованием ситуации. Я — один из немногих, выживших после китайской агрессии. Видел даже, как китайцы ходили по полю среди раненых и живым русским солдатам делали насечки на лице штык-ножами.

— Зачем же так?!

— А затем, что у раненого быстро распухает лицо, идёт заражение крови и всё это приносит нестерпимые боли, действует именно на человеческий мозг. Раненого после этого нельзя спасти никаким способом, но смерть не наступает долго. Поэтому многих своих ребят приходилось приканчивать самим. Слышал бы ты, как они просили их прикончить!… — Бурякин на секунду замолчал, а сержант боялся нарушить молчание, тем более что пытался представить, что происходило в Маньчжурии, где китайские боевики издевались над ранеными. — Я в этих боях немного отличился, — продолжил рассказ полковник. — Поэтому на распределение вызвали прямо в Москву. Надо сказать, у Андропова, человека достойного, заместителей, не вполне отвечавших своему назначению, хватало. Примерно, как и у меня здесь. Поэтому в приёмной секретарь-референт сразу предупредил, что мне обязательно зададут несколько вопросов, как студенту на экзаменах. Какие вопросы будут задавать, секретари не знали, но я уже готов был к неожиданностям. Правда, в тот раз и неожиданности зашкалили, потому что первый вопрос номенклатурного чиновника был о ценах на хлеб и молоко. Согласись, это довольно неожиданно! А я, отлично зная, что ржаная булка стоит двенадцать копеек, пшеничная — шестнадцать, как и пакет молока, перевёл почему-то всё на рубли, и цены прозвучали такими завышенными, что хватило бы прокормить целый полк. Ну, думаю, всё, попал, как кур в ощип! Однако чиновник глазом не моргнул и тут же, величественно кивая, назначил меня начальником нашего гарнизона. И добавил к тому же, что видно настоящего боевого офицера: раз я даже ценами на продукты владею, значит, постоянно вращаюсь в народе. Но если на министерских уровнях чиновники сами не владеют ценами, то они давно уже живут при коммунизме за наш счёт. Вот так-то.

— Про них давно уже всё ясно, товарищ полковник. А как же в ущелье? — встрепенулся сержант. — Мы, выходит, никуда не поедем? Путешествие откладывается за ненадобностью?

— В ущелье? — задумался полковник. — В ущелье всё равно поедем! Возьми только толовых шашек с собой. Пригодятся. Как всё будет готово, доложи. Я, собственно, уже готов. А завтра вернёмся, нужно будет ещё с Деевым разобраться. Высшее командование такой доклад в долгий ящик откладывать не будет, так что надо успеть.

— Успеем, Юрий Михайлович! Я давно уже вам говорил, что майор Деев — тёмная лошадка. С ним в разведку — всё равно, что добровольно в петлю.

Адъютант полковника Бурякина быстро выполнил приказ, и вскоре армейский «газик» снова пылил по горному серпантину в сторону приграничного ущелья Джиланды. Дорога под колёсами автомобиля смахивала на такие же длинные, тягучие мысли Юрия Михайловича. Он сидел рядом с шофёром и угрюмо смотрел куда-то за окно, ничего не видя перед собой. Может быть, вспоминал беглеца из Кандагара, которого они действительно бросили, то есть осудили на страшную смерть. А скорее всего перебирал все жизненные и служебные неурядицы, потому что не мог найти объяснения поступку офицера, своего заместителя. Только Бурякин на этот раз совсем не хотел принимать во внимание любимых человеческий страстей — жадности, зависти и подлости. Когда две первые страсти объединяются в человеке и находят выход, то непременно включается в дело третья, чтобы свести все человеческие стремления и задумки к абсолютному нулю. Именно тогда можно сломить личность.

В нулевом состоянии любой мыслящий зачастую способен к таким несуразным антиподвигам и антигеройству, что все окружающие не перестают удивляться проявившимся в нём способностям. При этом никто не вспоминает, что и сам он способен ко всяким гадостям и подлостям, если послушает доброжелательный шёпот человеческих страстей. Нельзя забывать, что любой из нас только тогда достоин звания героя и внимания окружающих, когда сумел не поддаться искушению, не впасть в соблазн, а вовсе не после победы над уже совершённым, когда честно исправившийся дожидается наград с «чистой совестью».

Солнце, как всегда бывает в горных районах, кубарем скатилось за горные кряжи, волоча за собой пелену звёздного неба. Армейский «газик» сбросил скорость, но упорно продолжал пробираться к намеченной цели. Расчёт сержанта Сёмина оказался неверен, и вход в ущелье показался вдали только с первыми лучами нового дня, а не посреди ночи. Так было даже лучше — рассвет наступил сам, без ожиданий и тоскливого поглядывания на часы. Бурякин послал двух рядовых на вершину скалы, чтобы оттуда снова сбросить верёвку, а сам, сопровождаемый адъютантом Сёминым и шофёром, пошёл по тропинке к знакомому ненавистному месту.

Подойдя к скале и ожидая, когда сверху упадёт канат, Бурякин не мог представить, как они впятером смогут обыскать даже ближайшие ко входу тоннели пещеры, ведь никто из рядовых, да и сам полковник, спелеологией раньше не занимались. Но обещание, данное рейхсминистру, надо было выполнять, а найдут ли они беглеца — это уже другой вопрос.

Под утро Сергей, возбуждённый, озябший и ещё не высохший от совместного купания с прекрасной Гюльчатай, то есть Ребеккой, пробрался на своё место. Но заползти под одеяло и забыться кратким сном перед всеобщей побудкой ему не дал любимый братец, который, оказывается, тоже давно не спал. Во всяком случае, братуха встретил Серёжу точечным ударом в солнечное сплетение. И пока Серёжа хрипел, отдувался и хватал воздух онемевшими губами, Вадим шёпотом внушал ему этику и эстетику армейского поведения:

— Ты, оказывается, окончательно неисправим, Серёженька, так сказать, конченый мудозвон. Своим дурацким поведением ты подставляешь под молотки не только меня, но и остальных русских рекрутов. Соображаешь? И я как твой родной брат отныне обязан взяться за твоё воспитание. Ни шагу, ни звуку, ни взгляда без моего ведома! Ты понял?

— Понятней не бывает, — прохрипел начавший приходить в себя Сергей. — Ты, братец, оказывается, сам беспросветный дурак. И с этого момента держись от меня на пионерском расстоянии, иначе мой автомат может нечаянно выстрелить. Что поделаешь, даже всю жизнь провисевшее на стене незаряженное ружье обязано когда-то выстрелить. Усёк?

— Тихо вы, — утихомирили братьев наёмники с соседних коек. — Кончай базар. До подъёма два часа осталось!

День начался гораздо лучше, чем предполагали братья. После подъёма, утренней зарядки, пробега с полной выкладкой по ущелью и утреннего завтрака за четырьмя русскими пограничниками, перебежавшими в парадной форме на сторону моджахедов, прибыл вестовой. Он объявил русским, что пора собираться в дорогу, так как господин Директор сегодня должен заехать в несколько мест с официальными встречами, а в конце дня посетить лагерь с русскими военнопленными. Одежда по форме номер три, то есть пятнистые х/б без знаков различия, на сегодня отменяются, и нужно выглядеть, как на параде, по форме номер один.

— Слушай, дружок, — Вадим остановил вестового, собравшегося вернуться к своим обязанностям, — ты по приказу оповещаешь нас о делах сегодняшних или где?

— Или где, — ухмыльнулся вестовой. — Я такой же наёмник, как и вы, только не из Москвы, а из Ленинграда. Так что почти земляки. Меня Руслан зовут. И буду, когда смогу, сообщать вам о предполагаемых местоположении, дислокации и прочих воинских атрибутах. Это, во всяком случае, никогда лишним не окажется. Так что пользуйтесь, гвардия, пока я жив.

— Спасибо, не забудем, — кивнул Володя. — Ты не знаешь, много наших наёмников здесь?

— В Афганистане ты — не наш, не ихний, а ничей. То есть моджахед на целых пять лет. Но это, мужики, неплохое наёмничество, — улыбнулся Руслан. — Самое главное — воевать не придётся. Для боевых действий у бен Ладена используется более ходовой материал — пакистанцы, иранцы или афганцы, которые за освобождение родины от захватчиков готовы перегрызть горло любому белому. Джихад для них — слаще рахат-лукума. Особенно здесь ненавидят американцев, хотя боевики используют в операциях американские «стингеры» и ещё несколько видов крутого оружия не местного производства. Из белых наёмников он создаёт отряды быстрого реагирования, которые смогут мобильно работать в любой точке земного шара. Во многих странах гораздо доверительнее относятся к белым, чем, скажем, к тем же арабам или китайцам. В военных лагерях «Масадат» и «Аль-Ансар» готовят не простых боевиков, а террористов мирового масштаба, так что вся война только начинается. Недаром сам Усама бен Ладен постоянно повторяет, что грядёт джихад без границ. Причём его «Мактаб ал-хидамат», то есть «Бюро услуг» для вербовки и дальнейшей подготовки боевиков, успешно работает во всех странах. Результат вы можете опробовать на собственной шкуре. Согласились, гляжу, служить Директору даже в форме действующей армии пограничников Советского Союза.

— Ты, Руслан, к нам пришёл как миссионер-проповедник или как нормальный земляк? — перебил Юра разговорившегося вестового.

— Я пришёл как наёмник, — отрезал Руслан. — Русских здесь не очень много, потому советую всем держаться вместе. Не помешает.

— Что не помешает, это я на все сто уверен, — согласился Вадим. — Так что мы, конечно же, за то, когда свояк свояка видит издалека, а не за то, что пускай у соседа по окопу из-за нас дырка в башке появится.

— Вот поэтому я и помогаю землякам, — удовлетворённо кивнул Руслан. — В общем, собирайтесь.

Сборы прошли буднично. Поэтому у четвёрки из личной охраны Директора сложилось впечатление, что Советская армия почти ничем не отличается от группировок боевиков бен Ладена. В бронетранспортёре охраны они следовали за броневиком Директора, приглядываясь из узких смотровых щелей к горам. День выглядел поначалу обычно или буднично, но это оказалось лишь при первом взгляде. Что поездка довольно-таки невесёлая, стало ясно при прибытии в небольшой, но страшный лагерь русских военнопленных.

Началось с того, что русские наёмники в парадных мундирах услышали из толпы военнопленных несколько не совсем литературных отзывов в свой адрес. Это явно покоробило всех четверых и не укрылось от внимательного взгляда Директора. Казалось, он даже обрадовался нелестным возгласам из толпы и мановением руки остановил лагерных охранников, принявшихся было охаживать плетьми стоявших с краю военнопленных. Бен Ладен чуть слышно шепнул что-то на фарси одному из приближённых, и тот быстрым шагом отправился в офицерскую казарму. Толпа пленников плотнее сгрудилась в кучу, глядя на моджахедов прищуренными, затравленными глазами с откровенной и подлинной ненавистью.

Посланный в офицерский корпус моджахед возвращался назад в сопровождении двух лагерных охранников, несших за ним пустое ведро и какую-то клетку с накинутой на неё тряпицей. Охранники поставили ведро на землю недалеко от Директора и сдёрнули тряпицу с клетки, в которой оказалась здоровенная крыса, принявшаяся бешено метаться за тонкой, но прочной решёткой.

— Эта крыса голодна уже три недели, — по обыкновению, довольно тихо проговорил Директор по-русски и улыбнулся. — Кто из вас сейчас сказал плохие слова обо мне и моих личных телохранителях?

Пленные затравленно молчали.

— Видимо, вы не знаете, как мои гвардейцы-телохранители расправляются с вольнодумцами, к тому же христианами? — полувопросительно продолжил бен Ладен. — А сделают они вот что: если не покажете того, кто представляет себя Цицероном, то голодные крысы — у нас их много — станут прямо из ведра прогрызать любого, посаженного на ведро. Коли не хотите познакомиться с крысиными зубками, советую выдать оратора, иначе мои гвардейцы сегодня же расправятся с каждым из вас.

Пленные настороженно молчали. Быть может, они ещё не могли поверить своим ушам, услышавшим обещание Усамы бен Ладена, или же до человеческого сознания трудно доходило то, что Директор с пленниками вовсе не шутит, что он откровенный садист и убийца, которому поиздеваться над человеком — лучшая психологическая разрядка.

— Что ж, — кивнул Директор. — Наглядный пример послужит самым лучшим катализатором. — Он махнул рукой Сергею и Юре, показывая на крайнего пленника: — Быстро снимите штаны вот с этого и посадите на ведро. А ты, — обратился он к моджахеду, стоявшему рядом с клеткой, — вытряхни крысу в ведро и проследи, чтобы не выпрыгнула, пока сажают первого страстотерпца.

Сергей с Юрой выхватили из толпы пленника, на которого указал Директор, содрали с него форменные пятнистые штаны и поволокли к ведру. Моджахед в это время вытряхнул в ведро голодную крысу, а двое гвардейцев смаху посадили русского солдата на ведро. Тот поначалу просто охнул и даже несколько минут молчал. Но всё же принялся наконец орать, да так, что у державших его гвардейцев заложило уши. Видимо, крыса поняла, что от неё требуется, и принялась прогрызать человека изнутри.

— Отпустите, суки! — вопил истязуемый. — За что?! Отпустите, падлы! Лёшка, отвечай сам за базар! Вон он, долбаный оратор! — Не прекращая крика, сидевший на ведре ткнул пальцем в толпу пленных, которые тут же расступились, оставив в центре только одного. Видимо, того, кто выкрикивал русским гвардейцам-нерусям слова откровенного проклятия.

И вдруг крик прогрызаемого изнутри крысой оборвался, прерванный выстрелом. Усама бен Ладен резко обернулся и увидел, как рекрут Вадим Кудрявцев опускает ствол, из которого только что сделал одиночный выстрел в голову сидевшему на ведре пленнику.

Директор подошёл к Вадиму и посмотрел ему прямо в глаза:

— Ты не согласен с моими приказами, кафир? Или спасаешь русского Цицерона от расколовшегося русского?

— Он просто заслужил смерть, мой повелитель! — возразил Вадим. — Таким нельзя жить ни секунды даже ради самых развлекательных мучений!

Директор зло прищурился и поднял руку вверх, подзывая моджахедов:

— Отправьте этого в зиндан. Я с ним после разберусь.

По толпе пленных прокатился вздох облегчения.

— И этого тоже! — добавил Директор, показывая пальцем на стоявшего в стороне от пленных незадачливого оратора.

Вадима и Цицерона боевики скрутили одной верёвкой — спиной к спине — и бросили в грузовой отсек бронетранспортёра. Вскоре моторы взревели, и колонна бронемашин помчалась назад, на высокогорную базу. Сергей, сидя среди остальных телохранителей и ещё не обезоруженный, чертыхался про себя. Шутка сказать, родной брат попал под мусульманские молотки! Какими способами мусульмане казнят кафиров, то есть неверных, он мог судить по недавней расправе с русским, посаженным на ведро.

Перед отъездом моджахеды вытряхнули из ведра умершего от пули Вадима страстотерпца. Потом вытянули из прогрызенной в живом человеческом теле дыры крысу-людоедку и снова посадили её в клетку до следующего «обеда». Сергей только теперь начал понимать сущность джихада и то неразумное рекрутство, в которое они влипли по уши. Где находится зиндан, Сергей уже представлял, потому что видел эту зарешеченную яму во время своих прошлых ночных скитаний. Только вот удастся ли вытащить брата из ямы и потом удрать из ущелья? Куда бежать, Сергей ещё не решил, да и не смог бы, не посоветовавшись с братом. А тот…

Впрочем, похоже, что расправа ожидает всех русских рекрутов, согласившихся стать наймитами и воевать против своих. Такова жизнь! Но и «свои» совсем недавно готовы были растерзать русских офицеров, отказавшихся выполнять беспардонные приказы зарвавшихся московских идиотов из Генерального штаба Советской Армии. Такова жизнь! Может быть, есть на Земле место, где человек к человеку относится с уважением и любовью, только не в цивилизованном мире, потому что цивилизация приводит население планеты либо к неизбывной ненависти, либо просто к всеобъемлющей агрессии и даже к самоуничтожению.

Неужели мир действительно пошёл не по тому пути развития и любой насельник этого цивильного мира сейчас похож на несчастного шакала, кружащегося вокруг фонарного столба и пытающегося поймать собственный хвост? Такова жизнь! Но если жить в этом мире нельзя, то есть не позволяют, то стоит ли снова искать какие-то выходы, придумывать неосуществимые решения и пытаться как-нибудь выкрутиться?

Эти мысли не оставляли Сергея во время ужина и после отбоя. Ему пока никто ничего не сказал про будущее брата. Может быть, сообщение ожидается в ближайшие дни, но стоит ли ждать? Поэтому Сергей решил в эту же ночь снова проникнуть в купальню и, если удастся, попрощаться с Ребеккой. А ближе к утру попытаться вытащить Вадима из зиндана, чтобы, грубо говоря, удрать на все четыре стороны из распрекрасной мусульманской армии.

Так он и сделал. Когда в спальном бараке раздался благополучный храп, Сергей выскользнул из-под одеяла, натянул солдатскую пятнистую униформу, прихватил сапоги и стал пробираться к выходу.

— Стой! — услышал он вдруг приглушённый голос с соседней кровати. Сергей замер, напрягшись, рассчитывая нанести молниеносный удар кулаком в переносицу, но вдруг снова услышал: — Стой! Я же не просто… я жениться хочу…

Сергей резко оглянулся и с досады сплюнул на пол. Оказалось, его соседу приснилась встреча с любимой, и тот вслух высказывал далёкой невесте свои благородные желания. К счастью, больше никого, подавшегося в самоволку или на перекур, ему не попалось. К дамской купальне он снова прошёл без приключений. Даже гарем бен Ладена уже совершил свои ночные омовения и оставил на берегу только одну девушку.

Она оглянулась на скрип деревянной двери, быстро поднялась на ноги и кинулась навстречу любимому:

— Пришёл… наконец-то пришёл, хороший мой… я ждала… я верила… я знала, что придёшь…

Девушка принялась покрывать ненасытными поцелуями лицо, плечи и грудь желанного мужчины, не давая ему сказать ни слова. Впрочем, Сергей не сумел бы остановить женщину, потому что сам соскучился по её тонким ласкам. Так ствол дерева не возражает, когда тонкие стебли повилики обвиваются вокруг, так лебедь не сторонится лебёдушки, когда та трётся о его шею своим клювом. Кто ж знает, почему им вдвоём было хорошо?! Так хорошо, что оба на какое-то время забыли про остальной жадный до крови и скорби злобный мир. Но смерть, стоявшая у края зиндана, заставила Сергея встряхнуть головой.

— Знаешь, Гюльчатай, — проговорил он, зажав голову девушки в ладонях, — мы с братом сегодня в неприятность попали, так что надо отсюда бежать, иначе нас обоих под молотки поставят.

— Это как? — не поняла Ребекка.

Тогда Сергей подробно рассказал девушке о случившемся днём инциденте. Ребекка слушала внимательно, иногда даже переспрашивая о движениях рук Усамы бен Ладена, о его интонации и других мелочах. Потом девушка попросила Сергея помолчать несколько минут, задумалась, и наконец подняла на него наполненные слезами глаза.

— Нам предстоит расстаться, милый, — вздохнула она. — Не думала, что это будет так скоро, но на всё — Божья воля! Главное — семя Усамы бен Ладена будет проклято и это помог сделать ты, мой любимый. А сейчас слушай меня внимательно и постарайся всё запомнить. В тех местах, где ты служил, находится ущелье Джиланды. Через это ущелье многие русские уходили на Тянь-Шань, в Гималаи, а некоторые даже нашли дорогу в Беловодье — страну, где нет никаких войн, смут, ненависти и завистничества. Там развивается другая цивилизация.

— Другая страна? — хмыкнул Сергей. — Уж не Шамбала ли? Так эти сказки в России давно известны.

— Сказки? — нахмурилась Ребекка. — Не хочешь ли ты сказать, что правду русскому народу принёс один лишь Ульянов-Ленин?

— Вовсе нет, — смутился Сергей. — Только…

— Только истина жизни никогда не вязалась с материализмом, — отрезала Ребекка. — Впрочем, разуверять я тебя не собираюсь. Если ты веришь учениям Ленина, значит, мы по разные стороны баррикад.

— Постой, Ребекка! — одёрнул девушку Сергей. — Что ты режешь сразу без ножа?! Либо так, либо никак! Дела не решаются обрезанием. К тому же так поступали, между прочим, только верные ленинцы — пользовались для усмирения бушующих масс заявлением: либо с нами, либо против нас! Эта фраза целиком заимствована из проповедей Иисуса Христа. А Христос говорил по-другому: мол, кто не против нас, тот, конечно же, с нами. Это совершенно другое понятие, хотя сказано почти теми же словами. Я не был согласен с Лениным по многим вопросам, однако нас заставляли изучать заветы вождя с малых лет, его слушал народ в начале двадцатого века, и он когда-то управлял нашей страной!

— Страной, во-первых, управлял не Ульянов, а ставленник Америки Бронштейн-Троцкий. У кого армия в руках, у того и власть в руках.

— Откуда ты знаешь историю России? — удивился Сергей. — Тем не менее я давно уже на твоей стороне и не гони меня на вражеские баррикады!

— Да кто ж тебя гонит? — улыбнулась Ребекка. — Я — ни в коем случае, а на остальных мне наплевать! Скажи лучше, ты готов слушать меня дальше?

— Всегда готов! — задорно ответил Серёжа и шутливо отдал девушке пионерскую честь.

— Так вот, — продолжила она. — Таких мест, где человеческая цивилизация развивается по иным принципам, на нашей планете несколько. В России, например, это небезызвестный Кунгурский треугольник в Рипейских горах.

— Где? — поперхнулся Сергей.

— В Рипейских. Они сейчас в Уральские переименованы, но суть не в этом. Важно, что когда таджики уходили через ущелье Джиланды, они оставили в одной из пещер ключ к дороге в Беловодье, а заодно и кучу драгоценностей. Я думаю, драгоценности тебе будут не нужны, если найдёшь ключ. Запомни только, что в середине ущелья из общей отвесной стены выпирает базальтовый выступ, над которым находится вход в пещеру. Там и спрятан ключ. Надо подняться на вершину, сбросить вниз канат, спуститься по нему на базальтовый выступ, и только тогда вход в пещеру откроется. Казалось бы, давно на глазах у всех эта потаённая пещера, однако никто до неё ещё не добрался. Не даётся она в руки жадным и завистливым кладоискателям. В пещере должно быть много барахла. И в одном из хурджунов, набитых овсом, на дне, находится половинка вот этого медальона, — Ребекка сняла с шеи диковинный резной камень, висевший на гайтане, который можно было принять за личный оберег девушки, и протянула его Сергею.

Тот осторожно взял правой рукой половинку ключа, погладил плоский камень другой и, сдвинув брови, с сомнением спросил:

— Думаешь, мне удастся найти вторую половинку?

— Не просто найдёшь, а обязан! — запальчиво воскликнула Ребекка. — А когда в руках у тебя будет ключ, поедешь оттуда на юг Рипейских гор и возле Магнитогорска найдёшь развалины Аркаима, столицы Царства Десяти Городов. Из этого Царства шло расселение народов по всей планете, и там, в самом центре Аркаима, найдёшь дверь, через которую можно попасть в Зазеркалье. Потусторонний мир — это вовсе не смерть. Это продолжение существования, но только для творческих людей, отказавшихся от поклонения Мамоне или же Бафомету. Оказавшись в Беловодье, ты сможешь оттуда открыть мост в любое место нашего мира, поэтому, если не забудешь меня, то заберёшь с собой когда-нибудь. Если только…

— Что, милая?

— …если только я ещё жива буду к тому времени.

Сергей заглянул девушке в глаза. В темноте густая чернота глаз казалась пещерной, но всё-таки где-то там, в глубине, проскакивали искорки внутреннего огня, помогавшего выйти из любой, казалось бы, безвыходной ситуации и горевшего до тех пор, пока в человеческом сознании не умерла надежда.

— Обещаю, я обязательно заберу тебя, — торжественно поклялся Сергей. — А если сам не смогу, то Вадим, брат мой, это сделает. Там, в Зазеркалье, наверное, нам будет лучше, потому что все войны, агрессии, тоталитаризм и прочий передел власти в этом мире ведут к неизбежному жизненному тупику. Обидно! Ведь почти никто не может ответить на простой вопрос: зачем ты живёшь, человек?! Зачем загоняешь себя и своих близких в тупоумие, в безвыходность?!

— Ну всё, — Ребекка легко выскользнула из рук Сергея и пошла к дверям купальни. — Иди, тебе пора! А то я сама не смогу отпустить тебя…

Девушка ещё раз прижалась всем телом к Сергею, затрепетала, но тут же отстранилась и оттолкнула любимого. Он, оказавшись за дверьми, ещё несколько секунд смотрел на уходившую к дому по песчаной дорожке Ребекку, потом, вздохнув, скользнул в темноту, в ту сторону, где находилась яма смертников.

Дисциплиной в боевых отрядах Усама бен Ладен не брезговал. Во всяком случае, возле зиндана, как положено, маячил часовой. Но скорее всего маньячил, потому что, не опасаясь никого в самом сердце базового ущелья, откровенно дремал, прислонясь к базальтовой скале. Это было как нельзя кстати.

Сергей подбирался к часовому, стараясь не споткнуться в темноте и не наделать шуму. Потом прыгнул ему на спину и нанёс пару молниеносных точечных ударов по голове и шее. Перешагнув через рухнувший труп, он подошёл к зарешеченной яме. Даже арестанты, сидевшие в зиндане, не слышали, что помощь уже близко.

— Эй, Вадим, — позвал Сергей брата. — Ты здесь?

Внутри ямы кто-то зашевелился, потом прозвучал сиплый хрип, совсем не похожий на голос Вадима:

— Серёга?! Это ты? Ну, ты даёшь!

— Что даю? — сплюнул Сергей. — Не было б меня, утром бы тебе кирдык наступил по полной программе.

— Обоим кирдык, — прохрипел Вадим.

— Чего?

— Ты забыл, что со мной Цицерон в яме?

— Сам ты Цицерон, — огрызнулся второй насельник зиндана. — Эй, — обратился он к Сергею. — Я заметил, там возле скалы металлическая труба валяется. Посмотри. Может, понадобится для сворачивания замка?

Сергей пошарил возле скалы и точно — наткнулся на довольно длинную металлическую трубу. И не одну Однако это был не просто брошенный инструмент для сворачивания замков, а сборный монтажный такелаж. Верно, местный стройбат хотел собрать стеллаж возле стены и оставил металлические трубы до утра. Но сейчас это было беглецам наруку.

Сергей выбрал короткую штангу и снова подошёл к зиндану. Провозившись несколько минут, он всё-таки сумел свернуть замок и откинуть в сторону решетчатую крышку. Только вот ни лестницы, ни верёвки поблизости не оказалось. Тогда Сергей снял с себя солдатский ремень, захлестнул его пряжкой о своё запястье, лёг возле ямы и, держась за решётку, закинул конец ремня Вадиму. Тот подпрыгнул, поймал ремень, а дальше Сергей, поднатужившись, принялся вытаскивать брата из темницы. К счастью, всё получилось, и даже без излишнего шума. Таким же способом братья вытащили и второго заключённого.

Потом Сергей подошёл к убитому часовому, подобрал автомат и перекинул брату. Пора было уходить. Но Цицерон остановил братьев:

— Нам на дорогу выходить нельзя. Во-первых, там не меньше трёх постов, во-вторых, дорога довольно долго идёт по ущелью и скрыться от погони некуда, в-третьих, нас там просто с гребня подстрелят.

— Что же ты предлагаешь? — вскинул на него глаза Сергей.

— Уходить надо вверх, в горы.

— Во даёт, — недоверчиво хмыкнул Вадим. — Куда в горы? По отвесным скалам, как человек-паук из диснеевского мультика?

— Нет, там должен быть какой-то выход, — рассудительно продолжил Цицерон. — Но даже если и с той стороны есть пост, то просто для проформы, потому что с неприступных скал нападения никто никогда не ждёт. Военная стратегия, проверенная веками.

— Что ж, — кивнул Сергей. — Предложение, думаю, хорошее. Тем более что выбора всё равно нет.

Беглецы принялись пробираться вдоль пруда вверх по течению горной реки. А Цицерон даже прихватил с собой одну из металлических труб. Братья сначала ничего не сказали, лишь Вадим усмехнулся и покачал головой: как-никак, а труба, хоть и лёгкая, но длиной была не менее шести метров, с такой поклажей далеко не уйдёшь.

Вскоре ущелье закончилось тупиком. Справа от тропинки, в земной коре, зияла внушительная трещина, через которую перепрыгнуть вряд ли удалось бы, а с высоты в ущелье падал речной поток, но никаких тропинок на скалу не было. Возможно, поэтому здесь отсутствовал пост.

— Столько лет без любви и веры, столько лет только камни, камни. Нету выхода из пещеры, есть крещение тупиками, — пробормотал Цицерон.

— Что ты там бормочешь? — обернулся к нему Вадим.

— Тупик, говорю, — огрызнулся Цицерон. — Эти чурки всё предвидели, и здесь нам не удрать из ущелья. Можно только утопиться либо спрыгнуть в пропасть — два самых реальных выхода.

— Погоди ты, — покачал головой Вадим. — Мы ещё не дошли до конца ущелья. Не может быть, чтобы выхода не было!

Но ущелье скоро кончилось, кончилась и тропинка. Трое беглецов затравленно оглядывались в наступавшем утреннем сумраке. С противоположной стороны пропасти в ущелье начал наползать утренний туман и окутывать неприступные базальтовые скалы непроглядной клубящейся мутью, как бы отнимая у беглецов последнюю надежду.

— Стоп, мужики, — скомандовал Вадим. — Всё-таки тропинка здесь кем-то протоптана! Не могли же боевики бен Ладена ходить сюда лишь ради того, чтобы полюбоваться водопадом?!

Вадим нырнул в туман и принялся внимательно осматривать края пропасти. В одном месте, рядом со скалой, уходившей вверх, он что-то заметил и торжественно воскликнул:

— Есть!

Сергей и Цицерон подбежали к нему и увидели на краю скалы остатки деревянного моста через пропасть. Видимо, раньше здесь всё-таки был подвесной мостик, сохранилась даже пеньковая бечева, уходившая на ту сторону. Но выдержит ли она вес человеческого тела?

Тут Сергей обратил внимание на металлическую трубу, которую Цицерон, к счастью, ещё не выбросил. Оставалось попробовать перебросить трубу на ту сторону, но наугад, потому что густой утренний туман не давал ничего разглядеть дальше, чем на полтора метра. Правда, была опасность, что труба окажется короче ширины трещины и тогда удержать её будет невозможно. Только нужна ли будет эта труба, если даже мостик из неё соорудить не удастся?

Эти мысли вихрем пронеслись в голове Сергея, но он не посчитал нужным высказаться по этому поводу вслух. Он просто взял из рук Цицерона трубу, прикрепил к ней на всякий случай с одного конца солдатский ремень и проговорил:

— Ну-ка, мужики, держите меня, за что только можете. Я трубу сейчас на ту сторону пропасти постараюсь перебросить. Если она не короче провала — вот вам и мостик! А если труба сорвётся, то вдвоём, думаю, меня удержите.

Беглецы ухватили Сергея за пятнистую форму, а он размахнулся трубой, как удочкой, и бросил её наугад в туман. Ребятам повезло: на той стороне раздался дребезжащий звук удара о камень. Но вот с этой стороны будущий мостик обязательно вырвался бы из его рук, не догадайся он привязать к трубе ремень.

Ударив ногой по новому мостику, перекинутому через пропасть, и подёргав верёвку, оставшуюся от старого мостика, проверяя её на прочность, Сергей обернулся к товарищам:

— Ну, мужики, сам бросал, сам испытывать буду. Ты, Цицерон, прямо как знал, что эта хрень нам пригодится. Чутьё у тебя, однако!

— Никакой я не Цицерон, — снова возразил тот. — Меня Алексеем зовут. Гиляров фамилия. И в моём роду мужчины никогда не признавали ни прозвищ, ни кличек. Человек — сам по себе личность! Зачем же какое-то тюремное погоняло либо собачью кличку вешать?

— Ладно, ладно, Лёша, не обижайся, — улыбнулся Сергей. — Ты прости нас с братом. Может, и не увидимся больше. Но пока ещё унывать рано. В общем, не поминайте лихом!

С этими словами Сергей ступил на лежавшую над пропастью трубу и, держась за оставшуюся от старого мостика верёвку, осторожно двинулся на ту сторону. Вскоре он скрылся из поля зрения в клубах горного утреннего тумана, но как только спрыгнул на другой берег, тут же подал голос:

— Всё ништяк, мужики! Лёха, давай ты теперь!

Вторым отправился на ту сторону Гиляров, за ним в арьергарде прошёл Вадим. Ребята встретили его улыбками и дружелюбным похлопыванием по спине, но радоваться было ещё рано. Им предстояло пройти по горному кряжу без снаряжения, карт и даже без компаса. В горах такое путешествие могло стать очень опасным, но не возвращаться же назад!

— Ничего, мужики, — рассудительно заметил Гиляров. — Ведь был же на эту сторону мостик из ущелья? Был! Значит, дорога где-то ещё осталась. Вот только в тумане бы не заблудиться. Лучше, если мы здесь подождём солнца. С его восходом туман быстро рассеется, а погони за нами в эту сторону точно не будет, потому что моста-то нет и не было! — С этими словами Алексей сбросил в пропасть сослужившую свою службу металлическую трубу, и через несколько минут из пропасти донёсся дребезжащий звук и плеск воды.

— Ого, — кивнул Лёша на пропасть. — Похоже, там ещё одна речка течёт!

— Ну и что? — пожал плечами Вадим.

— А то, — наставительно ответил Гиляров, — что нам скорее всего надо будет придерживаться трещины. Если обе реки вытекают из одного и того же озера где-то на вершине, то, возможно, там же есть и другие реки. Взять хотя бы Севан у нас в Армении. Из него вытекают две реки. И если одна — бурная и опасная, то по другой вполне возможно сплавляться.

— Если бы нам ещё кто-нибудь лодку там приготовил, то удирай — не хочу! — усмехнулся Вадим. — И всё-таки если есть озеро, подняться до него стоит. Ты как, братуха?

— Только «за», — кивнул Сергей. — Но Лёха дело говорит: солнца дождаться надо. Тем более что до восхода совсем чуть-чуть осталось.

На сей раз беглецам опять повезло. Совсем недалеко от бывшего перехода через пропасть они наткнулись на полянку. Собственно, полянкой заросли рододендрона назвать можно было с большой натяжкой, однако меж жёсткого кустарника виднелся настоящий мох. Здесь беглецы и устроились.

Ждать пришлось недолго. Как и предполагал Сергей, солнце вынырнуло вскоре из-за тёмных скалистых кряжей, разгоняя лучами утренний туман и отогревая базальт, который днём прогревался здесь довольно сильно. Возможно, именно поэтому афганские ночи были не такими уж холодными.

Беглецы быстро размялись после недолгого, но промозглого отдыха. Туман уже полностью рассеялся, и вдоль обрыва ясно стала видна протоптанная кем-то вверх, в горы, тропинка. Видимо, люди здесь ходили совсем недавно, потому что на скалистой базальтовой породе никакой след был бы не заметен после первых же ливней. Беглецы обрадовались, что Алексей не ошибся, и отправились вверх.

— Да уж, — хмыкнул Сергей. — Табор уходит в небо.

ГЛАВА 12

Находясь в пещере, Вадим вспоминал приключения в горах Афганистана и невольно пощупал висевший у него на шее фигурный камень, похожий на изображение китайского дракона. Камушек повесил ему на шею Сергей перед самым переходом через Пяндж. Причём за всё время их странствий по Гималаям Сергей ни словом не обмолвился об этой занимательной вещице.

После бегства из лагеря Усамы бен Ладена троица беглецов поднялась высоко в горы. Там, как и предполагал Гиляров, действительно оказалось чистое прозрачное озеро, из которого вытекала ещё одна река, но уже в северном направлении. Поток казался довольно мощным, бурным, даже бешеным, и сплавляться по нему на плоту, а тем более в лодке, было очень опасно. Поневоле приходилось идти по берегу.

В некоторых местах русло реки протискивалось меж крутых скал и мощные потоки с рёвом вырывались на волю. Никакие могучие скалы не могли удержать их! Видимо, в озере было множество подземных родников, а некоторые потоки падали с других склонов, поэтому вода в реке бурлила, но беглецов это ничуть не интересовало. Их вполне устраивала мощная полноводность потока. Причём в озере, в одном из затонов, братья под руководством Гилярова отловили несколько форелей, что было как нельзя кстати.

Одну рыбину зажарили тут же, остальные закоптили про запас. Опять же необученным москвичам помог тот же Алёша Гиляров. Он хоть и был москвичом, но в своих путешествиях по странам и континентам научился многому, без чего путешественнику просто не обойтись.

— А рыбу меня Дерябин коптить научил, — доверительно сообщил братьям Алексей. — Слыхали про такого?

Судя по тому, что многодумные лбы братьев тут же обозначились морщинами, Алексей усмехнулся:

— Не напрягайтесь. Академика Александра Михайловича Савёлова-Дерябина мало кто знает, но за нами будущее.

— Академика? — переспросил Вадим.

— Ну, ещё не совсем академика, — смутился Лёша. — Но я же говорю — за нами будущее! И Александр Михайлович обязательно станет академиком не только Российской, но и Международной академии.

— Академии каких искусств? — снова переспросил Вадим, и его губы тронула ехидная улыбка.

— Вы ничего не понимаете, — загорячился Лёша. — В своё время, будучи ещё ветеринаром, Александр Михайлович открыл лекарство от многих болезней — Виватон. Не слыхали? У меня даже с собой в ладанке есть! — С этими словами Алексей расстегнул рубашку, и братья увидели висевший у него на шее витиеватый пузырёк с заветным лекарством.

— Хорошо, — примирительно кивнул головой Вадим. — На больного ты, в общем-то, не похож. Зачем же какое-то лекарство с собой носишь?

— Как?! — Алексей даже поперхнулся. — Из-за этого мы здесь и оказались. Только Александру Михайловичу удалось добежать до наших подразделений, а меня вот в плен взяли. Мы с Дерябиным уже несколько месяцев по Гималаям ходили. Были даже на Тибете, в Лхасе, и тамошние ламы не противились тому, чтобы мы дошли до врат Шамбалы.

— Шамбалы? — насторожился Сергей.

— Да, именно Шамбалы, — кивнул Гиляров. — Там мы с Александром Михайловичем хотели освятить наше чудодейственное лекарство. Ведь давно известно, что тибетские монахи владеют такими тайнами природы, против которых все атомные бомбы — просто пыль. Меня Александр Михайлович взял с собой потому, что я кроме тибетских наречий владею также фарси.

— Ага, — подытожил Вадим. — Судя по тому, что вы забрели уже ой как далеко от Лхасы, то никакой Шамбалы, выходит, не обнаружили? А тибетские монахи вам хоть дорогу-то показали?

— Показали, — набычился Алексей. — И тайное место где-то совсем рядом!

— Только вот подлый Усама бен Ладен войну затеял не вовремя! — невинным тоном подсказал Вадим.

— Точно так, — кивнул Гиляров, не чувствуя подвоха.

— Ага, — снова усмехнулся Вадим. — Подлый мусульманин смеет защищать своё жильё от американских и русских носителей доброй воли? Ведь наши и заокеанские миссионеры пришли сюда только ради того, чтобы научить бедных безграмотных афганцев, как надо жить, чем и как лечить бедных, умирающих афганцев.

— А также подсказать нецивилизованным нерусям, каким лекарством пользоваться, — подхватил Сергей, — и в каких дозах принимать заветный эликсир молодости. До, после или вместо обеда.

— Ну вас, — обиженно отмахнулся Гиляров. — Виватон необходимо понять и принять. Иначе он сам тебя не примет.

— Кто? — ахнул Сергей. — Виватон?

— Да, Виватон, — убеждённо кивнул Алексей. — Ведь он создан из живых трав, живых организмов и несёт в больные клетки излечение от недомоганий и недугов. Александр Михайлович уже нескольких человек от рака излечил! Ещё ни один доктор ни в одной стране не имел такого успеха!

— Да, серьёзная заявка, — озадаченно хмыкнул Вадим. — А можно твой эликсир жизни хотя бы понюхать?

— Конечно! — обрадованно воскликнул Алексей. — Он снял хрустальную ладанку с шеи, открутил крохотную пробку, понюхал сам и от перехлёстывающего блаженства закатил глаза: — Вот, нюхайте. Можете даже втереть по капле препарата в виски. Вы сразу почувствуете, как меняется мир. Сразу поймёте, что Виватон — это путь в будущее!

— Подожди, — перебил его Вадим, беря склянку из рук лекарственного миссионера. — Зачем мне на пути к Престолу Божьему какой-то костыль?

— Ты ничего не понимаешь! — ощерился Алексей. — Отдай ладанку!

Вадим не собирался отнимать у Гилярова ладанку, но, не ознакомившись с запахом, отдавать склянку не хотел. Однако запах, исходивший из ладанки, произвёл на Вадима такое впечатление, что лицо у него скукожилилось, как у прожжённого алкаша, только что принявшего стакан прокисшей бормотухи.

Лёша Гиляров ничуть не удивился произведённому эффекту, лишь объяснил:

— В лекарстве есть изрядная доля аммиачного спирта как связывающее вещество. Такая же доля находится в человеческой крови, поэтому Виватон легко проникает в организм после втирания.

— Аммиачный спирт?! В человеческой крови?! Ты в своём уме? — поразился Вадим. — На каком же тогда химзаводе Всевышний человека мастерил?

— Ты ничего не понимаешь, — как заведённый повторил Гиляров. — Я был обычным художником, никому не известным. Правда, в моём роду есть несколько представителей мира художников и некоторые стали довольно известными, но я пока не перешагнул ту грань человеческих возможностей, которая отделяет ремесленника от мастера. И только благодаря Виватону во мне проснулась та искорка, которую во все века называли гениальностью. Меня стали приглашать сильные мира сего для росписи жилых помещений. И даже на Николиной горе, под Москвой, я расписывал дачи видных партийных деятелей. Так что факт налицо, от этого никуда не денешься.

— Ага, — снова съехидничал Вадим, — с костылём — творец, а без костыля — шельмец!

— Зря ты его обижаешь, братуха, — вступился за Гилярова Сергей. — Может быть, действительно они с Савёловым оказывают помощь человечеству. При чём тут костыль?

Вадим покосился на новоявленного заступника и демонстративно пожал плечами.

— Лучше скажи, Лёха, из каких трав состоит твой Виватон? — обратился Сергей к Гилярову.

— Видишь ли, — замялся тот, — я уже говорил, что лекарство состоит из тридцати трёх видов трав, и запоминать все мне было как-то не с руки.

— Ну, хоть некоторые, — не унимался Сергей.

— Некоторые?… — растерялся Гиляров. — Знаешь, Александр Михайлович держит состав препарата в секрете, потому что авторских прав, особенно в Советском Союзе, никогда не соблюдают. Вспомни хотя бы ту же лампочку. Кто изобретатель?

— Эдисон, — в унисон ответили оба брата.

— А знаете ли вы, — прищурился хитро Гиляров, — что электрическую лампочку на пятьдесят лет раньше придумал русский левша Яблочков? И паровоз изобретён был не братьями Райт, а русским механиком Черепановым.

— Согласен, — кивнул Вадим. — Но никакой повар не скрывает, из мяса каких животных слеплены им котлеты «Деволяй». А компоненты лекарства утаивать попросту бессмысленно. Можно держать в секрете количество каждого ингредиента, но никак не состав. Кстати, когда вы в последний раз с Александром Михайловичем в Стерлитамаке были?

— Откуда вы знаете? — удивился Гиляров. — Но это никакой не секрет. Последний раз мы были как раз перед поездкой в Лхасу.

— Причём тут Стерлитамак? — вмешался Сергей.

— А притом, — ухмыльнулся Вадим. — Есть в солнечной Башкирии явно несолнечный городок Стерлитамак. Помнишь, я туда ещё по приказу командования Московского погранучилища бумаги отвозил?

— Да, что-то такое было, — подтвердил Сергей.

— Так вот. Ночь, проведённая мной в гостинице этого башкирского городка, показалась мне чёткой копией гестаповской душегубки. По улице клубились белые завихрения какого-то газа и всем гостям города рекомендовали не открывать окна. Оказывается, весь город состоит из множества химических предприятий, а жители городка — добровольные труженики, согласившиеся на медленный суицид с помощью отравления отработанным газом. Интересно, за каким чёртом вы с Александром Михайловичем туда ездили? Уж не за закупкой ли ценных лекарственных трав на каком-нибудь химзаводе для чудодейственного препарата?

— Ну и ехидина ты, братец, — снова вступился за Гилярова Сергей. — Если его препарат приносит пользу, то просто потри себе виски и посмотри, что получится. А так неоглядно выливать на человека помои каждый может. Весь вопрос: заслуживает ли этого человек?

— А ты, Серёга, совсем уже с катушек съехал, — поморщился Вадим. — Вспомни, даже в Евангелии сказано: Сатана, когда соблазнял Христа, показал ему весь мир и сказал, мол, всё это будет твоим, только поклонись мне! Так и ты: протри виски — и всё будет! А что будет? Вон, американцы затеяли продавать всему миру генно-модифицированные семена пшеницы, кукурузы, картофеля и других овощей. А что из этого выйдет? Продавцам, конечно же, крупный навар! Ведь они собираются весь мир накормить, а вот что с людьми может случиться после потребления трансгенетической пищи, покажет только время. Но не будет ли тогда слишком поздно? И все, кто поддался американской рекламе, могут просто сдохнуть от голода.

— Знаешь, братец, ты любишь всегда напряжёнку создавать. И чаще всего там, где её нет, — губы у Сергея брезгливо изогнулись. — Как хочешь, а я воспользуюсь советом Алёши и потру голову.

С этими словами Сергей вылил из ладанки несколько капель и принялся усиленно втирать их в виски. Вадим с интересом, а скорее с тревогой наблюдал за инициацией вновь обращённого, но ничего особенного не произошло. Только противный резкий запах аммиака пронизал всё близлежащее пространство.

— Держись подальше от меня, вонючка, — скривил губы Вадим. — Ты со мной был всегда на ножах только потому, что Бог наделил меня чуть большим умом и сознанием, поэтому делаешь почти всегда диаметрально противоположное. Знаешь, что не так, но лишь бы не как у меня. Да и спас-то ты меня только ради того, чтобы фон для тебя был: вот, мол, спас родного брата, а он, скотина, даже пятки мне целовать не хочет! При таком раскладе я чувствую, что лучше бы ты меня в яме оставил.

При этих словах лицо Сергея потемнело, глаза сузились, почернели, как блестящие антрациты, и кулаки рук начали сжиматься и разжиматься. Заметив это, художник Гиляров постарался разрядить взрывоопасную обстановку. Первым делом он как бы нечаянно встал между братьями. Оба ничуть не ожидали этой невесть откуда взявшейся преграды. Оба зло уставились на Алексея и готовы были живого места на нём не оставить, чтобы не путался под ногами, чтобы не лез, когда двое мужчин начали разговор, чтобы… Много можно найти этих «чтобы», но у Лёши была только одна просьба:

— Ребята, может быть, всё-таки сначала домой доберёмся? Там — хоть в убой, хоть в запой, а здесь, среди отрицательной атмосферы, поддаваться кислотной энергетике — просто из пушки по воробьям стрелять.

— Кислотной? — ухватился за мысль Сергей. — Это что такое?

— Организм человека состоит из двух полюсов — плюс и минус; из двух ипостасей — чёрное и белое; из двух энергетик — щелочной и кислотной, — охотно принялся объяснять Алексей. — Какой энергетической волне человек даёт волю, таким и становится окружающее пространство. Допустим, поскандалили бы вы сейчас, подрались бы, но какой прок? Каждый остался бы при своём мнении. К тому же у каждого за пазухой появился бы камень обиды. На родного брата. А из-за чего? Из-за собственной глупости. Человек, который ищет причины антагонизма, не может претендовать на большой ум, потому что за всю историю человечества не было ещё ни одного победителя, ни в одной войне.

— Это я где-то уже слышал, — миролюбиво проворчал Вадим. — Действительно, бес попутал. Ты прости меня, братишка…

— Да ладно, чего уж там, — отмахнулся тот. — Пора идти, скоро какой-то аул будет. Надо бы там афганской одеждой разжиться.

— Это верно, — подхватил Алексей. — А с чего ты взял, что скоро какое-то жильё будет?

— Не всё ж тебе одному нас учить, — хохотнул Сергей. — Смотри-ка, во-о-он там, возле берега, настил деревянный. Там, наверное, переправа. А кому она нужна, если не местным?

— Логично, — согласился Гиляров. — Что ж, посмотрим. Однако ты глазастый, это хорошо.

Ждать пришлось недолго. Через два часа деревянный помост на этом берегу просматривался уже отчётливо. На противоположном должен быть такой же, но его пока что видно не было. Беглецы осторожно подбирались к переправе. Если в этом месте есть аул, то удастся ли договориться с местными жителями насчёт одежды и еды на дорогу? Что ни говори, а в горах ходить без запасов нельзя. К тому же армейское обмундирование «пятнистых оленей» не мешало бы поменять на какую-нибудь гражданскую одежду, а на Вадиме всё ещё был мундир пограничника Советской Армии.

Деревянный помост, сколоченный на берегу реки из неструганых досок, действительно оказался половинкой причала. Вторая половинка пряталась на другом берегу в затоне, и между причалами над бурными водами реки был натянут капроновый канат. Но важнее всего оказался тот факт, что возле противоположного причала виднелась лодка, а горный посёлок, или аул, находился на этой стороне, чуть ниже по течению.

— Смотрите-ка, — указал Гиляров на противоположный причал. — Лодка, то есть своеобразный паром, на том берегу. Значит, кто-то из аула утром туда уже переправился. Остаётся только подождать возвращения этого путешественника.

— Хорошо, если так, — сомнительно покачал головой Вадим. — Если тот, кто бросил лодку на той стороне, сегодня возвратится назад, считайте, что нам обалденно повезло.

— Всё равно придётся ждать, — пожал плечами Алексей. — Или предложишь вариант лучше?

Но других вариантов пока не возникало. И всё же беглецам повезло. Через несколько часов ожидания в засаде Сергей вдруг заметил на том берегу какое-то движение в ивовых кустах, разросшихся по склону. Вскоре все трое увидели мужчину в длинной полотняной рубахе, с белой чалмой на голове, пробиравшегося к оставленной у причала лодке. На плече у мужчины висел объёмный хурджун. Оба его отделения были доверху набиты какой-то травой. Видимо, дехканин ходил в поле за своим урожаем. Он был один, а это устраивало беглецов, сидевших в засаде.

Дехканин сбросил хурджун в лодку, залез сам, оттолкнулся шестом от берега, ухватился за трос, перекинутый через речку, и принялся перебирать руками, подтягиваясь к берегу. Возможно, с веслом тоже можно было бы перебраться через поток, но вряд ли. Струи реки могли оказаться столь непослушны, что просто опрокинули бы утлую посудину.

Мужчина, перебирая руками канат, спокойно переправился через реку, зацепил лодку за выступ на причале, чем-то напоминающий кнехт, выпрыгнул сам и прихватил с собой заплечный мешок, набитый травами. И тут ему в спину упёрся ствол автомата.

Дехканин не удивился и вёл себя на удивление спокойно. Алексей повернул его лицом к себе и принялся объясняться с пленником на всех известных ему диалектах. Но дехканин быстро понял, что от него требовалось, и согласно кивнул.

— Что он сказал? — затормошил Вадим Алексея. — Он что, так вот запросто готов обеспечить нас одеждой и едой на дорогу?

— Ага, запросто, — кивнул Гиляров. — Только просит взамен гражданской одежды оставить ему наш автомат. А за еду придётся отработать у него на поле. На меньшее он не согласен.

— Автомат?! — вскричал Сергей. — А как же мы — без оружия?

— Подожди, братишка, — примирительно произнёс Вадим. — Послушай, если мы желаем выдавать себя за афганцев хотя бы внешне, то автомат как раз ни к чему хорошему не приведёт. А если этот мужик нас ещё и едой снабдит, то поработать за еду не помешает. Тем более что мы за это время обтешемся немного в новом амплуа и, возможно, в овечьих шкурах нам удастся переправиться на родину. Ферштейн?

— Ещё как! — кивнул Сергей. — А если этот чурек, получив в руки автомат, припрёт нас к стене и сдаст в лапы Венчику Ладену?

— Вот это мы сейчас и проверим, — кивнул Вадим, снял с плеча автомат и кинул в руки дехканину.

Тот на лету поймал оружие, улыбнулся и любовно похлопал ладонью ствол. Лёша сразу же заговорил с мужчиной, но на этот раз всё было решено довольно быстро. Дехканин согласно кивнул, показал Лёше на хурджун, сделал знак рукой и зашагал в сторону аула.

— Хозяин приказывает нести его поклажу, — перевёл Алексей.

— Вот и неси сам, — хмыкнул Сергей.

— Ну будет, будет, — одёрнул брата Вадим. Затем подхватил хурджун, взвалил его на плечи и припустился вслед за дехканином.

Гилярову и Сергею ничего не оставалось, как тоже идти за афганцем. Тем более что автомат теперь был у него в руках. А когда ребята догнали Вадима, он, усмехаясь, сообщил им, что автомат разряжен, поскольку все тридцать патронов лежат у Вадима в подсумке.

— У нас было незавидное положение, — объяснил Вадим. — Если бы дехканин вздумал нас арестовать и наставил бы ствол, то ему самому пришлось бы отрабатывать разрешение на жизнь. А так — выгодная сделка. Ему — ствол, нам — одежда и еда.

— Но он сказал, что ему за еду отрабатывать в поле надо, — озадаченно сказал Гиляров. — Кто знает, какое у него хозяйство? Может, не меньше месяца работать придётся.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо хмыкнул Вадим. — Месяц-два потрудимся батраками, зато никто нас здесь искать не будет, да и потом вряд ли какая сволочь отличит тебя от настоящего афганца. Хочешь выжить — становись хамелеоном. Закон природы!

И действительно, потрудиться на нового работодателя пришлось чуть больше четырёх месяцев, зато даже соседи дехканина Чулпан-ага относились к батракам как к жителям этой же деревни. И сам хозяин получил почёт и уважение даже от старейшин, поскольку на него работали целых три здоровых плечистых мужика! Если Чулпан-ага сумел заполучить каким-то образом такую значимую силу, значит, он заслуживает всеобщего уважения и поклонения.

Только вот с языком у братьев Кудрявцевых не очень-то получалось, но им хватало и собственного толмача. Благо Лёша Гиляров от природы был склонен к различным языкам. Одно слово, творческая личность! А на что только ни способны творческие люди.

Всемирным примером может послужить тот же Леонардо да Винчи. Этот художник не только писал удивительные картины, но проявил себя ещё и как изобретатель. Недаром чертежи его изобретений до сих пор не дают покоя нынешним учёным. Они, к сожалению, не могут понять и построить по чертежам художника модели летательного аппарата и подводной лодки, изобретённых им. Что и говорить, Леонардо многим дал по сто очков форы, но грамотные потомки в действительности оказались очень недалёкими. Поэтому внимание надо было обращать на того, кто может добиться чего-то в этом мире, особенно во время разгоравшейся в стране войны. Поэтому Чулпан-ага заслужил уважение даже от своих батраков.

Как-то раз он долго разговаривал о чём-то с Гиляровым. Братья пытались встрять в разговор, но Лёша только отмахивался. Наконец Чулпан-ага ушёл в свои комнаты, оставив батраков решать свои вопросы.

— Сегодня ночью сваливать надо, мужики, — огорошил братьев Алексей. — Наш хозяин сказал, что завтра в аул должны нагрянуть боевики Усамы бен Ладена. Этот, с позволения сказать, полководец террористов, сколачивает себе крупные маневренные войсковые подразделения. Дехканина предупредили, что волонтёры будут стараться мобилизовать всех, кто им понравится. А здоровых батраков не обойдут стороной — это уж точно! Поэтому сам Чулпан-ага предложил нам сделать ноги, пока опять к Венчику Ладену не попали. Он даже приготовил нам два хурджуна с едой и вином и один — с автомобильными камерами. С такими запасами мы не только до России доберёмся, но, вполне возможно, и до Северного полюса.

— Ну, на Северный полюс нам пока рановато, в Магадан — тоже, а вот границу переходить…

— Я же сказал про камеры, — недовольно буркнул Алексей. — Вдоль всей границы протекает довольно бурная речка Пяндж. Надуем камеры и — по диагонали! Авось вынесет не на пограничный блокпост, иначе нам удачи не видать.

— Знаю я те места, — недовольно буркнул Вадим. — Мы с братом именно там на границе служили, только с другой стороны. Всё возвращается на круги своя. Что ж, посмотрим, что к чему.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, как говорится во всех русских сказках. Но беглецам было далеко не до сказок. Взвалив мешки с едой и оборудованием на плечи, они ушли в горы. Дехканин рассказал Алексею Гилярову, какими путями лучше всего уходить на север. Ведь по дороге можно было запросто наткнуться на тех же боевиков бена Ладена или же на советские ударные отряды. Ни в том, ни в другом случае на помилование рассчитывать не приходилось. Поэтому до границы надо было добраться незамеченными.

Для этого подходила тропа по высокогорью. Но чем выше забирались беглецы в горы, тем труднее им приходилось переносить ночной холод. Хорошо ещё, что Чулпан-ага выделил им в дорогу целый горшочек медвежьего жира. Густо обмазавшись этим своеобразным утеплителем, можно было не бояться ночных сумасшедших заморозков. Но долго в таком напряжённом состоянии тоже не выдержишь. Впрочем, беглецы не собирались слишком долго бродить по неизведанным тропам Гималаев. Более того, им ещё раз повезло — Всевышний не оставил скитальцев без помощи.

Дело в том, что однажды они заночевали в одном из горных дацанов, которые до сих пор существуют в Гималаях и куда их пустили только потому, что приняли за афганцев или же пакистанцев, потому что на всех троих были настоящие ватные халаты, подвязанные кушаками, а головы украшали зелёные тюрбаны. Надо сказать, что зелёную чалму на Востоке можно надевать только паломнику, побывавшему в Мекке. Видимо, ламы приняли странников за своих, ибо Алексей Гиляров разговаривал с ними на фарси. Во всяком случае, его понимали, разрешили переночевать и даже напоили айраном с длинными и тонкими лепёшками на закуску.

Перекусить «паломники» не отказались, однако в уплату за предоставленную еду им пришлось коленопреклонённо молиться в дацане чёрной статуе то ли Будды, то ли Кришны, то ли ещё какого-то пророка Аллаха. Все трое в религиях разбирались плохо, но били поклоны так же, как местные монахи. Поэтому им всё сошло с рук.

Ребят радовало лишь то, что никаких замечаний монахи им не делали. Более того, им даже предоставили три циновки и проводили в гостевую. Наверное, в здешнем дацане не принято было отказывать путникам в ночлеге, поэтому всё обошлось благополучно. Но под утро Вадим проснулся от толчка в плечо. Толкал его Сергей и так сильно, будто боялся, что брат не проснётся.

— Ты что, Серёга, очумел? — недовольно проворчал Вадим.

— Тихо ты, — шикнул на него брат. — Не разбуди остальных. Мне надо сказать тебе пару слов, пока никто не слышит.

— Ну, говори.

— Не нукай. Мне сон приснился, — прошептал Сергей.

— Час от часу не легче! Ты совсем спятил?

— Не спятил, — не отставал Сергей. — Послушай лучше. Мне приснилось сейчас, что при переходе советской границы меня подстрелят.

— Из-за этого надо было будить? — Вадим смотрел на брата, как на конченого придурка.

— Да выслушай же ты наконец! — и Сергей снова ткнул Вадима в плечо. — Я тебе дело говорю, а ты ерепенишься.

— Ладно, давай, говори.

— Так вот, — продолжил Сергей, — мне тонкий сон сейчас привиделся.

— Знаю, — сонно кивнул Вадим. — Чувство полного присутствия, ты даже запахи иной раз ощущаешь во сне… Ты рассказывал.

— Я не о том, — отмахнулся Сергей. — Вспомни, было ли хоть раз, чтобы приснившееся мне предупреждение не сбылось?

Вадим ненадолго задумался, потом взглянул в лицо брату:

— Вообще-то, твои сны всегда сбывались. Ты говорил ещё, что это Бог предупреждения посылает…

— Вот именно! — перебил Сергей. — Посылает! И сейчас Господь нас не оставил. Мне приснилось, что в том месте, где мы собрались переправляться через Пяндж, меня подстрелят, а Лёху унесёт течением. Но он не утонет, потому что с ним камера от колеса машины будет. А вот мне от пули не избавиться.

— Да ты что, брат?! — воскликнул окончательно проснувшийся Вадим.

— Тихо ты, — снова одёрнул его Сергей. — Не в этом суть. Мы знали, что это может случиться, когда подписывали договор о наёмничестве. Так что ничего удивительного. Я смерти не боюсь. Жаль только, если ты не узнаешь, что мне Ребекка рассказала. Я не хочу уносить секрет с собой в могилу. Тем более обещал ей, что ты её из плена спасёшь, если меня в живых не будет.

— Как?! Ты в своём уме?

— Даже очень. Просто я настоял, чтобы мы переходили границу именно здесь потому, что тут рукой подать до ущелья Джиланды. А там, в одной из пещер, спрятано сказочное сокровище! Драгоценности спрятаны там ещё в те времена, когда товарищ Фрунзе погоду делал в Средней Азии. Об этом кладе давно легенды ходят, но никому сокровище так найти и не удалось. Только все сокровища Земли — ничто вот перед этим.

Сергей снял с шеи и протянул брату на ладони плоский серый с красной прожилкой камень, похожий на большой сердолик или на диковинную гальку. Бурной водой, а скорее всего человеческими руками в камне с одной стороны была выточена морда страшного китайского дракона с раскрытой пастью. Остальные стороны имели обыкновенную овальную форму.

— Так вот, брат, — продолжил Сергей. — В ущелье Джиланды, в пещере, найдёшь свой удел. Если будет трудно туда добраться, уговори кого-нибудь и обещай отдать весь клад. Нищие таджики или киргизы согласятся помочь из одной только жадности. А когда увидят, что ты не соврал, уважение к тебе примет формы фетишистского поклонения. Поэтому никто не будет мешать тебе пошарить в остальной рухляди. Там должны быть ковры ручной работы, собольи и лисьи меха, драгоценное оружие, но это всё — дребедень. Ищи мешки с овсом или с пшеницей. В одном из этих мешков спрятано яшмовое яйцо с плоской дыркой в боку. И вот этот ключ должен плотно войти в щель в яйце, — Сергей показал пальцем на диковинный камень, который Вадим вертел перед глазами. — Это не просто камешек. Это ключ к яшмовому яйцу.

— Ну и что? — недоумённо пожал плечами Вадим. — Что это даст, кроме очередной головоломки? Допустим, я найду это яшмовое яйцо, вставлю в него ключ. И что? Передо мной возникнет какой-нибудь демон и скажет, что научит меня владеть всеми богатствами мира, только для этого я должен буду поцеловать ему туфлю?

— Какую туфлю? — нетерпеливо отмахнулся Сергей. — Я тебе дело говорю. И к тому же времени у нас мало.

— Я тоже про дело, — возразил Вадим. — Помнишь, в Евангелии от Иоанна говорится, как дьявол Христа соблазнял?

— Ну?!

— Вот тебе и «ну». Дьявол показал Сыну Божьему все царства земные, всю красоту нашей планеты и сказал, что отдаст эти царства, всю Землю одному лишь Христу затем, чтобы Он смирил гордость и поклонился Сатане. Усекаешь? А поскольку проклятый ангел Денница, он же Сатана, правит этим миром, то заветное яйцо тоже будет вручать за поклонение. Иначе яичко будет лежать совсем рядом, а в руки не дастся! Знакомый сюжетец?

— Железная логика, — усмехнулся Сергей. — Только одного ты не учёл: дракон из сердолика и яшмовое яйцо — ключ в ключе — служат входным билетом в запредельное царство Зазеркалья. Туда никого не пускают из нашего мира потому, что люди давно уже поклоняются Золотому Тельцу и не умеют принять неоплачиваемую радость. Это болезнь человечества, которую можно излечить только коллективным согласием на принятие Божьей Благодати. И если в каком-либо городе наберётся критическая масса людей, способных жить радостью и любовью, исключив зависть, жадность, тщеславие, трусость, то остальные люди будут просто заражаться этой, по нынешним понятиям, болезнью. Вот тогда и наступит омоложение человечества.

— Надо же, — растерянно пробормотал Вадим. — Откуда ты только нахватался такой ереси?

— Это прописные истины существования, братец, — пожал плечами Сергей. — Именно потому, что человечество давно уже не может и не желает жить без ненависти и злобы, которые иногда возводят даже в почёт и славу. И поэтому нас не пускают в запредельное Зазеркалье. Ведь там человек может получить ту самую власть над всем миром, которой так добиваются исламские отморозки, разномастные масоны и прочие американские террористы. Нынешнему человеку мало золота, мало всеобщего поклонения, мало нагнетать страх на всех присутствующих, ему подавай к тому же ум, радость и любовь. А это за деньги никогда не купишь. Даже за соглашение дьяволу служить. Вот поэтому Сатана и не сможет помешать владельцу яйца отворить дверь в ту самую Шамбалу, за которой давно гоняются и стар и млад. Именно оттуда тебе откроется дверь в этот мир, и ты сможешь увести с собой всякого, кто достоин жить в другом измерении.

— Ты хочешь сказать, братец, — обиженно покачал головой Вадим, — что я должен буду превратиться во Вседержителя-Судию для отбора «достойных» жителей Зазеркалья? Что-то здорово от этого попахивает настоящими арийскими евреями, для которых там места уже были заготовлены.

— Послушай, Вадим, — обида брата задела Серёжу за живое, и он заметно сбавил пыл, — пускай этот ключ сейчас будет у тебя. Если жив останусь, то вернёшь, и мы снова обсудим эту тему. А я считаю, что наши предки всё-таки недаром уходили из этого мира в тот, потусторонний. Когда человеку никто не мешает жить и не отнимает созданного, то существование становится совсем другим. А сейчас даже у нас в стране, посмотри: партийная верхушка вечно дерётся за власть, вечно изобретает невидимого и очень опасного врага, которого мы с тобой обязательно должны поймать и обезвредить, иначе наступит вечный хаос. А по мне, так лучше пускай хаос, но в радости, любви и согласии, чем медали за победу и оплакивание погибших.

— Хорошо, брат, — кивнул Вадим и надел себе на шею сердолик на гайтане. — Живы будем, поговорим насчёт этого. Но тебя пуля точно не догонит, если ещё раз натрёшься Виватоном. Так что не теряй времени.

— Вечно ты меня укусить пытаешься! — рассмеялся Сергей. — А я вот назло тебе пойду и натрусь! Посмотрим, что ты скажешь, если пуля меня не догонит…

ГЛАВА 13

Вспоминая афганские приключения, брожения по Гималайскому нагорью Гиндукуш с последующим переходом афгано-советской границы, Вадим сидел в пещере на мотке сплетённой им из полосок китайского шёлка верёвки для спуска в ущелье и вертел в руках яшмовое яйцо величиной с собственную ладонь. Выискивая в куче тряпья нужные куски тканей для плетения верёвки, беглец наткнулся всё-таки на мешки с овсом. Но даже тогда он не вздумал бы порыться в зерне, если бы один из мешков сам не опрокинулся, и вместе с зерном под ноги Вадиму не выкатилось бы это яйцо.

Не заметить его было невозможно даже в густом полусумраке пещеры, потому что оно было довольно большим и, плюхнувшись на базальтовый пол, издало утробный каменный звук. На него-то и оглянулся Вадим. Оглянулся и обомлел: прямо у его ног лежало яшмовое яйцо, именно такое, каким его описывал Сергей.

Вадим присел и сначала осторожно, боясь поверить своим глазам, дотронулся пальцем до завещанного братом ключа в заветное Зазеркалье. Потом взял яйцо в руки, попробовал на вес и начал вертеть. В гладком отполированном боку он увидел отверстие, точнее, щель. Выточенный из яшмы предмет вполне можно было принять за копилку для мелких денег.

Вадим дотронулся до висевшего у него на шее сердолика с изображением дракона, и холодные нервные мурашки пробежали по спине. Что ж, выходит, прав был братишка, когда поверил россказням девицы из гарема Усамы бен Ладена? Но как было не верить, если клад действительно ожидал искателей там, где и был оставлен! Значит…

— Ничего это не значит! — сам себя обрезал Вадим. — Посмотрим, влезет ли в него сердолик.

С этими словами беглец снял с шеи гайтан с плоским камнем и попытался вставить в щель на боковине яйца. Однако это у него получилось далеко не сразу. Оказывается, камень в яйцо вставлять тоже надо было уметь. Примерно так вставляют ключ в замочную скважину. Но сердолик наконец-то вошёл и даже раздался щелчок.

Вадим навострил уши, но ничего не происходило. И вдруг, как взрыв, как гром среди ясного неба, камень вспыхнул изнутри всеми цветами радуги, будто на театральной рампе зажгли мощный софит. Вадим от неожиданности выронил камень, но он не погас. Наоборот, свечение его выровнялось, и все цвета радуги слились в один яркий блеск золотого весеннего солнца.

Это было нечто невиданное и непонятное, но Вадиму сразу стало легко и спокойно. Даже чувство голода куда-то пропало, а воздух подземелья наполнился запахами левкоя, лаванды, мирта и розмарина. Именно смесь этих четырёх растений родила ещё один запах, никем на Земле не изведанный. Казалось, не будет уже ничего плохого и в небыль уйдут все страхи, заботы, смуты, боль о потерянном и сожаление о несбывшихся надеждах.

— Надо же, Серёга оказался прав, — вслух пробормотал Вадим. — Извини, братишка, что я тебе не поверил. Но сейчас постараюсь исполнить всё, как ты просил.

Беглец подобрал светящийся камень, потянул за гайтан, и сердолик выскочил из замочной скважины в боковине яйца. Свет сразу стал гаснуть, а темнота сгустилась. Терять время было нельзя. Чем быстрее выберешься отсюда, тем скорее доберёшься до людей. Вадим выбрал несгнивший ковровый мешок, положил в него яйцо, кинжал, рулон китайского шёлка, в последний раз оглядел пещерный грот, чуть было не ставший для него кладбищенским склепом, перекрестился и направился к выходу.

Выбравшись на площадку перед пещерой, он обследовал все выступы и выпуклости базальта. Отдельные камни его не интересовали, потому что заготовленную им веревку следовало зацепить за неподвижный выступ монолитной скалы. Наконец это беглецу удалось и, снова перекрестившись, Вадим принялся спускаться вниз.

Но до самого дна ущелья верёвки всё-таки не хватило, и беглец, вздохнув как перед прыжком в воду, выпустил из рук верёвку и рухнул вниз. К счастью, прыгать пришлось с не слишком большой высоты, однако удар о почву оказался довольно чувствительным и Вадим несколько минут просидел на месте, приходя в себя и прислушиваясь. Он ударился о камень вроде бы и не сильно, но в ушах то и дело раздавался какой-то надсадный звук, будто к нему на помощь спешила автомашина. А поскольку в таких местах машины быть явно не могло, значит, приземление было не очень удачным.

Ощупав и осмотрев себя, Вадим нигде ни переломов, ни ран не обнаружил. Однако надсадный вой двигателя не исчезал. Наоборот, он становился всё явственней, и, казалось, даже в воздухе откуда-то возникли запахи выхлопных газов. Но если это действительно автомобиль, то показываться на глаза — кто бы там ни приехал — не следовало.

Вадим припустился бежать, прихрамывая, к выходу из ущелья, навстречу ещё не въехавшей сюда машине, надеясь у выхода, за кучей валунов, найти себе надёжное укрытие. К тому же, если в машине едут не пограничники, можно рискнуть и притвориться «автостопщиком». Довезут, не довезут — вопрос другой. Важно, что можно попробовать, ведь не получается только у того, кто ничего не делает.

Рассвет давно уже наступил, и дорога из-за кучи валунов, где притаился беглец, хорошо просматривалась. Но «скорая помощь» пока не показывалась. Во всяком случае, Вадиму ничего другого не оставалось, как немного подождать.

Вскоре беглец узрел армейский походный «козлик», покрытый разноцветными защитными пятнами. Хотя здесь, на территории России, не было никаких военных действий, но с недавнего времени камуфляжная форма всё чаще использовалась всеми родами войск. Ехали сюда скорее всего пограничники, потому как машина без сопровождения могла принадлежать только полновластным хозяевам этого района.

Предположение оказалось верным. Армейский газик въехал в ущелье, остановившись недалеко от укрытия Вадима, и из него вышли несколько пограничников с офицером во главе.

Но что это?! Человека в офицерской форме беглец сразу же узнал! Это был Юрий Михайлович Бурякин собственной персоной. Более того, Кудрявцев никогда бы не спутал его ни с кем, потому как из-за этого командира погранотряда ему с братом пришлось испытать множество лишений и бед, в результате которых Серёгу подстрелили при переходе через границу. Да и самого Вадима от пули в пещере спасла только интуиция.

— У, поганец, — прошипел Вадим и сплюнул сквозь зубы. — Небось меня достреливать приехал. Мало ему…

И точно. Двое рядовых тут же стали подниматься на гребень ущелья, чтобы сбросить вниз, как в прошлый раз, верёвку. А полковник, сопровождаемый шофёром и сержантом, пошли по ущелью к тому месту, где можно было подняться в пещеру.

— А вот хрена вам, — злобно прошептал Вадим и стал пробираться к оставленной пограничниками машине. — Вы, Юрий Михайлович, бросили меня здесь, недобитого, подыхать с голоду, так теперь сами без колёс останетесь. И если пешкодралом получится выползти из ущелья, то, так и быть, живите пока!

Пробормотав эту фразу, Вадим открыл дверцу армейской машины, плюхнулся на сиденье, но мотор завести не удалось — нечем было. Шофёр-пограничник по старой шофёрской привычке захватил ключи с собой.

Вадиму ничего не оставалось, как только выдрать из-под приборной доски три проводка зажигания и напрямую соединить их. Мотор тотчас послушно фыркнул и заурчал.

— Хрена вам! — ещё раз повторил Вадим, включил скорость, развернулся и, нервно насвистывая, рванул вон из ущелья.

Сверхсрочник Сёмин первым услышал работу двигателя и удивлённо оглянулся в сторону оставленного ими автомобиля. Увидев, что армейская машина разворачивается и выезжает из ущелья, сержант в сердцах вскинул свой АКМСД и дал длинную очередь в сторону угоняемого неизвестно каким киргизом или таджиком единственного средства передвижения.

— Стой! — автоматически заорал он. — Стой, сукин сын!

— Ори, не ори, Семён, а машина уже далеко, — улыбнулся Бурякин. — И не для того её угоняли, чтобы послушаться твоего грозного окрика.

Сёмин ошалело оглянулся на командира. Казалось, тот даже очень обрадовался угону армейского «козлика». Но как же они без машины, коней или ишаков смогут отсюда выбраться? Путь ведь неблизкий!

— Значит, так, Сеня, — приказным тоном объявил полковник. — Передай по рации рядовым на гребне ущелья, что операция по подъёму в пещеру отменяется. Вместо этого попытаемся засветло добраться до ближайшего населённого пункта. Вопросы есть? Вопросов нет. Выполняй.

Пока сержант связывался с рядовыми и передавал им приказ об отмене операции, полковник Бурякин в сопровождении шофёра не спеша двинулся к выходу из ущелья. Юрий Михайлович прекрасно понял, кто угнал у них «газик», но не собирался сообщать об этом даже Семёну Сёмину. Легенду исчезновения беглеца он уже придумал, и проверять никто ничего не станет на фоне грядущего разбирательства об утайке «народного достояния» в руководящих структурах и в кураторском надзоре КГБ. Во сколько будет оценен клад, Юрий Михайлович не подозревал, но знал, что под журналистским освещением это прозвучит как находка века.

— Что ж, пусть будет находка века, — пробормотал Бурякин.

— Вы что-то сказали, товарищ полковник? — оглянулся шофёр. — Вы это мне, я не ослышался?

— Просто размышляю, сможем ли мы до вечера добраться хоть до какого-нибудь жилья. А то ночи здесь, в высокогорье, довольно холодные.

— Сможем, Юрий Михайлович, — убеждённо кивнул догнавший их сержант. — Наш шофёр Салимбеков родом из этих мест и говорит, что скоро можно свернуть на горную тропу, чтобы вдвое сократить путь. Тогда завтра к вечеру мы будем уже в нашей части. Правда, Амиран?

Шофёр молча кивнул.

Сержант Сёмин оказался почти прав, за одним лишь исключением: добрались они до погранзаставы только через четверо суток. Конечно, не мешало бы вызвать машину по рации, но в этих местах радиосвязь работала отвратительно. Может, виной всему было высокогорье, может, энергетика «белого пятна», похожая на выкрутасы Бермудского треугольника, кто знает?! Реально связаться можно было только на довольно близком расстоянии. Так что пограничникам пришлось действительно отмерить не один десяток километров по горным тропам, прежде чем диспетчер части услышал их, и на выручку им была выслана машина.

В части всё обошлось пока что без лишних эксцессов с замполитом. Вероятно, он с нетерпением ожидал надвигавшейся на заставу революции с последующей сменой внутреннего правительства. Может, даже выдвижения его самого в руководящий аппарат со значительным повышением в чине. Что ни говори, а об этом мечтают все военные. Недаром же со времён Суворова в России прижилась пословица: плох тот генерал, что солдатом не побывал, и плох тот солдат, что не мечтает стать генералом. Пословица эта была для майора Деева сначала более чем нарицательной, но в данное время вдруг превратилась в почти осуществимую со всеми положительными ожидаемыми результатами. Значит, глуп тот человек, кто отказывается от идущей в руки удачи!

Так думал замполит Деев или не так — неизвестно. Только все его действия говорили сами за себя. Бурякин пытался не зацикливаться на действиях замполита и не мешать его продвижению по служебной лестнице — свинья грязь всегда найдёт, как её ни отмывай. Но вот на остров всё же съездить не мешало бы. Тем более что в недалёком будущем такая поездка для полковника будет уже невозможной. К тому же необходимо было поделиться с рейхсминистром мыслями о вторичном путешествии в ущелье Джиланды, о сданном замполитом неделимом кладе государству, об угнанной машине… да мало ли ещё о чём!

На этот раз путь на остров показался полковнику гораздо короче. Вероятно, оттого, что мысли постоянно были заняты происшедшими в последнее время переменами, которые грозили вылиться в непредсказуемые последствия.

На острове было, как всегда, тихо и спокойно. Но на понтонной пристани дежуривший там заключённый сообщил, что рейхсминистр Рудольф Гесс ожидает приезда начальника погранзаставы в лаборатории и что он, дежурный, готов проводить к нему гостя.

Полковник Бурякин отмахнулся:

— Нет-нет, не беспокойтесь. Мы с сержантом Сёминым не заблудимся.

С этими словами полковник и его спутник двинулись по тропинке, убегавшей к урману, а оттуда — поднимавшейся ко входу в подземную лабораторию.

— Юрий Михайлович, — решил уточнить сержант, — может, мне не ходить с вами? Может, я помешаю решить вам какие-то важные вопросы или же Гесс, этот великий ум Третьего рейха, откажется отвечать при мне?

— Это уже не суть важно, Сеня, — успокоил его полковник. — Я к нашему содружеству давно уже привык. Более того, тебе известны такие факты моей биографии, за которые тебя пора бы уже расстрелять. Так что можешь спокойно присутствовать. Может, даже помощь твоя понадобится. Не откажешься?

— Конечно, нет, Юрий Михайлович!

Пока они поднимались по тропинке на сопку, командир посвятил сержанта в структуру изобретения Гесса.

— Жаль будет, если всё здесь погибнет, — покачал головой полковник. — Ведь Гесс уже знает время своего перехода в иной мир, а структурой путешествия по страницам прошлого, будущего и настоящего лаборанты рейхсминистра ещё не владеют. По крайней мере, мне так показалось, потому что там перед каждым поставлена определённая задача. В воссоединении всех параметров и включении рун в работу Гессу помогает только один человек. Однако и он не до конца владеет ситуацией. Видимо, для этого необходим соответствующий внутренний настрой человеческого организма и психологического состояния души. Ведь даже в Средние века, когда практическая магия была одной из ведущих наук, ею могли заниматься далеко не все.

Военные уже почти дошли до домика, где был вход в подземную лабораторию, как дверь открылась и навстречу им вышел сам рейхсминистр. Как всегда в таких случаях, он был одет в военную форму, но без знаков различия и портупеи. Гесс выкинул вперёд руку, встречая гостей всегдашним фашистским приветствием, а полковник с сержантом просто козырнули в ответ.

— Я знал, что вернётесь, господин Бурякин, — улыбнулся рейхсминистр. — Вы — наш человек до мозга костей. Может быть, вы этого пока ещё не осознаёте или не совсем понимаете, но чувствуете, что здесь можно найти выход почти из любой сложной ситуации.

— Именно так, — согласился Юрий Михайлович. — Я готов рассказать, что со мной произошло, если это необходимо, и обсудить дальнейший план действий.

— Он у вас уже разработан?

— Если честно, то ничего существенного, — признался полковник. — В голове бродят какие-то мысли, но все довольно сумбурного характера, типа «хорошо было бы, если бы…», и так далее.

— Да, я вас понимаю, — снова улыбнулся Рудольф Гесс. — Но, как говорится, безвыходных ситуаций не существует. Пойдёмте в лабораторию, там продолжим наше знакомство и обсудим текущие вопросы.

Все трое начали спускаться по лестнице вниз. В этот раз они прошли по другому коридору, и попали в подземный грот гораздо больших размеров. Потолок грота был утыкан цепочками флуоресцентных грибов, так что света хватало. Но полковника и сержанта удивила высившаяся на полу в центре зала настоящая морская раковина. Причём эта раковина тоже была довольно больших размеров, и у Юрия Михайловича сразу мелькнула сакральная мысль о глобализме Третьего рейха. Хотя фундаментальным глобализмом в свою очередь переболела и Советская Россия. Видимо, Гесс тоже частично страдал этой болезнью.

Экстравагантная раковина располагалась в центре нарисованной на полу пентаграммы. И всё это было заключено в двоичное кольцо, между стенками которого по часовой стрелке были написаны пять имён: Халлия, Баллатер, Солузен, Беллони и Халли. Все имена в двойном круге разделяли символические знаки Тетраскеле, античной свастики.

В одном из углов пещеры за диковинной сетью из деревянных, металлических и стеклянных перегородок стоял в форме той же свастики большой стол. На нём прямо в центре красовался давешний крест из девяти рун, а рядом — тот удивительный прибор, который мог воспроизвести образы сознания и зафиксировать их. Именно этот аппарат больше всего поразил в прошлый раз полковника, потому что сознание советского офицера в первую очередь отметило техническое средство… пусть не передвижения во времени физического тела, но что-то очень на это похожее.

— Что, узнаёте знакомые предметы? — губы Рудольфа Гесса растянулись в лукавой улыбке. — Сегодня всё это послужит нам для работы. Только вам, господин Бурякин, придётся помочь мне. Но прежде всего, давайте разберёмся с сегодняшним положением вещей. Садитесь.

Рейхсминистр усадил офицера и сержанта за стол возле перекрестия свастики и сам уселся напротив. Оставался свободным один из углов.

— Сейчас это место займёт мой заместитель, — пояснил Гесс. — Вы, Юрий Михайлович, его уже видели. Он полностью владеет вашей ситуацией и, если в будущем представится оказия, приезжайте прямо к нему. Вам можно.

Потом Бурякин рассказал о происшедших в ущелье Джиланды событиях, добавив к этому историю угона автомобиля, и в заключение поднял глаза на внимательно слушавшего рассказ рейхсминистра.

— Семён предполагает, что к нам в часть скоро пожалует комиссия по разбирательству в хищении народного достояния. Собственно, этого и добивается замполит Деев.

— Ваш сержант гораздо реальнее оценивает сложившуюся ситуацию, чем вы, — вздохнул Гесс. — Именно этого и надо опасаться, потому что деньги правят всем миром и даже мировым правительством!

— Разве есть такое правительство в какой-то стране? — удивился Сёмин. — По-моему, вы ошибаетесь, товарищ Гесс. Европейское объединённое государство — прожект будущего. Даже среди различных религиозных конфессий не отрицают, что подобное грядёт после воцарения Антихриста, но это сказки далёкого будущего, а не сегодняшних дней.

Ответом сержанту послужил смех обоих офицеров. И оба смеялись так заразительно, что сам Семён поддержал их, удивляясь своим недавним высказываниям.

— А как вы, молодой человек, отнесётесь к такому утверждению в Писании, что Антихрист будет править миром три с половиной года? — спросил сержанта рейхсминистр. — А в недалёком прошлом господин Ленин-Ульянов-Бланк правил вашей страной именно три с половиной года. Хочу сообщить, что в вашей столице скоро будет восстановлен разрушенный храм Христа Спасителя, что тоже соответствует пророчествам Екклесиастов. Правда, не в Старом Иерусалиме, а в Третьем Риме, но, как говорят в России, хрен редьки не слаще. К тому же постепенно проникающий в экономику разных стран доллар — и есть та система управления, посредством которой можно поставить на колени любую страну. О финансовых манипуляциях и аферизме кризиса банкир Морган упоминал ещё в девятнадцатом веке.

— Вот как? — удивился Юрий Михайлович. — Мне известно много теневых сторон власти, но об этом я ещё не слышал.

В это время в лабораторию пришёл ассистент Гесса и, поздоровавшись со всеми, уселся на свободное место в четвёртом углу стола, изображавшего свастику. Когда все успокоились, рейхсминистр продолжил:

— Не удивительно, что об этом стараются говорить как можно меньше. И допускать прессу к этим вопросам категорически возбраняется всем странам правящей восьмёрки. Правда, Россия пока ещё не подвластна всеобщему сумасшествию, но это не за горами. Представьте, что «мир управляется совершенно другими людьми, о которых не имеют представления даже те, кто не заглядывал за кулисы». Это ещё в 1844 году отмечал американский финансист Бенджамин Дислаели. Слыхали? Вот и я не слыхал, пока судьба не возвеличила меня до управления государством, и не пришлось знакомиться с финансовыми структурами, под контролем которых находится большинство экономических зон нашей планеты. Вы, вероятно, знакомы с положением вещей, что Центробанк любого государства — это институт, выпускающий валюту. А выпускающий валюту, естественно, управляет её стоимостью. Это понятно?

— Но в Советском Союзе Центробанк скорее всего работает не как в Германии или той же Америке, — высказал предположение Бурякин.

— Как бы не так! — воскликнул Гесс. — Центробанк — это монополия любого государства. Он занимается тем, что ссуживает народу деньги, которые через какое-то время необходимо вернуть в казну с начисленным за ссуду процентом. Так вот, Центробанк выдаёт ссуду всем мелким банкам, затем, в означенное им же на тайном заседании время, требует инкассации выданных средств, то есть маржовый возврат в течение двадцати четырёх часов. Мелкие банки тут же предъявляют финансовые требования народу, и в результате молниеносно вспыхивает инфляция с продажей за баснословно низкие цены доходных домов, предприятий, магазинов и даже частных жилых помещений. Вместо увеличения денежной массы, чтобы выйти из кризиса, федеральные банки её искусственно сокращают. Ещё один крупный финансист, Линберг, в начале этого века отметил, что «акт федерального разрыва даёт возможность создавать кризисы на научной основе. Любой кризис — тщательно просчитанное математическое уравнение». Самым первым до крупных афёр с денежной массой додумался финансист Морган в том же девятнадцатом веке. Я уже упоминал о нём. Так вот, этот финансист устроил тщательно продуманный инцидент, когда банкиры создали отчаянное положение, чтобы получить контроль над всеми нами. Единственно, что даёт деньгам ценность, — это их количество в обращении, поэтому власть управлять выпуском денег есть власть регулировать их ценность. И этой регулировкой можно поставить на колени целые государства, сломать их экономику и обеспечить финансовую зависимость. За примерами далеко ходить не надо — это, в первую очередь, ваш Советский Союз. Вы когда-нибудь сталкивались с таким парадоксом, что самое богатое во всём мире государство должно неимоверное количество денег тихим и миролюбивым банкирам? Но это только начало. После того как доллар окончательно завоюет сферы влияния на советском рынке, наступит финансовый крах. То же самое претерпела Германия. Рестед Буш, директор и президент американского «Юнион Банкинг», в своё время оказал существенную финансовую поддержку становлению Третьего рейха. Цель, надеюсь, понятна: овладение всем миром с помощью послушной фашистской Германии.

— Позвольте, — перебил Гесса Бурякин. — Надеюсь, вы не станете утверждать, что Вторую мировую развязала Америка? Это очень похоже, когда видишь соломинку в чужом глазу и не замечаешь бревна в своём.

— Нет, Юрий Михайлович, — улыбнулся рейхсминистр. — Я обвинять никого не собираюсь. Но позвольте заметить, что цель любой современной войны — вовсе не победа, а сам факт продолжающейся войны. В государстве, участнике военных действий, сразу создаются патриотические акты, происходит организация министерств внутренней и внешней безопасности, возникают, на первый взгляд, неожиданные террористические акты. Вспомните Германию тридцать третьего года. Зима. Февраль. Пожар Рейхстага. Красные террористы. И никто не задумывался над простым вопросом: кому нужен был пожар и красные террористы? Именно тогда Гитлер произнёс историческую фразу, которую до сих пор заимствуют руководители различных властных структур по странам всего мира: «Зло угрожает каждому человеку и даже ребёнку нашей нации. Мы должны предпринять меры безопасности и защиты нашей родины». После этого у нас возникло гестапо. И Генрих Гиммлер, возглавлявший эту структуру, имел возможность проникать в любое предприятие без особых разрешений и согласований с правящей верхушкой.

— В частности, в ваш институт «Аненэрбе»? — безвинно спросил Бурякин.

После этого замечания Рудольф Гесс даже смешался, но ненадолго. Откашлявшись, он просто кивнул:

— Да, вы правы. Генрих лез и в мои дела, ничего в этом не смысля и не соображая! Но ему было интересно: что всё-таки немецкой экспедиции удалось вывезти из Тибета? Может быть, интуитивно он чувствовал, что мистические материалы и к тому же пять образцов неизвестного оружия смогут обеспечить ему власть над всем миром.

— А как же Гитлер? — подал голос Семён Сёмин.

— При чём тут Гитлер?! — отмахнулся Рудольф Гесс. — Он служил в то время обыкновенной пешкой в шахматном сражении титанов! Ну, может быть, не пешкой, но медиумом — это точно. Вспомните, как он произносил любую речь, особенно перед тысячной аудиторией! Но никто не знает, что потом Гитлер не мог вспомнить ни слова из произнесённой только что перед народом речи и оглашённых им деклараций. С его лёгкой руки терроризм получил широкое распространение. Мы не должны забывать, что терроризм — это вечная мировая война, чтобы контролировать людей. Своеобразный модуль радиочастотной информации или идентификации, то есть никаких прав! Страх перед терроризмом будет подгонять на согласие чинов любого ранга. Ещё один живой пример — нестабильность в Иране и Афганистане. Эти страны становятся действующими базами для нападения на другие страны. Но весь вопрос состоит в том, какие это нападения?! Мной были разработаны полвека назад стратегические планы уничтожения человека человеком. Вся суть в том, что противник уничтожает себя сам, гася крупные и мелкие раздоры внутри собственного государства.

Да, это было моё изобретение века! Но сам я — ничуть не сторонник любого уничтожения. Манипулирование народом необходимо — это всегда было основой и фундаментом государственности. Только одно дело — война, не приносящая ничего, кроме разрухи, голода и болезней. Совсем другое — развлечения. Если дать народу необходимую точку отсчёта, как уже было в России на рубеже тридцатых годов двадцатого века, то развитие общества пойдёт по намеченному плану. Ведь тогда немецкий язык чуть ли не стал вторым государственным, а дети в школах брали пример с немецких бойскаутов, и миллионная армия пионеров положила начало будущему строю. К тому же на обыкновенную художественную литературу было наложено табу государственного дефицита. Это всё для того, чтобы приучить ребёнка к чтению нужной литературы, ведь запретный плод всегда сладок. И Россия до сих пор остаётся одним из самых читающих государств. Развал Германии проходил не без моего участия. Вот почему Сталин так опасался встречи со мной. Если моя идея способствовала развитию умов, то будущее руководство вашей страны приложит неимоверные усилия для создания тупых развлечений, для деградации мозгов. Уже сейчас руководство не желает, чтобы дети думали, чтобы в России, этой колыбели человеческого разума, рождались новые Яблочковы, Поповы, Черепановы, Ломоносовы, Менделеевы и даже Мичурины. Всё очень просто: детям предлагают любые развлечения, бессмысленные шоу-программы и моральное отравление, например через телевидение. Самая читающая страна постепенно перестанет читать, а дети займутся играми в основном через телевизор. Такая ситуация, несомненно, вызовет массовые помешательства. А мировому правительству в каждой стране необходимо развивать деградацию населения. Дураками управлять проще! Сейчас этим занимаются десятки масонских орденов власти. Я сам принадлежу, то есть принадлежал, к ордену «Туле» и знаю, о чём говорю. Но тогда мало кто прислушивался к моим исследованиям и убеждению, что развитие человечества должно идти по другому пути. Важно научить человека с ранних лет понимать, что он — личность; что развитие ума, интеллекта и сознания никогда ещё не мешало развитию общества. Если человек с ранних лет научится делиться радостью с окружающими, то это выльется в программу общества, которое будет пронизано стремлением к радости, познанию и проникновению в мистические тайны космоса всех населяющих нашу планету. И когда настоящая любовь победит любовь к власти, только тогда наступит мир, иначе человек обречён.

— То есть Вселенная непременно погибнет в погоне за властью? — уточнил сержант Сёмин.

— Ну, насчёт Вселенной вы уже перехватили, друг мой, — улыбнулся рейхсминистр. — А насчёт человечества, населяющего Землю, думаю, угадали. Ведь Екклесиастами всех времён и народов подтверждаются предсказания Апокалипсиса. Одно из них перед вами.

Рудольф Гесс показал на экран, висевший на стене пещеры и возвышавшийся над ширмами. На нём огненными буквами по белому фону возникли слова: «И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: — Се скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их; и отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло…»[57].

— М-да, — озадаченно крякнул полковник Бурякин. — Вы действительно предполагаете, что всё будет, как написано в Апокалипсисе?

— Вероятно, а у вас есть другое предположение? — хмыкнул Гесс. — К сожалению, человек — такая неприметная песчинка в структуре Вселенной, что попросту стыдно становится за все наши дележи власти и денег. К сожалению, масоны в этом преуспели и заражают жадностью и завистью всё остальное население планеты.

— Вы говорите так, будто смотрите на нашу планету со стороны, являясь какой-то другой частью космоса, — передёрнул плечами сержант Сёмин.

— Каждый является тем, кем себя чувствует, — парировал Рудольф Гесс. — Если вы сочли меня за инопланетянина, значит, в этом есть доля истины, иначе стандартные воители за кусочек власти не пытались бы избавиться от меня всеми возможными способами.

— Если вы уже о Вселенной начали, господин инопланетянин, — поддел рейхсминистра Бурякин, — так, может быть, поделитесь с нами неизвестными человечеству знаниями?

— Охотно, — кивнул Гесс. — Собственно, я сам хотел к этому перейти. Но вы меня опередили. Я постараюсь не слишком вдаваться в подробности и обрисовать только в целости положение вещей во Вселенной, иначе вы не поймёте меня. Кстати, все знания получены нами здесь, на острове, который находится в центре энергетического пятна планеты.

При этих словах сверхсрочник Сёмин с торжеством взглянул на своего командира: мол, видите (!), я же говорил (!), но полковник постарался не обратить внимания на его многозначительный взгляд. Меж тем рейхсминистр продолжал:

— Большая часть Вселенной невидима. Есть ещё нечто, кроме атомов, составляющее основу пространственного вещества. Мы примерно понимаем, что это такое. Во Вселенной существует так называемая тёмная материя. Ещё в тридцатые годы, то есть полвека назад, Фриц Звики — наш выдающийся астроном — обратил на это внимание. Оказалось, что вместе со всем видимым и осязаемым существует некая невидимая тёмная материя. Она является для всей Вселенной связующей необходимостью. Проще говоря, как клей между склеиваемыми частями разбитой вазы. Так вот, мой соотечественник и коллега по партии наблюдал за скоплением галактик и за их движением относительно гравитационных полей не один год. Ведь по теории гравитации чем дальше планета от центральной звезды, то есть от Солнца, тем слабее притяжение. И всё оказалось с точностью до наоборот. Как в отдельно взятой галактике, так и во всей Вселенной мириады галактик вращаются вокруг центра с одной и той же скоростью. Тёмная материя — та самая субстанция, что удерживает всю Вселенную в стационарном состоянии при всевозможном продвижении звёзд.

— Всё это, конечно, интересно, — перебил лектора полковник Бурякин, — но нам-то это зачем знать?

— А вот зачем, — тут же отреагировал ассистент Гесса. — Тёмная материя окружает и пронизывает каждую галактику. Но она не состоит из атомов! Это нечто присутствующее везде, это своеобразная энергия, на основе которой существует весь мир.

— Для полного ознакомления с окружающей чёрной энергией надо было бы вам познакомиться с исследованиями Фрица Звики, — вставил рейхсминистр. — Эта тёмная материя, или энергия, составляет девяносто пять процентов окружающего пространства. Это та самая Божественная сила, которой мы обязаны жизнью. Но мы не видим её, она остаётся для человека чёрной энергией. А если бы зрение позволяло, то мы обязательно бы увидели на планете все аномальные зоны. К тому же стали бы известны переходные мосты в другие параллельные миры.

ГЛАВА 14

Над столом, выполненным в форме Тетраскеле[58], повисло тягостное молчание.

— Я постараюсь объяснить! — глаза Гесса сверкнули. — Уничтожая чёрную материю, мы уничтожаем самих себя. Все мы и весь осязаемый мир составляет только пять процентов. Остальное — та самая чёрная материя, или энергия, если хотите. Узнав, что она есть, мы сможем начать её изучение с тем, чтобы овладеть секретами космоса. Но после атомных взрывов нам опять перекрыли доступ в параллельное пространство. Видимо, человечество предстало пред Мировым разумом или Богом, если хотите, в виде обезьяны, играющей с гранатой. Человечество ещё не способно к самоотдаче, к умению любить и делиться радостью существования.

— Значит, Бог всё-таки есть? — озадаченно спросил сержант.

— О да, молодой человек! Не извольте сомневаться! Весь вопрос в том, что вы понимаете под Богом или как Его представляете.

Сверхсрочник Сёмин посмотрел на коварно улыбавшегося немца, на его ассистента, на полковника Бурякина и неожиданно для себя выпалил:

— Бог не может быть добрым старичком, восседающим верхом на облаке!

— Видна мощная идеологическая школа, — констатировал рейхсминистр. — Неужели Богоборчество и иконоборчество до сих пор превалируют у русских, опираясь на голословные утверждения Ульянова-Бланка?

— Видите ли, господин Гесс, — осторожно начал полковник Бурякин, — хоть вы и утверждаете, что наша страна вскоре развалится, превратится в нечто другое, но до сих пор она ещё называется Советским Союзом. И почти всё ближнее и дальнее зарубежье боится нас. На всякий случай напомню вам, что случилось с Германией всего лишь сорок лет назад. И всё это — заслуга Ленина.

— Хорошо, хорошо, — замахал руками рейхсминистр. — Вижу, действие немецкой пропаганды — ничто по сравнению с коммунистической. Но вам-то, надеюсь, доказывать существование Бога не надо? Или вы тоже примкнули к отряду сомневающихся?

— Ну, в общем-то… — сразу стушевался Бурякин. — В общем, есть какая-то неизвестная нам энергия. Может, даже открытая этим вашим учёным…

— Фрицем Звики?

— Да, именно. Но…

— Но сами вы Бога не видели, с Ним не разговаривали и Он вам никаких прямых приказов не отдавал. Так?

Полковник сконфуженно кивнул и уставился на Рудольфа Гесса, ожидая от него какой-нибудь афронт или веские, до сих пор не известные миру доказательства существования Бога на Земле.

— Значит, так, — нарушил Гесс всеобщее молчание. — Придётся прочитать вам ещё одну лекцию, где, опираясь на историю, а не на голословие коммунистического безумца, вы сделаете собственные выводы. Итак, с древних времён Солнце олицетворяло Божий Свет Спасителя человечества. С этим, надеюсь, никто спорить не собирается. Далее, возьмём наиболее древние царства. Например, Египет. Там было два ведущих бога: Гор и Сет, то есть борьба света и тьмы. Гор родился 25 декабря от девы Изиды, которую оплодотворил дух Неб. Изображение процесса рождения есть на стенах храма Амона-Ра в Луксоре. К тому же три царя отыскали место, где родился Младенец, по загоревшейся на Востоке звезде. В возрасте двенадцати лет он учил детей фараона, а в тридцать лет принял посвящение от жреца Ану. У него было двенадцать учеников. После предательства Тифоном он был распят на кресте, но через три дня воскрес. Это было за три тысячи лет до новой эры. Следующий за ним фригийский младенец, Атис, рождён был 25 декабря девой Наной. Распят был также на кресте, но воскрес через три дня. Это произошло за 1200 лет до Рождества Христова, то есть до новой эры. Потом за 900 лет до новой эры появился на свет Кришна от девы Деваки. Рождение указала звезда на Востоке. Примерно в это же время греческий Дионис — царь царей — превращал воду в вино и путешествовал от Альфы до Омеги. Да, чуть не забыл персидского бога Митру, который родился тоже 25 декабря также за 1200 лет до Рождества Христова и при жизни имел двенадцать учеников. Об Иисусе Христе я вам рассказывать не стану, думаю, наслышаны, несмотря на коммунистическую пропаганду. Кстати, замечу также, что в советском Комитете по делам религий мне цены бы не было. Но к делу. Любопытно всё-таки, откуда у разных богов разных народов взялось всё одинаковое? Отвечаю: история рождения — это астрологический символ. Именно 25 декабря три звезды Ориона и Сириус выстраиваются в одну линию. Предсказания Екклесиастов существовали задолго до появления человека на Земле. И крест, и Тетраскеле пришли в мир задолго до появления нынешнего населения. А наши предки — гиперборейцы — жили на континенте в том месте, где сейчас находится Северный Ледовитый океан. Они так же, как и мы, уничтожили себя сами. Выходцы оттуда спустились вдоль Рипейских гор, и в Западной Сибири возникло Царство Десяти Городов, которое стало родоначальником нового населения Земли. В столице этого царства, Аркаиме, родился Заратустра, ставший основателем первой мировой религии. Вот тут мы подошли к тому щекотливому вопросу, касающемуся всех мировых конфессий и религий. По моему глубокому убеждению, религия создана для того, чтобы отделить человека от природы. Религиозный миф — слепое повиновение. Это даёт силу тем, кто стремится к власти. Поэтому вера и религия являются двумя совершенно противоположными понятиями сознания человека.

— По-вашему, Бога всё-таки нет? — вклинился сержант Сёмин.

— Молодой человек, никогда не бегите впереди паровоза! — одёрнул его рейхсминистр. — Всевышний есть, не может не быть, потому что ничто в этом мире само по себе не возникло. Всё, что было создано, давало возможность развиваться человеку. И Он посылал проповедников своих, чтобы человек, развиваясь и взрослея, не поддавался Золотому Тельцу, идолу технократии, или животной страсти убить, уничтожить, разломать! Бог сотворил человека именно по подобию Своего Сознания. Перед каждым из нас чуть ли не каждый день встаёт вопрос: как поступить? А выбор может сделать только сам человек, на то он и создание Божье! Однажды послал Всевышний к нам Своего Сына, но у людей Он нашёл смерть. Это был очередной выбор человека. Некоторые из палачей даже кричали: пусть будет кровь Его на нас и на детях наших! Лишь один из ранних христиан оказался чуть мудрее остальных и сказал как-то: «Конечно же, хитрый дьявол, зная приход Христа, спутал карты религий во всём мире»[59]. А в 325 году был знаменитый Никейский собор, на котором император Константин Римский узаконил католичество, отказавшееся от Святого Причастия. После этого началось полное разделение христианских конфессий на большие и малые течения. Кроме того, орден иезуитов, существующий и поныне, прикрываясь крестом, сжигал людей по первому доносу, попирая тем самым шестую Заповедь Всевышнего — Не убий! Я однажды попытался напомнить Гитлеру об этом, но тут же угодил в немилость, и чуть было не лишился всего, что имел. А это — институт «Аненэрбе» и возможность сделать хоть что-то стоящее в момент своего пребывания на Земле. Мне кажется, таких исследовательских институтов нет ни в одной стране, да и не будет больше. Сейчас, я думаю, не осталось ни одной религии, не исказившей на свой лад Слово Божье. Разве что русские старообрядцы, сохранившие без изменений учение Андрея Первозванного. Ведь христианство на Руси возникло вовсе не из-за стараний князя Владимира в девятом веке новой эры, а с приходом апостола Андрея. Он дошёл даже до острова Валаама, где и поныне хранятся привезённые на Русь Заповеди Божьи. Кстати, на Руси побывал и сам Христос, когда вместе с ессеями отправился на Тибет, а оттуда — в Царство Десяти Городов. Но об этом можно прочитать только в апокрифических свитках. Такое новые православные никониане канонизировать ни за что не стали бы. Но никто из них не задавался вопросом: какую унию патриарх Никон подписал с папой римским ещё в семнадцатом веке? В общем, история не действует, будь она тысячу раз правильной, если в неё не верят. Но вы, я рассчитываю, всё-таки поверите, потому что мне нужно передать свои знания по наследству. А из всех окружающих к этому готовы только вы, Юрий Михайлович. И морально, и физически. Сразу перед вами встала та же самая дилемма: согласиться или подождать?! Но смею вас уверить, ждать больше не придётся. Мы с ассистентом попытались исследовать и проанализировать ваше ближайшее будущее. Сразу скажу: весёлого мало, поскольку в скором будущем ожидается комиссия из Военного Министерства, что для вас закончится довольно печально. Поэтому я раньше просил вас, повторяю и сейчас: примите от меня те знания, которые помогут вам стабилизировать отношения между этим миром и Зазеркальем. Только так может продлиться жизнь человека на планете. Если же нет, то в недалёком будущем, где-то в 2017 году, нас ожидает предсказанный Апокалипсис.

— В 2017 году? Вы уверены?

— Не совсем, — признался рейхсминистр. — Будет очень хорошо, если я ошибаюсь. Но ведь я не ангел, а всего лишь человек, поэтому буду рад возможности ошибиться.

— К сожалению, мой шеф редко ошибается, — подал голос ассистент.

— Не надо так, Курт, — перебил его Гесс. — Наше будущее известно только Всевышнему. Мы лишь можем предполагать и выстраивать реальные гипотезы, но сказать с точностью — это невозможно.

— Однако для меня выхода нет или почти нет, — задумчиво произнёс полковник Бурякин. — Что ж, у меня было время подумать над вашим предложением. Да и подвернувшийся случай помогает. В общем… в общем, я согласен. Что я должен сделать?

— Вот и славно, — кивнул Гесс. — А делать ничего не надо. Делать будем мы.

С этими словами рейхсминистр повёл всех троих к высившейся в центре грота огромной морской раковине и попросил Юрия Михайловича влезть в неё с головой. Тот сел с ногами на деревянный щит возле входного отверстия, чуть наклонил к коленям голову и щит спокойно въехал в разъём раковины.

— У вас получилось, как в русской сказке, — подал голос уже из раковины полковник Бурякин. — Баба-Яга сажает Иванушку на лопату и засовывает в печку.

— Хорошо, что начало вам понравилось, — улыбнулся рейхсминистр. — Постараюсь не ударить в грязь лицом. Не пугайтесь, сейчас перед раковиной в воздухе вспыхнет пентаграмма.

Рудольф Гесс прочертил воздух каким-то длинным чёрным карандашом, оставившим за собой огненный след. Через несколько секунд перед отверстием раковины пылала пятиконечная звезда, соединяясь двумя нижними концами с такой же, нарисованной на полу в двойном круге. Потом рейхсминистр поставил к пультам управления, которые стояли по бокам раковины, Сергея и Курта. Поэтому ассистенты тоже оказались за гранями двойного круга.

На пульты следовало поместить обе руки, ладонями вниз, что ассистенты и сделали. Оба должны были постоянно читать текст рун, развёрнутый перед ними на пюпитре, как ноты перед пианистом. Сам рейхсминистр поставил перед светившейся в пространстве пентаграммой небольшой аналой и раскрыл на нём огромный старинный фолиант.

— Я начинаю читать Золотой Гримуар[60], — объяснил ассистентам Рудольф Гесс, — а вы должны произносить вслух текст, раскрытый перед вами. Понятно?

Задание было нехитрым, сержант всё прекрасно понял и кивнул головой в знак согласия. То же самое сделал Курт и первым начал читать свой текст. Сержант Сёмин решил от него не отставать. Последним к чтению подключился рейхсминистр. Звезда в воздухе стала разгораться сильнее, а пространство за двойным кругом стало заметно искажаться, словно изображение в кривом зеркале.

Внутренность раковины вдруг осветилась изнутри, будто в этой диковинной печке и вправду вспыхнул огонь.

Семён был так поражён началом инициации, что чуть было не раскрыл рот от удивления, хотя прерывать чтение не полагалось. Однако Гесс, не прекращая чтения рун, оглянулся в его сторону, и сержант поспешил исправить ошибку.

Ещё где-то слышался тонкий пронзительный звук, словно в пещеру проник ровный холодный поток воздуха, невидимо пронзавший тело до костей, до боли в суставах. Кстати, воздух действительно посвежел, и вскоре вокруг разлились запахи розмарина и левкоя. Для немцев такая инициация, может быть, казалась делом обычным, но для полковника и сержанта это было нечто, выходящее за рамки понимания.

Особенно процедура мистерии отразилась, конечно же, на Юрии Михайловиче, потому что сознание его отключилось от пещеры, острова и вообще от времени, где он находился. Как бы со стороны Бурякин увидел себя сидящим на заднем сидении диковинного дорогого автомобиля, везшего его после трудовых свершений неподкупного бизнеса. Машина свернула с шоссе, запруженного в этот час иномарками, в какой-то фешенебельный квартал столицы. «Вероятно, я еду к себе домой, — подумал Юрий Михайлович. — Надо же, в гражданке, да ещё одет с иголочки… и даже не слишком постарел».

Полковнику интересно было наблюдать за собой из прошлого. Может быть, этого никогда и не случится, но устройство рейхсминистра при помощи древних рун приоткрывает ему завесу реального будущего, которое может свершиться при стечении некоторых обстоятельств. Тем более что рейхсминистр уже начал отчитывать неофита[61] по строкам Золотого Гримуара.

Юрий Михайлович уже не видел сквозь пространство Рудольфа Гесса, хотя ещё слышал его голос. Оказывается, ничего нереального в этом мире не существует, тем более что по службе ожидаются конкретные неприятности. Если суждено пройти через эту преграду, нечего уклоняться от встречи с кураторской комиссией. Но сейчас Бурякин наблюдал за собой как бы со стороны и видел уже совсем другое, неармейское будущее.

Поднявшись в лифте на свой этаж, Юрий Михайлович открыл дверь квартиры. Значит, он действительно здесь жил. Вот и женщина вышла навстречу, улыбнулась, поцеловала в щёку. Жена, стало быть. И довольно-таки красивая женщина! Выходит, и на гражданке человека не покидают вкус и щепетильная избранность.

— Дорогой, — начала женщина, — ты ещё не раздумал провести лечение голоданием? Или предпочтёшь Гербалайф? Знаешь, вся Москва на него подсела. Думаю, это получше, чем старым народным способом — ведь на пустое брюхо не хватит духа!

— Если хочешь быть здоров, позабыть про докторов, получить от жизни кайф, пей со мною Гербалайф! — в унисон жене подхватил Юрий Михайлович. — Нет уж, милая, это точно не по мне. А с голодовкой из организма выходят все шлаки и прочая дребедень. Так что лучше уж я старым казацким способом.

— Как знаешь, — пожала плечами жена. — Но тогда ничего нельзя откладывать на завтра или же на понедельник, как обычно. Очищение уже началось и с сегодняшнего дня. Кроме пустого чая и кофе без сахара, ты не получишь ничего целый месяц! Не знаю, может, на работе чего перехватывать умудришься, но дома будешь голодать!

— Целый месяц?! Неужели надо так долго?

— Можешь вообще отказаться от всего задуманного. Тебя никто не принуждает, — заметила жена.

— Нет, — вздохнул Юрий Михайлович. — Раз решил — надо исполнять! Иначе что я за офицер, едрёна вошь?

— Тогда садись в своё кресло перед телеящиком. Сейчас Фирсов, Хусаинов и Майоров будут делиться с тобой проблемами «Золотой шайбы».

— Сама ты проблема, — проворчал Бурякин, но послушно уселся перед телевизором.

Вскоре жена подала чай. Он был действительно необыкновенный: отдавал ромашкой, полынью, чабрецом, мятой и ещё десятком трав. Но самое важное — в этом отваре не было ни одной, даже крохотной, ложечки сахара.

— Соль и сахар — белая смерть, — машинально произнёс Юрий Михайлович.

— Ага, — кивнула жена. — Зато лес и водка — зелёные друзья.

— Да ладно тебе! — отмахнулся Бурякин. — Добавь в эту баланду хоть ложечку коньяка!

— Коньяка? — переспросила жена. — Коньяка, пожалуй, можно. Но только ложечку, не больше!

Пока Бурякин, подхватив чашку чая, ходил на кухню и добавлял в своё пойло чайную ложечку армянского коньяка, матч по телевизору уже начался. Это было слышно по бурным возгласам его жены, иногда тоже отдававшей дань играм советских хоккеистов. Тяжко вздохнув, Юрий Михайлович отмерил ровно чайную ложечку коньяка и смешал его с отваром травяной бурды, которую в столице, особенно в последнее время, принято именовать чаем. Попробовав получившийся коктейль, Бурякин брезгливо скривил губы, но всё же отпил добрую половину так называемого чая двумя большими глотками. Затем, воровато оглядываясь на дверь кухни, он дополнил кружку до краёв коньяком, превратив тем самым травяной чай в настойку. Ещё раз пригубив получившуюся бурду и удовлетворённо кивнув, Юрий Михайлович отправился помогать жене болеть в непрекращающихся битвах «ЦСКА» со «Спартаком».

Ледовая битва продолжалась своим чередом, а вот желудок Бурякина, почувствовав долгую медицинскую обработку, взбеленился сам собою. Не помог даже разбавленный коньяком травяной чай. Хоккей уже подходил к концу. Во второй половине третьего периода «спартаковцам» всё же удалось захватить ворота «ЦСКА», но до полной победы противникам армейцев было как до Луны на карачках.

— Опять твои армейцы моим «спартаковцам» проходу не дают! — проворчала жена. — Хорошо, хоть не на сухую.

— В Союзе нет ещё пока команды лучше «Спартака», — улыбаясь, продекламировал Бурякин.

На самом деле ругаться с любимой женой ему вовсе не хотелось и, чтобы не начинать бессмысленную полемику, Юрий Михайлович прошёл в соседнюю комнату и взял с полки наугад поэтический сборник какого-то поэта. Открыв книгу посредине, Юрий Михайлович обратил внимание на не совсем обычное название: ЕЩЁ ОДНА БОГИНЯ. И дальше следовал текст:

Я опять покорён Голодухой!

Это, братцы, не то, что Любовь!

Даже если «с устатку», «под мухой» —

ей воистину не прекословь!

И от голода, мне уж поверьте,

взвоет самый крутой человек.

Даже страшному Ужасу Смерти

с Голодухой не справиться ввек.

И она, как девчонка, капризна,

вскормит луком меня, чудака,

и поплачет, попляшет на тризне,

на моей (но со мной!) гопака.

Бурякин в сердцах захлопнул книжицу: мол, поэты, а туда же! И так уже пупок к позвоночнику прилип, а поэт Голодуху в богини возвёл!

— Графоман приблудный! — добавил Юрий Михайлович вслух, поставил книгу на место и отправился снова к телеящику. Может, покажут что-то супер-пупер, и это «что-то» хоть немного отвлечёт от тяжких дум о хлебе насущном. По телевизору шёл очередной показ «Гоп-стоп-шоу». Участники усердно и, казалось, с подобострастием исполняли роль уникальных поваров истинно русской кухни. По приказам ведущего участники жарили котлеты и даже пекли блины! Это было уже слишком! Наглядное издевательство над человеком, соскучившимся хоть по какой-то еде.

Кто и что приготовит в поварской телестудии, Юрий Михайлович разбираться не стал. Он просто выключил телепомойку и прямым ходом прошёл в спальню, скинул халат, юркнул под одеяло и притворился спящим. Спать хотелось, но сон, как назло, куда-то исчез. Жена кончила на кухне громыхать посудой, проскользнула в ванну и вскоре тоже уделила внимание брачному ложу, стараясь укладываться тихо, чтобы не разбудить мужа.

«Откуда у неё столько грязной посуды набралось? — беззлобно подумал Юрий Михайлович. — Ведь целый час посудой гремела, оттирала и вычищала, будто накормила целый полк макаронами по-флотски, заправленными тушёнкой. Но если к тому же тушёнка не свиная, а говяжья, то блюдо получается гораздо вкуснее. Даже на целый полк! Кстати, почему тушёнка называется говяжьей, а не коровьей? Ведь она приготовлена из быков, из бурёнок, а не из…»

— Тьфу ты, — ругнулся вслух Юрий Михайлович.

— Ты что, дорогой? — сразу отозвалась жена.

— Да нет, ничего. Лезет в голову всякая… чепуха. Спи давай.

Жена послушно и умиротворённо заснула. Бурякину же сон на пустой желудок показался издевательством над организмом. Покосившись через плечо на жену и, убедившись, что она спокойненько почивает, Юрий Михайлович постарался бесшумно выбраться из-под одеяла. Попав ногами в тапочки, он ещё раз прислушался к ровному сонному дыханию жены и, стараясь ступать как можно тише, проскользнул на кухню.

На кухонном столе стоял ночник, но Бурякин остерёгся включать лишний свет. Тем более там, куда он собирался проникнуть, освещения и так хватало.

Холодильник тихо урчал, будто пытался поделиться с хозяином секретом, какие вкусности он припрятал у себя в металлическом холодном пузике. Дверца послушно открылась. На самой верхней полке прямо перед глазами лежал обрезок настоящей «Салями» и рядом свернулось тонкое копчёное колечко «Охотничьей». Юрий Михайлович жадно схватил кольцо «Охотничьей» и, утробно урча, вцепился зубами в копчёное спасение от медицинской голодухи. Спешно жуя и давясь, проглатывая кусок за куском, он подумал даже, что обыкновенная русская колбаса гораздо лучше, чем какая-то финская «фильдепёрсовая салями». Ведь умеют же у нас делать хотя бы ту же колбасу не хуже, чем какие-то чухонцы. Что же мы постоянно на забугорные объедки с вашингтонского стола засматриваемся? Бред какой-то!

И вдруг по всему потолку кухонного пространства пробежал электрический бриз. Вспыхнул свет, освободив от ночного покрова набедокурившего мужика, застывшего перед холодильником в трусах и выбившейся из-под них майки с торчавшим изо рта куском недоеденной колбасы. В дверях кухни стояла жена и многозначительно качала головой, поймав мужа на месте преступления.

— В общем, так, — резюмировала она. — Вижу, никакая очистка организма голодом тебе не поможет. Это для тебя просто противопоказано.

А Юрий Михайлович, не обращая внимания на застукавшую его жену, показывал свободной от колбасы рукой на большое зеркало, висевшее на стене кухни прямо возле входа. Там, в Зазеркальном пространстве, он вдруг увидел себя в форме полковника пограничных войск. Может, даже вспомнил остров на мёртвом озере Кара-су? Кто знает…

Но в это время пространство вспорол звук лопнувшего стекла. Юрий Михайлович увидел, как в замедленном кино, что в окне кухни появилась маленькая дырка и оттуда вынырнула пуля, начавшая медленно пересекать небольшое кухонное пространство. Пуля аккуратно впилась в затылок недожевавшего колбасу Бурякина и вылетела через правый глаз. Смертельно раненный, Юрий Михайлович непроизвольно обернулся в сторону окна и тут же рухнул мешком на пол, окрашивая всё вокруг хлеставшей из головы кровью.

Полковник вынырнул из предполагаемого будущего и снова увидел себя в раструбе огромной морской раковины. А недалеко от него за воротами огненной пентаграммы — рейхсминистра Третьего рейха Рудольфа Гесса, читавшего древние руны, и рядом, за стенками раковины, голоса Курта и Семёна, произносивших нараспев кондаки здешней религии.

— Но какое же время — настоящая реальность? — спросил Юрий Михайлович. — Неужели меня в будущем обязательно должны убить? За что?

Голос неофита прозвучал довольно тихо, однако Рудольф Гесс его услышал, прервал чтение Гримуара, подошёл к раковине и помог Юрию Михайловичу выбраться из неё.

— Поздравляю с успешно завершённой инициацией, — улыбнулся Гесс. — Теперь вы владеете доступом проникновения во время и пространство. Но и это понадобится не сразу. Возможно, вам необходимо будет прожить ту жизнь, то будущее, в котором вы только что побывали. Похоже, вас там опять убили? Именно это предположение показывают ещё раз, чтобы можно было как-то исправить уготованный вам конец. Исправить всё можно с помощью мистики. А чтобы вспомнили инициацию когда надо, возьмите с собой фолиант Золотого Гримуара. Тем более что сейчас вам придётся с этой книгой познакомиться самому. Но не беспокойтесь, если с первого раза что-то будет непонятно. Основную форму понятий вы успешно усвоили. Да ещё в очередной раз побывали в своём предсказанном будущем. Теперь ответьте самому себе: довольна ли душа вашим телом, в котором вы побывали, и довольно ли тело душой, которая, по сути, есть бедность и грязь, и сытое довольство собою? Любой человек — это как грязный поток вешних вод в половодье. И, чтобы не загрязняться ничем, вы должны уже сейчас стать не рекой, а быть подобно морю, в которое впадает эта река. Да что там морю — подобно океану! И тогда никакая грязь не сможет испоганить вашу душу, а ваше тело не превратится в сгусток вожделений.

— Так это действительно со мной произойдёт?

— Я уже объяснял вам, Юрий Михайлович, — принялся терпеливо растолковывать Гесс. — Увиденное вами — вполне возможная реальность. Выбор за вами — свершится это или нет. По сути, человек опять попадает на перепутье, то есть стоит перед выбором: налево пойдёшь — ничего не найдёшь; направо пойдешь…

— Да уж, настоящая сказка жизни, — усмехнулся полковник. — Богатырь обязательно должен выбрать свою сказочную дорогу.

— Сказка, не сказка, но теперь вы можете попробовать свои силы на нашем приборе, а заодно приучитесь читать Золотой Гримуар.

— Как это? — не понял полковник.

— Очень просто, — снова улыбнулся Гесс. — Судя по тому, что сержант Сёмин вас везде сопровождает, вы доверяете ему, как… ну, может, и не как себе самому, но в разведку вы с ним пошли бы, не оглядываясь. Я прав?

— Что с того?

— Как что? — удивился Гесс. — Он — ваше доверенное лицо. Так не желаете ли провести инициацию над ним, если он согласится?

— Сеня, ты слышал? — на всякий случай обратился полковник к своему «адъютанту».

— Юрий Михайлович, я только «за», — отрапортовал сержант. — Тем более что побывать в будущем, думаю, никто не откажется.

— Нет-нет, — разуверил его Гесс. — Никто не знает, как работают тексты рун и с какими страницами из книги веков нас связывает реальное будущее. Скорее всего это будет далёкое прошлое. У вашего командира, да и у всех инициированных мною, первое путешествие бывает именно в прошлое, чтобы знать основу и конечную цель вашей жизни.

— Ну, что ж, в прошлое, так в прошлое, — кивнул Семён.

— А вы, Юрий Михайлович, должны уяснить следующее[62]:

«В свободную высь стремитесь вы, звёзд жаждет ваша душа. Но ваши дурные инстинкты также жаждут свободы.

Новое хочет создать благородную, новую добродетель. Старого хочет добрый и чтобы старое сохранилось. Но не в том опасность благородного, что он станет добрым, а в том, что он станет наглым, будет насмешником и разрушителем.

Разрушители — это те, кто ставит ловушки для многих и называет их государством: они навесили вам меч и навязали сотни своих желаний.

Государством зову я, где все вместе пьют яд, хорошие и дурные; государством, где все теряют самих себя, хорошие и дурные; государством, где медленное самоубийство всех называется «жизнь».

Посмотрите на лишних людей — основу государства: они крадут произведения изобретателей и сокровища мудрецов, культурой называют они свою кражу.

Посмотрите, как лезут они, эти проворные обезьяны! Они лезут друг на друга и потому срываются в грязь и пропасть.

Все они хотят достичь трона: безумие их в том — будто счастье восседало бы на троне! Часто грязь восседает на троне — а часто и трон в грязи.

В человеке важно то, что он — мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель.

Но вы должны любить тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть, ибо они идут по мосту.

Вы должны любить великих ненавистников, ибо они великие почитатели и стрелы тоски по другому берегу.

Вы должны любить тех, кто не ищет за звёздами основания, чтобы погибнуть и сделаться жертвою, а приносит себя в жертву земле, чтобы земля некогда стала землёй сверхчеловека.

Вы должны любить тех, кто трудится и изобретает, чтобы построить жилище для сверхчеловека и приготовить к приходу его Землю, животных и растения.

Вы должны любить тех, кто любит свою добродетель, ибо добродетель есть воля к гибели и стрела тоски.

Вы должны любить тех, кто не бережёт для себя ни капли духа, но хочет всецело быть духом своей добродетели: ибо так, подобно духу, подходит он к мосту.

Вы должны любить того, кто не хочет иметь слишком много добродетелей. Одна добродетель есть больше добродетель, чем две, ибо она в большей мере есть тот узел, на котором держится напасть.

Вы должны любить того, чья душа расточается, кто не хочет благодарности и не воздаёт её, ибо он постоянно дарит и не хочет беречь себя.

Вы должны любить того, кто бросает золотые слова впереди своих дел и исполняет всегда больше, чем обещает.

Вы должны любить того, кто оправдывает людей будущего и искупляет людей прошлого: ибо он хочет гибели людей настоящего.

Вы должны любить того, кто крадёт своего Бога, так как он любит своего Бога: ибо он должен погибнуть от гнева своего Бога.

Вы должны любить того, чья душа глубока даже в ранах, и кто может погибнуть при малейшем испытании: так охотно он идёт к мосту.

Вы должны любить того, чья душа переполнена, так что он забывает самого себя, и все вещи содержатся в нём, потому что вещи всегда становятся гибелью.

Вы должны любить того, кто свободен духом и свободен сердцем: так голова его есть только утроба сердца его, а сердце влечёт к гибели.

Вы должны любить тех, кто является тяжёлыми каплями, падающими одна за другой из тёмной тучи, нависшей над человеком: молния приближается — возвещают они и гибнут, как провозвестники.

Вы должны отдавать себе отчёт: смотрите, я провозвестник молнии, то есть Екклесиаст и тяжёлая капля из тучи, но эта молния называется сверхчеловек».

— Вот это да! — восхищённо произнёс Юрий Михайлович. — Воистину как Нагорная проповедь Иисуса!

— Возможно, и так, — кивнул Гесс и поставил на аналой перед Бурякиным небольшую чашу с водой. — Теперь вернёмся к нашим баранам. Вы, Юрий Михайлович, обязаны, прежде чем приступить к инициации неофита, прочесть «Омовение мага». Эта молитва несложна, но содержится в Истинном и в Золотом Гримуарах. Вероятно, как лишнее напоминание магу о его обязанностях, потому что при чтении над этой чашей с водой маг должен держать Тетраскеле в одной руке и нож с деревянной ручкой — в другой. После этого необходимо омыть лицо и руки. Читайте.

Бурякин взял поданные ему предметы, откашлялся и начал читать первую в своей жизни оккультную молитву для очищения души от словесной шелухи и для удержания отрицательных энергий на расстоянии за двоичным кругом:

— «Господи Боже Адонаи, из ничего сотворивший человека, по образу Своему и подобию Своему! Я, жалкий грешник, молю Тебя, освяти и благослови эту воду, дабы омыла она тело моё и душу мою и избавила меня от всего моего невежества».

Рудольф Гесс следил за полковником, чтобы поправить его при необходимости, но тот исполнял всё по правилам.

— Теперь перейдём к самому началу мистерии. Этому в своё время учил Агриппа Неттесгеймский[63]. Он утверждал, что магия не имеет ничего общего с бесами и демонами, несмотря на свою дурную репутацию. Она отнюдь не нацелена на распространение зла и извращение естественного порядка вещей. Магия представляет собой путь к постижению богоустановленных законов, управляющих Вселенной, а значит, и самого Бога. Агриппа постоянно повторял, чтобы избежать всяческих кривотолков: «человек представляет собой самый полный и точный образ Господа, видящий человек содержит в себе самом все вещи, присущие Богу. А потому любой, познавший себя самого, познает в себе все, какие есть, вещи. И самое важное, что он действительно познаёт Бога, по образу и подобию которого создан». Далее начинается сама мистерия с порядковым чтением рун…

Пока рейхсминистр объяснял полковнику правильное чтение рун, ассистент настроил прибор и посадил Семёна на ту же «лопату», которая послушно въехала с новой пищей для морской раковины в её сверкающую бликами пасть. Потом ассистент и рейхсминистр отошли к пультам чтения рун с обеих сторон раковины, а полковник Бурякин принялся читать замогильным голосом тексты древнего письма. Текст на страницах Золотого Гримуара был написан непонятным языком, но все слова были понятны Юрию Михайловичу. И чем дальше читал полковник сакраментальный текст, тем увереннее звучал его голос. А вычерченная рейхсминистром в воздухе пентаграмма снова принялась наливаться живым огнём. Самое интересное, что пространство за двойным кольцом опять скукожилось, кривляясь и корча рожицы. Со своего места перед аналоем Юрий Михайлович увидел это наиболее явственно, только никакие посторонние гримасы пространства не способны и не должны были прерывать чтения, ибо это могло отрицательно повлиять на «испекавшегося» в раковине Семёна Сёмина.

ГЛАВА 15

Потусторонний голос полковника ввёл Семёна Сёмина в анабиозное аморфное состояние. Ему вдруг стало казаться, что весь осязаемый мир он видит откуда-то со стороны. И что способен не только наблюдать происходящее, а даже проникнуть в саму сущность предмета. Вещь это или человек, но у него была реальная возможность совершенно беспрепятственно проникать, скажем, сгустком потусторонней энергии в недоступные части предмета, животного или человека — с этим сержант сталкивался впервые.

Кажется, Рудольф Гесс совсем недавно говорил про некую чёрную энергию, беспрепятственно проникающую всюду. И вот теперь сам Семён оказался частью этой энергии! Он, конечно, и раньше слышал, что учёные что-то такое обнаружили. Только ведь от учёных до реальности — как до Луны пешком. А теперь, оказавшись в раковине, Сеня мог позволить себе всё, что угодно, здесь и сейчас. Одно лишь было для него недосягаемо: взглянуть на себя самого со стороны.

Он плыл в пространстве над горной страной, похожий, может быть, на сгусток шаровой молнии. Именно так чувствовал себя Семён, и поэтому у него появилось сумасшедшее желание прикоснуться к чему-нибудь, сжечь, испепелить! Он знал, что внизу протекает беспокойная величественная река Сынташта, где-то далеко впадающая в Тобол. Она по-хозяйски рассекала хоровод холмов, собравшихся вокруг долины, находящейся в предгорье, и спокойно несла свои воды в ту же долину, в центре которой, ограждённый с востока и запада каналами, стоял город. Чуть западнее столицы Царства Десяти Городов Аркаима протекала ещё одна речка, Большая Караганка, впадающая в Урал.

Эти названия пронеслись в голове Семёна как нечто само собой разумеющееся. Хотя откуда у него теперь голова? Удивительно, что он может спокойно думать, как всегда. Нет, даже побыстрей и намного отчётливей.

Дальше на восток, за Тоболом, впадающим в Иртыш, за Сибирской тайгой дремучей, за непролазными распадками плескалось Студёное море, в которое выносила свои неспокойные волны Обь. Но море было далеко, а здесь, в долине, между южно-уральскими кручами и зыбучими москитными топями, красовался царственный город. Но городом его назвать было трудно, поскольку он не походил ни на одно скопище домов, рассеянных по Земле, даже на эскимосские яранги, сбившиеся в кучу прямо за городскими стенами. Дома города сливались неразрывной сплошной линией вдоль дороги, спиралью поднимавшейся к центру кургана, на котором стоял город. А как венец столицы на вершине высился дворец, по соседству с которым стояла настоящая пирамида. Здешней пирамиде, естественно, далеко было до настоящих египетских, но пирамида в Западной Сибири — это казалось чем-то из ряда вон выходящим!

Хотя гости со всего света спешили попасть в Аркаим, чтобы научиться уму-разуму, то есть на людей посмотреть и заодно себя показать. И все отмечали, что нигде в древних городах Индии, Малой Азии, Греции, Месопотамии, Этруссии не встречалась такая архитектура, какая была здесь.

Это и не удивительно: у каждой страны своё развитие, своя дорога. Тем не менее паломников со всех концов Земли было много. Люди стремились сюда не в поисках золота или власти. В Аркаиме можно было получить знания о земной энергии, за счёт которой живёт наша планета, да и вся Вселенная. Овладев этим тайным знанием, человек не будет нуждаться ни в деньгах, ни в рабстве, ни в покорении народов.

Ещё за три тысячи лет до Рождества Христова среди развитых стран возникла мода посещать Аркаим, чтобы по возможности понять смысл своего существования. Ведь перед каждым когда-нибудь встаёт вопрос: зачем я в этом мире? кому нужен? что должен сделать? что могу сделать и могу ли?

Если бы Семён Сёмин осознал факт своего присутствия в прошлом, то непременно передёрнул бы плечами или помотал бы головой, отряхиваясь от нахлынувшей дисгармонии чувств.

Все путешественники, приезжавшие сюда не только на лошадях и верблюдах, но даже на слонах, удивлялись улицам, возносившимся спиралью гигантского аммонита к вершине кургана, на котором раскинулся город. В центре же, за высокими толстыми стенами, находилась мощённая тёсаным булыжником площадь, на которой высился дворец, слепленный из кедрача вперемешку с синей глиной, а рядом — девятиступенчатая пирамида, украшенная на маковке деревянным крестом чёрного цвета. От огромного кургана, служившего фундаментом кольцевому городу, стены которого изнутри представляли собой ободные коридоры, во все стороны света, словно спицы колеса, разбегались просёлочные дороги. Через убегавший к Сынташте тракт был перекинут деревянный мостик, и река не могла служить путникам препятствием.

Все дома в городе были похожи, как близнецы. Такое жильё устраивало удобством и обособленностью. Лишь самый крайний, с восточной стороны, дом был каким-то необычным, отличался от остальных построек. Может быть, поэтому он и стоял отдельно от остальных домов.

Пограничная канавка всегда после вечерних сумерек горела ярким пламенем вплоть до рассвета, а клубы дыма разносили вокруг запах сгоревшей нефти. Уж такой здесь был закон: ограждать город с восточной стороны пламенем на всю ночь. Вполне возможно, что так городские власти отделяли себя от древнего племени китайцев, тоже потомков этих мест, но каждый раз возвращавшихся сюда, чтобы доказать свою китайскую инородность. Неужели для этого обязательно нужна война?

Возле круглого дома на улице находилась необыкновенной формы печка, а рядом с ней примостился колодец. Эти постройки тоже заставляли удивляться, особенно впервые посетивших таинственную столицу ариев, русов, этрусков, персов и ещё множество других народностей, выходцев именно из этих мест. Круглый дом был жилым. Более того, перед печкой хозяйничала молодая девушка в накинутой на плечи лохматой яге[64], а возле колодца на брёвнышке сидел довольно крепкий юноша. Что ни говори, а оседлавший бревно парень был точно из приезжих. Во-первых, никто из местных парней не позволил бы себе с бабой разговоры разговаривать, когда та делом занята. Во-вторых, делать, что ли, мужику нечего? Уселся, вишь, перед бабой! Хоть и молода она, только уговаривать девку на майдане вечером положено, а не мешаться и не болтать бестолку.

Да и одет парень был не по-русски, не по-нашенски. Солидность ему придавал кожаный кафтан, из-под которого выпросталась длинная, много ниже колен, шитая из широких вощёных листьев какого-то неувядающего дерева мужская юбочка[65]. А ноги, обутые в деревянные сандалии, крест-накрест были опутаны ремешками из верблюжьей кожи, которые крепились к тем же сандалиям. Это ж надо в таких обутках в гиперборейскую столицу заявиться!

Только сгусток энергии, в виде которого оказался здесь Семён Сёмин, сразу почувствовал родственные связи. Может быть, этот юноша был далёким пращуром Семёна — кто знает? — но невидимые объединяющие связи между ними ощущались. Поэтому Семён без излишних экивоков на тактичность проник в тело юноши, нашёл там себе тёплое место и затаился до времени. Парень даже закашлялся при этом, но продолжил речь с девушкой.

— Ты так и не сказала, Нава, что это на тебе надето сегодня? — вскинул глаза юноша. — Я ни одной здешней бабы не видывал в такой душегрейке!

— Ах, это? — девушка ласково провела рукой по меху вывернутой наизнанку шубы. — Это яга. Тоже мне скажешь, душегрейка! Неужто никого в ягах не видывал?

— Видывал, — признался тот. — Только в ягах здесь почему-то одни старухи ходят. А ты совсем даже нестарая.

— Так-таки и нестарая? — рассмеялась девушка. — У вас ни в Израиле, ни в Греции, ни в Египте таких не носят, потому что там жизнь совсем другая. У вас больше кочуют да скот пасут, и только.

— Точно, — согласился парень. — Но здесь, я заметил, одни бабы ходят в ягах. Никто из мужиков, стариков, мальчишек не надевает такую лохматую шубу. Зачем это?

— Бабы, говоришь? — нахмурилась Нава. — А в какой стране ты видел мужика возле печи? В какой стране мужики умеют металл из болотной ржи добывать, руду переплавлять? Где ты мужика у печки видывал?

— Так ведь не обед же готовишь! Ты металл плавишь, всё одно, как корову доишь! — попытался отшутиться парень. — Так, как это делаете вы, не умеют нигде. Уж поверь мне: таких баб, как ваши, ни в одной земле не видывал. А перестранствовал я — дай Бог каждому, не смотри, что молодой. И как вы живёте, не живут нигде. Откуда здесь такое?

— Слушай, Толмай, — обернулась к нему Нава, — ты только приехал, а сразу всё знать хочешь. Поживи, тебя никто не гонит. Даже у меня пожить можешь, в гостевой постелю, — девушка в подтверждение своих слов махнула рукой в сторону необыкновенного дома на краю города. — Ведь ты не один к нам приехал. Гости круглый год в город приезжают, живут здесь и каждый в свою страну увозит то, что ему нужно. Нам не жалко делиться Божьими дарами, затем и родились на этот свет. Если поможешь ближнему, он тоже поможет тебе, неважно, на том или этом свете. Ведь если мы пришли в этот мир, значит, должны помогать друг другу. Иначе зачем приходить?

— Помогать? Кому это помогать? — ехидно усмехнулся Толмай. — Что ж тогда во все века люди войны устраивают? Или никак меж собой рабов да завоёванных царств не поделят? А ты предлагаешь помогать извергам делить отнятое и продавать в рабство обездоленных.

— Ты говори, да не заговаривайся! — прикрикнула на парня девушка. — Наши люди создали здесь свой мир, нужный только нам одним, а торговля всякая по вашему Израилю, по Галиции и Месопотамии проходит красной чертой. Дай срок, вы и души научитесь продавать, и Бога.

— Своего? Или вашего? — не сдавался юноша.

— Треглав всегда Един, только во всех странах его величают по-разному, — пояснила девушка. — У нас он тоже триедин: Вышень, Род и Сварог, а богиня любви — Лада затмила всех ваших женщин красотой не своей внешности, а души.

— Даже Инанну? — поинтересовался Толмай.

— Кто это — Инанна?

— Ты, такая умная, и не слышала про Инанну? — искренне удивился юноша. — У нас даже песни в Лагаше про неё поют:

«Докучать, оскорблять, попирать,

осквернять — и чтить —

в твоей власти, Инанна…»[66]

— Ты баешь, мол, умная я? — улыбнулась Чернава. — Наши мужики бабам такие слова говорят, только когда хотят опростоволосить: «Молчи, дура!» Иль у вас не так?

— Не так! — выразительно отреагировал Тол май и в подтверждение рубанул ладонью воздух.

— Отрадно слышать, — улыбнулась девушка. — Тогда зачем же ты к нам-то пожаловал? Ведь который день всё молчком да молчком. Негоже так.

— Я и раньше сказать хотел, — принялся оправдываться юноша, — да недосуг как-то. Надысь ваши мужики пособить просили, а сегодня не к месту…

— У нас всё к месту, — перебила его девушка. — Поведай, коль к лицу, зачем пожаловал?

Толмай снова кашлянул. Но, видя, что собеседница даже отложила работу, надеясь выслушать исповедь гостя, решил не скрывать и не уворачиваться от ответа. Ведь Чернава — действительно умница, поэтому, вероятно, и одна. А то такую кралю вряд ли кто отпустил бы. Вдруг подскажет, как найти то, что Толмай давно ищет?

— В нашем царстве, — начал он, — есть предание о герое Гильгамеше, который спустился когда-то в нижнее царство, чтобы спасти друга Энкида от жизни, дарованной ему богиней Эрешкигаль[67].

— От жизни?

— Да. От жизни в нижнем царстве, — подтвердил парень. — В том мире человека судит по его делам сама царица Эрешкигаль с помощью семи чёрных ангелов. Но человека оставляют работать на царицу там, в царстве тьмы, а вывести его оттуда можно только с помощью травы Пуригавы.

— Я знаю, — кивнула Нава. — У нас она зовётся Мяун-травой[68]. Надеюсь, у Гильгамеша всё получилось?

— Он обошёл всё царство, — продолжал парень. — Увидал там рощу с деревьями чудесной красоты и сразу же отвратной уродливости, потому что деревья эти были облеплены драгоценными камнями. А любой драгоценный камень будит в человеке не только любование красивой игрой радужных струй, но и желание денег, власти и насилия. Потом Гильгамеш попал на остров бессмертного Утнапишти, который рассказал, как найти нужную траву. Только Энкиду не предстояло быть спасённым, потому что траву утащила кошка.

— Это на них похоже, — рассмеялась Чернава. — У нас даже дикие кошки с кисточками на ушах всё для тебя сделают ради такого угощения.

— И всё же я собрался в нижнее царство не за этой заветной травой, — нахмурился юноша. — Никому не говорил. Тебе скажу. Царица Эрешкигаль держит в плену свою сестру Инанну, которую у вас Ладой зовут. К пленнице я мечтаю попасть, чтобы спросить: есть ли на свете то, чего все люди ищут и найти не могут? А вход в нижнее царство где-то в ваших краях должен быть.

При этих словах Чернава, прищурив глаза, посмотрела на Толмая, задумчиво погладила его по голове и совсем не к месту спросила:

— А не боишься с нижним царством познакомиться? Ведь живым оттуда мало кто возвратился. Мой дед, я думаю, тоже от этого пострадал.

— Дед? — вскинул глаза парень. — Он тоже мудрец Аркаима?

— Да, истину глаголешь, — кивнула девушка. — Про Заратустру слыхивал?

— Кто ж не слышал про мудреца, — пожал плечами парень. — Да только он пропал где-то бесследно.

— Вовсе не бесследно, — обиделась Нава. — Он родился здесь, потом в Индию уехал. А когда в Тёмном царстве побывал, то вернулся, чтобы умереть в почести. В моём доме и встретился с ангелом смерти.

— Прямо здесь? — открыл рот Толмай.

— Здесь, — подтвердила девушка. — Каждый человек должен умирать там, где родился. Вот и ты пришёл в нижнее царство наведаться, а, поди, испужаешься, не дома же.

— Волков бояться — в лес не ходить, — нахмурился юноша. — Я бы не обошёл пол-Земли, кабы боялся. Ведь так?

— Так-то оно так, — кивнула девушка. — Дак обламываются мужики-то, кто любовь ищет. Настоящих мужиков ни в одной стране не сыщешь, а тех, что за показушной славой гоняются, богатырями и назвать-то грех. — Видя, что Толмай хочет что-то возразить на прямое, но заслуженное обвинение, девушка снова прикрикнула на него: — Нишкни, Толмай!

Пока Чернава говорила и выясняла с собеседником различные жизненные проблемы, пламя в горниле разгорелось само собой, да так, что печка вскоре загудела от рвавшегося на воздух огня. Вырвавшийся наружу сгусток пламени, насыщенный оранжевым колером с малиновым оттенком и жёлтыми прожилками по краям, стал так похож на адский язык онгона, что юноша смотрел на происходившее, раскрыв от удивления рот, потому как такое увидеть где-либо ещё было бы в диковинку.

Девушка, засучив рукава на яге, стала загружать жёлоб увесистыми кусками ржавой руды, вынутой из старого Игримского болота. Юноше надоело сидеть в стороне, глазея на её хлопоты и выполнять оставленную для него роль важного иноземного гостя. Толмай встал, отодвинул девушку лёгким, но уверенным движением руки в сторону, готовясь приняться за работу. Но не тут-то было. Парень вроде бы делал всё так же: вычерпывал куски руды, загружал в лоток, отправлял в печку, подбрасывал угля, только всё у него получалось как-то не так. Чернава с улыбкой наблюдала за усердным парнем, но вскоре, немного отдохнув, снова взяла дело в свои руки, пощадив нерадивого помощника.

— Возле печи, Толмай, всегда надо ягу надевать, — пояснила девушка. — А-то сыркья или менк[69] задавят. Все бабы ягу у печи надевают. Даже летом. Сиди пока, отдыхай. И запомни на всякий случай: ничто так быстро не помогает погибели человека как работа. Этот закон для Нави, Прави и Яви[70] нашей. Бездумная работа без удовольствия, без необходимости, без собственного выбора. Никогда не делай ничего просто так, чтобы только сделано было. Такая работа быстро превратит любого мудреца в скомороха и не позволит ни о чём думать. Лучше живи, чтобы работать, а не работай, чтобы только жить.

Юноша подивился такому повороту, но возражать не стал. Он снова уселся на брёвнышко, не спуская глаз со своей новой знакомой, принявшей его запросто в этом чудном городе, куда он приехал в поисках истины. Ведь об Аркаиме давно знали в Египте, в Греции, в Месопотамии, в Индии, в Ассирии… пожалуй, нелегко будет отыскать место, где ещё не слыхали о Стране Десяти Городов, или Семиречье, или же Троянском царстве.

— А скажи, Нава… — вопрос давно мучил Толмая, только он никак не решался спросить, немного стесняясь происшедшего с ним. — А скажи, вот я ехал сюда и когда въехал на мост через Сынташту, вдруг из воды вынырнуло волосатое бревно и поплыло против течения. Что это было?

— Да ты, поди, испужался, варнак, — засмеялась девушка. — Это, верно, аджина[71] был. Он только из воды приходит. Я тебя как-нибудь сведу на болото, увидишь их, снова испужаешься и уедешь к себе в Месопотамию шёлком торговать.

— Не уеду! — насупился Толмай. — Не к тебе ехал, не тебе прогонять! А реку Стикс всё одно отыщу. Говорят, там камень бел-горюч. Не поможешь, сам отыщу! На баб надёжи никакой, только на язык горазды. А языком делу не поможешь, как пить дать!

— Ух, ты, какой обидчивый, — усмехнулась Чернава. — В Тёмное царство и у нас ход есть, и у вас. Искал плохо. Говорят, каждый, отмеченный Богом, должен скрозь нижнее царство пройти. Покажу я тебе, всё покажу. Как дойти к Алатырь-камню, как перебраться через реку Смородину. Только ты, не поймав горлицу, уже кушаешь? Не спеши пока. У нас в Игримском болоте царь-Горыныч живёт. Вот наши бабы ягу-то и надевают, чтобы в болото не утащили. У нечисти повадки проказные, что поделаешь: нелюди.

— Зачем же вы им хозяйничать здесь позволяете? — проворчал юноша. — Не лучше ли гнать их метлой поганой?

— Умный какой! От них только оберёг спасает, — она показала на крест, высившийся на маковке городской пирамиды. — Все наши гостеньки по такому оберёгу с собой увозят. Одни вавилонские только не увезли. Ох, чую, накажет их Господь за грех такой.

— У нас Бога Эя[72] зовут, — опустил глаза юноша.

— Да Бог-то один, как ни зови, я тебе уже говорила. Придёт Он и к вам когда-то. Сам придёт.

— А откуда ты знаешь? — прищурился Толмай.

— Сорока на хвосте принесла, — улыбнулась девушка. — Поживи у нас, научишься с сороками байками делиться. А когда время придёт с царь-Горынычем свидеться, я скажу, не замаю.

— А кто у вас земной царь? — полюбопытствовал парень. — Я который день здесь, а ни князей, ни жрецов не видывал. Храм есть, пирамида есть, а вот молитвенников — как ветром сдуло.

— Мы не с царём живём, а с Господом, — серьёзно ответила Чернава. — Но это очень уж нелюдям не по нраву, вот и звереют. Гиперборейцы им как кость в горле! А ведь ангелами были когда-то. Сами себе кусок выбрали, сами откусили, сами опростоволосились. А у нас другая жизнь. У нас, кто стыдится непостыдного и не стыдится бесстыдного, тот вступает на путь погибели[73]. Ежели ты с чистой душой да непуганый, то царь-Горыныч не тронет. Даже помилует: сведёт тебя с Инанной вашей по-дружески. Ты тогда ворон не лови и трясогузкой не прикидывайся. Что даётся раз в жизни, то не отнимается, ежели поднимешь. Ведь не даёт Господь того, что не сможешь унести.

Она замолчала, продолжая подкладывать в жёлоб руду. Та медленно, нехотя скатывалась в сердцевину печи, где посреди огня стоял чан, который плавил руду и отстранял «несъедобные» куски.

— А как же печь у тебя без мехов работает, Нава? — поинтересовался Толмай.

— Вон, погляди-ко в колодец, — Чернава кивнула в сторону сруба, прикрывавшего колодец, выкопанный рядом с печью. — Там тебе и меха, и хранители огня. Они нам помогают, мы им служим.

Юноша послушно заглянул в бревенчатый сруб колодца, и некоторое время молчал, разглядывая хоть и дневной, но всё же сумрак. Он глубже засунул голову в сумрак сруба, чтобы получше разглядеть зримое.

— Нава, так ведь здесь дыра в стенке! — обернулся он к девушке.

— Эта дыра прямо в печь выходит, а из воды айтерос[74] раздувает Тувалкаин[75].

— Откуда вы о нём знаете? — удивился Толмай. — Про Тувалкаина Моисей меж Двуречьем говорил. Он и в Божье Пятикнижие про него записал. А здесь-то как узнали? Иль кто из приезжих рассказывал?

— Толмай, я тебе уже говорила, — поморщилась Чернава. — Говорила, что ничего отдельного у народов нет, хоть и называют всяк по своему Бога и нелюдей. Все вещи берут начало от того, что уже существует, а чего нет — возникнуть не может. Так и огонь слушается только хозяина. А как мы без огня-то? Нельзя нам без огня. Мы в колодец жертву приносим, чтоб Тувалкаин помогал. Вот он и помогает. У вас тоже что-то происходит, про это Моисей записи делает. Поживёшь у нас, тоже проповедником станешь. Может, дома пригодятся наши чудилы. Без них ума ниоткуль не наберёшься. Запоминай, это одна из Божьих истин.

Юноша недоверчиво пожал плечами, но возражать не стал. Да и возражать пока нечего было. Хотя очень хотелось ему вставить в разговор какую ни на есть шпильку, чтобы показать: вот, мол, я какой! Девушка почуяла это, только до кого же истина так быстро доходит? А ведь сказано: истина спрятана на дне колодца. Что же, пущай ищет истину на дне.

— Ты, Толмай, не ведаешь либо не хочешь изведать Божью истину, Божью благодать, — снова принялась втолковывать Чернава. — А ведь истина завещана Богом не для выполнения каких-то заветов или обещаний. Она есть и её надо принимать только такой, какая она есть. Не принять из гордости или же из недоверия — это всё равно, что отказаться от жизни. Ведь никто доказывать тебе и убеждать в чём-то не будет. Многие едут к нам, многие хотят узнать, как избавиться от грехопадения. Научиться хотят. Но живут, совсем не прикасаясь к Божьей благодати. В этом мире всегда были, есть, будут таланты и бродяги, влюблённые и одинокие, богатые и побирушки. Для всех существует один закон: не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасёшься. Поэтому люди живут лишь там, где грешат и каются, каются и… грешат. Вот в мире множество войн разыгралось. Каждый народ свою религию считает самой правильной и единственно правильной. Но ведь вера и религия — вещи диаметрально противоположные. А человек — не ангел. Он всегда ошибается и не перестанет ошибаться, если не захочет жить иначе, не как все.

— Разве так можно? — поднял глаза Толмай.

— Мы-то живём, — усмехнулась Нава. — Хотя тоже ошибаемся, только стараемся жить в Божьей благодати, а не по зависти и злобе. Потому-то все приезжают, и все нам — братья, все дети Божьи. Нам ни с кем наворованное делить не надо, потому что не воруем. Люди видят, как мы живём, что нам Господь даровал, и они так же хотят. Но всегда надо помнить, что из Потустороннего мира следят, как ты живёшь, какие заповеди соблюдаешь, какие молитвы возносишь. Поэтому нарушающие сразу впадают в грехопадение, ибо за аджиной не следи да соседа не суди. Пока не поймёшь, что не соблюдать писаный закон надо, а в Боге и с Богом жить, толку не будет. Ведь Отец наш никогда не бросит чад своих и даже не накажет. Они сами себя постоянно наказывают, выдумывают и выполняют наказания. Так, как мы, жить сумеют все, если захотят жить на небесах. И тогда сразу много истин человеку откроется.

— Странная ты, — насупился Толмай. — Я не младенец, чтобы меня поучать по-вашему. Приехал за делом, а ты истине своей обучать вздумала! Не шибко ли мудро для меня, неразумного?

Услышав ворчание глупца, Чернава подошла к нему, присела на корточки и, заглядывая в глаза, сказала:

— Что ж ты от Божьих истин отказываешься? Или так в молодые годы поумнел, что старцам в учителя просишься? Ты приехал познать истину, вот я с тобой и делюсь. Знаешь ведь: надеждой жив человек. Это истина. Надежда одна спасает. Только не всех и не всегда. Скорее никогда. Пусть она покоится на дне огромной бочки, доверху набитой разными бедами. Когда же бочка опрокинется и высыплет тебе на голову всё своё содержимое, то надежда никогда не попадёт в эти помои. Она останется в бочке. А сверху опять будут скапливаться несчастья. И всё же любая, даже самая задавленная бедами, надежда дарит душе человеческой гораздо больше, чем какое-то ощутимое счастье.

— Откуда тебе знать про это, ведь ты же баба, — хмыкнул парень, но не отрывал любопытного, даже восхищённого, взгляда от металлургини. — Откуда тебе известны такие мысли? Это способен высказать лишь старик-мудрец, всю жизнь искавший истину и нашедший только её обломок. А ты говоришь, будто сама все беды познала и, словно куница, выбираясь из шиповника, на колючках клочья шерсти оставила.

— Знаю уж, — загадочно улыбнулась Чернава. — От Господа знаю. Все мои предки знали истину жизни. Живя в этом мире, необходимо быть к нему непривязанным. Знаю даже, что Сын Божий придёт к нам, в этот мир, только через три тысячи лет.

— Так долго?! — искренне расстроился парень. — Но ведь Бог живёт среди вас. Во всяком случае, в ваше Сибирское царство со всей Земли люди тянутся, чтобы Божью Истину узнать. Отколь знание такое? И как можно верить твоему первому слову?

— Говорю тебе — от Бога! — нахмурилась девушка. — Не желаешь — не верь. Никто тебя не заставляет. Господь нас учит жизнь укладывать. Тогда только достигаются спокойствие духа и благоразумие. Ведь от благоразумия родились все остальные добродетели. Согласен?

— Я как-то не задумывался…

— Зря, — покачала головой Нава. — Нельзя жить приятно, не живя разумно, справедливо. И наоборот, никогда нельзя жить честно, разумно, не ощущая жизненной радости. Просто не получится. И достичь спокойствия невозможно, не избавившись от всяческих забот и тревог, прежде всего от безысходного страха смерти. Ведь пока мы живы — смерти нет, а когда есть она — нас нет. В будущем мудрая истина будет открыта многим на Земле. А как же иначе? Я ведь говорила об ангелах. Так вот. Когда они все Господу помогали, каждый всё по своему могуществу делал, да и сейчас делает то, что нам отпущено, что Богом дано. Всякий из них присматривает не только за людишками, а и за зверятами четвероногими, за тварями ползучими, водными и крылатыми, за зерном плодотворным, деревьями, травой и цветами. Всё возрождается от Господа и везде есть ангелы. Чего ты от них попросишь, то и получишь: верный — верное, злобный — злобное. Такая жизнь наша.

— Чудная ты, — снова покачал головой Толмай. — И царство Сибирское ваше тоже чудное.

— Уж какие есть. Не нравится, поищи других, — отрезала Чернава. — Это называют у вас Хаосом. А что он такое, вы задавали себе вопрос хоть раз в жизни? Противоположное Хаосу — это, конечно, Порядок! И это следующий вопрос. Ведь рамки и полочки порядка сколотили сами человеки, радостно пожали друг другу руки — вот, мол, какие мы хорошие! — и принялись считать, что Порядок — есть жизненный закон, правило развития и всё такое. Ведь так? Погляди, что составляет ваш порядок по нынешний день. Для большинства — это дом, работа и служение хозяину. Паршивый треугольник. Не слишком ли дорогая плата за жизнь, дарованную Богом?

— А у вас на работу, на семью разве не обращают внимания? — озадаченно спросил Толмай. — В вашем Аркаиме тоже раскладывают всё по сколоченным полочкам. И эти сколоченные человеком полочки — и есть тот самый Порядок, то есть Закон.

— Конечно, — согласилась Чернава. — Конечно, Закон нужен кому-то. Право слово, человек иной раз теряется без кнута или пряника. Не знает, что делать, как жить, по какому пути можно и должно идти, а по какому нет. А вот Хаос — вечный Хаос — это нечто другое. Это дар Всевышнего. Человеку здесь дано разобраться самому: что можно, а что нельзя в этом мире. Для этого он и послан сюда, чтобы разобраться, чтобы научиться решать, то есть научиться быть Творцом по образу и подобию Божьему, а не жить в замкнутом треугольнике.

— Подожди, подожди, — перебил Чернаву юноша. — Я же давно о таком задумывался. Собственно, каждый человек рано или поздно, а задаёт себе вопрос: зачем я живу? зачем послан в этот мир? Чтобы жить в таком треугольнике, как ты описала? Но ведь это же замкнутое пространство всей человеческой жизни! Поэтому я и уехал из Лагаша, потому что ни в нашем городе, ни в Уре меня не понимали.

— Вот и попал к нам, — торжественно улыбнулась Нава. — В том, остальном, мире у некоторых есть оправдание: мол, живу для того, чтобы оставить потомство. А для чего нужна потомкам жизнь, если родители, кроме познания треугольника, ничего больше дать не могут? Некоторые из этого потомства, особенно в юности, часто сами ищут ответы на все жизненные вопросы, что всегда порождает войну с родителями. Но, подрастая, детки смиряются с треугольником и уже не обращают внимания на мир Хаоса. Вернее, слышали, есть что-то, где-то в Гиперборее, а мне оно надо?… Ведь тут у нас совсем другая жизнь. Поэтому едут пока только такие, как ты…

— Знаешь, такими, как я, земля никогда не обеднеет, — сдвинул брови Толмай. — Не хочу хвалиться, но ищущий счастья всегда обретёт его, а ожидающий перемен, пока что-то принесут и накормят, так и останется ожидающим. И не ошибается только тот, кто ничего не делает.

— А я вот что ещё скажу, — добавила Чернава. — Когда-то ваши мудрецы обязательно Божью мудрость запишут. Не случалось ли тебе видеть, что из телесных глаз, когда они долго побудут в дыму, текут телесные слёзы, как у меня сейчас. А на свежем воздухе, на лугах, при источниках и садах, те же глаза делаются острее и здоровее? То же самое происходит и со зрением душевным. Если оно обращено на луг духовных писаний, то делается чистым, ясным и проницательным, так что может видеть наветы бесовские, а если остаётся в дыму житейских попечений, непрестанно будет испускать слёзы, бесконечно плакать о сём и будущем веке. Ибо дела человеческие подобны дыму, и ничто не причиняет столько болезни душевному зрению, как множество житейских попечений и пожеланий. Как обыкновенный огонь, охватывая вещество влажное и промокшее, производит большой дым и наводит забвение, когда объемлет чью-либо душу, страстную и слабую[76]. Я об этом недавно говорила вашим мудрецам, и они всё на настоящие пергаменты записали, так что скоро всем возвестят…

Вечер свалился на Аркаим совершенно неожиданно. Казалось, солнышко хоть и гуляет за облаками, но наступления ночи ожидать можно ещё не скоро. И вдруг светило исчезло в неизвестном направлении, а со всех сторон разом обрушилась темнота. Юноша, сидя на брёвнышке, невольно поёжился. В Месопотамии ночи тоже были тёмными, бархатными, густыми, но темнота не нападала так вот сразу со всех сторон.

— Ну, ты чё закручинился? — потрепала его по вихрам Чернава. — Не след грустить, благо ночь на дворе. Я тебе песню нашенскую спою, интересную.

Девушка помешала длинной кочергой уголья разгулявшейся печи, села на брёвнышко рядом с Толмаем и запела тоскливо, но уж такие песни русские, никак нельзя на Руси без этого:

Не ковыль в поле травушка шатается —

Шатался, завалялся добрый молодец,

Пришатнулся, примотнулся к тихой речке,

Вскрикнул добрый молодец громким голосом своим:

— Кто тут есть на море перевозчиком,

Перевезите меня на ту сторону!

Перевезите меня, братцы, схороните меня,

Схороните меня, братцы, промеж трёх дорог,

В головах моих поставьте животворящий крест,

В ногах моих поставьте ворона коня,

В правую руку саблю вострую.[77]

Чернава замолчала. Потом посмотрела прямо в глаза «добра молодца», у которого от женского взгляда разбежались по спине мурашки.

— Я спела тебе о землях Киммерийских. Вот те края, где ты должон был Алатырь-камень отыскать, — тихохонько шепнула девушка. — А течёт из-под него речка Смородинка.

Губы девичьи были так близко, и так от них пахло свежей земляникой, ещё не поспевшей на солнечных таёжных полянах, что голова у парня закружилась. Нижнее царство — нижним царством, а здесь такая девушка! И не где-то в подземельях, а рядом!

Толмай уже знал, что переплавка металла продлится до глубокой ночи, но уходить не собирался. В Стране Десяти Городов ночь всегда удивляла чем-нибудь не отошедших ко сну. Жизнь продолжалась, не подвластная человеческим законам.

ГЛАВА 16

Следующая ночь, как всегда, свалилась внезапно. Чернава по привычке хозяйничала у печки, а Толмай, как обычно, примостился на брёвнышке. Правда, на этот раз он нацепил красивый кожаный панцирь и к поясу прикрепил короткий бронзовый меч. Вот только от юбочки, сшитой из крупных вощёных листьев, парень избавиться не мог. Да и можно ли? Ведь эта часть одежды говорила каждому, что он — выходец из Месопотамии. Родину даже в малом никогда предавать нельзя. Иначе человек сразу же превратится в наёмника, торгующего не только своим телом, но и душою.

Только вооружённым Толмай явился неспроста. Дело в том, что Чернава обещала повести его под утро на прогулку. Сказала, что Лада и Сварог не против прогулки к Игримскому болоту, и таинственно улыбнулась. Они должны были обойти болотистую пойму по краю, чтобы увидеть менка или аджину, за которыми именно под утро можно было понаблюдать, не будучи замеченными. Про вход в нижний мир Чернавка пока что не обмолвилась, видимо, не время ещё.

А вот Игрим обещал быть интересным. Ведь нелюди сами к общению никогда не стремятся. То ли к утру у страхолюдин нюх притуплялся, то ли уставали от ночных мистических похождений, но по утрам многие их видели и многие уходили живыми, даже незамеченными.

Если бы не так, то откуда людям известно было бы про их проделки? Нелюди никого, кроме себя, не любят, и никого стараются живым не отпускать. Может быть, они действительно были когда-то ангелами и теперь в проклятии своём стараются повсеместно пакостить тварям Божьим? А может, они, созданные Всевышним как вид, противоположный человеческому существу, просто не могут жить иначе, кто знает. Но проклятые ангелы с начала времён разбросаны судьбой по всему миру, в каждой стране можно узнать про какого-нибудь упыря или менка.

Правда, везде их воспринимают по-разному. Греки и этруски принимали их за богов; индусы, скифы и киммерийцы — за идолов; только здесь вот, в Стране Десяти Городов, нелюдей принимали как меньших братьев, живущих за чертой, то есть чертей. Что говорить, жителям этой страны были отпущены многие знания, поэтому они и предметы называли своими настоящими именами.

— Ты готов сегодня? — Нава с улыбкой посмотрела на гостя. — Вижу, готов. Только действительно ли ты готов к встрече с нелюдями или же хочешь покорить меня своим снаряжением?

Толмай тут же смутился, но всё же картинно погладил себя по панцирю и молча кивнул. Понимай, как хочешь: то ли для защиты девушки от чертей меч потребуется, то ли самому чёрту защита от девушки не помешает — кто его знает?

— Вот и хорошо, — снова улыбнулась Чернава. — Однако если менки тебя съесть захотят, никакой доспех не поможет, можешь не сомневаться. Придётся тогда мне одной отдуваться.

— А тебя что, не съедят? — с надеждой спросил Толмай.

— Да я же в яге пойду! — рассмеялась Чернава. — В яге бабу ни сыркья, ни менк не достанут, это уж проверено. — Девушка на минуту смолкла, но, видя, что её собеседник скуксился, решила его приободрить: — Да не кожилься ты, воин! Даст Бог, нормально погуляем, всех чертей увидим, даже погладим по шёрстке и за ушком почешем. Нам уже скоро. Так что готовься, воин.

Ждать пришлось недолго, Чернава затушила свою кашеварню, слила металл в формочки, и они отправились на болото. По пути девушка осенила пространство несколькими воздушными знаками, напоминавшими какие-то мистерии волхования, но никак не веру во Всевышнего. Это, отметил Толмай, потому что проповедничество Чернавы легло тяжёлым камнем на его душу. А на камне даже надписи были, то есть всё, как в сказках водится: пойдёшь налево… пойдёшь направо… а прямо пойдёшь… Только хитрость здесь заключалась именно в том, что все дороги вели к Наве. Тем более в темноте она в своей яге выглядела не очень-то мило, но за версту Толмай мог почувствовать то родное, долгожданное, заветное, неизведанное, за которым он готов был сойти в нижний мир и вера в которое чуть не оставила его в дальних бездорожьях.

Тропинка вилась меж колючих зарослей, и если бы не шедшая рядом уверенная девушка, юноша мог почувствовать себя очень неуютно. По склонам сопок за деревьями проносились какие-то неприметные тени, что-то обрушивалось то сверху, то с боков. То и дело раздавался крик нетопыря и разносился запах давно протухшего болота, где не сгнившим можно найти только пришедшего сюда живого человека. А если запах чужой, то сам ты тоже чужой!

Скоро тусклый предрассветный сумерек заполонил всё вокруг, размазывая образы, делая их неясными, будто какой-то художник позабавился и забелил уже изображённый пейзаж. Встречные деревья хлестали ветками по глазам, как будто в свой хоровод заманить хотели. Казалось, на ближней сопке вся нечисть на шабаш собралась. А что, проклятые небом всегда празднуют тризну кому-то. Вот и ждут, пока закуска сама себя поднесёт. Даже девушке, видавшей виды, пуганой пугалами, временами было не по себе, и она невольно прижалась к спутнику.

— Ты, милая, довольно милая, — как упырь, облизнулся её спутник. — Аж не жалко, что пошёл.

Чернава тут же отстранилась и нахмурилась.

— Ну, не очень-то! Не для этого идём, козлёнок, — заносчиво произнесла девушка.

— Хорошо, хорошо, — юноша сразу пошёл напопятную, — я ведь, чтобы тебе понравилось, а не так чтобы…

— Ладно, ладно, — согласилась Нава. — Пришли уже. Поглядим, какой ты смелый да храбрый. Поди, за Игрим даже не знаешь и не бывал там?

— Где уж нам, — фыркнул Толмай. — В нашенских Грециях и Египтах про таковское и слыхом не слыхивали.

Дорожка тянулась меж сопками, заросшими кедрачом, и скоро вывела на равнину, схожую чем-то с широкой лесной поляной. Но когда Толмай вздумал прогуляться по шёлковой нежной травке и занёс уж было ногу, чтобы свернуть с тропы, как тут же получил увесистый подзатыльник от своей спутницы. Оплеуха оказалась настолько неожиданной и тяжёлой, что парень шлёпнулся, испачкав свою лиственную юбочку о мокрую глину.

— Да ты чего? — не понял он.

— Не смей, охальник, — прикрикнула девушка. — Гляди, козлёнок!

С этими словами Чернава подобрала из-под ног камень и бросила на шёлковую луговую траву. Камень сначала лежал неподвижно, но потом мгновенно юркнул в бездну, как будто бы его и не было. Среди расступившейся ласковой травы возникло чёрное пятно водяной дыры, которая, пустив несколько гулких, далеко слышимых в утренней тишине пузырей, снова замаскировалась под полянку.

— Смекаешь? Нам только здесь можно, — Нава указала на кусты вересника, растущие у подножия сопки. — А то вас, мужиков, вечно надобно уму-разуму учить. С ума с вами спрыгнешь, баламуты проклятущие.

Нава для порядку поворчала ещё немного. Только по густым кустам вересника они прошагали довольно недалеко. Вскоре Чернава остановилась, прислушиваясь то ли к шуму кедрача, возникшему на вершине сопки, то ли ловя болотные запахи, временами прорывавшиеся наружу. Толмай невольно залюбовался девушкой, стоявшей, как лайка в охотничьей стойке. Яга тем временем произвольно распахнулась и показала юноше спрятавшийся под её меховой плотью расшитый узорами зелёный сарафан, поддерживавший высокую грудь, скрытую за побеленной тонкой льняной сорочкой.

— Ты чё это уставился, охальник! — Чернава запахнула ягу, но её выдал яркий румянец, разлившийся по щекам. — Мы не для залёта в Игримское болото отправились.

— А скажи, Нава, — решился наконец Толмай, — ты ведь одна живёшь или я ошибся?

— Нет, не ошибся. А к чему тебе это? — девушка попыталась нахмурить брови, только это у неё сейчас плохо получалось.

— Просто знаю я, — объяснил парень, — что в вашей Стране Десяти Городов только замужние носят на голове кокошники. Девкам ничего, кроме косы, не положено. А ты кокошника не снимаешь, но сзади красивая девичья коса-

Девушка внимательно на него посмотрела, как бы думая, отвечать — не отвечать любопытному гостюшке, потом всё же решилась:

— Меня выдали замуж за хорошего человека по решению родителей, по записи домостроевской, по выгоде семейной. И родители мои, как у нас водится, просто забыли обратиться к Богу за советом. Значит, и меня забыли спросить, готова ли я стать хотя бы не женой, а невестой обручённой? Родители часто за дочь решают: мол, стерпится — слюбится. А если нет? Если не стерпится, не слюбится, ни на что не променяется? Зачем тогда родители дитятку на свет рожали? Зачем холили, баловали? Затем, чтоб замужеством жизнь девке поломать? Или заодно себя похвалить: мол, выдали девку замуж — ан и кобыле легче?!

— Ну и что? В нашей стране часто так бывает, — пожал плечами парень.

— Согласна, — кивнула Чернава. — Но у нас не так. От Бога моему мужу была предназначена другая. Ведь рождаемся мы в миру этом для того, чтобы душу свою любви обучить. Вот и ты хочешь в нижний мир сходить через реку Смородину ради того, чтобы любовь познать. А оттуда ведь редко кто возвертается. И редко какой мужик согласится жизнь за любовь отдать! Но человек безумную и нелепую страсть часто за настоящую любовь принимает. Выдали девку замуж, а за кого? Мой благоверный муженёк на меня даже не посмотрел ни разу.

— Как же так? — вытаращил глаза Толмай. — Мужик на бабу не взглянул ни разу? Так не бывает! Ты шутишь!

— Вот так бывает, — покачала головой Чернава. — Наверно, только в нашем Хаосе такое случается. Через год мой благоверный умер от одиночества. А я — ни жена, ни невеста, ни вдова. Судьба такая. — Чернава обеими руками принялась растирать виски. Видимо, воспоминания приносили ей тяжкую боль. Но, встряхнув головой, как собака отряхивается после купанья, вернулась к главному: — Мы вот здесь остановимся, — она указала на непроходимые заросли вересника и первой полезла в самую гущу.

— Зачем нам это? — поморщился Толмай, но последовал шаг в шаг за своей спутницей.

— Чтобы жить счастливо, станем жить скрытно, — отвечала та, не оборачиваясь. — Такой закон в животном и человеческом мире, а тем более у тех, кто живёт за чертой.

Не совсем поняв женскую мудрость, Толмай всё же немного поворчал, однако послушался. Кто знает, как здесь надо себя вести? Ведь он же не учит Чернаву крабов ловить в Тритоновом понте на берегу Атлантиды? Там свои правила, здесь — свои.

И всё бы, наверно, кончилось по уму, но вдруг девушка сама схватила его за руку и шепнула:

— Вот он!

Кто — он, спутник Чернавы не сразу понял, да и не до того было. Но девица вцепилась в рукав, словно жернов в зёрна или вилы в сено, а оторвать бабу от себя не способен никакой нормальный мужик. Парень попытался оглядеться, то ли интуитивно почувствовав что-то, то ли в силу привычного общения с природой.

Навстречу сквозь кусты от сопки проламывался медведь. В общем-то, зверь не очень походил на медведя, скорее это было просто какое-то живое существо. И лохматости у него было не меньше, чем у заправского мишки.

— Это Иркуйем-богал[78], — шепнула его спутница. — Он был когда-то ангелом. Не шевелись, иначе не выживем.

А существо никакой агрессии не проявляло, просто шлёпало по болоту, словно в сосняке или малиннике. На голове у него ершилась косматая шевелюра. Однако, присмотревшись, можно было сразу заметить разницу между медвежьей шубой и волосяным покровом этого существа. Тем более по болотной топи оно передвигалось, как посуху. А это было довольно-таки странно, поскольку выглядело существо весьма крупным и с косой саженью в плечах. К тому же Иркуйем-богал усердно хрюкал, как сбежавший из тайги кабан, которому захотелось вдруг поваляться в Игримской грязи, то есть принять ванну.

— Он кто? — не утерпел Толмай.

— Ты что, не видишь? — зашипела Чернава. — Демон это. Болотный. Они к нам ночами приходят с востока, но через черту переступить не в силах. Они иногда по ночам такой вой поднимают. Ужас! У нас говорят: вольно Иркуйему в своём болоте орать.

Толмай понял, что ему повезло увидеть ожидаемое чудище. И всё же казалось странным: здесь жили существа, чья таинственность, неуловимость и опасность превратили их в мировую легенду, чуть ли не в страшилку. На самом деле они оказались удивительными, непонятными, невероятными, причудливыми, безобразными, странными, свирепыми, фантастическими. А ведь когда-то все они были Божьими ангелами!

Меж тем Иркуйем шёл лёгкой поступью по болотной жиже-траве, не проваливаясь. Толмай не верил своим глазам. Может, в этом месте вовсе не болото, а настоящая поляна? Но сомнения вскоре рассеялись. Прямо у ног существа вода вдруг запузырилась и высоко вверх над болотной поляной взлетела толстенная змеиная голова. Взметнувшись метров на пятнадцать над поверхностью болота, змеюка зависла, разглядывая огненными глазищами косматое существо. Потом начала свиваться вокруг пришельца кольцами. По спине змея вздымались острые костяные перья, а шкура была покрыта крупной серебристо-чёрной чешуёй.

Толмай открыл рот от удивления.

— Кто это? — только и сумел выдавить из себя он.

— Тот, кто закручивается в спираль, — просипела Чернава. — Тот, кого не ждали, царь-Горыныч!

— Знаешь, — тоже прошептал её спутник, — в храме Аккади есть халдейские надписи, где пишут о таком змее. Я думал, это выдумки жрецов!

— Тихо ты, — снова зашипела Нава. — Если услышат, нам не уйти. Мы не готовы к встрече с ними.

Змей свернулся многоярусными кольцами, но голова его оказалась прямо напротив рыла лохматого Йркуйем-богала. Снизу, из-под свёрнутых колец, показалась его мохнатая мощная лапа и почесала змея под челюстью. Тот радостно захрюкал, затем развернулся по глади болота, подставляя лохматому зверю спину с костяными перьями. Хотя Иркуйем был крупным зверем, но сумел втиснуться между острыми костяшками на хребте царь-Горыныча. В следующую секунду змей, извиваясь, пронёсся по болоту в сторону вересковых зарослей, где притаились Чернава с Толмаем. Мощная змеиная чешуя не боялась колючек, и толстое тело пролетело рядом, обдав схоронившихся крутым смрадным запахом.

Толмай отпрянул в сторону по интуиции, но далеко отпрыгнуть всё же не успел: хвост дракона разбил его кожаный панцирь в клочья. Да что панцирь — парень услышал вдруг пронзительный крик своей спутницы!

Встряхнув головой, он огляделся. Змей пронёсся в лес, оставляя за собой широкую тропу. Но ни среди кустов, ни на тропе Чернавы не было.

— Нава, где ты? — застонал странник. — Нава, милая, откликнись!

В ответ только утренний ветер прошумел в кронах кедрача.

— Нава, Нава! Это я виноват! — юноша завыл, как смертельно раненый зверь, упал на колени и ударил кулаками в землю. — Не покидай меня, Нава! Что мне делать, Нава?…

В кедраче снова зашумел ветер, подхватил беспомощный крик и унёс его на вершину сопки, где среди кедрача стоял странный каменный идол. Толмай почему-то раньше не замечал его. А вот сейчас, глядя в ту сторону, куда пронёсся царь-Горыныч, юноша увидел каменное изваяние во главе свиты из стройных кедровых деревьев и кое-где притулившимися к ним кустиками. Идол будто призывал Толмая: приди, поклонись, расскажи про беду твою, кто знает, может быть, не всё так уж плохо… Юноша тут же подобрался и поспешил к идолу. Если уж тот сам его позвал, то, глядишь, и поможет чем!

Подойдя сбоку к истукану, Толмай увидел рядом с каменным изваянием оголённый выступ горного сланника, из которого состояла сопка. Но прямо перед Толмаем маячил вход в подземное царство. Казалось, идол изначально поставлен тут, чтобы охранять вход в диковинную пещеру! Раз так, то не сам ли гиперборейский Сварог предлагает юноше изведать неизведанное или постигнуть непостижимое? Ведь Нава тоже говорила, что вход в царство где-то недалеко. Видимо, духи подземного царства хотят испытать юношу. Тем более что сам он недавно готов был туда спуститься, чтобы познать истинность любви человеческой. Но то ли это подземелье? Тот ли вход в царство теней и в тень царства?

Толмай заглянул под низкий свод пещеры и явственно услышал журчание воды. Речка в подземелье? Но ведь мудрецы всего света говорят, что сразу при входе в Тёмное царство путь ищущему преграждает река Стикс или, как её здесь величают, Смородина.

Значит, раз река есть, и Подземное царство есть. Только спустившись туда, юноша сможет отыскать полюбившуюся ему Чернаву и освободить её из лап косматого Йркуйем-богала. И снова ветер прозвучал в кронах могучих кедров, как будто ставил Толмая перед выбором: ты, человек, просил показать вход в царство Теней, чтобы узнать одну из главных заповедей Божьих. Готов ли ты к этому? Без испытания ничего не получишь! Но не даёт Господь человеку того, что он не в силах нести!

И снова рыдания вырвались из груди Толмая. Первый раз в жизни перед ним открылась возможность выбора, который должен совершить мужчина…

Видение исчезло, а грудь сержанта Сёмина разрывали рыдания от несвоевременной и невозвратимой утраты и от поставленной перед ним невыполнимой задачи. Что говорить, такие рогатки на жизненном пути всегда возникают как что-то непредвиденное, неожиданное. Он знал, что прошлое никогда назад не вернётся, поэтому придётся смириться с потерей единственной. Придётся смириться или… спуститься в царство Теней, подобно Орфею, и вывести на свет Наву?…

Смириться? А с какой потерей? Ведь всё виденное произошло не с ним, Семёном Сёминым, а с каким-то его предком, если такой действительно жил когда-то. Только сам Семён пережил увиденное так реально, что его физическое и моральное состояние было потрясено чувством утраты.

— Сеня, Сеня, — услышал он растерянный голос Юрия Михайловича. — Что с тобой, Сеня? Что-то не так?

— Всё так, — поспешил успокоить его Рудольф Гесс. — Всё так, как должно быть. То есть как было очень давно. Я не смог со стороны внимательно наблюдать за тем, что Семёну привиделось, но, мне кажется, вещи довольно интересные. Предок сержанта Сёмина, по-моему, выходец из того самого Аркаима, куда я вам советовал поехать. Ведь так?

Сверхсрочник Сёмин уже выбрался из раковины и стоял рядом, но вид у него был ещё настолько неадекватен, что сразу ответить на вопрос рейхсминистра он не смог. И всё же кивнул головой в подтверждение. Видя это, Рудольф Гесс сразу протянул руку, нащупал на шее Семёна сонную артерию и попробовал пульс.

— Ничего, Семён. Сейчас всё восстановится.

— Да, спасибо, — кивнул Сёмин. — Так это был мой предок?

— Расскажите, пожалуйста, подробнее, что с вами, то есть с вашим предком случилось на этой временной спирали?

Несколько минут Семён подробно рассказывал рейхсминистру всё, что с ним приключилось в том мире, куда он попал прямо из раковины. Гесс внимательно слушал, иногда даже переспрашивал детали, но ничего пока не говорил. Напротив, после рассказа он на несколько минут замер, как бы задумавшись над услышанным. Потом посмотрел на Семёна:

— Вы действительно не знаете, откуда родом ваши предки?

— Я не знаю, как у вас в Германии с этим было, — пожал плечами Сёмин, — а у нас в России, особенно в тридцатые годы, многие меняли фамилии, отказывались от родственных связей с предками. Давали своим детям дикие имена, например, ВИЛ — Владимир Ильич Ленин, РИМ — революция и марксизм, НИНЕЛЬ — Ленин наоборот, лишь бы не попасть под неусыпное внимание НКВД и не стать осуждённым «Тройкой» на пожизненное рабство. Поэтому прямую связь с предками мало кто знает. Известно только, что мои пращуры — бывшие сибиряки.

— Точно! — заулыбался рейхсминистр. — Точно! Выходцы из Сибири. А точнее, из Аркаима. Недаром я настоял, чтобы ваш командир провёл свою первую инициацию именно с вами! Ваш предок, уроженец Месопотамии, шумер, остался в Аркаиме, и генетическая память предков находится в вашем ДНК. Запомните это, потому что именно вы ещё раз пригодитесь своему командиру, когда он решит посетить Западную Сибирь.

— Но я туда пока не собираюсь, — попытался возразить Бурякин. — Во всяком случае, я ещё командир пограничного отряда.

— Полно, полно, милый друг, — улыбнулся Гесс. — Вам уже два реальных варианта были предоставлены. И всё происходило, то есть должно происходить, в Москве. Что скажете?

Юрий Михайлович ничего не смог возразить, только недоверчиво поджал губы, мол, знаем мы, как все эти предсказания готовятся и к чему они приводят, но вслух не произнёс ни единого слова. А Рудольф Гесс, наблюдая за полковником, только усмехнулся в ответ:

— Любезный Юрий Михайлович! Вы опять забыли, совершенно забыли про найденное сокровище. Согласитесь, я ведь тоже принимал некоторое участие в ближайших событиях. Или ничего не произошло?

— Да, вы правы, — смутился Бурякин. — Только что из этого следует, если принять во внимание обыкновенную логику?

— Что следует? Следует жить. И готовиться к ветру перемен. Для этого я вам и передал важнейшие знания и понятия сакраментальных секторов практической магии.

— Да? Но я почему-то ничего не чувствую, — пожал плечами Юрий Михайлович. — Может быть, я недостоин?

— Нет, всё нормально, — успокоил его рейхсминистр. — Знания будут возникать у вас в сознании при прочтении Золотого Гримуара и Оккультной философии Генриха Корнелия Агриппы фон Неттесгейма.

— Это ещё кто? Кажется, вы недавно упоминали о нём.

— Про Золотой Гримуар я уже сказал, что оставляю вам в наследство эту, так сказать, настольную инструкцию практического мистика, так же, как и Тетраскеле с двумя ножами, изготовленными под знаком Юпитера. А вот трактат «De Occulta Philosophia», изданный Агриппой ещё в 1510 году, вам придётся найти самому. Единственно, что могу сообщить, это историю названной книги. Может быть, тогда она не покажется вам ненужной. С точки зрения Агриппы, оккультизм представляет собой особую самостоятельную науку, использующую традиционные отрасли знаний новым, необычным способом. Оккультизм использует физику для изучения первоприроды, то есть первопричины вещей. Также используется математика для предсказания движения светил. Обязательный сектор составляет теология, чтобы познакомить мага с подходами к душе человеческой, которые всегда необходимо охранять. И, наконец, где и какие пути проходят в Зазеркалье, которое населено не только добрыми ангелами. Надо сказать, параллельные миры Зазеркалья соседствуют рядом так же, как страны на нашей планете. Или представьте, что буквы в одной книге все одинаковы, но и буквы, и слова, и смысл на каждой странице свой. Поэтому редко какое слово отображается, как в зеркале, на другой странице. А все знаки препинания — суть ангелы. Есть соединительные, есть и разделительные знаки, но нет ни одной страницы без знаков препинания. К слову сказать, все ангелы стараются помочь человеку. Только одни видят воспитание человека в преодолении всяческих жизненных передряг и препятствий, а другие, наоборот, стараются избавить человека от досадных и ненужных неудач. Поэтому у каждого жизнь представляется подобно шкуре зебры. Как считают все мистики, вещи, одушевлённые в обычном смысле этого слова, обладают духовной сущностью. А в самом Зазеркалье все души складываются в одну огромную мировую душу. Именно этим объясняются все чудодейственные силы, казалось бы, неживых предметов. Например, вы с раннего детства не раз, вероятно, сталкивались с оберегами в виде камней, с живительной силой какой-нибудь травы, и наоборот. В любом объекте, в любой вещи присутствуют в реликтовом состоянии те силы, которые маг или мистик способен разбудить. Скажем, даже вы в процессе самообучения сможете когда-нибудь взорвать обыкновенный вроде бы камень одним лишь усилием собственной воли. Такое дано далеко не каждому. Поэтому только вам я могу передать тот свет, который выведет вас в нужном направлении.

— Послушайте, вы давно уже подыскиваете себе преемника, — поднял глаза на рейхсминистра Бурякин. — Неужели не смогли найти никого, кроме меня? Этого ведь просто не может быть.

— Да, вы в какой-то мере правы, — согласился Гесс. — Но я с помощью уже накопленных знаний смог вычислить вас, находящегося совсем недалеко от острова, имеющего к тому же непосредственное отношение к исполнительным органам этих мест. Я знаю время своей кончины и знаю, что должен оставить в этом мире. Поэтому вам как наилучшему преемнику и надлежит последовать за выпавшим на вашу долю призванием. Скажу также, что магия поможет вам только тогда, когда вы к этому уже будете полностью готовы. Все вещи в этом мире связаны между собой сетью соответствий и гармоний. Если я не ошибся, то переданные вам и верно применённые, эти связи могут разрешить почти любую проблему, излечить почти любой недуг или же избавиться от нежелательного камня преткновения. Повторяю: эту схему впервые выработал маг-оккультист Агриппа фон Неттесгейм. Поэтому советую пойти вам по моему пути и, прежде всего, усвоить, что «звёзды состоят из тех же элементов, что и земные тела, а потому звездные и земные идеи тяготеют друг к другу. Влияние распространяется с помощью и при посредстве духа, но этот дух равномерно рассеян по всему мирозданию и находится в гармонии с духом человеческим. Благодаря симпатии сходных вещей и антипатии несходных, всё созданное Господом сохраняет единство и порядок. Гармония связывает как вещи одного конкретного мира, так и соответствующие вещи различных миров»[79].

— Это меня поражает! — восхищённо воскликнул Бурякин. — Вернее, поражает ваша память. Ведь вы сейчас процитировали что-то из книги?

— Да, это верно.

— Но ведь этой книги у вас в руках не было лет пятьдесят-шестьдесят, если не ошибаюсь. Так?

— Не совсем, — возразил Рудольф Гесс. — Я уже говорил вам, что с внешним миром у меня имеется своя связь. Пусть односторонняя, но влезть в электронные архивы английского Кембриджа или библиотеки Труда в Париже — это для меня не составит особого труда. Поэтому в любой момент я мог воспользоваться своими возможностями. Хотя они мне и не понадобились. Многие высказывания Агриппы я знаю наизусть с юношеских времён с подачи профессора Хаусхофера. И вполне вероятно, что вы тоже когда-нибудь обратитесь к этой книге.

— Так-то оно так, — согласился полковник, — только вы не подозреваете истинного положения вещей в Советском Союзе. Раздобыть редкую книгу хотя бы для прочтения — это, вероятно, возможно. Только учтите: я в настоящее время офицер Пограничных войск — лицо, каждый шаг которого контролирует Комитет государственной безопасности. Тем более, сейчас предстоит разбирательство с находкой клада. И вдруг — интерес к чёрной магии!

— Практической, — поправил Гесс.

— Не всё ли равно?!

— Нет, далеко не всё равно, — усмехнулся рейхсминистр. — Даже совсем не всё равно и не всё сравниваемо. Практическая, или белая, магия диаметрально противоположна чёрной! Более того, белым магам всегда приходилось воевать с желавшими познакомиться и овладеть чернокнижием. Одного такого студента Агриппа даже лишил жизни.

— В самом деле?

— Да, — кивнул Гесс. — Он жил тогда в Кёльне и сдавал комнату одному предприимчивому студенту, который думал, что Агриппа состоит чуть ли не в родстве с тёмными силами. Всё дело было в огромной чёрной собаке, всюду сопровождавшей Агриппу. А студент решил во что бы то ни стало посвятить жизнь служению дьяволу. Первым действием юноши было то, что он соблазнил жену Агриппы, выманил у неё ключи от кабинета магистра и проник туда на свой страх и риск. Мало того, он раскрыл лежавший на столе Истинный Гримуар и принялся наугад читать какой-то текст. Но это оказался непростой текст, а вызов демона, который и не преминул явиться. Юноша испугался, не зная, что делать дальше. Но инфернальные силы не прощают лишнего беспокойства, и демон попросту задушил юношу. В это время домой явился Агриппа и попал, что называется, с корабля на бал. Маг подчинил разбуянившегося демона, более того, приказал оживить юношу. Чтобы тот попал в услужение дьяволу, как и хотел, маг приказал демону довести дерзновенного до рынка живым и только там, на глазах у всех, избавить его от души. Так и получилось. Но люди не поверили, что молодой человек умер от сердечного приступа. Тем более что на шее юноши остались следы удушения. Конечно же, магу ничего не могли предъявить, однако городские власти заставили его навсегда покинуть их город. Вот так. Поэтому с той поры многие считают Агриппу чёрным магом, а некоторые остались уверены, что этот оккультист всегда боролся с нечистью, будь то демон или желавший служить демону.

— И всё равно, этого учения мне пока что не достать, — сокрушённо пожал плечами полковник Бурякин.

— Ничего, Юрий Михайлович, — улыбнулся Гесс. — Я же сказал, всё придёт, когда в этом возникнет острая необходимость.

ГЛАВА 17

За окошком литерного купейного вагона проносились придорожные перелески, похожие один на другой, но в то же время разнообразные в своей неприхотливости. Такое, вероятно, бывает только в российской средней полосе, потому что перелески здесь, одинаковые и монотонные, кажутся неповторимыми. Впрочем, как и здешние жители.

Вадим Кудрявцев безучастно смотрел на старорусскую природу, на новорусские хуторские хозяйства, прилепившиеся пашнями поближе к железнодорожному полотну, и думал горькую думу о прижившейся в России несправедливости к дурацким реликтовым порядкам. Что говорить, наша страна, как никакая другая, содержит в своей сущности тягомотину инертности.

Вадим взял со стола лист бумаги, на котором только что записал пришедшие в голову строки о русских просторах и принялся читать вслух, будто перед ним был огромный концертный зал с многотысячной толпой зрителей:

— Родные русские дороги

и бездорожье, словно встарь,

и так же вытирают ноги

у храма книжник и мытарь.

Родные русские ухабы

и грязь, приставшая к рукам.

И так тоскливо смотрят бабы

вослед ушедшим мужикам.

Родные русские забавы:

стакан, другой да острый нож.

И жажда жизни, как отрава,

и с губ слюняво каплет ложь.

Родные русские дороги

и в реках мёртвая вода.

И вспоминаем мы о Боге

когда в окно стучит беда…

Вадим замолчал, как бы прислушиваясь к далёкому несуществующему шуму аплодисментов. И для убедительности даже сказал в заключение:

— Бурные и продолжительные аплодисменты, постепенно переходящие в овацию, подкрепляемые к тому же восхищёнными воплями фанатов и визгами ярых поклонниц.

Ни поклонниц, ни фанатов у Вадима, естественно, не было, однако вот уже несколько лет муки словотворчества не оставляли его. Откуда это появилось у него, Вадим не знал и даже не пытался анализировать, потому что всякие анализы были бессмыслицей. Но случайным слушателям и некоторым знакомым стихи определённо нравились. Более того, на некоторые тексты появилось уже несколько песен, которые звучали тут и там по всему Дальнему Востоку и Приморью.

На Дальний Восток Вадима забросила судьба после возвращения из Афганистана и благополучного бегства из ущелья Джиланды. Тогда пуля пограничника Деева только оцарапала щеку и разорвала ухо. Но даже одного этого Вадиму хватало, чтобы пестовать в сердце свою сермяжную ненависть. Помнится, один раз Вадим постарался поставить себя на место стрелявшего ему в лицо майора и честно признался, что, окажись он сам в то время на месте пограничника, сделал бы так же.

Но с детства у них с братом Сергеем был выработан ментально-маниакальный девиз: никому не прощать подлости!

К счастью, в кармане у беглеца до сих пор хранились два крупных алмаза, чуть ли не на десять-двенадцать каратов, чудом уцелевших после покушения в пещере. А это астрономическая сумма. Но Вадим не хотел камни превращать в деньги. Тем более что в Советском Союзе незаметно такую стекляшку сплавить уж точно не удалось бы. Разве что на чёрном рынке Намангана или Бишкека. Только таджики русского с такими камнями в живых не оставят, это как пить дать. Легче было найти парочку подельников из тех же таджиков и устроить экспроприацию денежных средств из городского банка Андижана, что беглец из Кандагара успешно и проделал за каких-то два дня.

Всё прошло на удивление гладко, но расслабляться не стоило, потому что таджикская милиция служебные проколы исправляет только выстрелами на поражение. Сразу же распрощавшись со своими подельниками, Вадим стал пробираться в Алма-Ату, чтобы там затеряться в толпе дехкан, тем более что в этих краях по одежде он уже давно сходил за своего. Мешало только слабое знание языка, но ведь не обязательно что-то говорить или о чём-то рассуждать в чайхане! Недаром на Востоке до сих пор жива пословица: язык мой — враг мой. Поэтому Вадим старался вообще ни с кем не разговаривать.

Прожив какое-то время у местного горшени помощником и выправив себе настоящий советский паспорт на имя татарина Рашида Исамбаева, Вадим ещё раз наведался в Ошский центральный округ, где за не слишком большую плату сумел раздобыть информацию о командовании Московского пограничного отряда. Оказывается, в течение года там произошли значительные перемены. Командиром погранотряда стал подполковник Деев, которого неделю назад перевели в Дальневосточный военный округ с внеочередным повышением в звании.

— Выкупил себе звание, подлец, — пробормотал сквозь зубы Вадим. — Ничего, даст Бог, нас судьба ещё сведёт.

(Беглец из Кандагара даже не подозревал, что госпожа Судьба постарается выполнить его пожелание, потому что Деев давно перебрался в Москву.)

Про бывшего командира части полковника Бурякина ничего известно не было, кроме того, что он по вызову отбыл в Москву. А Деев после расправы с Бурякиным никуда не уезжал и припеваючи жил здесь же, в Оше, но прощать его Вадим не собирался. Нет, никаких планов мистической мести у него не было, но с ранних лет братья Кудрявцевы пытались укорачивать разгулявшихся отморозков. Ведь если такого не остановить, то этот гомосапиенс и дальше будет сеять пакости, подлости, разрушения и гибель множества неповинных. То есть человек сознательно превращается в убийцу. Так маленький камешек, упавший с горы, может вызвать страшный обвал.

Поэтому Вадим не хотел прощать подполковнику Дееву пещерную пулю. Но скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Вскоре Деева перевели с границы на более ответственную должность в Улан-Удэ. У Кудрявцева к тому времени уже был прекрасный бельгийский карабин с оптическим прицелом, но воспользоваться им беглец ещё не пытался. Он не боялся, нет, но какое-то чувство самосохранения пока удерживало его от опрометчивого шага.

Действительно, убрав в пограничном гарнизоне командира части даже с дальнего расстояния, уйти незамеченным убийца вряд ли смог бы. А это почти стопроцентный провал и расплата за убийство рудниками в Лабытнанги или же на таймырских бессрочных зонах в районе гряды Бинюда. Ни то, ни другое Вадима не устраивало, поэтому он выжидал момент. Но его величество Момент ничуть не спешил обрадовать мстителя давней коммунистической закалки. Поэтому пришлось менять дислокацию и перебираться в Забайкальскую Бурятию.

Свой азиатский халат Вадим давно оставил и выглядел теперь намного моложе. Если же обратиться к древним китайским мудрствованиям, то данный биологический артефакт просто удивлял, потому что, если верить китайцам, не одежда украшает человека, а с точностью до наоборот. Но недаром же на Руси говорят совсем иное: встречают по одёжке, провожают по уму. Это Вадиму больше подходило. Скорее всего потому, что он был русским, а не китайцем.

На элегантно одетого мужчину никто не обращал внимания, разве что женщины. Только сам Вадим был к женщинам равнодушен. Может, не любил «случайных» связей, а скорее всего потому, что на протяжении многих лет всё ещё помнил Анфису, которую они с братом так и не поделили перед тем, как отправились служить в Московский пограничный отряд на Пянджском направлении. Собственно, делить было нечего, ведь Анфиса души не чаяла в Сергее, а Вадиму уделяла внимание только потому, что от второго близнеца никуда не денешься.

Вадим прекрасно осознавал это, однако пытался себя урезонить и заставить радоваться успехам брата. Да вот не выходило как-то. Может быть, именно поэтому они с братом частенько срывались на такой скандал, который мог бы привести к непредвиденным результатам, особенно когда на руках у обоих было огнестрельное оружие.

Но сейчас брата нет. Он ушёл, завещав позаботиться о какой-то Ребекке из личного гарема Усамы бен Ладена. Но как он может помочь девушке, оказавшейся в лапах оголтелого террориста? Ведь бен Ладен за последние десять лет прослыл террористом номер один. Это значит, помешать ему в чём-то, а тем более украсть у него из гарема наложницу — вещи, выходящие за границы человеческого понимания. И всё-таки Вадим надеялся, что его величество Случай или Бог, если Он ещё есть, не оставят беглеца из Кандагара без попечительства.

Вадим вышел из купе, постоял в коридоре возле окна, безучастно глядя на тягучие русские просторы. Вспомнив о Ребекке, он снова вернулся в купе, достал сверху чемодан, раскрыл и вытащил оттуда яшмовое яйцо, которое тоже везде возил с собой. Потом вставил в щель на боковине яйца сердолик с драконовой пастью, и очередной раз принялся наблюдать, как яйцо наполняется ярким радужным светом, как начинает излучать волшебную, невидимую, но вполне ощутимую энергию.

Где находится сказочный город Аркаим и как туда добраться, Вадим так и не узнал, хотя приложил к этому множество стараний. Что ни говори, а обещание, данное брату перед смертью, надо выполнять. Но то ли злой рок преследовал беглеца, то ли время ещё не пришло, а не открывался ему путь в Аркаим, столицу Царства Десяти Городов, существовавшую за несколько тысяч лет до Рождества Христова. Что ни говори, а от истории никуда не денешься, как ни вертись. И если суждено Вадиму найти затерявшийся в веках город, то это обязательно случится. Вот только знать бы, когда?

Судьба — такая капризная и зловещая штука, что постоянно подсовывает рогатки, особенно когда их совсем не ждёшь. Ведь пришлось же в погоне за подполковником Деевым исколесить чуть ли не весь Приморский край. Иной раз Вадиму казалось, будто Лиходеев чувствует, что за ним охотятся. Правда, охотник — не профессионал-убийца, а бывший русский офицер, даже на стрельбище всегда имевший лучшую оценку.

И всё же, может быть, весьма неплохо, что подполковник пока что был не подстрелен. Его в очередной раз его перевели с повышением звания в другую часть и вызвали в Москву. Вероятно, полковник Деев лично получит там назначение из рук высшего командования, а скорее всего там и останется. Этот вариант устраивал Вадима больше всего, потому что где-то в московских дебрях до сих пор гулял и полковник Бурякин. Изначально к нему претензий у беглеца не было, но ведь без осведомлённости командира замполит не стал бы поднимать руку на бывшего коллегу, русского офицера! Значит, и ему будет заготовлена пуля. Недаром же до сих пор не удавалось подстрелить подполковника ни в одном городе, ни в Приморском крае. Видимо, тот самый его величество Случай приготовил ответственную работу для Кудрявцева прямо в Москве.

— Оно и лучше, — негромко прошептал Вадим. — Столица большая, и скрыться в ней будет куда проще, чем на какой-нибудь погранзаставе или в периферийном городе.

Мыкаясь по России, Вадим стал забывать родной город, но сейчас представил, как полковник Деев, получив все ордена и звания, решит посетить, скажем, Мавзолей Ленина. Он будет стоять в километровой очереди, чтобы отдать почести идолу, сгубившему Россию. А в это время беглец из Кандагара из чердачного окна ГУМа произведёт единственный точный выстрел. Вот будет шуму! Не только на всю Красную площадь или Москву, а на весь забугорный мир. Тогда уж точно его запишут в террористы номер два. Вообще-то, Вадим везде и всегда старался быть первым, но ведь речь идёт о мировом масштабе! Ради этого можно согласиться и на Беню Ладена, пусть-де себе в мусульманском мире славу зарабатывает и не лезет в Россию.

— Да уж, беглец, проходимец и глупец, — обругал себя Вадим. — Опять начинаем шкуру неубитого медведя делить и выдаём желаемое за действительное? Давно пора было в Москву возвращаться.

Если честно, беглец за время скитаний по Ближнему и Дальнему Востоку очень соскучился по родному городу, по всем московским делам и заботам. Ведь Москва всегда оставалась не только центром России, но и важнейшим камнем на перепутье для Запада. Он снова полез в чемодан и достал оттуда ежедневник в дорогом кожаном переплёте. Наугад раскрыл его и обрадованно кивнул. Блокнот раскрылся в самом нужном месте, где у Вадима был записан очередной стишок про смутное время и неразбуженную Русь:

Небо проснулось от птичьего грая.

Русь, просыпайся!

Весною не спят!

Настежь ворота весеннего рая,

здесь не задушит чумной снегопад.

Надо ли жить из дремоты в дремоту,

слушая денежный звон кандалов?

Снова на Русь объявило охоту

жидо-масонское стадо воров.

Слов не хватает, чтоб высказать честно

суть ростовщичества, смысл бытия.

Полноте, люди!

Давно нам известно:

истина жизни для всех и своя!

Но, собирая весной незабудки,

радуясь солнцу и светлому дню,

я вспоминаю лишь эти минутки,

а проходимцев ни в чём не виню.

Стоит ли помнить духовное скотство?

Сгинет от злобы финансовый жид.

Русс не продаст своего первородства!

Русский всегда и поймёт, и простит.

— Да, именно так, — кивнул Вадим.

За годы скитаний он довольно-таки одичал, а думы, приходившие в одиночестве, вызывали грустные воспоминания о родном городе, о России, о творящемся всюду беспределе. Иногда ему казалось, что столицу называют Третьим Римом только потому, что именно там находится средоточие финансовых и исполнительных сил государства. Но будто во сне приходил образ осенних Сокольников, вечно многолюдного и шебутного Дорогомилова, а также заветные аллеи Измайловского вернисажа, где среди столичных художников можно было встретить занимательных людей. Вероятно, поэтому беглец стал часто писать про что-то очень знакомое, только недосягаемое. А сейчас это, недосягаемое, в течение двадцати лет, с каждым стуком вагонных колёс становилось ближе.

И всё же Вадим возвращался домой не потому, что соскучился по родному городу, а из-за поглотившей его на десятилетия погони за «дичью». Так называемая вендетта со временем превратилось у него в идею фикс. Но беглец никогда не задумывался, что если бы прямо сейчас удалось подстрелить подлеца Деева, то не пропал бы интерес к жизни у самого охотника? Исчезает цель — исчезает стремление что-то выдумывать, соображать, выстраивать планы, даже просто жить.

Эти мысли уже не раз подкатывали к сознанию Кудрявцева, но он пытался отмахиваться от ненужных, нелепых и постыдных мыслей о прощении. Прощать подонков — это дело слабых и не верящих в Бога святош. Во всяком случае, Вадим до сих пор считал, что никому ничего прощать не надо, а надо наказывать, чтобы не плодилась подлость. Именно так исполняется настоящее Божье наказание. Только не учёл беглец одну простую вещь: если месть, или так называемая вендетта, превращается у человека в цель жизни, то и жизнь неизбежно заканчивается по достижении цели. Да и жизнь ли это, если не сумел ничего оставить после себя, не удосужился подарить кому-то хоть секунду радости? Иной раз такая секунда, подаренная другому, становится оценкой всего прожитого пути. Но беглец из Кандагара ещё далёк был от такого понимания. Он ехал в столицу, упрямо преследуя ускользавшую дичь.

А ждала ли его Москва? Вот уже пригороды Третьего Рима мелькали за окнами вагона, а Вадим так и не решил, что ему делать после прибытия и где останавливаться. Деньги после ограбления банка в Андижане давно кончились, но Вадим сумел провернуть несколько операций по продаже оружия. Так что финансовых трудностей на ближайшее время не ожидалось. Бывшая квартира Кудрявцевых, вероятно, давно уже оприходована государственными работниками жилищных ресурсов, потому что некооперативное жильё при нынешних порядках давно превратили в рыночную стоимость. Так что… «А что, — задумался Кудрявцев, — может быть, есть смысл наведаться в гости к Анфисе?»

Мысль, конечно, была сумасшедшей. Но таков уж менталитет русского человека, который всегда делает то, что никакому цивильному немцу или англичанину не под силу. Сказано — сделано!

Привокзальная площадь встретила Вадима шумом и толчеёй, как на большом рынке. А вместо киевского майдана всё пространство между Киевским вокзалом, ночным гастрономом и домом художников, где жила Анфиса, занимал огромный торговый комплекс под завораживающим названием «Европейский».

— Ни хрена себе! — не удержался от восклицания Вадим. — Пока я шлялся по Дальним и Ближним Востокам, здесь отгрохали такую гламурную «баньку», что толпе желающих там попариться удивляться не приходится. Этак и центр Москвы переместится скоро с Красной площади в Дорогомилово.

Насчёт центра столицы Вадим немножко перехватил: как же уважаемые россияне променяют склеп любимого идола, который даже в помертвевшей Москве живее всех живых, на какой-то там Торговый дом, хотя однозначных огромных построек по всей России больше не отыщешь. Это уж точно! И беглец из Кандагара, чувствуя себя вернувшимся в альма-матер блудным сыном, решил поддаться психозу толпы.

Что и говорить, торговых фирм под крышей «Европейского» собралось довольно много. В разных концах великолепно отстроенного здания можно было отыскать всё, чего душа пожелает, или на что денег хватит. Третий этаж зазывал аппетитными запахами кафешек и ресторанчиков, умеющих приготовить блюдо любой кухни любой страны. Правда, неизвестно, как это получалось у местных поваров и получалось ли, но народ с удовольствием разбавлял обедом занудное путешествие по торговым этажам. А если кто желал отдохнуть после обеда — на четвёртом этаже размещался великолепный киноцентр с несколькими просмотровыми залами.

Всё подвальное помещение, то есть нулевой этаж, занимал супермаркет «Перекрёсток», где продукты капиталистической Европы и забугорной Америки заманивали покупателей красивыми и многообещающими наклейками. Казалось, все страны планеты собрались спасать умирающую от голода Россию, потому что продуктов бывшей советской глубинки в гламурном гастрономе почти не было. Будто бы в России нет больше ни картошки, ни яблок, ни рыбы, ни кур собственного производства, потому что все витрины ломились от завезённых продуктов американского питания. Были даже знаменитые «ножки Буша» искусственно выращенных куриц. Русские птицы, наверное, уже давно скончались от сальмонеллёза или от тоски по сгинувшей русской деревне. Но этот центр, вероятно, не просто так назывался «Европейский», дескать, Европа существует только за границей и кушайте, уважаемые россияне, то, от чего весь мир с ума сходит.

Но больше всего Вадима поразил верхний этаж Торгового дома: там находился прекрасный ухоженный каток, где каталось множество москвичей и гостей столицы. Вадим, как и все, взял напрокат коньки и с удовольствием прокатился по ледяной крыше. Потом, сдав коньки, спустился этажом ниже и увидел множество легковых машин. Оказывается, на крыше центра был не только каток, но и гараж для гостей.

Как бы подтверждая догадку Вадима, снизу, по винтовому подъёму, в гараж поднялось несколько чёрных фешенебельных автомашин. У передней в крышу был вмонтирован синий маячок, видимо, там ехала охрана. И точно. Охранники высыпали на этаж, окружая кольцом прибывшие машины. Один из молодых людей в строгом гражданском услужливо открыл двери ближайшего из прибывших автомобилей и оттуда вышли два нестарых лощёных господина. Навстречу им поспешил вышедший из тайных внутренностей Торгового дома такой же лощёный мужчина, как две капли воды похожий на…

Кудрявцев не мог поверить глазам своим: навстречу именитым гостям вышел его давний знакомый, полковник Бурякин!

— Этого просто не может быть! — пробормотал Вадим.

Рядом с ним в этот момент оказался один из охранников в строгом гражданском, но почему-то находившийся за кругом, где происходила встреча. Услышав удивлённое восклицание обычного неподозрительного посетителя, охранник всё же решил осведомиться:

— Что вас так удивило?

— Простите, любезный, — смутился Вадим. — Я вижу, вы сотрудник этого центра, поэтому, если не секрет, скажите мне имя того, кто встречает гостей.

— Вы знаете Юрия Михайловича? — вопросом на вопрос ответил охранник.

Но на встречный вопрос Кудрявцев отвечать не стал, только отрицательно мотнул головой и отошёл на несколько шагов в сторону. Собственно, охранник непроизвольно выдал нужную беглецу информацию. Бывший полковник Бурякин, а это был именно он, работал сейчас в концерне «Европейский» и, похоже, не на слишком маленькой должности.

«Ну и дела, — присвистнул Вадим мысленно. — Вот уж точно — тесна Москва! Надо же, не успел приехать, и — на тебе!»

Мысли о прошлом опять замутили голову Вадима. Он вошёл в стеклянный лифт и с его помощью начал падать в подсвеченное разноцветными фонарями озеро, занимавшее всё лифтовое пространство первого этажа. Но при выходе на улицу дорогу ему преградили двое в строгом штатском и попросили пройти в кабинет для проверки документов.

«Классно у них связь работает, — отметил про себя Кудрявцев. — На выходе уже знали, кого остановить и на каких дверях. А всего-то — поинтересовался личностью встречающего гостей. Видимо, гости сюда примчались тоже непростые».

— Рашид Исамбаев? — прочёл раскрытый паспорт бритый наголо охранник, как положено, затянутый в строгий «протокольный» костюм.

— Да, это я, — кивнул Вадим и натуженно улыбнулся.

— Вы, случаем, не родственник Махмуда Исамбаева, знаменитого танцора?

— Нет, — пожал плечами Вадим. — У нас Исамбаевых, как у вас Ивановых. Я первый раз в Москве.

Охранник ещё раз для солидности пролистал паспорт Вадима, извинился за задержку и протянул документ владельцу, глядя на него исподлобья, как будто жалел, что приходится отпускать задержанного просто так. Вадим вышел из Торгового дома и плюнул в сердцах, словно на зубах была оскомина.

Дом Анфисы был совсем рядом. Мысли о долгожданной девушке снова захлестнули сознание, будто никаких двадцати лет разлуки не было и в помине. Но ведь она уже не девушка давно… причём, может быть, у неё своя семья… стоит ли бередить старые раны?…

Как ни крути, только чёрные мысли никого не оставляют в покое и стараются испортить будущее, упав кляксой на чистый лист бумаги. Вадим по привычке мотнул головой и пошёл к угловому дому, одной своей стороной выглядывавшему на бывший майдан Киевского вокзала, а другой — на улицу Брянская.

Только опять получалось что-то странное: вход и въезд во двор были наглухо перегорожены решетчатыми воротами. Неужели исчезли в столице проходные дворы и не собираются в них пацаны сыграть в пристенок или чику, подраться до первой крови, а потом вместе спеть девчонкам под гитару: «Как на нашей, на Тверской, меня стукнули доской… я лежу и охаю…»?

Нет, не та уже Москва! Может, каждому времени нужны свои правила? Но почему же столько лишних загородок появилось: туда нельзя, сюда нельзя, шаг влево, шаг вправо… И концерн «Европейский» — как абрис всей нынешней Москвы — продать, что можно, а если не покупают, так втюхать насильно лохам, пардон, гостям столицы всё нужное и не очень.

К счастью, Вадиму не пришлось долго стоять перед двором, закованным в решетчатую броню, и предаваться мрачным умозаключениям, жалея себя, несчастного. Кто-то из жителей дома художников выходил и открыл магнитным ключом калитку. Кудрявцев как истинный беглец, воровато оглянувшись, проскользнул в не успевшую ещё захлопнуться калитку.

Входы в подъезды были тоже закрыты на электронные замки. Здесь Вадиму пришлось прождать несколько дольше, чем у калитки во двор, но и тут фортуна пока что улыбалась.

Вот и этаж. Квартира. Звонок.

За дверью некоторое время ничего не было слышно. И вот раздались чьи-то шаги, дверь открылась… На пороге перед Вадимом возникла Анфиса. Всё такая же улыбчивая, лохматая и славная. Лишь только возле глаз появилось множество мелких морщинок, но это придавало ей даже некоторую экстравагантность, величественность и авантажность.

— Вам кого? — спросила Анфиса, близоруко прищурившись. — Вы… — Вдруг она отступила назад, в прихожую, прислонилась спиной к стене и оперлась на телефонную тумбочку: — Вадим…

Затем, оттолкнувшись от стены, выскочила на площадку, повисла на шее давно мысленно похороненного в чужих краях несостоявшегося жениха и принялась покрывать его лоб, щёки и глаза градом горячих поцелуев соскучившейся без мужских объятий вековухи.

— Вадим! Я же думала, что вы с Серёжей давно уже… я верила всегда… я ждала… думала, вековать одной придётся… а ты вернулся… родной… я ждала…

Вадим ко всему был готов, но оказалось, что судьба опять посмеялась над игроком и выложила козырь, против которого ни одна карта не устоит. Ведь столько лет не видела, а даже не перепутала близнецов…

Что было дальше, вспоминалось потом с трудом. День и вечер, проведённый в квартире Анфисы, превратились для беглеца в какую-то необычайную фантасмагорию воспоминаний прошлого и надежд на будущее, но замыкалось всё на нынешнем настоящем.

Оказывается, никого у Анфисы не было. Она по природе своей тоже была однолюбка и любила Вадима почти с первого дня знакомства. А его братец Сергей прекрасно всё знал, но согласился подыграть Анфисе и водить за нос брата, пока тот сам не признается девушке в любви. Признанием для неё было то самое стихотворение, которое Вадим вручил ей на листочке бумаги, уезжая в Афганистан. Поэтому для интересной и небезвкусной девушки с тех самых времён не существовало больше никого, кроме последней строчки подаренного стихотворения, где жил Вадим «укрывшись за сетью дождя, не глядя на неё, не глядя».

Значит, годы, проведённые в погоне за головой Лиходеева, пропали впустую? Выходит, что так. Но почему же брат хоть словом не обмолвился и не успокоил ревнивую натуру Вадима? Скорее всего желал, чтобы братец тоже немного помучился от любовных переживаний, которые пришлось преодолеть ему. Ведь Анфиса прямо сказала, что из них двоих ей дорог только Вадим, и взяла слово с Серёжи, что тот будет молчать об этом, пока не случится то, что случилось много лет спустя.

Значит, есть всё-таки любовь. Настоящая любовь. Значит, живёт она в этом мире, ничего не требуя для себя и не выставляя никаких условий. Но если кто-то попадает под её крыло, то это светлое чувство никогда не пропадает и даёт право выбраться влюблённому из любых критических ситуаций. Более того, сметает своим крылом все преграды и рогатки на кривых жизненных тропинках, не давая умереть надежде и вере. Именно эти три сестрицы — самое главное в существе человека.

— Интересно, — по привычке произнёс вслух Вадим, глядя на жёлто-коричневые подтёки, расползшиеся по потолку спальни бледным кружевом. — Соседи, что ли, затопили?

Вадим покосился на Анфису, голова которой доверчиво приютилась на плече долгожданного и неожиданно нашедшегося любимого. Девушка не шелохнулась. Значит, спит ещё. Да и что ж не спать-то? Весь прошлый день, вечер и часть ночи они предавались воспоминаниям и делились друг с другом всеми радостями, горестями, надеждами и верой в удачу. Потом… потом произошло то, что давно должно было произойти. Только иногда человек сам отказывается и сторонится того, к чему страстно стремился и ради чего не жалел ни сил, ни головы, ни души своей.

Свободной рукой Вадим натянул на обоих сбившееся в сторону одеяло и снова уставился в потолок с разводами, похожими на распущенный хвост залетевшего сюда павлина. Оказывается, человек всю или почти всю жизнь бегает, рыщет, мечтает что-то отыскать. Но это что-то иногда бывает рядом, так недалеко, что после всех мытарств ищущий обязательно произносит: «Господи! Каким же дураком я всё-таки был!»

На этот раз Анфиса услышала, но ещё не желала просыпаться или попросту не могла. Она просто чуть повернулась, устраиваясь удобнее, обняла грудь любимого и снова затихла. Вадим понял, что сейчас вовсе ни к чему снова и снова бередить сознание, вспоминать и анализировать сделанное, несделанное и намеченное. Утро вечера мудренее! Хотя какое сейчас утро? Москва давно уже проснулась и принялась шуршать и шуметь в своей извечной суете. Тем более на Киевском вокзале среди гарных азербайджанских парубков, приехавших превращать столицу в Москвабад с позволения городского мэра, вставать чуть свет было явлением обыденным, повседневным.

Вадим закрыл глаза и постарался отключиться, оставляя на потом все нужные и не очень планы, а также бессмысленное разглядывание потолка, мечтавшего о побелке.

ГЛАВА 18

Весь следующий день, ночь и ещё день с очередной удивительной ночью Вадим и Анфиса провели вместе, не в силах оторваться друг от друга. Видимо, попросту боясь отпустить: вдруг это долгожданное счастье испарится, исчезнет; вдруг судьба, улыбаясь и куражась, понаставит множество новых рогаток; вдруг за дверьми квартиры их поджидает тварь-разлучница, проморгавшая встречу влюблённых?

К счастью, Анфисе никуда не надо было спешить по вечным «женским заботам», вливаясь в снующие толпы москвичей, высчитывать время по минутам и звонить по мобильнику, извиняясь за опоздание. Поскольку вся Москва давно уже обзавелась превратившейся в необходимость мобильной связью через крошечные карманные телефоны, Анфиса сразу же снабдила одичавшего в Афганистане и на Дальнем Востоке гостя запасным мобильным телефоном, научила пользоваться и взяла обещание, что тот будет регулярно сообщать ей обо всех своих делах и передвижениях.

Вадим клятвенно обещал, а сам всё размышлял, как бы не опоздать на вечерний сейшен, ведь Анфиса обещала перезнакомить его со всеми своими друзьями, ввести в элитное общество московских художников, а на таких вечерах надо было «выглядеть»! Это Вадим усвоил ещё с юности.

Собственно, Москва сейчас уже совсем другая, другое сознание, другое мышление. Но в том-то вся и штука, что древняя Россия — страна инертная и хоть что-то изменить в ней стоило неимоверных усилий. Значит, к вечеринке он обязан выглядеть как английский денди с налётом современной российской авантажности. А перед этим просто побродить по родному городу, поздороваться с ним, расспросить, как он живёт под неоперённым крылом российской демократии.

Что говорить, Москва давно уже забыла своего сбежавшего блудного сына. Может, столице лень было поворочать мозгами, а может, не хотела она принимать назад свихнувшегося на вендетте беглеца из Кандагара. У столицы и без него забот хватало, а привечать потенциального убийцу вряд ли кому захочется. Если та же Анфиса, допустим, узнала бы о замыслах Вадима, то наверняка тут же выгнала бы из дома, несмотря на то что всю жизнь прождала его, шельмеца, и готова была принять таким как есть, но вернувшимся к ней, к ней одной…

Следуя новой Москвой, Вадим всё чаще отмечал не реконструкцию уникальной архитектуры города, а гламурный перекрой по американо-европейским архитектурным лекалам, что выглядело элементарным обезьянничанием. Шутка сказать, уникальная московская архитектура обязана была посторониться, пропуская вперёд всемирный американский стандарт.

Москвичи-старожилы до сих пор помнят, к чему привело бездумное копирование со времён шестидесятых, когда по столице, а потом и по другим городам Советского Союза стали расти знаменитые «хрущобы». Их сменила панельная братия семидесятых, но настоящие архитектурные шедевры никто до сих пор не трогал. А сейчас американский бес ударил своим денежным рогом в ребро столичному начальству, и город стал резко обезличиваться. В некоторых местах старая, воистину уникальная архитектура выглядела теперь на фоне стеклянно-зеркальных американизированных билдингов как балахон на русской бродяжке, залатанный в нескольких местах заплатами из настоящей золотой парчи.

— Видимо, точно про нынешнее правительство люди говорят, что все они, как шавки у обеденного стола американского хозяина, ждут, когда хозяин кусок бросит, — сплюнул Вадим.

— Что вы сказали? — услышал беглец строгий окрик. — Да, да, я к вам обращаюсь, мужчина. Предъявите ваши документы!

Вадим ошалело глядел на сержанта, стоявшего возле метро, и не мог понять, что тому от него надо. Затем понял, что снова произнёс вслух что-то очень непотребное и обидное для исполнительной власти, что власть это услышала и может теперь вполне серьёзно причинить несколько неприятных мгновений.

— Ваши документы, — повторил, козырнув, подошедший к нему сержант.

Вадим полез во внутренний карман и похолодел: паспорта не было! Потерял?! Он второпях начал ощупывать карманы.

— Вот чёрт, наверное, дома оставил! Вот чёрт! А чем, собственно, я вам обязан, гражданин сержант? Не пью в общественном месте, не мочусь под забором, не мусорю, не подкладываю мину в метрополитене. Ведь вы обязаны, следуя закону о милиции, проверить мои документы лишь в том случае, если я несу подозрительный багаж либо выгляжу, как парижский клошар.

— Кто? — сконфузился сержант.

— Клошар, французский бомж, — улыбнулся Вадим. — А я, в общем-то, ничего предосудительного не делал, поэтому просто так проверить документы и обыскать меня вы не имеете права. Или я ошибаюсь?

— Вот именно, ошибаетесь! — парировал сержант. — Вы только что скверно высказались в адрес российского правительства, поэтому должны понести наказание. За свои слова отвечать надо!

— Интересно, сержант, — ехидно заметил Вадим, — у вас и свидетели имеются? Но не забудьте им сказать, что я вслух вспомнил только подлеца Ходорковского, сунувшего свой любопытный нос в святые дела Российской думы и правительства. Потому он и получил заслуженное наказание. А я? Я, наоборот, радуюсь, что таким прохвостам нет места ни в российском правительстве, ни в стране. К тому же Ходорковский, говорят, стал писателем и выпустил в свет какой-то паршивый пасквиль. Я не читал его книгу, но знаю, что гнать надо из страны всякого, кто осмелится поднять свою грязную руку на наше советское правительство. Или я ошибаюсь?

Милиционер ошалело хлопал глазами и не мог сообразить, что ему делать с задержанным. Потом, встряхнувшись, как пёс, он проворчал:

— Ладно, иди. И впредь фильтруй базар!

Вадим поспешил убраться восвояси от ока недремлющей московской милиции, хотя нынешние «свояси» пока не привлекали ничем занимательным.

Дома Анфиса встретила его радостной улыбкой, чем в одну секунду развеяла все нахлынувшие было волны обиды на человеческие отношения. К тому же на круглом столе в большой комнате, на самом видном месте лежал тот самый пресловутый паспорт, без которого на улицах столицы теперь, видимо, не обойтись. Вадим обрадованно схватил и спрятал документ во внутренний карман, но, интуитивно почувствовав что-то нехорошее, круто обернулся к внимательно наблюдавшей за ним девушке. Колючий взгляд Анфисы не сулил ничего хорошего, и Вадим понял, что его подруга не преминула заглянуть в обнаруженный документ. Это понятно. Глаза девушки светились такой настороженностью, что Вадиму стало не по себе.

— Ты почему-то забыл поведать мне, глупой, что у тебя сейчас другие имя и фамилия. Что случилось, Вадим? Поверь, я не для того ждала тебя столько лет, чтобы отдавать наше будущее в руки слепого случая, который в любой момент может ворваться, встать меж нами и снова всё исковеркать. Я хочу знать обо всём, что случилось с тобой в Афгане, и обо всём, что произошло после. А также, почему ты не возвращался в родной город столько лет. Да бог с ним, с городом. Если ты меня любил всё это время, то мог бы приехать хотя бы ко мне.

Вадим понял, что скрывать свои похождения не имеет смысла, ибо был поставлен перед дилеммой: либо оставаться с долгожданной и до сих пор любимой женщиной, либо продолжать охоту, которая за долгие годы укрепилась в сознании и превратилась в маниакально-навязчивый синдром.

— Видишь ли, Анфиса, — начал Вадим издалека, — я, конечно, мог бы тебе соврать, сочинить что-нибудь этакое в стиле американского вестерна с русской начинкой и преподнести под французским соусом «Марешаль», но не хочу говорить неправду…

— Вот и не говори, — оборвала его Анфиса. — Если то, что я хочу узнать, связано с какими-то твоими личными неприятностями, можешь ничего не говорить, я пойму.

— Странная ты, — покачал головой Вадим. — То рассказывай, то не рассказывай… Ладно. Наверное, действительно надо всё кому-то рассказать, а кроме тебя, у меня никого на этом свете не осталось… — Вадим прервал начатую исповедь, пораскинул мозгами и продолжил: — Наверное, тебе надо знать всё с самого начала… И он принялся рассказывать любимой женщине обо всём, что за истекшие годы случилось с ним и Сергеем тайного, явного, непредвиденного и мистического.

История жизненных приключений и неурядиц показалась Анфисе настолько необычной и занимательной, что она невольно заслушалась. Шутка ли: таких приключений из пальца не высосешь, тем более не сочинишь, лёжа на печке или вагонной полке. Да и приключениями-то всё прошедшее назвать можно было с большой натяжкой, потому что везде и всюду проглядывала битва за выживание, за кусок омытого кровью золота и за выныривание из болота. К тому же выжившие выбирались из этого болота по головам утопающих.

Это было страшно, но Анфиса ни разу не прервала долгий исповеднический рассказ любимого. Наоборот, со свойственной только женщинам хватке, она попутно анализировала услышанное и даже вносила какие-то пометки в записную книжку.

— Да, товарищ Кудрявцев, твою автобиографию можно прямым ходом к сценаристам на «Мосфильм», — подытожила Анфиса. — Тем более, говорят, что нашим киношникам пронзительных тем не хватает. А твоих злоключений хватит на целый сериал.

— В принципе, я не против, — решил подыграть ей Вадим. — Вот только кого в главные герои прописать? Я не подхожу по социальной значимости и многим отрицательным наклонностям; подполковник Лиходеев тоже — по известности в неизвестных кругах правительства и чекистской лояльности; разве что бывший мой начальник, тогда ещё полковник, командир Московского погранотряда на Пянджском направлении товарищ Бурякин подойдёт. Кстати, я его видел здесь третьего дня.

— Как? — поразилась Анфиса. — Когда успел? И где?

— Скажу честно, первым порывом по приезде в Москву у меня было желание увидеть тебя, увидеть во что бы то ни стало, поэтому сразу поехал на станцию «Киевская». Мне было плевать, что у тебя скорее всего давно уже семья, новый уклад жизни, что за последние годы сложились какие-то незнакомые мне привычки и что своим неожиданным появлением я могу доставить тебе массу неприятностей. Мне было всё равно. Не знаю, почему. Может, просто потому, что ты меня не оставляешь в покое всю мою сознательную жизнь, не можешь забыть. Вот и я, как то кривое зеркало, тоже не могу забыть тебя. Просто, увидев, во что превратился майдан Киевской площади, я ахнул в душе и решил первым делом ознакомиться с одним из самых гламурных столичных домов. Ведь о личности судят по одежде, а потом уже начинают уважать за ум. Вот так и мне хотелось посмотреть, какой моя Москва предстанет передо мной сейчас, в нынешнем обличье концерна «Европейский».

— И что? Какое впечатление?

— Знаешь, не очень хорошее, — признался Вадим. — Видишь ли, кому-то очень надо уничтожить уникальность города не только как архитектурной жемчужины, а как центра самобытности вообще. Причём не только столицы, получившей прозвище Третий Рим, а национальности — русский. Не удивлюсь, если толпы иноверцев, наводнившие город, потребуют переименовать её в Москвабад или, того хуже, в Нью-Москоу-сити. Вместо столицы могучего государства Москва стала выглядеть грязным международным базаром, где всё можно купить и, самое главное, где всё продаётся. Правительства меняются, меняются идеологии, только люди остаются всё теми же. Москва давно погибла бы без москвичей, считающих этот город своим родным, корнями, основой, без которой невозможно что-нибудь воздвигнуть, а тем более новое и удивительное. Но дело не в этом. На одном из верхних этажей соседнего здания, — Вадим ткнул пальцем в окно, за которым виднелись стены торгового центра «Европейский», — на этаже, где находится гостевой гараж, я неожиданно столкнулся с какими-то правительственными чиновниками, решившими посетить гламурный торговый центр с кинозалом и катком. Наша страна инертна, и как в Древней Руси, как в советское время положено было встречать с поклонами именитых гостей, так и сейчас. Но вот что важно: среди встречавших был один мой давешний знакомый, рожу которого я буду помнить всю жизнь. Это мой командир, полковник Бурякин, с подачи которого офицеры пограничного гарнизона устроили нам с Сергеем суд офицерской чести. Ты об этом знаешь. Именно после этого мы попали рекрутами в подразделение бена Ладена, где, к счастью, не прижились. Но Сергея при переходе через границу подстрелили! Я тебе ещё не говорил, но он знал, что его подстрелят! Ему перед этим было видение! И братишка завещал мне отыскать такое яйцо.

С этими словами Вадим вынул из своей сумки большое, чуть ли не страусовое яйцо из яшмы, на боку которого виднелась продолговатая щель. Анфиса осторожно потрогала пальчиками любопытную вещицу и взглянула на любимого:

— Послушай, я не знала, что мужики нынче курочками-рябами подрабатывают! Похоже, ты его снёс прямо в той пещере? Так ты действительно только из-за этого показал своему начальству место, где был спрятан клад?

— Да, нашёл в той самой пещере. Оно выкатилось мне под ноги, будто само старалось напомнить о предсмертном завещании брата. А клад… Собственно, мне всегда было наплевать на деньги, — пожал плечами Вадим. — Впрочем, и у меня от сказочного клада что-то осталось. Совершенно случайно я подобрал потом в пещере эти два камушка. — Вадим вытащил заветные алмазы и положил на стол рядом с яшмовым яйцом. — У меня, вообще-то, было три камушка, которыми я жонглировал в пещере незадолго до выстрела, но третьего найти не удалось. Думал сначала на деньги обменять, но как-то не получилось. Зарабатывал на жизнь другими способами. Не совсем чистыми, но в условиях нынешней страны, когда любой человек ходит по острию ножа каждый день, каждую минуту, это можно понять. Зато сейчас, если ты не против, можно на эти камушки устроить нам свадьбу.

Анфиса резко повернулась к беглецу, и глаза её сузились.

— Видишь ли, женой татарина я быть не собираюсь, — отрезала она. — Разве что ты восстановишь свою прежнюю фамилию. У меня, к счастью, даже связи в центральном паспортном есть, так что тюрьма тебе не грозит. Но кое-каких неприятностей всё-таки не избежать. Согласен? — Посмотрев на кислую гримасу, исказившую лицо Вадима, Анфиса весело рассмеялась: — Да не куксись ты, вояка! Всё будет хорошо. Ты мне веришь?

— Тебе — да. Совдеповскому паспортному столу — не очень.

— Но придётся, — резюмировала Анфиса. — Я согласна, что рыба с головы гниёт, только кто эту голову для себя выбирал? И ты, и я, и наши родители. Так что нечего зеркало винить, коли рожа крива.

— Вот это верно, — согласился Вадим. — Но ты ничего ещё не сказала по поводу того, что я нос к носу столкнулся со своим бывшим командиром.

— Нос к носу? — недоверчиво переспросила девушка.

— Ну, почти нос к носу! — поправился беглец. — Это не суть важно.

— Видишь ли, мужчины всегда находят что-либо неважное или же не заслуживающее внимания. Но ничего случайного, неважного и ненужного в этом мире не бывает! Согласен?

— Хорошо, — кивнул Вадим. — Только к чему тогда эта встреча, если случайного ничего не бывает?

— Я думаю, что завтра или послезавтра ты должен сходить в «Европейский» к своему бывшему командиру и выяснить с ним все нерешённые вопросы, — рассудительно начала девушка. — Уверена, что всё не так, как ты вбил себе в голову и как заставлял себя верить годы и годы. Недаром же тебе ни разу не подвернулся случай, чтобы отомстить своему командиру и замполиту? Никогда ни в одной войне не было победителя. Ни в большой, ни в маленькой. Потом будем размышлять, что делать дальше. Согласен?

— Похоже, ты мне выбора не оставляешь, — усмехнулся Вадим. — Ну, хорошо, посмотрим, к чему приведёт женская рассудительность.

— К чему? — ехидно откликнулась Анфиса. — Тогда вспомни Россию в моменты царствования Анны Иоанновны, Елизаветы, Екатерины Великой.

— Ах так, — вздыбился Вадим. — Только давай вспомним историю более подробно. При всех царицах были какие-то Бироны, Орловы, Потёмкины, правившие страной руками послушных императриц. Не странно ли?

— Вот и будь моим Бироном, — парировала Анфиса. — Сам сказал, что всё теперь в твоих руках. Или отступишься?

— Вот ещё! — огрызнулся беглец. — Но самое главное я тебе ещё не показал.

Вадим снял с шеи сердолик с оскаленной пастью дракона и вставил в щель яшмового яйца. Камень послушно начал разгораться изнутри, будто какой-то древний мастер вмонтировал туда диодный светильник. Свет постепенно усилился и стал переливаться радужными лучами. Казалось, яйцо ожило и принялось играть на лучах света, таившихся в нём, как на струнах неведомого музыкального инструмента.

— Вот это номер! — девушка восхищённо глядела на чудную игру света. — Может, объяснишь, что это такое?

— Понимаешь, я и сам не знаю, — признался Вадим. — Про это яйцо Сергею рассказала наложница Усамы бен Ладена, русская еврейка Ребекка. Но Сергей поделился со мной тайной в ночь перед переходом границы. Я его, признаться, не очень-то слушал, только братец у меня бывал упорным, если хотел чего-либо добиться. Вот и заставил меня надеть на шею сердолик, то есть ключ, который должен открыть ещё один ключ. Это яйцо, в свою очередь, тоже ключ, но уже к какой-то пирамиде, где есть двери в запредельный мир. Представляешь? Дверь в запредельность можно открыть, только вставив ключ в ключ и эти два ключа заключить в замочную скважину какой-то двери. Бред!

— Похоже, это тоже бред? — девушка показала пальцем на играющее светом яйцо. — Похоже, это мне только кажется?

— Не кажется, не кажется, — отмахнулся Вадим. — Но я не знаю, не имею представления, где всё это можно найти. И надо ли?

— Слава богу, что ты хоть домой-то вернулся. А то совсем одичал в своих скитаниях. И ещё. Помнишь одну из главных Заповедей Божьих?

— Не убий, что ли? — переспросил он Анфису. — Наверное, меня Господь и уберёг от убийства именно потому, что я всегда помнил это. Понимаешь, мы, офицеры Советской Армии, были присягой избавлены от ответственности за убийство! То есть, придуманы были тысячи причин, миллион оправданий, только убивай, не задумываясь! Собственно, это послужило толчком, когда мы с братом отказались сопровождать в Афганистан наши войска.

— Подожди, — оборвала его Анфиса. — А ты в армии убил кого-нибудь? На службе?

— Пока нет, — вздохнул с облегчением Вадим. — Бог миловал!

— Бог миловал?! — жёсткость в голосе девушки удивила Вадима. — А ты не задумывался, что путь к этой пирамиде до сих пор не был тебе указан потому, что ты с дурацкой упёртостью старался оправдать свою мстительность?

— Но ведь нельзя же потакать прохвостам! Лиходеев в меня стрелял! Причём на поражение! Нельзя оставлять подлеца ненаказанным, иначе он и дальше будет продолжать пакостить!

— Ага, — кивнула девушка. — Ты давно уже, аж двадцать лет назад, запретил этому Лиходееву делать пакости людям и он с тех пор тебя слушается? Нет? Ну, так вот. Если бы ты кого-нибудь убил и виноват бы был в смерти человека, то не было бы у тебя давно этого яйца, то есть ключа в мир запредельности. Не знаю, зачем это, но ведь для чего-то мы живём в этом мире? Может, всё-таки не для уничтожения близких? К тому же все эти годы ты безрезультатно за ним охотился. Тоже мне, охотничек. Не слишком ли скромное время ты выделил для дикой охоты на человека? Но всё ещё впереди. Обзаведёшься женой, детками, потом станешь дедушкой и, сидя в хуторе на завалинке, будешь рассказывать внучатам, как начиналась твоя кровавая вендетта, будешь завещать им перебить всё подлое лиходеевское племя, если внучата сами сумеют уцелеть. Вот тебе сюжет для полнометражного сценария.

— Не знаю, наверное, ты права, — задумчиво произнёс Вадим. — Но в нынешнем мире трудно научиться любить врагов своих, как в Писании сказано. Не лучше ли сначала научиться ненавидеть друзей? Возможно, только тогда человек не будет кидаться в омут с головой и доверять всем и каждому то, что Бог даровал ему одному.

— Здорово! — улыбнулась Анфиса. — Вот теперь я вижу, что не зря дожидалась суженого-ряженого. И постараюсь быть тебе берегиней. Хочешь?

— Конечно, — кивнул Вадим. — Кстати, мы куда-то идём сегодня?

— Да. Я тебе уже говорила, что сегодня в Москве состоится небольшая вечеринка художников, писателей, поэтов, певцов и прочей богемной публики. Думаю, тебе это должно понравиться.

— Я «за» обеими руками! — Вадим картинно проголосовал руками и благодарно поцеловал Анфису. — Нынешняя богемная Москва меня очень интересует. Понимаешь?

— Конечно, понимаю, — согласилась Анфиса. — Сборище будет вечером в мастерской художника Алексея Гилярова. Правда, он за посещение плату требует, но всё-таки не очень много дерёт. Может быть, бедному художнику и жить-то не на что.

— Подожди, подожди, — закашлялся Вадим. — Как зовут этого художника?

— Алексей Гиляров.

— Вот это номер! — мотнул головой беглец. — Он же с нами из Кандагара удирал! Если это он, конечно. Но тот Гиляров тоже был московским художником. Правда, со сволочным характером работорговца, а это ни с каким талантом несовместимо.

— Да уж, Москва тесна, как утверждают, — хохотнула девушка. — Вот будет здорово, если это действительно тот самый Гиляров! Он, между прочим, тоже максималист, как и ты. А я считаю, что максималистами могут быть только истинные большевики. Кто не с нами — тот против нас. Расстрелять!

— Не знал, что ты не любишь большевиков.

— Да, я не люблю большевиков, фашистов, коммунистов и иже с ними, — упрямо подтвердила Анфиса. — Не люблю, потому что они добиваются своего только силой, стараются поставить остальное человечество в зависимость и распределять жизнь по пайкам — кому положено, а кому шиш с маслом!

— И кого же Гиляров поставил в зависимость? — с усмешкой поинтересовался беглец. — Уж не Министерство ли здравоохранения?

— При чём тут медицина?

— Видишь ли, — принялся вспоминать Вадим, — этот мальчик среди нас с братом проповедовал пользу от так называемого эликсира жизни, любви и вечной молодости, которое у него называлось, по-моему, Виватон и которое почти ничем не отличается от еврейского Гербалайфа. Но Серёга всё-таки обмазался этим душеспасительным средством, причём за хорошую цену. Кстати, без нас Гиляров никогда не выбрался бы из лап бен Ладена, и мы вытаскивали этого козлёнка даром. А после натирания Виватоном моего братишку догнала пуля пограничника. Вот так.

— Фантастика! — взвизгнула от удивления Анфиса. — Он в Москве давно уже проповедует эту панацею, известную, как он утверждает, с древних эпох. Ну, для пули пограничника много чести быть предтечей Виватона, но Гиляров, вероятно, и вечера устраивает у себя в мастерской, чтобы приобщить приходящих к заветному эликсиру молодости. Ведь над поисками заветного зелья трудились алхимики всех времён и народов! И вот наконец это лекарство дано людям по смехотворной цене — за полтысячи рублей пенициллиновый пузырёк.

— Ты что? Правда, что ли? — закашлялся Вадим, услышав цену. — Считаешь, что полтысячи — маленькие деньги?

— Это, к счастью, меня и спасло от психоза толпы, — призналась Анфиса. — Денег у меня много не бывает, а на полтысячи можно прожить несколько дней, не голодая. Вот и появилась как из-под земли очередная дилемма: либо купить Виватон, обмазаться и подохнуть здоровенькой и счастливой, либо воздержаться от ничего не лечащего препарата, но протянуть до очередного гонорара. Гиляров, конечно, взбесился от того, что я его ослушалась, только ничего сделать не смог, потому что я от него никак не завишу и ничего ему не должна.

— А другие?

— Вот в этом и фишка! — снова воскликнула Анфиса. — Недавно он помог одному поэту, у которого бывшая жена, Одинцова Марина, отсудила квартиру по подложным документам и выкинула парня на улицу…

— Как такое возможно?! Что ты мелешь?!

— Да уж, ты в своих дальневосточных Палестинах совсем одичал, — вздохнула девушка. — В Москве уже давно такой беспредел совершается на «законном» основании за определённую мзду. Прокуратура не может сейчас кураторствовать над произволом российских судей, вот те и пошли вразнос. Недаром когда-то Булгаков предвидел эти «кухонные пакости» и произнёс устами мессира Воланда: «Ну, что они… обычные, в общем-то, люди… вот только квартирный вопрос их погубил…».

— Ничего себе «пакости»! — проворчал Вадим. — А если человеку пойти больше некуда, но его лишают собственной квартиры на «законном», как ты говоришь, основании! Как это возможно?

— А вот так, — отрезала Анфиса. — Если государственные чиновники на «законных» основаниях страну распродают, вкладывают деньги в развитие банков Англии, Швейцарии и Америки, то такие мелочи, как частные квартиры и дома, кажутся смехотворными шутками. Гиляров воспользовался новыми законами как настоящий новый русский: он обещал поэту предоставить на время угол, но только чтобы тот интенсивно помогал распространять Виватон и сам мазался.

— Это замашки с рабовладельческим уклоном, — согласился Вадим. — Но если всё так, как ты описала, стоит ли показываться в студию этого, так сказать, художника?

— Стоит, стоит! Потому что богемных мест в столице очень мало осталось. И творческий народ терпит любые такие сборища, ибо ни поэт, ни музыкант, ни певец не может жить без публики. Недавно ДК «Горбунова» прикрыли и несколько библиотек, где собирались литературно-бардовские общества. Слыхал?

— «Горбушку» прикрыли? — ахнул Вадим. — Вдарим культурой по бездорожью?!

— Не совсем, — уточнила девушка. — Под старым названием «Горбушки» сейчас в Филях раскинулся огромный рынок телевизоров, холодильников, пылесосов, стиральных машин и прочей технократической металлистики. Москва постепенно превращается в сплошной торгово-продажно-тупиковый центр — ты это правильно подметил. Но что есть, то есть! Вот такая московская культура.

— А церковь? — растерянно решил узнать Вадим.

— Что церковь? — афронтом спросила Анфиса. — Церковь была центром культуры только во времена самодержавия. А нынешняя церковь — это маленький продажный рынок, копия той же Москвы. Достаточно тебе будет узнать, что Патриарх Кирилл, когда ещё был митрополитом Смоленским и секретарём-референтом Патриарха Алексия, устроил в конце прошлого столетия табачный бум?

— Это как?

— Очень просто. Митрополит Кирилл купил у правительства лицензию на ввоз в Россию крутых табачных изделий из Европы и Америки, импортного пива и продажу их в ларьках всем без запрета. Даже тем малолетним преступникам, которыми сейчас забиты все московские тюрьмы. Представляешь, кто участвовал в деградации населения? К тому же отгрохали взорванный коммунистами храм Христа Спасителя с Моген Давидами[80] вокруг креста на куполе и в мозаике храмового пола. А первый кирпич в строительство закладывал мэр города — масон девяносто шестой пробы. Так что центральный храм сейчас у нас то ли православный, то ли иудейский, то ли масонский — не поймёшь. Вот такая церковная культура.

— Да, дела… — опешил Вадим.

Ему казалось, что Анфиса что-то присочинила к своим россказням, что Москва не должна быть такой, просто не может… а почему не может? Ведь даже там, на Дальнем Востоке, постоянно возникали разные правительственные сплетни, только до Москвы оттуда, казалось, как до Луны пешком. Вот поэтому никто толком и не верил «сарафанному радио». Оказалось, всё намного хуже.

— И ещё, — продолжила Анфиса. — Может быть, это наиболее важное, чем всё остальное. — За разговором она готовила завтрак: резала болгарский перец, помидоры, огурцы в салат, заправляя всё это майонезом; жарила картошку с луком; попутно запекала в духовке стейк из горбуши, вываляв рыбу в муке с яйцом. Но сейчас, на секунду присев за стол, многозначительно заглянула Вадиму в глаза: — Может, я ошибаюсь, но сейчас в Москве творятся довольно странные вещи. Русские продукты куда-то исчезают, будто аграрная Россия никогда не кормила весь «забугорный» мир, не продавала в Первую мировую зерно наступавшим немцам, не откармливала Фиделя Кастро с его барбудосами, не снабжала безвозмездно продуктами Африку и Китай, а всегда просила милостыню у великодержавной Америки. Американскими продуктами забиты сейчас все магазины. Но это ещё полбеды. Американские учёные в конце прошедшего века придумали генную модификацию организма!

— Это ещё что за хрень такая?

— Вот именно, хрень! — Анфиса даже повысила голос. — Представляешь, обыкновенную бактерию какого-либо растения заражают чужеродным геном другого организма. Например, клубнику скрестили с генами камбалы, а помидоры — с генами скорпиона!

— Ну и что?

— Клубника и помидоры теперь не боятся мороза.

— Так ведь это же хорошо!

— Дурак! — взъерепенилась Анфиса. — Клубника, прошедшая трансгенизацию, не только потеряла свой вкус, она через одно-два потомства не сможет больше давать ягод. К тому же земляные грядки, где росла это клубника, стали уничтожать свои внутренние бактерии, а затем червяков, жуков, гусениц.

— Ну и что?

— Как ты не поймёшь? — Анфиса досадливо посмотрела на Вадима. — Когда продукт, прошедший трансгенизацию, перестаёт плодоносить, то за приобретением нового надо обращаться к одной из американских компаний. Американцы отравили практически все продукты. Более того, трансгенизации у них подвергаются животные и птица. Знаменитые «ножки Буша» — из той же коллекции. Под видом того, что они стремятся накормить весь мир, американцы везде, где только можно, убивают землю и ставят любую страну на колени не оружием — голодом. К несчастью, наше правительство прыгает перед америкосами на цыпочках, будто шуты гороховые. Кстати, мы с тобой сейчас тоже будем вкушать продукты, прошедшие трансгенизацию. Только рыба ещё, по-моему, нормальная. А так — генно-модифицированный элемент попадает в человеческий организм, а что дальше будет, одному Богу известно.

— Хорошо, — согласился Вадим. — Давай перекусим, а там сообразим, что нас ждёт и где засада.

— Помрём мы, конечно же, не сразу, — подытожила Анфиса. — Но есть возможность взглянуть на тех же рядовых американцев. Давно известно, что среди населения США свирепствует ожирение и распространяются онкологические болезни. А в России везде исчезли тараканы. Эти «пруссаки» всегда питались той же едой, что и человек. Первыми не выдержали тараканы. Какое тебе ещё доказательство нужно?! Американские евреи решили не ждать Машиаха, или Мешиха[81], а сами попробовали стать творцами природы. В результате отравили почти всю планету. Никакой Третьей мировой не понадобится…

— Что же делать? — поднял он на Анфису глаза. — Неужели страна умирает и никак не справиться с напастью?

— Что делать, что делать, — проворчала та. — Ладно. Так и быть, скажу. Но только после того, как вернёмся домой. Лады?

— Лады, — согласился Вадим.

Мастерская Алексея Гилярова оказалась довольно вместительным помещением, и там можно было встретить самых разных людей — от дворника до министра. Видимо, людям надоели уже всякие ресторанные, питейные и загульные заведения, которых в Москве развелось столько, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Но самое главное, Алексей Гиляров оказался тем самым продажным московским художником, ринувшимся в Тибет на поиски Шамбалы. Зазеркальное царство ему, как известно, найти не удалось. Зато при переправе через горный Пяндж он, может, случайно, а может быть, с перепугу, попал в мощный речной поток, и тот унёс его из-под пуль пограничников. Впереди, правда, маячили опасные пороги, но и через них Гилярову удалось благополучно проскочить — такие в воде не тонут. Он выплыл на российский берег гораздо ниже по течению и сразу же бросился в глубь горного массива подальше от границы.

Алексей довольно долго добирался до Москвы, но без излишних эксцессов. Не помешало даже отсутствие документов, что в современной России поначалу казалось невозможным. Алексей, где автостопом, где на электричках, но в итоге добрался-таки до родимого города. В Москве его встретили сердобольные родные, знакомые и очень знакомые, которые помогли утрясти вопросы с документами.

И вот уже Алексей Гиляров стал полноправным гражданином современной России, одним из директоров ООО, выпускающих эликсир молодости с гламурным названием «Виватон». Алексей с ранних лет занимался распространением сомнительного лекарства. Россия всегда была богата доверчивыми лохами и откровенными дураками, старавшимися казаться мудрыми философами и мыслителями, обмануть которых не составляло большого труда. Лёшка таким не противоречил, лишь бы позволяли стричь на своих огородах «капусту».

Художником он был довольно посредственным, но это его нисколько не волновало, потому что, будучи членом Союза художников, он уже урвал себе мастерскую, которую использовал для добычи любимой сердцу «американской капусты». К тому же творчеству как таковому он уделял слишком мало времени, гоняясь за полновесным ощутимым заработком. А искусство в любой своей ипостаси этого не любит и не прощает: будь ты художник, писатель или музыкант. Если поклоняешься Мамоне, то путь настоящего творчества автоматически и бесследно исчезает.

— Да кто ж нынче бобло не любит? — спрашивал он Вадима. — Ты ведь недаром домой вернулся. Значит, тоже должен «капусту» зарабатывать. И чем больше, тем лучше. А то как же!

— Знаешь, Лёша, спасибо, конечно, что ты меня не забыл, но как ты предлагаешь «зарабатывать»?

— Нет ничего проще! — глаза Алексея заблестели. — Ты можешь заработать довольно хорошие бабки на продаже Виватона. Поверь, больше двух десятков лет прошло, а Виватон меня до сих пор выручает. Некоторым он помогает бобло срубить, кому-то — здоровье восстановить. Жалко, Серёга погиб. Он бы помог тебе принять правильное решение.

— Спасибо за заботу, Лёша, только я не совсем нищим домой явился.

— Хорошо, хорошо, — согласился Гиляров. — Я тебя уговаривать не собираюсь. Только у меня ты быстро сможешь подняться в командный состав и снова стать полноправным офицером.

— Это как?

— Очень просто. У меня довольно много должников скопилось. Так вот. Помоги мне вернуть мои деньги. В результате сам заработаешь, мне поможешь, и, думаю, попробуешь Виватоном натереть не только тело, но и голову.

От предложения Гилярова попахивало явным скотством, но Вадим обещал Анфисе ни в коем случае не ссориться с деловым художником. Беглец исподлобья посмотрел на Алексея и неожиданно предложил:

— Хорошо, я подумаю. Но для пользы дела тебе не мешает удлинить фамилию.

— Что? — не понял Алексей.

— Удлини фамилию. Добавь к ней суффиксное окончание «ский». Получится — Гиляровский. Это тоже поможет загребать американское бобло лопатой и дурить головы российским лохам.

Алексей озадаченно посмотрел на Вадима, но тот взгляд свой не прятал, и губы не кривились в злорадной усмешке. Может быть, Вадим от чистого сердца предложил это? Кто знает?

И тут всех отвлёк появившийся в мастерской поэт. А поскольку народу собралось уже довольно много, поэт тоже решил развлечь уважаемую публику.

— Я сейчас прочитаю вам своё последнее стихотворение, — начал он. — Это получилось у меня потому, что практически везде можно услышать что-то паршивое, пакостное про нашу родину. Только родину не выбирают, как и родителей. Пока не умерли поэты, не умрёт и Россия!

Мы не стали скромнее и проще

под давлением смут и преград,

лишь по смуглой берёзовой роще

ветер вздыбил чумной листопад.

Лишь нахмурилось небо в зените

и ослабился скрипки смычок.

Полно, люди!

Прошу вас, взгляните

с перекрестья путей и дорог

на раздольное наше безволье,

на всеобщую злобу в аду!…

Где ж тот кот, что гулял в Лукоморье

По злащёной цепи на дубу?

Было много цепей и кандалов

на Руси, да не те всё, не те.

Но под вонью господ и вандалов

вновь Россия ползёт в пустоте.

Нам уже не хватает ни прыти,

ни ума для тактических драк.

Вы простите, прошу вас, простите,

но маньячит немеркнущий мрак,

но свистит порожняк лихолетья

в перепутинской патоке лжи.

Сколько ж нужно России столетий,

чтоб воскресли и жили Кижи?

Чтобы Русь моя вновь возродилась

и оставил её Черномор?

Я надеюсь, что Божия милость

снова вычертит в небе узор.

А в столице, некрополе истин,

будто истина — мать-перемать.

И последний берёзовый листик

по бульварам пустился гулять.

Что говорить, обществу такие афронты всегда нравились, особенно если певец не боялся говорить правду в лицо. Поэтому вслед за открывшим вечер поэтом стали выступать барды, юмористы, писатели, композиторы и прочие творческие москвичи.

К Вадиму вернулась Анфиса, которая ненадолго отходила, чтобы поздороваться с многочисленными друзьями, толпившимися в комнатах мастерской Гилярова. Она тоже слышала декламацию стихов и улыбнулась, заметив на лице Вадима почти детскую растерянность.

— Вадька, ты, кажется, не ожидал здесь встретить настоящих поэтов, не боящихся публично высказывать своё мнение?

— Не ожидал, — признался беглец. — Это уж точно. Но я тоже с юношеских времён стихи пишу, ты же знаешь.

— Вот как? — поджала губы Анфиса. — Что ж ты до сих пор не прочитал ничего?

— Хочешь прямо сейчас услышать моё новое стихотворение, посвящённое нашему общему знакомому, Алёшке Гилярову? Я его написал только что.

— Ещё как хочу! — захлопала в ладоши Анфиса.

— Ну, так слушай:

Мир наполнен дыханием Горним,

воздух свеж и до одури чист.

Помогает мне справиться с горем

добродетельный не альтруист.

Он живёт и доподлинно знает,

как испить Благодати глоток,

и в уплату за землю желает

неба синего твёрдый кусок.

Ах, какая вокруг быстротечность,

суеты и страстей дребедень!

Мой помощник желает, конечно,

вечность хапнуть за нынешний день.

Мир по-прежнему весел, беспечен.

Воздух свеж и до одури чист.

Стал в России престижен и вечен

добродетельный не альтруист.

— Здорово! — обрадовалась Анфиса. — Тебя, я вижу, задели за живое финансовые происки художника. Так прочитай это перед всеми.

— Неужели в Москве можно теперь высказывать своё мнение прилюдно?

— Не всем и не всегда. Я был рядом, когда вы разговаривали с Алексеем, — услышал Вадим из-за спины. — Знаете, мне ваш приём невинной язвительности понравился, как и стихи, прочтённые вами. Хотя Гиляров вряд ли поймёт вас.

Вадим обернулся. Сзади стоял парень и держал в руках картину в раме. Вадим не успел ещё разглядеть полотно, однако понял, что парень был скорее всего художником.

— Вы принесли сюда картину? — на всякий случай спросил Вадим. — Можно посмотреть?

Художник развернул картину к Вадиму, и тот с удивлением стал вглядываться в изображённый пейзаж. Там на берегах тёмной, но игравшей блёстками речки раскинулись два берега. Только левый был пронизан лучами летнего солнца, а правый расплывался под струями надвигавшегося ливня. Далеко, на излучине, горел костёр, будто приглашая погреться, если путник попал на дождливый берег.

— Это не выдумка, — пояснил художник. — Я действительно видел такое на Валдае.

— Фантастика! — восхищённо посмотрел на живописца Вадим. — Признаюсь, ни разу в жизни не встречал ещё художника, который на одном полотне сразу смог изобразить всю сущность человеческой души. У вас это здорово получилось!

— Спасибо, — улыбнулся художник. — Но я тоже впервые вижу зрителя, который так искренне умеет удивляться. Хотите, я подарю вам полотно?

— Мне?!

— Вам, вам. По крайней мере, я буду уверен, что одна из моих работ доставляет кому-то радость. Ведь человек приходит в этот мир, чтобы научиться дарить радость окружающим, а не тратить жизнь на то, чтобы отнять и разделить. Согласны?

— Ещё как! — кивнул Вадим. — Как вас зовут?

— Андрей. Андрей Ковалевский.

— А я Вадим. Можете называть меня беглецом из Кандагара.

— Послушайте, это не о вас ли рассказывал Гиляров? — глаза Андрея вспыхнули любопытством. — Он не единожды вспоминал о братьях, с которыми ему удалось живым выбраться из Афганистана.

— Да, это я, — признался Вадим. — Только брата моего подстрелили пограничники при переходе через кордон. Но это было давно. Лучше скажите, часто здесь Алексей устраивает вечеринки?

— Не очень, — поджал губы Андрей. — Но к нему приходят многие, потому что сейчас в городе опять недолюбливают творческие сборища.

— Кто недолюбливает?

— Как кто? — удивился Андрей. — Власть имущие. Вероятно, народом управлять гораздо проще, когда человек, кроме работы на хозяина, больше ни о чём не задумывается. А тут творческие личности! Вот, например, поэта, который недавно прочитал стихотворение про Русь-бедолагу, только что вывели на улицу какие-то чужие люди.

— Как?! — воскликнул Вадим.

Услышанное прозвучало для него как выстрел. Опасность! Да! Опасность поджидала везде в этом фальшивом мире.

— Так, Анфиса, — понизил голос Вадим. — Похоже, тут нам нечего делать.

— Может, задержимся немного? — спросила девушка. — Я тебе хотела показать ту дамочку, которая выгнала поэта из собственной квартиры. Кстати, это он сейчас выступал.

— И такие дамы здесь тоже показываются?

— Ещё как! — кивнула Анфиса. — А вон она!

Анфиса указала на пожилую женщину в толпе творческих личностей. Когда та обернулась в сторону Вадима, он с интересом взглянул ей в глаза. За плечами беглеца были Советская Армия, Афганистан, блуждания по Бурятии и Дальнему Востоку. За время своей сложной жизни он не раз попадал в критические ситуации, когда смерть заглядывала ему в лицо глазами противника, но ни у кого никогда ещё он не встречал таких пустых, как бездонные провалы, глаз. Казалось, стоит этой женщине посмотреть на человека, и тот сразу же превратится в камень. От этого ощущения Вадима даже передёрнуло.

— Мне кажется, это настоящая ведьма, — прошептал он. — Правду говорят, что когда человек идёт в церковь, то и дьявол рядом семенит, чтобы не допустить человека к молитве. Так и тут: собираются творцы, чтобы поделиться с ближним радостью. Но дьявол обязательно подсылает своих верных слуг, потому как нечего радоваться, если не хочешь эту радость отнять у кого-нибудь. Ладно, идём. Давай мне картину.

ГЛАВА 19

Но на этом приключения беглеца из Кандагара и Анфисы не кончились. Не успели они выйти на улицу, как двери соседнего подъезда открылись, и двое в штатском вытащили во двор поэта, который читал стихи в мастерской Гилярова, со скрученными назад руками. Молодцев из определённых государственных структур всегда можно было распознать по их повадкам и внешнему виду. Но что они делали с ним в подъезде?! И что им сделал поэт?!

Меж тем отморозки протащили несчастного мимо Вадима и Анфисы к стоявшему тут же микроавтобусу и швырнули внутрь. Из того же подъезда появился ещё один гражданский, но с выправкой военного. Он прошёл мимо застывшей парочки к тому же микроавтобусу и вполголоса принялся отдавать какие-то приказания стоявшим там подчинённым.

— Погиб поэт, невольник чести! Пал, оклеветанный молвой! — громкий голос Вадима как предупредительный выстрел подействовал на тех, кому следовало по долгу службы отвезти поэта куда надо и разобраться с ним где надо.

Их начальник оглянулся и таким же ровным строевым шагом направился к недовольной чем-то парочке. Но чем ближе подходил исполнительный начальник в гражданском, тем сильнее сосало под ложечкой у Вадима. Оказывается, судьба наконец-то столкнула его нос к носу с тем, за кем он охотился больше двадцати лет и за кем объездил весь Дальний Восток. Навстречу ему шагал сам товарищ Деев, бывший замполит Пянджского пограничного гарнизона на Ошском участке.

Видимо, судьбе надоело спасать избегавшего пули полковника или же ставить самого охотника перед выбором: завершить сейчас многолетнюю охоту или продолжить её на новом этапе. К тому же никакого оружия у Вадима с собой не было. Но та же задача, наверное, возникла и перед гражданским Деевым, потому что он узнал Вадима и заметно замедлил шаг. Потом подошёл к стоявшей без движения парочке и деланно улыбнулся:

— Ба! Точно говорят, что все дороги ведут в Рим! Я прав, Кудрявцев?

— Ещё как! — кивнул Вадим и осторожно передал картину, подаренную Ковалевским, Анфисе. — Замполит в нашей стране всегда прав. А всяких там поэтов, писателей и художников давно уже пора призвать к порядку и отправить в Магадан, а то сибирские реки сейчас вспять некому поворачивать.

— Да, жалко, не дострелил я тебя тогда, — злобно прошипел Деев. — Ну, ничего. Это дело поправимое. Рябов! — скомандовал он через плечо. — Огонь! На поражение!

Анфиса взвизгнула и вместе с картиной юркнула назад в подъезд, где был вход в полуподвальное помещение мастерской художника. А один из подручных верного и проверенного коммуниста Деева неуверенно вытащил АПС из кобуры под пиджаком. Но сам полковник старался не терять времени и одним прыжком оказался рядом с ненавистным и недобитым когда-то беглецом. Деев цепко схватил Кудрявцева за руки и развернул спиной к своим подручным.

— Рябов, огонь! — снова заорал он. — Плющенко! Огонь на поражение!

Оба отморозка уже держали в руках оружие, но всё ещё сомневались в правильности командирского приказа. Это и спасло беглеца. Ловко высвободившись из цепких рук бывшего замполита своей части, Кудрявцев сам обхватил нападавшего обеими руками и повернул его спиной к уже вскинувшим оружие подчинённым. Два хлопка раздались почти одновременно. Тело полковника Деева дёрнулось и заметно отяжелело в руках Вадима. Он смотрел с нескрываемой ненавистью в глаза Кудрявцеву и пытался сказать что-то, но голос ему отказал.

— Вот и вся охота закончилась, Лиходеев, — прошептал ему на ухо Вадим. — Как жил паскудой, так и подыхаешь паскудой.

Сзади послышались голоса. Это Анфиса позвала художников, музыкантов и писателей на помощь. Исполнительные отморозки огонь открывать больше не стали, к тому же командовать было уже некому, но виновника, подставившего под пули ответственное лицо, они скрутили и забрали с собой.

Художники ещё некоторое время потоптались на улице, обсуждая происшествие, дали множество советов, Анфисе куда обратиться и что в первую очередь следует сделать, потом разошлись. После всех высказавшихся доброжелателей к ней подошёл их новый знакомый художник Андрей Ковалевский и предложил подвести её до дому, тем более ехать с картиной в метро было не очень-то удобно.

— Значит, так, — Андрей обернулся к женщине, когда они уже выехали на проезжую часть одной из московских улиц. — Твоего Вадима забрали какие-то заинтересованные лица. Я думаю, что это далеко не коммерческая организация.

— Я даже уверена в этом, — согласилась Анфиса.

— Вот именно! Только Вадиму трудно будет доказать свою невиновность, потому что в таких структурах виновными выставляют тех, кто подвернулся под руку.

— Что же делать? — Анфиса с надеждой посмотрела на Андрея. — Ведь свидетели есть, и я уверена, многие подтвердят, что Вадим невиновен.

— Всё это, конечно, правильно, только боюсь, Вадима будет судить непростой суд, а это явный проигрыш.

— Какой суд? — взбеленилась Анфиса. — Вы в своём уме?! Многие видели, что в Вадима стреляли оба подчинённых убитого, когда тот отдал приказ: «Огонь на поражение!» Никаких предупредительных выстрелов не было, и Вадим никуда не убегал!

— Да знаю я всё, — скривился Андрей как от зубной боли. — Исполнительным отморозкам сейчас много что позволяется, вот в чём беда. Хорошо бы какого-нибудь заступника из этих же кругов найти. У меня журналисты толковые есть, но этого мало.

— Интересно, где же завтра искать арестованного?

— Ну, это легче лёгкого, — пожал плечами художник. — На Кузнецком Мосту есть приёмная Госбезопасности. Туда вся информация стекается в первую очередь. Утром пойдёшь и узнаешь, где находится такой-то. У него документы с собой?

— Документы?… — осеклась Анфиса и вспомнила, что паспорт Вадима остался лежать на столе возле яшмового яйца. А главное, что паспорт выдан Вадиму на другую фамилию! Интересно, под какой фамилией он будет обозначать себя в протоколе? — Послушай, Андрей, — Анфиса от волнения даже перешла непроизвольно на «ты», — Вадим говорил, что несколько дней назад он встретил своего бывшего командира погранзаставы в торговом центре «Европейский», что возле моего дома. Он там работает сейчас и, похоже, занимает не последнее место. Может быть, к нему обратиться?

— Командир погранзаставы и в отставке?

— Да, скорее всего в отставке, — согласилась Анфиса. — Но ведь все Пограничные войска принадлежат КГБ. Значит, и в отставке у них сохраняются старые связи. Во всяком случае, стоит попытаться.

— Что ж, может быть, ты и права, — размышлял вслух Андрей. — Только иди искать этого бывшего пограничника утром. Не надо ездить на Кузнецкий Мост. Если найдёшь начальника погранзаставы, то сразу двух зайцев одной пулей уложишь.

— Я зайцев не убиваю! — надулась Анфиса.

— Однако ты не унываешь, — отметил художник. — И это хорошо, потому что уныние — один из самых пакостных грехов. Оно убивает заживо и даже хоронит. Нельзя поддаваться унынию.

— Стараемся, — кивнула девушка. — Вот мы и приехали. Вон в том доме я живу, — она указала пальцем на угловой дом, возвышавшийся напротив гламурного торгового центра. — Я завтра обязательно всё сообщу тебе по мобильнику. Идёт?

Андрей кивнул, высадил её на Дорогомиловской улице, вручил картину и отправился по своим делам.

Бурякин никогда не видел этот город, хоть ездил по России, Европе и Америке довольно много. Вокруг сопки, на которой кругами расположились улицы города, шла городская крепостная стена. Она была полой, а внутри стены, как по дороге, можно было проехать вокруг всего города, как вокруг Москвы по кольцевой дороге.

Но самым интересным казалась вершина кургана, где среди площади высилась почти египетская пирамида, расположившаяся по соседству со строением, похожим на какой-то храм или святилище. Почти — потому что сама пирамида значительно уступала по размерам и величавости египетским постройкам. Скорее всего структурой строения она походила на пирамиды ацтеков и майя, до сих пор сохранившиеся в горах Мексики и джунглях Амазонки. Всё это Юрий Михайлович отметил для себя машинально, потому что неизвестно, как он оказался здесь, в Аркаиме.

Бурякйну стало не по себе, и он прислонился к древнему пористому камню, из которого была сложена городская стена. Город был перед ним как на ладони, только в нём не было ни одного живого человека! Как он, совершенно один, оказался в каком-то городе теней с названием Аркаим?! Что у этого откопанного достояния археологов именно такое название, Бурякин был уверен на все сто процентов.

Юрий Михайлович даже ущипнул себя, зная, что видения могут поразить сознание человека настолько сильно, что он теряет чувство реальности. Но боль ощущалась! Значит, этот древний город, в котором давно уже никто не живёт, существует на самом деле? Но откуда…

И вдруг, как молния пронзает пространство, перед Юрием Михайловичем возник остров на высокогорном озере Кара-Су, куда он несколько раз приезжал в гости к тогда ещё живому рейхсминистру Третьего рейха Рудольфу Гессу. Сразу вспомнилась и мистерия посвящения тайным знаниям, во время которой у Бурякина случались такие же реальные видения. По каким-то причинам мистерия посвящения до сих пор ничем больше не напоминала о себе.

Кстати, на одной из встреч Рудольф Гесс обмолвился, что мистические знания понадобятся бывшему полковнику только тогда, когда в этом будет истинная необходимость. Неужели не было никакой надобности в помощи мистических сил при исключении его из партии, лишении воинского звания и нескольких лет бесцельного прозябания в Москве в ожидании удачи? Стоп! Ведь ныне Юрий Михайлович занимает довольно ответственный пост в концерне «Европейский», так что же вспоминать то время перестройки с режима Верховного командного состава в гражданский статус? Видимо, тогда действительно никакая мистика не помогла бы отставному военному, если бы он потерял внутреннее стремление к цели. Добился же! Значит, время, когда понадобилась помощь потусторонних сил, всё-таки наступило. И наступило именно сейчас, потому что Юрий Михайлович оказался в незнакомом месте для того, чтобы что-то найти.

Так. Широкая дорога внутри крепостной стены, лента дорожного серпантина, кончающаяся на вершине городского кургана, которую венчает пирамида с крестом императора Константина. Стоп! Почему на пирамиде Константинов крест с буквами «X» и «Р»? Если этот город находится где-то на территории России, то при чём тут крест императора Константина, который он увидел начертанным в небе над Великим Римом?

Остальной город выглядел бы, может, и получше, если б на улицах не было так пустынно, а сплошная лента домов не была бы поражена в некоторых местах когда-то горевшими здесь языками пламени. Поэтому и покинуто было это место тогдашними уцелевшими жителями. Только вот пирамида… Тайна веков не может быть разгадана без расшифровки старинных глиняных табличек или пергаментов из телячьей кожи, на которые заносилась летопись. Видимо, не обойтись без помощи профессиональных археологов…

На этом фантасмагорические видения оборвались, и Юрий Михайлович увидел себя в собственной постели, в дорогой его сердцу квартире в не менее дорогой Москве.

Дома он был один. Жена, видимо, куда-то упорхнула по своим делам. А не разбудила его потому, что Юрий Михайлович никогда не просыпал из-за выработанной с юных лет армейской привычки вставать вовремя. Что ни говори, а внутренний будильник ещё никому не мешал. Но в этот раз Бурякин не смог услышать настойчивый звон внутреннего будильника — энергетические волны мистики оказались гораздо сильнее. Часы на стене показывали уже полдень, а он только очнулся.

— Да, дела! — недовольно проворчал Бурякин, но стрелочников, на ком можно было бы сорвать злость за просыпание, поблизости не нашлось.

Быстро приведя себя в порядок, Юрий Михайлович вышел во двор, где его ждал любимый «лексус», сел за руль и отправился в центральный офис в верхних этажах торгово-развлекательного центра «Европейский».

Поднявшись в свой кабинет, Юрий Михайлович обнаружил в приёмной кроме секретарши моложавую авантажную женщину явно не из торгово-экономических сфер, терпеливо дожидавшуюся прихода самого господина Бурякина. Войдя в кабинет и вызвав секретаршу, он узнал, что дама дожидается Юрия Михайловича с самого утра, а сообщать предмет будущего разговора не считает нужным.

— Хорошо, — кивнул Юрий Михайлович, — пусть войдёт. Да, и приготовь нам две чашечки кофе.

Секретарша выскользнула из кабинета, и на её место пожаловала дожидавшаяся Бурякина женщина. Авантажной, то есть выгодно выглядевшей, Юрий Михайлович её окрестил мимоходом, но сейчас, окинув посетительницу внимательным оценивающим взглядом, он убедился в своей правоте. Во всяком случае, никакая женщина не станет дожидаться задерживающегося начальника полдня, не зная, будет ли тот сегодня вообще. Значит, эта пришла по какому-то важному делу, касающемуся самого хозяина кабинета.

— Вы Бурякин Юрий Михайлович? — для проформы уточнила женщина. — А я — Анфиса Николаевна, но меня можно звать просто Анфисой. Дело в том, что у меня, то есть у нас, вчера произошла большая неприятность…

Посетительница замялась, не зная, видно, с чего начать, потом достала из сумочки батистовый носовой платок и промокнула губы.

— Так чем я могу помочь вам? — решил подтолкнуть женщину Юрий Михайлович. — Судя по всему, дело касается и меня тоже. Или я не прав?

— Правы, — кивнула Анфиса. — Вы когда-то давно служили командиром пограничного гарнизона на границе с Афганистаном…

— Интересно, — закашлялся от неожиданности Бурякин. — Это было так давно, что я уже и забывать стал.

— А Вадима и Сергея Кудрявцевых помните?

Тут Юрий Михайлович опять закашлялся, и на этот раз ему помогла только чашечка кофе, вовремя принесённая секретаршей. Откашлявшись, бывший полковник Бурякин посмотрел на визитёршу и приготовился выслушать суть посещения. Та не заставила себя долго упрашивать и выложила Юрию Михайловичу всю историю братьев Кудрявцевых. Вернее, всё, что знала, заканчивая вчерашними выстрелами исполнителей в гражданском.

— Постой, постой, — перебил Бурякин взволнованный рассказ Анфисы. — Говоришь, Лиходееву обе пули попали в спину? Значит, месть свершилась, но не руками Вадима?

— Видимо, так. Я не знаю, — призналась женщина. — Судя по всему, вы этого Лиходеева тоже знаете?

— Да уж, — хмыкнул Бурякин. — Пришлось познакомится. Ладно. Иди сейчас домой и не вздумай искать Вадима самостоятельно. У меня ещё не потеряны старые связи в КГБ, да и силовыми структурами целевой направленности я располагаю. Так что к вечеру позвоню. Или приеду, потому что мне паспорт Вадима будет нужен.

— По паспорту он не Вадим, а Рашид, — поправила Анфиса. — У него сейчас и паспорт поддельный.

— Да, дела! — крякнул Юрий Михайлович. — Ну ничего, безвыходных положений не бывает. Жди дома.

Анфиса послушно пошла домой и весь оставшийся день не находила себе покоя. Но ровно в девятнадцать часов звонок в прихожей сообщил о визите гостей. На пороге стоял долгожданный Юрий Михайлович. На его усталом, но приветливом лице играла хитрая усмешка.

Анфиса молча, с явной выжидательной надеждой уставилась на гостя.

— Ты бы хоть в дом пригласила, девочка, — покачал головой Юрий Михайлович.

— Ах, да, — спохватилась Анфиса. — Пойдёмте лучше на кухню. Я вас обедом накормлю, не ели, наверное, целый день?

— Да не откажусь, — кивнул Бурякин. — Заодно и обсудим дела наши грешные.

Но за обедом Юрий Михайлович ни словом не обмолвился о деле. Лишь когда перебрались в большую комнату, и Анфиса разлила по чашкам горячий кофе, гость снизошёл до разговора.

— В общем, так, — начал он, — дела у Вадима были бы совсем никудышные, если бы вы каким-то образом не нашли меня. И самое главное — вовремя! Связи мои не помешали. К тому же опять всплыло дело о кладе и утаивании его от государственной власти. Вы, я думаю, в курсе этих дел. Но мне всё-таки удалось «перетянуть одеяло на себя» и снова выдвинуть предположение, что замполит Деев всё это просто подстроил. У него до сих пор имеются сильные покровители, и мне даже старые знакомые принялись угрожать, дескать, не в той команде я играю. Даже расправой грозились. Только противников у Деева тоже много. К тому же в КГБ он многим уже насолил своею беспринципностью, так что всё получилось. Надо будет внести определённую сумму и тогда даже документы Вадиму выдадут настоящие. Соображаете?

— Да, — согласилась Анфиса. — У меня самой денег на взятку наберётся немного, но Вадим привёз с собой вот это, — она показала на лежавшие в центре стола два крупных бриллианта и яшмовое яйцо с прорезью на боку. — Яйцо — это как талисман, а адаманты по каратам и стоимости, вероятно, подойдут в самый раз.

Юрий Михайлович даже присвистнул и принялся внимательно рассматривать игравшие под люминесцентным освещением ювелирные изделия.

— Послушайте, — сказал наконец он, — этих камней хватит не только чтобы выкупить Вадима, но ещё и приобрести квартиру в Москве. Вы как думаете?

— Я думаю, квартира ему будет не нужна, так как мы собираемся жить здесь, — пояснила женщина. — А вот вам лишние деньги не помешают.

— Потому что они никогда не бывают лишними, — улыбаясь, подхватил Бурякин. — Вот и славно. Я на сегодня вас покидаю, а о результатах сообщу буквально через день-два. Лады?

— Конечно, — кивнула Анфиса.

Она, признаться, не ожидала, что у бывшего полковника всё так быстро получится и что Вадиму удастся выпутаться из свалившейся на него ситуации без лишней потери крови. Но нынешняя столица ничуть не походила на могучее идейное государство прошлого века. Сейчас действительно предоставлялась возможность что-то существенное сделать за деньги. В основном положение вещей облегчало задачу, но всё-таки было грустно, потому что Россия никогда ещё не была такой продажной.

Эти же мысли бродили в голове Юрия Михайловича, когда он на «лексусе» катил под крышу своего дома. Оставив машину во дворе, он поднялся в лифте на площадку, где находилась его квартира, открыл дверь и вошёл в прихожую. Странная тишина поразила его. Свет в комнатах был включен, но никаких звуков ниоткуда не раздавалось, будто жены не было дома. Почему тогда везде горит свет?

Недоумевая, Юрий Михайлович прошёл в комнату, заглянул в спальню, потом вернулся назад, открыл двери в кухню. Прямо посреди кухни, между угловым диваном и холодильником, на полу лежала его жена с пулевой дыркой в голове, из которой на пол стекали струйки крови.

Бурякин резко поднял голову и посмотрел на оконное стекло. Да, там виднелось пулевое отверстие. Вероятно, стреляли с крыши соседнего дома. Но почему убили жену? Ведь сегодня расправой грозили ему! Причём здесь женщина?!

Юрий Михайлович опустился возле убитой на колени и, может быть, впервые в жизни из его глаз полились слёзы.

— Тома, Тома, ну что же это?…

Его пронзило тоскливое чувство беспомощности и невозможности вернуть всё вспять, чтобы хоть как-то исправить или разогнать свалившуюся на него беду. Ведь эта женщина была для Юрия Михайловича не просто женой, а другом, приятелем, советчиком, даже домашним мудрецом и предсказателем. Долю жены офицера Советской Армии не принято афишировать, но часто офицерские жёны терпят лишения вместе с мужем такие же, как солдат в марш-броске на расстоянии длиною в жизнь с полной выкладкой.

Бурякин вскочил, кинулся в спальню, достал из ящика письменного стола пистолет с наградной пластиной на рукояти, проверил обойму и кинулся к выходу из квартиры:

— Суки! Мрази поганые! Я вас всех, нелюдей…

Тут подвернувшийся в прихожей коврик оборвал его угрозы. Бурякин, споткнувшись, пролетел несколько метров по коридору и, ударившись головой о стену, рухнул, потеряв сознание.

Анфиса ждала весь следующий день, и ещё день, и ещё… Но никаких вестей от Юрия Михайловича не поступало. Она убеждала себя, что надо научиться ждать, что сумела же как-то прождать Вадима всю свою сознательную жизнь, и это дало ощутимые результаты. А тут… тут игра началась в высших эшелонах власти. Дело скорее всего было вовсе не в Вадиме. И ничего хорошего от исхода битвы ожидать нельзя, потому что «когда паны дерутся, у холопов чубы трещат». Эту давнишнюю пословицу Анфиса знала с детства, но поняла её только сейчас. И всё-таки не мешало бы знать, сколько ещё ждать придётся: неделю, месяц, год или… всю оставшуюся жизнь?

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Анфиса каждый день намечала пойти к Юрию Михайловичу на приём, потом откладывала всё на завтра и с нетерпением ждала следующего дня. Работа у неё не клеилась, да и кусок в горле застревал, но кто умеет ждать, тому всегда бывает награда. И вот через полторы недели бесплодных ожиданий звонок в прихожей возвестил хозяйке, что к ней кто-то пожаловал.

Анфиса распахнула дверь и увидела на площадке обоих ожидаемых ею мужчин, похудевших, с лихорадочным блеском в глазах, но живых! Она кинулась на шеи обоим и принялась покрывать их лица тысячами поцелуев. Видимо, волна терпеливого ожидания и неизвестности вырвалась наружу и понеслась, сметая всё на своём пути.

— Ну будет, будет, — пытался успокоить её Вадим. — Всё хорошо, что хорошо кончается. Мы уже дома. Лучше сделай-ка нам чайку или кофе, мы не откажемся.

У Юрия Михайловича был с собой внушительный предмет, завёрнутый в настоящую парчу и перетянутый затейливой тесёмкой, который он не выпускал из рук.

— Слушай, Вадим, куда это можно положить? — спросил он, кивнув на завёрнутое в парчовую тряпицу. — Это книга. Золотой Гримуар называется. Думаю, в скором будущем она станет нашей настольной книгой.

— Вот и положите её на стол рядом с собой, не помешает, — пожал плечами Вадим.

Мужчины уселись за стол в гостиной, а Анфиса юркнула на кухню, чтобы поставить чайник и приготовить что-нибудь лёгкое на закуску. Вот тут она попала прямо-таки в десятку, потому что, выглянув из кухни, увидела на столе бутылку коньяка, принесённую мужчинами. Организовав неприхотливую закуску, женщина присоединилась к ним, уже продолжавшим давно начатую беседу.

— Вот именно за этим ключом я и пошёл с вами в пещеру, — указал Вадим на лежавшее в центре стола яшмовое яйцо. — Правда, не знаю до сих пор, какую пирамиду я должен открыть этим ключом и где её искать?

— С этим будет легче разобраться, — Бурякин исподлобья посмотрел на Вадима, вспоминая свой недавний сон об Аркаиме, столице Царства Десяти Городов, которую завещал найти Рудольф Гесс. — Я вот тут попутно заглянул в Интернет и обнаружил любопытную информацию. Оказывается, Аркаим в конце восьмидесятых годов прошлого столетия нашли астроархеологи из Екатеринбурга во главе с профессором Константином Константиновичем Быструшкиным, а в девяностых, в смутное время кончины СССР, его чуть не затопили при возведении именно в этой долине никому не нужного водохранилища. Спрашивается: кому это было нужно? Ответ очевиден. Аркаим — наша история, колыбель цивилизации всего мира, где, я уверен, мы найдём ту самую дверь в Запредельное Царство. А если нет города — нет и истории, нет никаких дверей в Зазеркалье, нет и национальности русской. Есть только содружество всех времён, народов и целые Соединённые Штаты добрых хозяев.

— То есть масоны всех стран, объединяйтесь? — вставил Вадим.

— Именно так, — кивнул Юрий Михайлович.

— Подождите, — вклинилась Анфиса в мужской разговор. — Вадим, ты показал Юрию Михайловичу, как работает твой ключ?

— Ещё не успел, — признался тот.

— Так давай же! — скомандовала женщина.

Вадим послушно вставил сердолик с пастью дракона в щель яшмового яйца, и оно послушно принялось излучать радужные волны неземного света. Бурякин оторопело глядел на яйцо, не веря своим глазам, потом потянулся и взял его в ладонь.

— Свет исходит холодный, хотя для глаза он кажется довольно горячим, — вслух отметил Юрий Михайлович. — Так что ты должен сделать с этим яйцом?

— Найти где-то пирамиду, в одной из граней которой есть гнездо для этого ключа. Вставив оба ключа в замочную скважину, мы сможем открыть ту заповедную дверь в Шамбалу, за которой гоняются авантюристы всех времён и народов.

— Постой, постой, — прищурился Бурякин, вспоминая наставления Рудольфа Гесса. — Попав в Шамбалу, мы сможем получить власть над всем миром, так, что ли?

— Так, — подтвердил Вадим. — Но зачем вам это? В этом мире войн, смут и скандалов, где всяк пытается что-то урвать для себя, ухватить, оторвать кусочек, дерясь и уничтожая, нельзя найти ничего доброго и радостного.

— А ты хочешь попасть туда потому, что не будет заботы о хлебе насущном? Можно гулять по райскому саду, играя на арфе, придумывая философские истины?

— Вовсе нет, — рассмеялся Вадим. — Там нет никаких войн и смут, не надо никому мстить и вспоминать обиды. Просто есть возможность творить и быть настоящим Творцом, каким и вылепил человека Господь. Недаром от войн и смут в семнадцатом веке там укрылись русские старообрядцы, недаром до сих пор бытует легенда о Китеж-граде, о Беловодье. И теперь перед вами, Юрий Михайлович, встаёт очередная дилемма выбора: либо вы остаётесь здесь и продолжите бесконечную войну со своими бывшими и нынешними коллегами по партии за не совсем ещё протухший кусок долгожданного жирного мяса, приправленного, как говорит Анфиса, генно-модифицированными бактериями, либо помогаете нам найти ту заповедную дверь, чтобы уйти с нами, не оглядываясь. Уходя — уходи! Я знаю: дорогого вам человека убили вместо вас, чтобы сломать, заставить приползти на пузе и просить прощения. Я двадцать с лишним лет прожил, балансируя на грани острия, мне иногда даже снилось долгожданное убийство. Но, слава богу, эта чаша минула меня. Я только сейчас понял, почему наши предки уходили в Зазеркалье. Теперь вам решать. Уходя — уходи!

Над столом повисло гнетущее молчание.

В сознании Юрия Михайловича вдруг всплыла одна фраза, произнесённая когда-то Рудольфом Гессом: «Мы с ассистентом попытались исследовать и проанализировать ваше ближайшее будущее. Сразу скажу: весёлого мало, так как в скором будущем ожидается комиссия из Военного министерства, что для вас закончится довольно печально. Поэтому я раньше просил вас, повторяю и сейчас: примите от меня те знания, которые помогут вам стабилизировать отношения между этим миром и Зазеркальем. Только так может продлиться жизнь человека на планете».

К тому же снова в сознании замаячила цифра 2017, подкреплённая мимолётным упоминанием о всеобщей трансгенизации продуктов питания. Может быть, действительно никакой Третьей мировой войны не понадобится и в этом мире человечество начнёт самоуничтожаться под вопли гламурной рекламы с экранов телевизора и попутные развлекательные гоп-стоп-шоу? Этакий пир во время чумы.

Но надо отдать дань привычке русского офицера быстро принимать решение.

— В общем, так, — начал Бурякин. — Вы с Анфисой, вижу, давно догадались, что я знаю дорогу в ваше Зазеркалье, то есть знаю, где искать. И ответ остаётся за мной. Вы, как я понял, не собираетесь задерживаться здесь и попытаетесь отыскать эту дорогу в бесконечность. Хотя какая там бесконечность? Но в одном вы оба правы: уходя — уходи! Не вспоминая ничего и не оглядываясь. Мундиром называется то, что мы носим здесь. Да не будет на новом пути мундиром то, что скрывается под ним. Я с вами.

Примечания

1

«Тройка» — судебная структура в СССР с 30-х по 50-е годы XX века.

2

Рипейские горы — ныне: Уральские горы.

3

Контора (сленг) — здание КГБ на Лубянке в Москве.

4

Воспоминания профессора Карла Хаусхофера о встрече с Гитлером в Венском музее.

5

Рэм Эрнст — соперник Гитлера на лидерство в Национал-социалистической партии Германии.

6

Штайнер Рудольф — немецкий философ национал-социализма.

7

Н.А. Бердяев.

8

Царство мёртвых в немецком эпосе.

9

Екклесиаст (др. евр.) — проповедник.

10

Хаген Теодор — немецкий археолог, исследователь инфернального мира.

11

Фирт — работник института «Аненэрбе».

12

Вотан — сакральный арийский демон.

13

Народ хочет быть обманутым (лат.).

14

Так будем обманывать (лат.).

15

Гитлер, «Майн кампф».

16

Тимофеев-Ресовский Н.В. (1900—1987) — биолог, генетик, один из основоположников популяционной и радиационной генетики.

17

Йохи (тиб.) — снежный человек.

18

Blut und Boden (нем.) — кровь и почва.

19

Морис Бланшо, франц. философ.

20

Любимые стандартные фразы Рудольфа Гесса.

21

Lebensraum (нем.) — расширение жизненного пространства.

22

Альбрехт Хаусхофер. Последний раз он повторил эту фразу перед казнью в Моабите в 1944 году.

23

Зиндан (иран.) — яма во дворе, используемая чаще всего в качестве тюрьмы или недоступной для посторонних кладовой.

24

Старшая и Младшая Эдды, или Футарки — основы рунического письма, сохранившиеся со времён нибелунгов до наших дней.

25

Руна (тайна) — каждая из 24 букв скандинавского алфавита. Руны исполняли функции гадания, тайнописи и магии.

26

Микрокосм — человек. Макрокосм — окружающий человека мировой порядок.

27

Мёртвая петля — фигура высшего пилотажа, вошедшая в историю под фамилией лётчика Нестерова, впервые выполнившего её в воздухе.

28

Эммануил Кант, «Критика чистого разума».

29

Тост Полиграфа Полиграфовича Шарикова из романа М. Булгакова «Собачье сердце».

30

Сатисфакция — вызов на дуэль.

31

Иса (мусульм.) — Иисус.

32

Шурави (араб.) — советские войска.

33

Кафиры (араб.) — неверные.

34

Куфия (араб.) — большой клетчатый платок, головной убор бедуинов.

35

Речь А. Гитлера на закрытом заседании масонского общества «Туле» в 1939 г.

36

Теория льда и пламени профессора Ганса Гербигера о возникновении жизни на Земле и во Вселенной использовалась оккультными учёными Третьего рейха как аксиома, не требующая доказательств.

37

Библия. Откровения Соломона, «Песнь песней».

38

Атт (сканд.) — род.

39

Гримтурс (сканд.) — великан.

40

Космическая колесница — в скандинавских мифах олицетворяется с Солнцем.

41

Футарк (сканд.) — название скандинавского алфавита.

42

Хольмганг (сканд.) — ритуальный поединок, продолжающийся вплоть до гибели одного из участников.

43

Столыпин П. А. (1862-1911) — Председатель Совета министров Российской империи. Инициатор проведения аграрной политики.

44

Le derniser coup (франц.) — последний заход.

45

Un vrai epouvanteil (франц.) — настоящее чучело.

46

Mon ami, nous etions censes (франц.) — мой дорогой, мы не предполагали.

47

Новиков Н. И. (1744-1818) — просветитель, писатель, журналист. В 1770-х гг. примкнул к масонам. По приказу императрицы Екатерины II был заключён в Шлиссельбургскую крепость.

48

Пален П. А. (1745-1826) — граф, русский военный деятель, соучастник убийства Павла I.

49

Oh, c'est toute une histoire (франц.) — это целая история.

50

Ou est ma tabatiere (франц.) — где моя табакерка?

51

Rappelezvous, messieurs, que pour manger d'une omelette, il faut commencer par casser les oeufs (франц.) — Помните, господа, что для того, чтобы съесть яичницу, надо, прежде всего, разбить яйца.

52

Quell horreur (франц.) — какой ужас.

53

Именно так высказался Усама Бен Ладен в одном из своих выступлений.

54

Фикция — действительность подводится под формулу, ей не отвечающую.

55

Вифлеемские волхвы, принесшие дары младенцу Иисусу.

56

Сударит — платок для лица.

57

Откровение Святого Иоанна Богослова (21:1-4).

58

Тетраскеле — античная свастика.

59

Юстин Мартин — апостол-семидесятник.

60

Гримуар — магическое руководство; Золотой Гримуар — одна из основных книг практической магии.

61

Неофит — вставший на путь посвящения.

62

Цитаты из Ф. Ницше «Так говорил Заратустра».

63

Агриппа Неттесгеймский (Генрих Корнелиус) (1486-1536) — астролог, врач, философ, мистик.

64

Яга — длинный бобровый тулуп мехом наружу.

65

Отличительная особенность жителей древней Месопотамии.

66

Заимствовано из подлинных источников.

67

Шумерская богиня смерти.

68

Мяун-трава (ст. рус.) — валерианов корень.

69

Сыркья, менк (ст. рус.) — имена, даваемые в Сибири нечисти.

70

Навь, Явь и Правь (ст. рус.) — соответственно: Потусторонний мир, Действительный мир и мир, где Правят за дела человеческие.

71

Аджина — болотная нечисть.

72

Эя — шумерский бог моря и разума.

73

Дхаммапада. Погиб, желая насильно покорить мистические тёмные силы (при жизни приезжал в Аркаим).

74

Айтерос — огонь с воздухом.

75

Тувалкаин — сын Каина, бог огня.

76

Блаженный Феофилакт, архиепископ Болгарский. Толкование на Евангелие (МФ, гл. 1).

77

Собрание народных песен П. В. Кириевского. Тула, 1986.

78

Иркуйем-богал — медвежий бог (сибирское просторечие).

79

«De Occulta Philosophfia», Agrippa.

80

Моген Давид (евр.) — шестиконечная звезда, иудейско-масонский символ.

81

Машиах (евр.) — Мессия.

Content

Александр Холин.
Беглец из Кандагара.
Роман

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

Примечания