Синклер Эптон

Широки врата

Именинник и Издатель / Переводчик

Именинник — успешный юрист в пятом поколении. Родоначальник юридической династии — доктор, профессор, последний директор Ярославского Демидовского Юридического Лицея Владимир Георгиевич Щеглов, уроженец Тамбовской губернии.

Из самых больших свершений именинника — сын, дом и дерево. А, сколько впереди! И ещё, у именинника на книжной полке три книги о Ланни Бэдде. Теперь будут четыре. А со временем и все одиннадцать.

Издатель/переводчик — тоже из тамбовских. Встретил в тринадцатилетнем возрасте героя саги, своего ровесника, сына человека, занимавшегося внешнеэкономической деятельностью, как и родители издателя. Отсюда непреходящая привязанность к саге о Ланни Бэдде. Сейчас намерился перевести на русский язык и издать 11-томную эпопею о Ланни Бэдде Эптона Синклера, показывающую мировую историю с 1913 по 1949 гг.

Эптон Синклер

Широки врата

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2017 г.

Перевод с английского

Ю.В. Некрасова

Ланни Бэдд — 4

2017

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Эптон Билл Синклер

1878–1968

Эптон Билл Синклер-младший — американский писатель, проживший 90 лет и выпустивший более 90 книг в различных жанрах, один из столпов разоблачительной журналистики. Получил признание и популярность в первой половине XX века. В 1915 г. удостоился внимания В.И. Ленина, которое открыло его книгам дорогу к советскому читателю. В 1949 г. его неприятие Стокгольмского воззвания закрыло эту дорогу. Перевод его третьей книги о Ланни Бэдде, которая получила Пулитцеровскую премию, был рассыпан. Так гласит легенда. Но эта книга и без этого не могла быть издана в 1949 г. в СССР. А теперь её полный перевод издан в бумаге в двух экземплярах, и его можно прочитать в десяти электронных библиотеках Интернета.

Всего между 1940 и 1953 гг. о Ланни Бэдде было написано 11 книг, давших возможность автору показать мировую историю и лидеров многих стран за период с 1913 по 1949 гг.

Сага о Ланни Бэдде включает:

Оригинальное название

Год издания

Период истории

Название и год русского издания

World's End

1940

1913–1919

Крушение мира 1947 и 2025

Between Two Worlds

1941

1920–1929

Между двух миров 1948 и 2024

Dragon's Teeth

1942

1929–1934

Зубы дракона 2016

Wide Is the Gate

1943

1934–1937

Широки врата 2017

Presidential Agent

1944

1937–1938

Агент президента 2018

Dragon Harvest

1945

1939–1940

Жатва дракона 2019

A World to Win

1946

1940–1942

Приобретут весь мир 2020

Presidential Mission

1947

1942–1943

Поручение президента 2021

One Clear Call

1948

1934–1944

Призывный слышу глас 2022

O Shepherd Speak!

1949

11.1944-лето 1946

Пастырь молви! 2023

The Return of Lanny Budd

1953

1944–1949

Возвращение Ланни Бэдда 2026

Примечание переводчика

Во всех томах Саги о Ланни Бэдде переводчик сохранил неизменными все имена собственные, предложенные изданиями «Иностранной литературой» в 1947 и 1948 годах.

Автор Эптон Синклер помимо родного языка знал французский, немецкий и испанский языки. Для придания национального колорита он вставлял слова, а иногда и целые фразы на иностранных языках без перевода. В тех случаях, когда отсутствие перевода, по мнению переводчика, мешало восприятию текста, переводчик предлагал свой перевод в примечаниях.

Почти все названия томов, книг, глав и являются цитатами из классической литературы, Библии и мифологии. Все они являются своего рода эпиграфами. Такие цитаты часто попадаются и в тексте. Там, где переводчику удалось найти источники этих цитат, он приводит их в примечаниях.

Например, название четвёртого тома взято из Библии, из Святого благовествования От Матфея ГЛАВА 7. «Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». Это иносказание выражения Ворота в ад.

Название седьмого тома взято из Манифеста Коммунистической партии (1848) К.Маркса — Ф.Энгельса: «Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир».

Название девятого тома взято из Альфреда Теннисона (1809–1892), стихотворения Пересекая черту (1899) в переводе Ольги Стельмак:

«Закат на море и вечерняя звезда.

Издалека призывный слышу глас.

Пусть горечи не будет и следа,

Когда покину берег я в свой час».

Название десятого тома дышит библией, может быть Псалом 80? Хотя точной цитаты найти не удалось.

В основном цитаты из Библии приводятся по синодальному переводу, стихи классиков переведены русскими поэтами или профессиональными переводчиками. Все примечания сделаны переводчиком и находятся на его совести.

Все измерения переведены в метрическую систему.

Четвертый том Саги о Ланни Бэдде был написан в 1943 году и охватывает период 1934–1937. В нём можно узнать, почему Ланни вернулся в Германию, как перехитрил Геринга, почему разошелся с Ирмой Барнс. На ком женился снова. Что делал в Испании. И кого и от кого спас там. А также кто организовал массовое производство самолётов в США.

Том состоит из восьми книг и тридцати двух глав.

КНИГА ПЕРВАЯ: В пасти льва[1]

Глава первая. Прах к праху[2]

I

Сам Фредди не хотел бы пышных похорон или шумихи вокруг своего разбитого тела. Но похороны устраивают не для умерших. А только для живых. Здесь была его преданная еврейская мать, постаревшая не столько годами, сколько чувствами, жертва страха и горя. Бедствия, обрушившиеся на её семью и на её народ, не могли быть слепой случайностью, у них должна быть причина. Кто должен был спасти её народ, вновь отошедший от своей веры и навлекший на себя гнев самых грозных богов, которые за грехи отцов карают детей до третьего и четвертого поколения? Это был Яхве, Господь Бог Саваоф, это был грозный Эль Шаддаи, поражающий громом и землетрясением, и сильным гласом, бурею и вихрем, и пламенем всепожирающего огня, как Он делал это всегда в течение столетий. Итак, познай и размысли, как худо и горько то, что ты оставил Господа Бога твоего и страха Моего нет в тебе, говорит Господь Бог Саваоф[3].

Господь Бог Саваоф наградил Лию Робин, ранее Рабинович, мужем и двумя высокими сыновьями, а тех двумя прекрасными женами и одну из них сыном. Все благодеяния были бесценны. Но муж, сыновья и невестки — все пятеро осмелились относиться с пренебрежением к Закону и Пророкам, назвали себя «современными» и болтали о «реформе», предполагая, что могут решать для себя, что было хорошо и правильно, независимо от всех тех поучений, которые Господь, Бог Израилев, изложил в своих святых книгах. Мать, хотя тревожилась в душе, позволила себе расслабиться. Пытаясь держать свою семью рядом и избежать разногласий, она видела, как рушились один за другим древние обычаи в ее доме.

Эль Шаддаи Неумолимый ждал, ибо таков Его путь. Господь долготерпелив и всемогущ, но не оставляет без наказания. Господь грядёт в вихре и в буре, и облака пыли от ног Его. Он накажет море, и оно высыхает, иссушит все реки. Горы трясутся пред Ним, и холмы тают, и земля сожжена от Его присутствия, и все живущее на ней. Кто может устоять перед Его негодованием? И кто может пережить ярость гнева Его? Гнев Его разливается, как огонь. Скалы распадаются от Него.

Помимо того, что претерпел Иов, на эту самую счастливую из еврейских семей обрушились бедствия. Зверские нацисты сначала схватили отца, а потом и младшего сына, бросив их в тюрьмы. Они ограбили семью до нитки, измучив сына невыразимыми способами и, наконец, выбросили его из своей земли жалкой развалиной. Мать, которую учили с детства, что страх Господень является началом мудрости, могла сделать только один вывод из такой цепочки событий. Яхве ведет себя в соответствии со своей природой: Господа Бога Вседержителя, который изгнал Адама и Еву и произнес свой страшный приговор, что в печали будешь рожать детей, и проклята земля за тебя!

Наследник получивших этот приговор теперь возвращается обратно к ковчегу её завета. Её сын был бедной отбившейся от стада овцой, «розовой» овцой с марксистским оттенком. Было слишком поздно помочь ему в этой жизни, но, по крайней мере, она могла подготовить его к тому воскресению, которое ждёт каждый Ортодокс. Он должен быть похоронен в соответствии со священной традицией, без уступок роковым заблуждениям, известным как «реформы». В доме умершего все были в панике, кругом царил беспорядок. Мать считала, что тело умершего еврея будет опозорено, если оно останется не погребенным более двадцати четырех часов. Оно не может быть похоронено после наступления темноты.

II

Рахель Робин, молодая вдова, ухаживала и наблюдала за своим мужем в течение нескольких месяцев. Она слышала его мольбы о смерти и решила, что смерть станет для него избавлением. Она понятия не имела, как такое тело, подвергнутое жестоким пыткам, может подняться из могилы, то ли в его нынешнем виде искалеченном виде или восстановленным в своем первоначальном совершенстве. Она не впадала в истерику, как старшая женщина. Мама плакала, заламывала руки и рвала одежду. В то время, как она была повсюду, пытаясь выполнить все обряды, которые требует ритуал для еврейского умершего.

На французской Ривьере жило много представителей её народа, но они были по большей части людьми, не помнящими родства, тунеядцами и искателями удовольствий, также испорченными скептицизмом и подверженными гневу Яхве, как семья Робинов. Кто из поклонников моды мог знать, как должны быть обрезаны ногти у покойника? Кто из дам, играющих в бридж, могла бы знать, как приготовить «первую трапезу после похорон»? Кто из играющих в теннис джентльменов мог бы позаботиться, чтобы после похорон скорбящие мыли руки и предплечья в соответствии с правилами талмуда? В Каннах была синагога, но мама не будет с ней иметь дела. Она была «реформирована», и раввин был настолько модным, что он, возможно, также принадлежал епископальной церкви. Но в Старом городе жили в страшной бедности несколько семей из России и Польши, зарабатывая свой хлеб торговлей вразнос, сбором тряпья и ремонтом старой одежды. Они были настоящими евреями, какой когда-то была Лия. У них был своего рода магазинчик, где они молились, и Лия ходила к ним, занимаясь благотворительностью. Там она встретила главу их синагоги. Его имя было Шломо Колодный, и он не был французским раввином на побережье удовольствий с большой черной повязкой на похоронах. Он был настоящим грамотеем, меламедом, или учителем молодёжи. Также он был кантором и шаммасом, или пономарём, и шохетом, или резником, кому доверяется шехита, т. е. ритуальная резка животных и птиц. В случае необходимости он станет гробовщиком в соответствии с древним кодексом. После трудовых дней он проводил ночи, углубившись в священные еврейские тексты, ведя диспуты в своем воображении с такими же грамотеями, каких он знал в Польше, о тысячи мельчайших нюансов доктрины и практики, которые возникали в ходе двадцати пяти веков отношений между Яхве и Его избранным народом.

Так что теперь шофер Бьенвеню поехал в спешке в город и вернулся с этим Шломо, обладателем всех профессий, носящим длинную черную бороду и выцветший длиннополый сюртук, который, как он, вероятно, думал, выглядел древним кафтаном. На идише, немного смешанным с французским, он заверил осиротевшую мать, что он знает все и будет делать это, как надо, а не какие-то трюки по «реформе». — «Pas de tout, Frau Robin, niemals, niemals разве я буду выпускать кровь из настоящего Еврея или класть в него какие-то яды». Он потирал руки и мурлыкал, ибо он знал все об этой леди, чей муж был одним из самых богатых людей в Германии, и который все еще оставался достаточно важным, чтобы быть гостем на одной из самых прекрасных усадеб мыса Антиб. Для Мамы он был большим утешением. Он поспешил заверить ее, что ей не нужно беспокоиться из-за того, что ее дорогой будет похоронен так далеко от дома. Если она того пожелает, то можно положить в могилу небольшую раздвоенную палку, которая поможет ему найти путь в Палестину, когда вострубит последняя труба. И, конечно, винты в крышке гроба для него останутся не затянутыми. Что касается увечий, которые злые люди сотворили с его телом, все они будут заживлены, и благородный молодой еврей возникнет, превратившись в сияющего, как звезда, ангела. Его сломанные пальцы возродятся, и он сможет играть на кларнете для вящей славы Всевышнего. Между тем его душа удобно устроится в особой голубятне в Аиде, с огромным количеством маленьких отсеков для праведных душ. Это было не совсем точно по принятой доктрине, но Шломо прочитал об этом в каком-то древнем тексте, и мама нашла в этом утешение.

Есть некоторые старые вещи, которые совершенно невозможны в наши дни. Кладбище находилось в горах, и хотя горожане не забыли, как ходить, но они забыли, как это можно делать. Гроб и провожающие должны перевозиться в автомобилях, но мужчины должны быть в отдельных автомобилях, за которыми должны ехать автомобили с женщинами, но, приехав к воротам кладбища, все должны идти пешком. Тактично меламед отметил, что в его пастве были бедные женщины, которые могли бы выступить отличными скорбящими. Им надо уделить только несколько франков каждой, плюс еда, и они будут обильно плакать и сделают по-настоящему впечатляющие похороны. Нельзя было ожидать, что все евреи в Каннах или даже в местечке Жуан-ле-Пен оставят работу и последуют за кортежем. Увы, они даже не догадывались, что если встретят кортеж на улице, они должны присоединиться к нему и сопровождать его на расстоянии не менее четырех локтей. Ну, кто мог бы им сказать, каков размер локтя?

Стоял вопрос о besped, похоронной речи. Шломо был авторитетом и в этой области, но он никогда не встречался с покойным, и кто-то должен сообщить ему необходимые данные. В этот момент молодая вдова вытерла слезы и встряла в дискуссию. Человек, который должен произносить речь, должен быть самым близким другом покойного, тот, кто лучше знал его и рисковал своей жизнью, чтобы вытащить его из Нацилэнда. Этот друг был в Париже, и Рахель позвонила ему. Он обещал нанять самолет и прибыть в Канны, прежде чем закончится день. Конечно, мама должна знать, что это было бы желание Фредди, чтобы замечательный Ланни Бэдд произнёс последние слова над его могилой. Это смутило мастера церемоний. Конечно, в Торе не было ничего, чтобы запрещало гою выступить на похоронах. Но, это будет очень «современно», и обеспокоит ортодоксов, в чьи руки мать хотела вверить судьбу своего сына. Тем не менее, Рахель настаивала, что это было не только желание Фредди, но также и его отца, и старшего брата. Те, увы, были в Южной Америке, и не было никакого способа посоветоваться с ними. Но Рахель знала их мысли, и мама знала, что они смотрели с неодобрением на ее самые заветные идеи. И так будут две речи. Шломо будет говорить обычные правильные слова, а затем дорогой Ланни Бэдд скажет то, что идёт из его сердца. Каждый, кто будет присутствовать на похоронах, еврей или гой, будет знать, что значили двое молодых людей друг для друга, сколько дуэтов кларнета и фортепиано они сыграли, и сколько месяцев Ланни пытался, вызволить своего друга из лап Адольфа Гитлера и Германа Вильгельма Геринга.

III

Это был тихий день в начале октября, и самолет Ланни должен был прибыть вовремя. Время для церемоний было перенесено на возможно поздний срок, а женщины усопшего предупредили друзей по телефону. Эта весть распространилась различными способами среди всех евреев, богатых и бедных, которые могли бы принять участие в церемонии. Чтобы почтить покойного нужно было шествие, демонстрирующее горе.

Рахель совершила поступок, который мог испортить церемонию для ее свекрови. Она послала сообщение испанскому социалисту, который работал в Каннах и руководил школой для рабочих, которую помогали финансировать Фредди и Ланни. Да, конечно, Рауль Пальма будет присутствовать на похоронах, и многие из товарищей найдут способы покинуть свою работу и отдать последнюю дань храброму и преданному человеку. Похороны надо бы отложить на несколько дней, чтобы дать антифашистам Юга Франции возможность продемонстрировать солидарность. Но так как Моисей ничего не знал о хладагентах и формальдегиде, товарищи немедленно сделают все возможное, а затем проведут траурный митинг с музыкой и красными речами. К середине дня автомобили начали собираться на подъездной дорожке, ведущей от основной дороги вокруг виллы Бьенвеню. Некоторые припарковали свои автомобили и чинно ждали за воротами, готовые занять свои места в процессии, не представляя, что это спутает всё. Для современных людей трудно понять, что мужчины должны следовать перед катафалком, а женщины за ним. Такой был Пресвятой обычай, но в эти злые дни люди даже не знают, что такие обычаи существуют!

Шестеро специально назначенных мужчин внесли простой деревянный гроб в катафалк, а затем заняли свои места в машине, следующей перед катафалком. Головной шла машина с меламедом и маленьким пятилетним сыном погибшего. Его мать предпочла бы избавить его от этого сурового испытания, но бабушка настояла, что долг обязывает его узнать, что такое скорбь, и по пути меламед научит его словам молитвы на иврите, что было бы полезно для души его отца. Следующими ехали еврейские мужчины, которые были слишком бедны, чтобы иметь собственные автомобили. За катафалком ехала мать и вдова под вуалями, которые никому не позволяли видеть их лица, искаженные болью. У Фредди боль была скрыта искусством гробовщика. Следующими ехали женщины, друзья семьи, куда входили несколько бедных женщин, чтобы символизировать тот факт, что в глазах Яхве все одинаковы. Все должны предстать перед Ним в белых погребальных одеяниях, одинаково скромных и неприхотливого покроя.

Кортеж медленно проследовал в город Канны, и везде, в соответствии с французским обычаем, прохожие останавливались, и люди с уважением обнажали головы. Но, видимо, не один из них не знал, что должен пройти четыре локтя, около двух метров, вместе с процессией. Кортеж достиг школы, где собралась довольно большая компания; по крайней мере, пятьдесят мужчин и женщин. Но они не имели ни малейшего понятия, что должны быть разделены по полу. Это были рабочие и несколько интеллектуалов. Некоторые из них были одеты в черное, другие имели креповые нарукавные повязки; несколько человек несли венки, снова не разумея древних еврейских предрассудков. Они с уважением подождали, пока не прошел последний автомобиль, а потом пристроились сзади, неся красное знамя, на котором были изображены две руки в рукопожатии и инициалы ETM, École des Travailleurs du Midi[4].

IV

Кортеж проследовал по живописным холмам, обрамляющим Лазурный берег и остановился у ворот кладбища. Специально назначенные мужчины донесли гроб до могилы. Трое богатых и светских друзей семьи на землю кладбища не вступили, а наблюдали за ритуалом извне, читая молитвы, которые никто не мог услышать. Причина в том, что они принадлежали к еврейскому сословию священнослужителей в иудаизме, состоящее из потомков рода Аарона, называвшимися Коэнами. Им не разрешен вход на кладбище, загрязненное место и, возможно, прибежище злых духов. Часто те, кто нес гроб, останавливались и клали свою ношу, и не потому, что они устали, а потому, что это было частью ритуала. Пока они шли, меламед читал девяносто первой Псалом, полный обещаний тем, кто уповает на Всевышнего. Но Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы. Он укроет тебя своими крыльями и под ними обретешь ты Его доверие: Его правда будет щитом и защитой. Ты не бойся ужасов в ночи, ни стрелы, летящей днем, ни язвы, ходящей во мраке, опустошающей в полдень. Тысяча падет на твоей стороне, и десять тысяч одесную тебя; но не приблизится к тебе. Так говорил псалмопевец; он упомянул язвы, камни, львов, гадюк и драконов, но ничего не сказал о нацистах!

Несколько раз в паузах друзья-мужчины подходили и заменяли тех, кто нес гроб, ибо это способ отдать честь покойному. Ланни Бэдд приехал на кладбище на такси и ждал у ворот. Когда друг семьи объяснил обычай шепотом, Ланни подошел и отдал честь покойному. Он знал семью Робинов в течение двадцати лет, и слышал плач бедной мамы о страшной судьбе своей кровиночки. Он сделал бы все, что она захотела бы, даже если ему пришлось по древнейшему обычаю нести гроб босиком, чтобы никто не споткнулся на ремешке его сандалии.

Гроб прибыл к могиле, и раввин читал Zidduk ha-Din, молитву на иврите. Очень немногие понимали, что она означала, но это были прекрасные переливающиеся звуки. Когда гроб был опущен в его назначенное место ортодоксы вышли вперед и выщипывали корни травы и землю и бросали всё на гроб как символ воскресения. Они произнесли формулу на иврите, которая означала: «И жители города расцветут, как трава на земле». Некоторые из гоев бросали цветы, их можно извинить, потому что они не понимают приличий. Еврейский народ плакал громко, потому что это было хорошим тоном, а также потому, что они чувствовали себя заодно с женщинами умершего, изгнанниками на чужой земле и наследниками человека из земли Уц. Когда черноглазый и бледный маленький сын умершего шагнул вперед и со слезами на глазах прочитал Kaddish, часть на иврите и часть на арамейском, почти ни у кого глаза не остались сухими.

Шломо Колодный выступил с besped. Он сказал о сыне Йоханнеса Робина то же самое, что он говорил о тысяче других еврейских мужчин в течение своей долгой службы. Он сделал акцент на набожности молодого человека, достоинства, которого Фредди не хватало, если только не выбрать, более современного смысла этого слова. Он сделал акцент на соблюдение долга Фредди и его почтительности к родителям, к своей жене и ребенку, особой добродетели по еврейскому закону. Меламед произнес другую переливающуюся молитву на иврите, а затем настала очередь молодого гоя говорить для Социалистической части этой странной неоднородной процессии.

V

Ланни Бэдду в это время было тридцать четыре года, но выглядел он гораздо моложе. У него была приятная и открытая американская внешность и хорошо загорелая, здоровая кожа. Его каштановые усы были аккуратно подстрижены, а модный тропический костюм был из коричневой тонкой шерсти. Он не считал себя оратором, но выступал перед рабочими в школе и разговаривал с другими группами и никогда не отказывался говорить, если это требовала обстановка. Он ясно понимал, что похороны проходят для живых, и теперь его слова были обращены к Маме и Рахели, также к тем, кто действительно знал умершего, и к тем рабочим, для которых Фредди часто играл в школе.

Жертве нацистов было двадцать семь лет, и Ланни переписывался с ним, когда тот был маленьким мальчиком, и знал его, когда тот стал юношей. И всё это время Ланни не слышал от него ни одного недоброго слова и не наблюдал за ним ни одного бесчестного поступка. «Он был так близок к совершенству, как можно было бы ожидать от человеческого существа, и я так говорю не потому, что он мертв, я говорил это много раз и многим людям, когда он был жив. Он был художником и ученым. Он знал лучшую литературу той страны, которую он выбрал, чтобы жить в ней. Он получил докторскую степень в университете Берлина и сделал это не ради почестей или получения средств к существованию, а потому, что он хотел выяснить, что мудрые люди узнали о причинах и лечении бедности».

Доктор Фредди Робин называл себя социалистом. Это было не место для политической речи. И Ланни продолжил: «Но те, кто знал и любил его, в его память должны изучить его идеи и понять их, не давая обмануть себя клеветой. Фредди был доведён до смерти жестокими силами, которые он сам осознал и отказался склониться перед ними. Другие также должны узнать о них, и понять, как спасти мир от ненависти и заблуждений, которые являются корнем всех войн. Если мы это сделаем, то мы почтим память усопшего и будем достойны встретить его в любой будущей обители, которую приготовил Создатель для всех нас». И это была вся речь. Пришедшие социалисты ожидали большего, а некоторые были готовы сказать ещё больше, если бы их пригласили. Но это были еврейские похороны, сконцентрированные на двух рыдающих женщинах. Те, кто знал, как правильно себя вести на похоронах встали по сторонам дороги, ведущие к кладбищенским воротам, и, плакальщики, шедшие между этими линиями, произносили догмат, начинавшийся «Hamokom yehanem», означавший: «Пусть Бог тебя утешит среди всех тех, кто скорбит по Сиону и Иерусалиму». В воротах кладбища стоял меламед с блюдом для пожертвований, и никто не смог отказаться бросить монету. Это была благотворительность, имевшая большое значение для каждого еврея. «Tzedaka tatzil mimavet», — читал Шломо, что означало: «Благотворительность спасает от смерти».

Ланни сел в ожидавшее его такси, и когда он достиг Бьенвеню, то в крытом входе в дом его ожидали слуги с несколькими тазами чистой воды и полотенцами. Это было необходимо для каждого человека, который присутствовал на похоронах, чтобы очистить руки перед входом. Это должно было быть сделано специальным ритуальным образом, позволяя воде стечь три раза от кончиков пальцев до локтей, но только меламед знал причину этого. Злые духи не могут пройти через проточную воду и поэтому не смогут войти в дом траура. После этого семья и их друзья сели с меламедом и прочитали семь раз отрывки из книги Плач Иеремии. Потом приступили к «первой трапезе после похорон», которая состояла из безалкогольных напитков, хлеба и крутых яиц, последние олицетворяли символ жизни. Лия и Рахель Робин будут есть эти блюда, и ничего другого, в течение семи дней. Они будут носить тапочки и разорванные платья, чтобы показать, что они порвали их в горе, они будут сидеть на полу или на низкой табуретке и читать Книгу Иова. Этот период называется shiv'ah, и во время него они будут принимать утешительные визиты, и они и их друзья будут обсуждать только добродетели дорогого усопшего.

Одиннадцать месяцев они не будут танцевать или принимать участие в каких-либо формах развлечений. Талмуд установил этот точный период. Если оплакивать целый год, это будет означать, что покойный был плохим человеком и попал в геенну, то есть в ад. Но это нельзя признать, и приличие допускает период чуть меньше года. В течение этого периода каждый день на благо души человека должен читаться Kaddish. И только один мужчина в доме мог прочитать это. Пятилетний сын. Молитвы женщин в расчёт не принимаются. Поэтому маленький Йоханнес должен произносить эту длинную молитву, в которой он не понимает ни одного слова.

VI

Ланни прошёлся по всему поместью Бьенвеню, своему дому с того времени, как он себя помнил. После посещений шато и hôtels particuliers[5] поместье всегда кажется маленьким, но Ланни его любил и с гордостью привозил сюда своих лучших друзей. Теперь в его обязанности входило, всё осмотреть и определить какой ремонт необходим для всех трех зданий в поместье. Он должен проконсультироваться с Лиз, провансальской женщиной, которая из поварихи стала неформальным мажордомом поместья. Потом он всё доложит матери, которая была с визитами в Англии, но возвратится после Рождества, чтобы принять участие в развлечениях нового сезона на Ривьере. Он поиграл с собаками, которых всегда было великое множество, потому что никто не мог взять на себя смелость избавиться от них.

К Ланни пришёл Рауль Пальма, красивый молодой испанец. По крайней мере, Ланни считал его молодым, как и самого себя. Трудно себе представить, что в следующем месяце Ланни исполнится тридцать пять, и что Раулю было уже за тридцать! Рауль хотел провести митинг в память Фредди Робина и просил Ланни прийти и произнести хорошую социалистическую речь о нем. Но Ланни объяснил, что его отец был пролётом в Париже. Также, у Ланни в Англии были жена и ребенок, которыми он пренебрегал в течение большей части этого года, вызволяя своих еврейских друзей из лап Гитлера и Геринга. Ланни выписал чек для оплаты аренды зала, и подсказал благодарному и внимательному руководителю школы, что сказать о Фредди.

Они поговорили о развитии школы и о политической ситуации во Франции и других странах. Это был способ, которым «салонный социалист» получил свое образование и поддерживал свои контакты с рабочими. Ланни извинился за свой собственный образ жизни. В качестве искусствоведа, он давал советы богатым о покупках картин, и поэтому совершал поездки по всем городам и весям этого старого и измученного континента. Как американца его считали нейтральным в европейских раздорах, и он мудро придерживался этой позиции. С такой позиции, он может встречаться с сильными мира сего, пользоваться их доверием, получать информацию, которую он мог спокойно передать представителям рабочего класса, которые могли бы её использовать. Испанец был одним из них. Он родился в крестьянской избе и был скромным клерком в обувном магазине. Но при небольшой субсидии от Ланни он стал лидером, участвовал в конференциях, произносил речи и снабжал новостями социалистическую и рабочую печать Юга Франции.

VII

Рауль рассказывал некоторое время о событиях на своей родине, из которой он бежал от жестокого деспотизма, который ставил бунтарей из рабочего класса к стенке и расстреливал их без церемоний. Но три года назад никудышный король Альфонсо был свергнут. Испания стала республикой, а ее правительство получило подавляющее количество голосов поддержки от избирателей. Рауль Пальма был так взволнован, что хотел вернуться, но Ланни убедил его, что его долг управлять школой, которую Ланни помог создать.

Теперь стало ещё хуже, школьный функционер был глубоко обескуражен событиями в его собственной стране. Это была старая трагическая история партийных расколов и доктринальных споров. Фракции не смогли договориться о том, что делать, и приветливые пожилые преподаватели колледжей и юристы, которые составляли новое правительство, нашли, что проще ничего не делать. Испанский народ продолжал голодать. И как долго он будет терпеть наиболее благонамеренный «либерализм», который не дал им ни хлеба, ни средства его производства?

Ланни не очень хорошо знал Испанию. Он наблюдал её только на остановках во время яхтенных круизов и полётов на самолётах. Но он знал испанцев здесь на Ривьере. Они приезжали играть в гольф и поло, танцевать, играть и флиртовать в казино, или стрелять голубей, что по их представлению было мужественным видом спорта. Они не прочитали ни одной книги, они ничего не знали, но считали себя намного выше остального человечества. Альфонсо из-за своей вставной челюсти и других неприятных заболеваний любил удовольствия, и, когда приезжал на каникулы, развлекался с богатыми американцами на этом побережье радости. Ланни играл с ним в теннис, и по умолчанию не должен был выиграть, но проигнорировал это правило. В настоящее время экс-монарх был в Риме и интриговал с Муссолини о восстановлении на троне. «Вы должны поехать в Испанию!» — настаивал Рауль. — «Вы должны узнать испанских рабочих: они не все были убиты. Они увидели свет современных идей, и ничто не сможет ослепить их снова».

Ланни ответил, что он часто думал о такой поездке. — «Там много картин, которые я хочу увидеть и изучить. Но было бы лучше подождать, пока вы их не получите, экспроприировав их у помещиков, и тогда я смогу совершить много сделок». Он сказал это с улыбкой, зная, что его друг поймет. Всякий раз, когда молодой организатор приходил к нему за деньгами, Ланни мог сказать: «Я только что продал картину, так что я могу себе это позволить». Или он скажет: «Подождите до следующей недели, я охаживаю сейчас нефтяную принцессу и рассчитываю продать ей Дэтаза.» Рауль знал, что в кладовой в этом поместье было сто или более картин бывшего отчима Ланни, и всякий раз, когда приходил покупатель, Школа рабочих Юга Франции может устроить митинг или пикник с угощением и выступлениями. Но нельзя ничего говорить об участии Ланни в этом!

VIII

Шёл октябрь 1934 года, и Адольф Гитлер был у власти в Германии неполные два года. Он был человеком, который занимал мысли Ланни Бэдда. Он был новым центром реакции в Европе, опасным не только из-за его фанатизма, но также потому, что имел в своих руках индустриальную мощь Германии и старался превратить её в военную мощь. «Он опасен не только тем, что он сделал с евреями», — говорил искусствовед. — «Он представляет большую опасность для социалистов и всего рабочего движения в Фатерланде, но капиталистическая пресса Франции об этом не пишет». Они говорили об этом на их пути в Канны, где Ланни собирался сесть на вечерний поезд в Париж. Он и его друг ехали в семейном автомобиле с шофером на заднем сиденье, который доведёт машину обратно. Ланни, который встречался с Гитлером и слышал, как он выступал, предупредил Рауля, что Гитлер был только наполовину сумасшедший и не дурак. Но напротив, Гитлер — очень хитрый обманщик, которому удалось повести за собой немецкий народ с помощью программы радикальных социальных изменений. Её он не имел ни малейшего намерения выполнять. «Мы не можем игнорировать его и его целей», — настаивал американец. — «Мы не можем закрывать на него глаза и идти вперед с нашими планами, как будто его не существует. Он является реакционером и эксплуататором, и в своей книге он сказал, что его программа требует уничтожения Франции».

Раулю Пальма, интернационалисту, проповедующему разоружение и братство, трудно было понять это. Здесь был его друг и покровитель, настаивающий, что время для таких идей прошло. Никто не мог доверять любому соглашению с Адольфом Гитлером, и только быстрые и объединённые действия могут удержать его от перевооружения Германии. Французы всех партий должны вместе участвовать в этой программе, пока не станет слишком поздно. «Но, Ланни», — возразил директор школы, — «французские капиталисты предпочли бы Гитлера, чем нас!» «Это потому, что они не знают Гитлера», — был ответ.

IX

Они говорили о тревожном состоянии страны, в которой жили. Главой французского правительства был тучный пожилой джентльмен, носивший старомодную белую бородку клинышком. Бывший президент Республики стал премьером во время кризиса, в котором никто не будет доверять никому. Главной движущей силой его бытия было детское тщеславие, ему нравилось обращаться к населению Франции по радио, как будто они были его собственными потомками. Но они были упрямой толпой, которой шумными протестами удалось удержать премьера Думерга от его интерпретации конституции нации, что он может действовать независимо от Кабинета министров. Как он хотел использовать свою власть, подозревал Рауль и подтвердил Ланни, который знал, что премьер-министр Франции проводил секретные совещания с полковником де ла Роком, руководителем Круа-де-Фё, ведущей организацией французских фашистов.

Американец особо не беспокоился о ситуации из-за министра иностранных дел Луи Барту, француза старой школы, который научился не доверять ни одному немцу, и поэтому его нельзя было обмануть никакими кознями Адольфа Гитлера. Для Рауля это была новая точка зрения. Рауль считал Барту просто еще одним политиком с реакционными высказываниями по внутренним вопросам. Но Ланни был уверен в этой маленькой круглой голове с высоким лбом и седой бородой и усами под ним. «У него есть несколько прекрасных картин, и он показал их мне, на его полке стоят книги, которые он написал, в том числе о жизни и Дантона и Мирабо. Вы видите, что он действительно знает о старых революционных традициях».

«Они все знают о них», — скептически ответил школьный организатор. — «чтобы лучше обманывать рабочих и продавать их точно так же, как Мирабо».

«Барту никогда не продаст Францию Германии. Я встречался с ним ещё до прихода Гитлера к власти, но маленький гасконец точно определил, что именно имел в виду фюрер. Он сказал: Гитлер это человек, который будет доминировать в нашей политической жизни до тех пор, как он жив». Ланни напомнил своему другу о «большом туре», который Барту недавно совершил на Балканах, чтобы сплотить Югославию и другие государства альянса против новой немецкой контрреволюции. Его успех стал очевиден, когда нацисты попытались взорвать его поезд в Австрии. «Вот что вы сейчас должны рассказывать своим друзьям», — добавил американец. И продолжал говорить, как решительный маленький адвокат был готов отказаться от своего антагонизма к Советскому Союзу в условиях большей опасности. Он помог привести Россию в Лигу Наций в прошлом месяце и упорно трудился, чтобы подготовить общественное мнение к военному союзу между этой страной и Францией.

X

Американец был в мрачном настроении, похороны воскресили в его памяти все ужасы, свидетелем которых он был с момента, когда нацистский фюрер захватил власть в Германии. Ланни рассказал о своей встрече с Фредди Робином в Берлине, когда тот бежал от фашистов, спал в Тиргартене или в приюте для безработных. А потом о том, как он помог перевезти его разбитое тело через границу между Германией и Францией. Что, наконец, порадовало жирного генерала Геринга, освободившего свою добычу. Нацистские главари были страшными и несказанно злобными, и Ланни считал своей обязанностью отказаться от всех удовольствий и всех других обязанностей и попытаться убедить людей Западной Европы осознать опасность, перед которой они стояли.

Так он говорил, сдерживая свои чувства. А потом, когда они добрались до станции, он купил вечернюю газету, чтобы прочитать её в поезде. Взглянув на крупные заголовки, он вскрикнул. «КОРОЛЬ АЛЕКСАНДР И БАРТУ УБИТЫ!»

Глаза Ланни быстро пробежали статью, и он прочитал основные детали своему другу. Король Югославии приехал с государственным визитом во Францию, чтобы отпраздновать подписание их договора о союзе. Он высадился в Марселе, и министр иностранных дел встретил его на пристани. Они проехали в открытой машине в город через ликующие толпы. Около биржи из толпы выбежал мужчина, кричавший приветствия королю, и, прежде чем полиция смогла остановить его, он прыгнул на подножку и открыл огонь из автоматического оружия, убив царя и смертельно ранив Барту, который пытался защитить своего гостя.

Толпа избила до смерти убийцу, несмотря на все усилия полиции, чтобы спасти его. Его идентифицировали, как члена хорватской террористической организации. Но Ланни сказал: «За ним стояли нацисты!» Что в свое время подтвердилось. Реакционные заговорщики издавали газету в Берлине на деньги, полученные от руководителя внешнеполитического ведомства партии Гитлера. Убийца путешествовал по поддельному паспорту, полученному в Мюнхене, и на оружии, которое он использовал, стоял товарный знак немецкой оружейной фирмы Маузер.

Таковы были новые способы завоевания власти. Дурачить всех, кого можно было одурачить, купить всех, кого можно было купить, и убить остальных. Это был третий иностранный государственный деятель, кого нацисты убили в течение года. Первым был румынский премьер Дука. Потом группа бандитов ворвалась в офис канцлера Австрии Дольфуса, католического государственного деятеля, который был ответственен за убийство социалистических рабочих в Вене и бомбардировки жилых кварталов с образцовыми квартирами, которыми восхищался Ланни. А теперь были уничтожены оба подписанты югославско-французского соглашения.

«Боже!» — воскликнул Рауль. — «Что ещё надо людям, чтобы осознать?»

«Намного больше, я боюсь», — был удрученный ответ Ланни. «Ты и я, Рауль, выбрали плохое время, чтобы родиться!»

Глава вторая. Indoctus Pauperiem Pati — Непривычный переносить нищету[6]

I

В молодости Ланни посещал академию Сент-Томас в Коннектикуте, и одним из навязанных ему предметов была латынь. Он продвинулся так далеко, что перевел несколько од из Горация, и в его голове осталось притча о купце, чьи суда потерпели крушение, и он, «непривычный переносить нищету», переоснастил их и снова направил в путь. Ланни думал об этом, когда сидел за завтраком в отеле Крийон с другим римским купцом, хотя тот об этом не догадывался, и слушал его планы о новой экспедиции своих кораблей. За девятнадцать сотен лет мир изменился, и теперь корабли были в воздухе, но на психологию купца это не повлияло.

Робби Бэдду шёл шестой десяток, но у него по-прежнему остались гордость и амбиции, чтобы доказать, что ничто не может одолеть его. Пять лет назад крушение на Уолл-стрите выбило его вчистую за канаты, но он поднялся, вытер кровь с лица и вышел опять на ринг. Тот факт, что отец Робби не назвал его в качестве преемника на пост президента Оружейной корпорации Бэдд, и другой факт, что большая корпорация перестала быть семейным делом Бэддов, такие удары могли окончательно добить менее крепкого бойца. Но здесь был отец Ланни, готовый начать все снова, и показать им из чего был сделан. Под «ними» он имел в виду свою семью, своих друзей, своих деловых партнеров и соперников. Особенно своего старшего брата, который воевал с ним всю жизнь за управление корпорацией Бэдд. И банковскую публику с Уолл-стрита, которая присвоила семейное имя и компанию, которые в течение почти столетия были семейной гордостью.

Договор Робби, как Европейского представителя Оружейной корпорации Бэдд, действовал еще более года, но Робби был на грани отказа от него. Он был готов работать на сурового старого отца пуританина, но он не мог быть счастлив, работая на кучку грабителей, независимо от того, как сильно они ценят его услуги и как относятся к его чувствам. Робби вернулся к мечте своих ранних лет, постройке великолепного нового завода на реке Ньюкасл выше завода Бэдд. Земля была все еще там, и её можно было купить дешевле, чем когда-либо. Достижением Нового курса к концу 1934 года были низкие цены на землю, и скорее всего никто не собирался их повышать.

Сентиментальные чудаки сделали своё дело, и Америка лежала безоружная перед целым миром врагов — так заявил Робби. Оружейная корпорация Бэдд производила в основном оборудование, что Робби назвал «швейными принадлежностями», что означало все, от шпилек до грузовых лифтов. Робби мечтал теперь об оружии будущего и будущем средстве транспорта, самолёте. Весь мир понимается в воздух. Страны, которые хотят выжить, влетят в него. И за закрытыми и хорошо защищенными водами пролива Лонг-Айленд Робби хотел возвести авиационный завод. Вскоре он станет самым большим в мире и придаст имени Бэддов новый и лучший смысл.

В заброшенном складе возле доков Ньюкасла нашёлся эксперт в области аэродинамики, который много экспериментировал. Робби помог ему несколькими тысячами долларов, и они получили важную новую конструкцию лонжеронного крыла с вырезами. Также Робби открыл парня с патентами на радиальный двигатель с воздушным охлаждением, который собирался добавить больше полутораста километров к скорости самолетов. Если они могли бы сделать это, то владели бы миром. Робби горел энтузиазмом. Он организовал компанию и привлёк своих друзей, которые вложили деньги в Новую англо-аравийскую нефтяную компанию вместе с ним и хорошо заработали. Бизнес поднимался, и у людей были деньги, но хороших инвестиций было недостаточно, потому что правительство выкупило большую часть облигаций. Так Робби не имел никаких проблем в продаже акций в Ньюкасле, и взял опцион на землю. Теперь он был в Париже, чтобы переговорить с Захаровым, Дени де Брюином и его компаньонами. Позже он собирался в Лондон, чтобы поискать инвесторов там. Он делал все без рекламы. Он не собирался оставлять шансов публике с Уолл-стрита. — «Поверь мне, сынок, я не собираюсь оставаться бедным человеком». Indoctus pauperiem pati!

II

Робби сидел за хорошо сервированным столиком на двоих, наслаждаясь своим sole meunière[7] и своим Шабли, сухим и хорошо охлажденным. Бизнес не влиял на его аппетит, наоборот, он всегда пользовался удовольствиями жизни, когда это было возможно. Несмотря на его редеющие волосы и тяжелую работу он выглядел здоровым и цветущим. Он любил рассказывать о своих делах. Даже не хвастаясь, он рассказывал со спокойной уверенностью о своих удачах, забывая свои неудачи. Он тщательно всё изучил и убедил себя, что авиация станет индустрией будущего, единственной отраслью без перепроизводства. Она обладала преимуществом, что её продукция была одновременно мирного и военного назначения. Можно было выпускать «самолеты массового спроса», а затем при нескольких изменениях в конструкции перейти на выпуск учебных самолетов и, возможно, и истребителей. «Наша страна спит», — объявил всегда бдительный патриот, — «но придёт день, когда все будут благодарны нескольким людям, которые научились проектировать высокоскоростные самолеты и их быстро производить».

У энтузиаста следующим утром была назначена встреча с бывшим оружейным королём Европы, и он хотел, чтобы его сын там присутствовал. «Ты знаешь, как обращаться с этим старым пауком лучше, чем я», — сказал он, считая, что сделал комплимент. — «Ты мог бы продать ему Дэтаза, но не пытайся, пока я не закончу свою сделку. Если мне удастся всё поставить на ноги, ты никогда не будешь нуждаться в деньгах». — «Я и сейчас не нуждаюсь», — сказал Ланни, дружелюбно. Робби не заметил этого предосудительного замечания, но сказал, что Дени де Брюин и его старший сын будут ужинать с ними вечером. Он взял на себя смелость, предполагая, что Ланни не будет возражать против дел с Дени. Робби выразился тактично, как будто муж бывшей подруги Ланни был особой собственностью Ланни.

«Дени деловой человек», — ответил сын. — «Если он вкладывает свои деньги во что-нибудь, он будет внимательно изучать это». Робби поинтересовался похоронами, и когда Ланни описал обряды, тот не мог сдержать улыбку, хотя хорошо относился к семье покойного. «Трудно понять, почему люди хотели пройти такую утомительную процедуру», — прокомментировал он. — «Но я полагаю, что, когда они слишком страдают, они теряют равновесие». «Мама была воспитана в этих традициях», — ответил Ланни. — «Это помогло ей в условиях кризиса, так что все в порядке».

«Нет смысла ожидать от женщин рациональности», — добавил отец. Это была одна из его часто повторяемых формул. После обычного потока мыслей, он добавил: «Бьюти приезжает из Лондона посмотреть, что можно сделать с ее друзьями».

Ланни знал, что это означало, не задавая никаких вопросов. С детства он наблюдал эту команду в работе на многих видах сделок: его отец «делец» и его прекрасная мать, которая считалась разведенной женой отца, прекрасно работали вместе так, что никто не мог понять, почему они разошлись. Сделки проходили всегда с участием крупных сумм денег, а также того, что большинство людей назвали бы разговорами, но Робби называл психологией. Это участие в ранней репетиции разговоров — вы говорите это, и тогда я скажу то, и так далее. Потому что даже в самых умных обществах люди хотят верить, что вы развлекаете их, потому что вы их любите, а не только потому, что вы хотите, чтобы они инвестировали в нефтяные акции или познакомили вас с чиновником, который заведует приобретением легких пулеметов для своей страны. Большая часть сделок заключалась, а затем Мейбл Блэклесс, она же Бьюти Бэдд, она же мадам Дэтаз и теперь миссис Парсифаль Дингл получит в подарок новый автомобиль или норковую шубу или, возможно, чек на пару тысяч долларов, чтобы сделать покупки самой.

«Зачем так много хлопот?» — спросил сын этого странного партнерства. — «Почему бы тебе не показать свои планы Ирме?»

— Я хочу много денег в этот раз, по крайней мере, пять миллионов. Я хочу построить образцовый завод, и не хочу начинать с малого.

— Это все верно, Робби, Ирма понимает это, и ты знаешь, как высоко она тебя ценит.

— Да, сынок, но есть одна вещь, которую я никогда не хотел, это использовать твой брак. Если что-нибудь пойдёт не так с моим предприятием — что невозможно —, но я стараюсь держать бизнес в стороне от семьи.

Ланни хорошо понимал, что к нему применили приём эксперта коммивояжера. Робби хотел представить проект Ирме, но он хотел, чтобы его попросили сделать это. Молодой человек знал, что должен был сказать, не возражал сказать. — «Ирма сама всё решает. И гордится своими решениями, и если у тебя есть хорошее предложение, она будет ожидать, что ты ей предложишь, ей бы очень не понравилось, если ты ее обойдёшь».

«Ладно», — сказал отец. — «Ты скажешь ей, что я делаю, и не думаю ей что-либо предлагать, пока она сама не попросит об этом».

III

Французский обычай la vie à trois[8], который кажется странным для американцев и высоко безнравственным для ортодоксов, сделал Дени де Брюина и Робби Бэдда друзьями в течение около десяти лет. В англо-саксонских частях мира пожилой муж и père de famille[9] вряд ли выберет в друзья отца молодого любовника жены. Но в Париже это случилось, и двое крупных дельцов обнаружили, что деловые обычаи превалируют над семейными в формировании умов и нравов. Эти двое жили и работали в пяти тысячах километрах друг от друга, но думали о своих странах и ощущали их во многом одинаково. В обмен на любезность Дени выслушивать брань Робби по поводу «того человека Рузвельта» и его так называемого «Нового курса», который на самом деле был явным видом социализма, Робби выслушивал, как Дени применил те же самые фразы в отношении Леона Блюма и его социалистической партии, которая действительно была очевидным коммунизмом. Робби Бэдд был сыном пуританских предков, но он был непокорным сыном и вошёл в мир готовым принять его, каким он его нашел. Он наблюдал за своим сыном, когда тот был счастливым любовником, потом в период его своего рода вдовства, и теперь в течение отцовства. Ланни был всего на несколько лет старше Дени сына и Шарло, но он обещал их умирающей матери заботиться о них, и, когда бывал в Париже, всегда встречался с ними. Он серьезно расспрашивал об их делах. И они, в свою очередь, покорно о них рассказывали и принимали все увещевания, которые он считал нужным дать, даже если они не имели никакого намерения им следовать.

Бизнес часто приводил Робби в Париж, где он встречал Дени, и они обсуждали состояние Америки и Франции и тех стран, чьи дела были связаны с ними. Каждый сходился с человеком, умудренным жизненным опытом, лелеющим те же надежды и противостоящим тем же силам зла. Каждый хотел бы идти своим собственным путём, но добился лишь небольшого успеха. Каждый был обеспокоен смутным чувством неполноценности, и каждый имел сыновей, которые безуспешно пытались доказать им, что они неправы. Когда отцы встречались, они ободряли друг друга, образуя клан против демагогов и подрастающего поколения. Дени было за семьдесят, красивый седой человек с тонким аристократическим лицом. Его пороки, которые разбили его брак, казалось, не травмировали его здоровье. Ланни сообщили, что у него было прискорбное страстное влечение к девственницам. Но Дени никогда не упоминал эту тему. Ланни тактично полюбопытствовал у своего отца по поводу недуга пожилого француза. Как же найти девственниц? Были ли в разветвленном преступном мире Парижа дилеры, которые специализировались по этому товару? Или нужно дать объявление в газетах: «Требуются девственницы; высокие цены, рекомендации обязательны»? Прожив большую часть своей жизни в beau monde, Ланни пришел к пониманию, что достойный и даже строгий внешний вид, прекрасная tournure[10] и обходительные манеры не исключают возможности тайных поступков, забавных или отвратительных, в зависимости от вашей точки зрения на такие вопросы.

IV

Ужин был сервирован в гостиной апартамента, который занимал Робби, чтобы четыре человека могли бы поговорить наедине. Дени был практичным человеком, и с ним не надо разводить церемоний. Как только официант удалился, Робби сказал: «У меня есть проект, который, я думаю, будет интересен для Вас». Собеседник ответил: «Расскажите мне о нём, пожалуйста».

Робби начал свою «заготовку», выступление, которое он готовил с такой же тщательностью, как Дэниэл Уэбстер или Жан Жорес готовили свои речи. Он практиковал это много раз, варьируя содержание и манеру в зависимости от аудитории. Сегодня не надо было указывать на важность авиации в современном мире, француз более, чем один раз высказывался по этому вопросу. Робби тактично указал, что мнение Дени было одним из факторов, побудивших его принять этот проект. Он приехал во Францию, потому что знал, как глубоко был обеспокоен его друг о неадекватности ПВО своей страны и потому, что Ланни рассказал ему о кампании перевооружения генерала Геринга, командующего ВВС Германии.

Робби заявил: «Есть одна вещь, в которой вы можете быть уверены, между вашей страной и моей никогда не будет войны. Если я преуспею в строительстве лучшего в мире авиационного завода в той части мира, до которой Геринг не сможет дотянуться, для la patrie, а также для индивидуальных инвесторов это будет большим преимуществом. Я мог бы пойти к немцам с моим предложением. Но вы знаете, мои чувства к Франции и, насколько я предпочел бы помогать ей, чем помогать её врагам».

Робби ничего не сказал, что он будет делать в том случае, если французские капиталисты не поддержат его. С другой стороны, он не сказал, что он не будет ни при каких обстоятельствах посещать Германию. Это показалось бы ему сентиментальным с точки зрения делового человека и, кроме того, Дени не поверил бы ему. Деловые люди говорили об открытом рынке, который современная техника расширила до целого мира. Именем нового концерна станет Бэдд-Эрлинг[11], который будет производить самолеты для мирового рынка, и избранных не будет. Есть цена, условия оплаты и правила, первый пришел, первый получил. Ваши деньги так же хороши, как и у того парня, и мы не спросим о вашей национальности, ваших политических взглядах, вашей религии, цвете вашего флага или вашей кожи.

Владелец парижских такси сказал, что ему кажется, что у Робби весомое предложение. Он задал много вопросов, и Робби ответил на них полностью. У американца все документы были в папке, и француз попросил оставить её ему для изучения и решения о дальнейших действиях. Он предложил показать её друзьям, и Робби сказал, что вернется в Париж после посещения Лондона. Урегулировав это дело, и друзья перешли к политике, где было очень много вещей, далеких от совершенства.

Убийство Барту привело французские дела в хаос. Министр иностранных дел был одним из немногих настоящих патриотов, оставшихся в стране. Кто собирается занять его место? Ведутся переговоры и действуют тайные пружины. Дени объяснил, что ему придется уйти раньше, чтобы тоже потянуть за тайные пружины. Это было время реальной опасности для Франции. Сумасшедший Гитлер быстро перевооружает свою страну. Его агенты интригуют и разжигают беспорядки в каждой стране, большой и малой. Между тем Францию раздирают внутренние распри, и где среди политиков она сможет найти друга и защитника?

Чем больше Ланни Бэдд смотрел в кипящий котёл la haute politique, тем чаще чувствовал тошнотворные запахи, выходящие оттуда. Увы, Марианна, la douce, la belle, больше не казалась Ланни сияющим, романтичным существом, каким он представлял её в своем счастливом детстве. Затем он любил ее, и всех ее детей, богатых и бедных, на этом прекрасном Лазурном берегу, где стоял его дом. Но теперь Марианна воспринималась в тусклом свете. Ёе честь была выставлена на продажу на рынке, и шум на этом рынке портил день и ночь. Французские политики были марионетками Комите де Форж[12], крупных банков и двухсот семей. Глава одной из этих правящих семей определял, какие цены должны быть уплачены и какие услуги должны быть оказаны. Он был против выскочек и демагогов, кроме тех, кого сам нанял.

Дени сообщил, что был разговор о Пьере Лавале в качестве преемника Барту, и, видимо, это был тот политик, с которым де Брюин имел дело. Как и большинство членов этой шайки, сын трактирщика начинал слева, и как только получил власть, стал набивать карманы. Когда его чуть не разоблачили в одном из непрекращающихся скандалов, он спас себя, перевербовав информатора. Он купил сеть газет по всей Франции, а теперь приобретал радиостанции, которые использовал в поддержку своих финансовых и политических интриг. Он стал таким консервативным, как мог бы пожелать даже Дени. Ведь желая сохранить свое имущество, что он стал уязвим для нацистских шантажистов. Богатый человек не может больше думать о Франции, а только о своем собственном имуществе. Рассказав все это, и войдя в подробности о нем, де Брюин добавил: «Я должен извиниться сейчас, у меня назначена встреча с этим fripon mongol» — этим монгольским мошенником.

V

На следующее утро прибыла Бьюти Бэдд на ночном поезде из Кале, и Ланни пошёл её встречать на Северный вокзал. Он был послушным сыном, и обожал свою полностью расцветшую мать, даже тогда, когда он смеялся над ее недостатками. Именно такой она вышла из wagon-lit, розовой и пушистой в сером дорожном платье с меховым боа, соответствующим наряду. Когда он поцеловал ее, она сказала: «Не помни меня — я и так выгляжу пугалом». Но Ланни ответил: «Ты вечная роза, и у тебя все лепестки на месте».

Нельзя спрашивать, сколько ей лет — это было бы слишком недружелюбным поступком. Она была матерью сына, которому исполнится тридцать пять лет в следующем месяце, и она была удручена празднованием этих постоянно повторяющихся тяжелых жизненных испытаний. Она постепенно уменьшала для себя возраст, в котором она родила его, и ей было приятно прочитать в газетах об индейской девочке в Перу, которая произвела на свет сына в возрасте пяти лет. Когда-то вы были так красивы, что из-за этого получили своё имя. Когда-то вы видели, что все мужчины в ресторанах и вестибюлях гостиниц поворачивались, чтобы посмотреть на вас. Когда-то вы были много раз увековечены самыми знаменитыми художниками. И когда вы пользовались всей этой славой слишком долго и смотрите сейчас в своё зеркало по утрам, то в ваших глазах наворачиваются слезы, и вы начинаете лихорадочно работать косметическими инструментами.

Всегда есть выбор между полнотой и морщинами. Судьба выбрала для Бьюти Бэдд в качестве ее злейшего врага сливки. В то время как миллионы женщин в Лондоне и Париже напрасно старались найти что-нибудь поесть, она терпела неудачу в своих усилиях съесть поменьше. Она всегда испытывала новые диеты, но беда в том, что они оставляли ее голодной, и ей приходилось съедать несколько шоколадок в промежутках между приемами пищи, состоявших из отбивной ягненка с грушей и салата из огурцов без кожуры. Она рассказала об этом, а потом спросила о похоронах. Ей пришлось воспользоваться mouchoir. Мама и Рахель были ее дорогими друзьями и компаньонами по яхтенным круизам, и она сама была доброй душой. И если она когда-либо делала вред другому человеку, то только потому, что социальная система была слишком сложной для нее, чтобы понять последствия своих действий.

Робби Бэдд щедро поддерживал ее с тех пор, как влюбился в нее, модель очень молодого художника в этом городе удовольствий. Он признал сына, несмотря на оппозицию со стороны пуританской семьи. И как же она могла не сделать для него все, что могла? Сочетание красоты, доброты и обаяния позволило ей приобрести дружбу богатых и важных лиц. И если Робби нужно было встретиться и иметь дела с ними, то почему бы ей не помочь ему в этом? Робби никогда никого не обманывал. Он продавал только то, что они хотели купить. Если это было оружие и боеприпасы, то как он мог отказаться? Если теперь это будут самолеты, то они будут иметь выбор, покупать гражданские или военные. Никто не мог ненавидеть смерть и разрушение больше матери Ланни. Она смело говорила об этом и наделала себе много врагов, но не смогла изменить судьбу этого старого континента. Робби был женатым человеком и несколько раз дедом. Бьюти была замужней женщиной, и единожды бабушкой, что было достаточно. У нее был отдельный апартамент в отеле, и, когда она встретила Робби, они пожали друг другу руки, как старые друзья, и вели себя так прилично, что сплетники давно потеряли к ним интерес. Бьюти сама начала презентацию, заняв телефон, и вскоре оказавшись в курсе событий. Жены отставных капиталистов и вдов пожилых банкиров узнали, что Робби Бэдд, американский оружейный делец, прибыл в Париж и планирует новое предприятие, которое может быть жизненно важно для французской обороны, и, кстати, возможно, принесёт дивиденды в размере двадцати или тридцати процентов за год или два.

VI

Между тем Ланни повёз отца в Шато-де-Балэнкур, прежний дом короля Леопольда, неудачливого повелителя бельгийцев, и в теперешнее убежище сэра Бэзиля Захарова, отставного оружейного короля Европы, но не отставного командора английского ордена Бани и кавалера французского ордена Почетного легиона. Старику было далеко за восемьдесят, и он принимал очень мало людей, но Ланни Бэдд обладал ключом к его убежищу и к его сердцу. Он не только знал благородную испанскую леди, которая была женой старика, но и получил от неё сообщения из мира духов через польского медиума, которого нашёл. Сэр Бэзиль будет счастлив встретить мистера Бэдда и его сына, так сказал секретарь по телефону. Не смогут ли они привезти с собой мадам Зыжински?

Робби говорил о стратегии подхода к одному из самых недоверчивых людей. «Поговори с ним о герцогине», — сказал отец. — «Ну, вспомни что-нибудь, что заставит его потеплеть?»

«Бьюти получила интересные сообщения, якобы исходящие от Кайаров», — ответил сын.

«Чудесно! Расскажи ему о них, и если ты расскажешь, что духи летают на самолетах, то он наш!» — Робби сказал это с усмешкой. Он не попросил сына выдумать историю о покойной жене Захарова в другом мире, но если бы Ланни предложил это, то его отец не возражал бы. Щепетильность необходима, но с осмотрительностью, когда имеешь дело со старым пауком, старым волком, старым дьяволом, который в течение более одного поколения играл народами Европы, так небрежно, как другие играют шахматными фигурами на доске.

Привратник вышел и осмотрел их. У него, видимо, был приказ, и ворота раздвинулись, и они поехали по широкой дорожке к каменному двухэтажному замку с приземистыми, но широкими крыльями. Слуга, индус в тюрбане, принял их. Все слуги были из Мадраса. Был сырой и холодный день, и хозяин в зеленой домашней куртке сидел перед камином в огромной библиотеке, которая занимала два этажа и имела балкон с тяжелыми бронзовыми перилами. Ланни смотрел с жадностью на все эти книги. Он сомневался, что в течение года из них были открыты хотя бы полдюжины. На голове старика уже не было волос, но он носил седую бородку клинышком. Его кожа обвисла и стала желтовато-коричневой, как старый пергамент. Он не поднялся со своего места и не шевельнул ни одной из своих расслабленных рук, но с радушием в голосе предложил им занять места, приготовленные для них.

«Сэр Бэзиль», — сразу сказал Ланни — «вы слышали, что „Птичка“ дала о себе знать?»

«Мне никто больше ничего не сообщает», — был печальный ответ.

— «Моя мать хочет, чтобы я рассказал вам об этом». Бьюти Бэдд и кавалер ордена Бани оба были гостями леди Кайар в Лондоне незадолго до того, как она «отошла». Она была ярым спиритом и обещала общаться со своими друзьями из другого мира. Она жила в окружении медиумов, и, конечно, неизбежно, что они станут получать сообщения от нее. «Птичка», так её называли, была сильна в эмоциях, но слаба на мозги, и можно было ожидать, что ее слова из духовного мира должны иметь такой же характер. «Винни» был сэром Винсентом Кайаром, бизнес партнером Захарова в Виккерс-Армстронг. Он дураком не был, даже если считал себя создателем музыки и производителем вооружений. Захаров знал его мысли и тысячи вещей, о чём он думал. Теперь он внимательно слушал, что рассказывал Ланни, вспоминая сеансы.

«О, Боже, как я хотел бы в это поверить!» — воскликнул одинокий старик. Его борода покачивалась, пока он говорил, он наклонился вперед, выдвинув вперед крючковатый нос, как будто хотел почувствовать запах реальных мыслей молодого человека. Ланни знал одну мысль, которая была постоянно у того в голове: сможет ли он когда-либо увидеть свою любимую герцогиню, единственного человека, о котором он действительно заботился в течение долгой жизни? Он хотел в это поверить, и все же не хотел так обмануться! Он хотел услышать, что Ланни верил в это, или хотя бы, что слышал это. Он не был уверен, что Ланни был честен с ним. Когда он перехитрил столько людей за три четверти века, как можно верить в чью-либо честность? Они сидели рядом друг с другом и долго смотрели в глаза друг друга. Всё это располагало к интимному разговору. «Скажите, сэр Бэзиль», — спросил молодой человек, — «у вас есть религия?» «Боюсь, что нет», — был ответ. — «Я хотел бы её иметь. Но как мог Бог разрешить то, что я видел в этом мире?»

— Бог может предоставить людей собственной судьбе.

— Бог создал их такими, какими они есть?

— Вы верите, что вы случайность?

— Мне кажется, что это самое вежливое предположение, какое я могу сделать о вселенной. Это, возможно, было юмором, но и, возможно, трагедией. Ланни догадался, что это было то и другое.

VII

Этот разговор Робби Бэдд не прервал бы ни за какие деньги. Он слушал, смотрел и анализировал, как психолог-практик, каким на самом деле и был. Его не интересовало, где сэр Бэзиль собирается провести последующие годы, его интерес был только в том, что он собирается оставить после себя. Тот, кому Робби не нравился, сказал бы, что его мотивом была жадность. Но такого человека Робби воспринял бы с тихим презрением. У него на всё был ответ, который Ланни знал наизусть с ранних дней: Робби хотел создавать вещи, и деньги были инструментом для этого.

Для мадам Зыжински, медиума, было определено время посещения Балэнкура, так что сэр Бэзиль сможет выяснить, захочет ли «Птичка» поговорить с ним. После чего старик должно быть понял, что был не достаточно вежлив со старшим из своих гостей. Он повернулся и спросил: «Ну, мистер Бэдд, что вы делаете в эти дни?»

Это было начало разговора, за которое Робби быстро ухватился. Он ответил: «Я пришел за вашим советом, сэр Бэзиль». Хозяин сказал, что он даст его, если сможет, и Робби продолжал: «Я изучил ситуацию в мире, и на основе достоверных данных, которые я смог получить, пришёл к выводу, что индустрией будущего станет авиация. Я считаю, что она будет для следующего поколения тем, чем автомобиль является для нынешнего».

Пока Робби усердно развивал этот тезис, старик слушал и то и дело кивал. Да, это правда. Но его уже не будет здесь, чтобы увидеть то, что должно обязательно случиться. Любая страна, которая не поднимется в воздух, может сразу сдаваться до начала следующей войны. Если у мистера Бэдда есть сведения о надёжных авиационных акциях, то их надо покупать. «Это не то, что я имею в виду, сэр Бэзиль», — Робби продолжал говорить о своей мечте об идеальном месте для идеального завода. «Современные заводы, производящие самолеты, не специализированы, и их технологии основаны на небольших операциях. Я хочу применить принципы массового производства к новой работе, собирать самолеты на конвейере».

— Это для большого спроса, мистер Бэдд.

— Конечно, но если отрасль будет большой, то и спрос должен быть таким же, рано или поздно кто-то станет Генри Фордом воздуха. Он пробовал это сам, но отказался, а успех уже стал возможным.

Теперь настала очередь Ланни слушать, смотреть и анализировать. Он тоже был чем-то вроде психолога, хотя вряд ли «практика». Старый плутократ внезапно превратился в белобородого гнома, сидящего на куче сокровищ и смотрящего со страхом на каждого приближающегося к нему. Он сейчас убедился, что Робби Бэдд хотел его денег, много денег, и у него пропало всё возбуждение, которое вызвал разговор о Винни и Птичке. Здесь была опасность!

Но все-таки он не мог прекратить разговор. Посетитель говорил о прибылях и дивидендах великолепия старого времени. Командор и кавалер знал Робби Бэдда в течение тридцати лет и считал его надёжным и способным парнем. Не спекулянт, не промоутер муха-однодневка, а тот, кто вкладывают деньги в дело, чтобы самому в нём трудиться. На Генуэзской конференции, где Робби был агентом Захарова, он выступил компетентно. Позже, когда Захаров вошел в Новую Англо-аравийскую нефтяную компанию, он взял верх над Робби, но не настолько, чтобы тот глядел бы на него с презрением.

Нельзя игнорировать то, что говорил такой человек. Даже если не следовать тому, что он предлагал, его голос и манеры будили воспоминания. О тех днях, когда Захариас Базилеос Сахар или Захар, рожденный от греческих родителей в крестьянской избе в Турции, стал реальным негласным хозяином Европы. Он был тем, кто мог бы сказать, как древнегреческий герой, «повидал Я многое: чужие города, Края, обычаи, вождей премудрых, И сам меж ними пировал с почетом[13]». Разве, что он не мог точно сказать, что «выпил радость битвы средь друзей Далёко на равнинах звонких Трои», но, по крайней мере, мог утверждать, что послал сотни тысяч других людей, чтобы пить эту сомнительную радость. Эти ветреные равнины были рядом с деревней Мугла, где Захария Базилеос начал свою карьеру, а также местом, где двенадцать лет назад финансируемая им лично греческая армия была истреблена турками.

VIII

Робби Бэдд долго рассказывал про фортификационные сооружения и артиллерию форта Монток пойнт, безопасность пролива Лонг-Айленд и впадающих в него рек, как места расположения предприятий военной промышленности. Он сообщил о железнодорожной инфраструктуре и стали, которая поступает из Великих озер через канал Эри и реку Гудзон. Он обрисовал завод из стали и стекла, который собирается построить, с кондиционерами и двадцатичетырёхчасовым рабочим циклом. Он показал чертежи своего радиального двигателя с воздушным охлаждением Захарову, который владел десятками тысяч двигателей. Робби собирался использовать магний, металл, к которому промышленность относилась с пренебрежением. Его мелкие стружки имели свойство взрываться, но у Робби был метод его автоматической обработки. Детали обрабатывались замороженными в жидком воздухе, а при нормальной температуре оставались устойчивыми на весь период их эксплуатации. При тестировании своих двигателей, он собирался их подключать к генераторам и таким образом получать электричество для своего завода. У этого амбициозного янки было так много новых идей, что отставной оружейный король смотрел на него, как зачарованная кобра смотрит на своего индуистского заклинателя. «Я старый человек, мистер Бэдд», — жалостно умолял он. — «Мои врачи говорят мне, что я должен избегать малейшего напряжения. У меня есть безопасные инвестиции, и я понял, что мысли об их обмене беспокоят меня».

«Да, сэр Бэзиль», — согласился энтузиаст, — «но это такая вещь, которая приходит только несколько раз в течение долгой жизни. Это одна действительно растущая отрасль, которая сметёт все со своего пути. Наши средства будут оборачиваться каждые несколько месяцев. Я не хочу преувеличивать, но я изучил эту область полностью, и я не вижу, как там не сделать огромные прибыли». В психологии этого престарелого греческого торговца жадность возникала автоматически. Он был, как старый алкоголик, который завязал со спиртными напитками, но не может противостоять виду и запаху своего любимого напитка. Как Рип Ван Винкль: «На этот раз не в счет!» Ланни, наблюдая за ним, увидел блеск в холодных бледноголубых глазах. Парализованные пальцы, казалось, тянуться к сокровищу и старая седая бородка дрожала от возбуждения.

Он хочет больше денег? А может ли он себе представить, что делать с ними? Здесь за два шага от могилы, и, что еще он мог думать о будущем, не собирался ли он взять акции Бэдда-Эрлинга с собой. У него в качестве наследников были только две замужних дочери, и что они будут делать с этими акциями? Мать Ланни встречала их в обществе и считала их заурядными. Они наследуют несколько миллиардов франков. Никто не знал реальную цифру. Тем не менее, Захаров должен был иметь значительно больше. Таков был характер его бытия.

Робби держал его в невыгодном положении, потому что много знал о делах старика, его персонала, его адвокатов, советников, которым тот доверял. Робби уже разговаривал с одним из них, и возможно — кто мог знать? — обещал ему douceur, «подсластитель». Он знал, как легко было бы для Захарова приказать продать облигации на миллион долларов и закупить привилегированные акции Бэдд-Эрлинга, с равным количеством обыкновенных акций для приманки. Робби помахал этой приманкой перед выдающимся носом сэра Бэзиля, который проследовал за ней. Ланни увидел, что там готовится «убийство», эта процедура его слегка покоробила, но он решил, что это сентиментальность. Кто должен беспокоиться о судьбе старого паука, старого волка, старого дьявола?

Ведь Захаров получил бы реальную ценность за свои деньги. Там на самом деле должно быть построено замечательное здание с длинной линией медленно движущихся объектов, которые постоянно пополняются деталями, берущихся из подвесных конвейеров, пока каждый объект не станет узнаваем, как самолет и, наконец, не сойдёт на собственных колесах, готовый взмыть в воздух. Все это будет продолжаться еще долго после того, как сэр Бэзиль уйдёт к своей герцогине. И пока будет жива цивилизация с её бумажными титулами собственности, его потомки будут иметь право на получение дивидендов, выплачиваемых в Первом Национальном банке Ньюкасла, штат Коннектикут. Кончилось всё тем, что сэр Бэзиль взял копии документов Робби, обещая его изучить, и если он найдёт его соответствующим заявлениям Робби, то можно будет перейти к сделке. Сумму он не назвал, но даст Робби знать через пару дней. Энтузиаст был в приподнятом настроении на пути обратно в Париж. Это был лучший рабочий день, который он провёл с момента депрессии, так он оценил этот день. Нельзя сдерживать хорошего человека!

IX

Ланни должен был стать истинным сыном своего отца и выполнить свою долю в создании новой славы Бэддов. Робби лелеял эту надежду в течение многих лет, но ему пришлось от неё отказаться. У него были два сына от жены в Коннектикуте. Крепкие парни, которым близко к тридцати, они были его правой и левой руками. А Ланни следовало бы продать свои ценные бумаги и вложить деньги в предприятие отца, и тогда ему будет можно вернуться к игре на пианино, консультированию покупателей произведений искусства и мечте увидеть мир менее жестоким местом.

Сейчас он прогуливался по красивым улицам Парижа в приятное время года. Он хотел нанести визит, о котором не собирался рассказывать отцу. Его мать, возможно, не возражала бы против его появления у своего брата, который относился к ней по-дружески и никогда не делал ей никакого вреда. Но с Робби это будет означать споры, а что толку? Ланни не скажет об этом жене, ибо это означало бы еще один спор, и еще более бесполезный.

Ланни Бэдд, красивый, богатый и признанный любимцем фортуны, был человеком с тайным пороком. И как многие из таких несчастных, узнав, что другие люди думали об их слабости, он выдумал тонкие уловки, чтобы защитить себя. Ему не нравилось лгать, поэтому, когда он уходил предаваться своим порокам, он включал в своё путешествие какое-либо невинное занятие, например, рассматривать картины. Потом, когда Ирма спрашивала его, что он делал, он отвечал: «Смотрел картины». Он научился молчать о всех предметах, которые можно было бы связать с его пороками и довести до сведения его жены. Что не знаешь, то не повредит, такова максима всех заблудших мужей. Тот факт, что он отказывался признавать свой порок за порок, имело значение только для него, но, увы, не для Ирмы. И ему пришлось выучить урок, что если то, что вы делаете, приносит несчастье тем, кого вы любите, вопрос о пороках или добродетелях является лишь игрой слов. Они сказали все слова, какие можно было сказать по этому поводу, но это ни к чему не привело. Так что теперь Ланни отгородил часть своей жизни и мыслей от большинства своих друзей, в том числе от женщины, которая для него была дорога.

Порок Ланни состоял в том, что он любил поговорить с «красными». Он любил встречаться с ними, слушать их, обсуждать состояние мира и их предложения, что с ним делать. Всякий раз, когда он выражал свое мнение, он вступал в спор с ними, но воспринимал это как часть удовольствия. Он был не против, когда они осуждали систему, при которой он вёл праздный образ жизни. Он даже был не против, когда они осуждали его, называя его бездельником, плейбоем и паразитом. Он был не против, когда они получали его деньги, а затем отказывались выражать признательность за сделанное добро, сказав, что это были не его деньги, а он не имел права на них, они принадлежал наемным рабам, обездоленным всей земли, другими словами, им. Эти вещи приводили в бешенство Ирму, но Ланни воспринимал их с улыбкой.

У него была странность, в которой Ирма и ее друзья не могли разобраться, некоторые называли её «трусливостью», но не при Ирме. Внук Бэддов каким-то образом внушил себе мысль, что он не имеет права на свои деньги, а еще хуже, что Ирма не имеет права на свои. Это была, как заноза, глубоко похороненная в его сознании. Она воспалилась там, и без хирургического вмешательства её не удалось бы извлечь. Это заставило его принять примирительное отношение к нарушителям общественного порядка и предопределило его стать их жертвой. Крабом без панциря в океане, полном существ с твердым покровом тела. У Ирмы были свои идеи о «паразитах». Она считала ими ворчунов, критиканов, психов и чудаков, которые писали письма мужу и осаждали его дом в стремлении сбросить свои печали в его сердце и свои заботы на его плечи.

Ирма пыталась добродушно относиться к этим неприятностям, вплоть до последнего года или двух, но эпизод с семьёй Робинов вывел её из терпения. По её мнению вся вина за все беды этой семьи лежала на поведении красного Ганси и розового Фредди и на отказе главы семьи контролировать своих своенравных сыновей. Она пошла дальше и обвинила большевиков во всех бедах Европы. Именно их угрозы классовой войны и полного ограбления были ответственны за развитие сначала фашизма в Италии, а затем нацизма в Германии. Когда привилегированные классы обнаружили, что они больше не могут спать спокойно в своих постелях, они, естественно наняли кого-то, чтобы защитить себя. Разве Ирма и Ланни не сделали бы это сами для безопасности своего «ребенка стоимостью в двадцать три миллиона долларов»? Ирма был готова признать, что Муссолини, Гитлер и Геринг были не самыми приятными людьми, но, возможно, они были лучшими, которых привилегированным классам удалось найти в чрезвычайной ситуации. Так энергично и часто говорила дочь и наследница Дж. Парамаунта Барнса, когда-то коммунального короля.

X

Дядя Джесс Блэклесс по-прежнему проживал в квартире в рабочем районе, где Ланни его часто посещал. Тот факт, что он стал депутатом Французской Республики, не изменил стиль его жизни за исключением его решения жениться на члене французской компартии, которая была его «спутницей» в течение десяти лет или больше. В гостиной его квартиры по-прежнему размещалась его мастерская, один угол которой был плотно уставлен его картинами. Он был занят ещё одной, когда Ланни постучал в дверь. Его моделью был маленький gamin, и когда он увидел своего племянника, то дал парнишке несколько франков и отправил его из квартиры. Потом закурил свою старую трубку и откинулся на спинку старого парусинового кресла, чтобы «посплетничать».

Им было о чём поговорить: о семейных делах, о том, что Бьюти вернулась в Париж, о том, что Робби собирается снова стать миллионером. О новых картинах, которые Ланни купил, и что можно увидеть в осеннем Салоне. О политических событиях, убийстве Барту, о шансах Лаваля занять его место. Ланни рассказал о том, что сообщил Дени де Брюин об этом fripon mongol. Эти данные Джесс использует в своей следующей красной речи в Палате, конечно, без намёков на источник информации. Лысый, худой, морщинистый Джесс Блэклесс был, что называется «личностью». Может быть, он родился таким, но теперь стремился быть таким из принципа. Доход, который он получал из Штатов, позволял ему носить чистую новую куртку, но он предпочитал довольствоваться курткой, вымазанной разными цветами, которые были на его палитре в течение нескольких лет. И то же самое было со многими из его привычек. Элегантность была знаком касты, и он выбрал касту «рабочих». Хотя он никогда ничего не произвёл, кроме картин и речей. Он выбрал себе аксиому, что рабочие делают все правильно, и что богатые делают все неправильно, это было в соответствии с доктриной экономического детерминизма, как он ее понимал.

Ланни для себя не смог найти аксиом, которые удовлетворили бы его полностью, и забавлялся в выискивании противоречий в аксиомах красного дяди. Они спорили, и воспринимали это как своего рода состязание в психическом боксе. Джесс создавал впечатление довольно жестокого человека, но в основном он был добрым, готовым даже отдать свой последний франк товарищу в беде. Он хотел только справедливого мира, но для этого богатые должны слезть со спины бедных. Так как диалектический материализм доказывал, что они не слезут, то их нужно было сбросить оттуда.

О похоронах Фредди Робина было сообщено в обеих газетах Le Populaire и L'Humanité, первая отмечала их, как социалистическое событие, а последняя подавала их в качестве анти-нацистской пропаганды. Это побудило художника объявить тщетность попыток свержения нацистов всеми, кроме коммунистов. Что в свою очередь привело к необходимости для Ланни объявить тщетность попыток достижения цели без сотрудничества средних классов. Джесс заявил, что экономические процессы рассыпает на куски средний класс, и черт с ним. Ланни возражал, что статистика показала рост средних классов в Америке, несмотря на все марксистские формулы. И так далее.

Если бы Ирма Барнс могла услышать заявления своего мужа, что она могла бы подумать, что она его перевоспитала. Но нет, если бы она была здесь, то он был бы вынужден выступить против нее. Это была не извращенность, просто он пытался увидеть проблемы со всех их многочисленных сторон, и выступал против всех лиц, которые хотели видеть только одну сторону. Он мечтал о справедливом социальном порядке, который может прийти без насилия. Но, видимо, все в этой старой Европе должно быть жестоким!

XI

Пришла Франшиза, только что ставшей хозяйкой этого дома, и споры прекратились. У трудолюбивого члена партии не было американского чувства юмора, и её будет раздражать легкомысленное отношение Ланни к делу, которое было ее религией. Ланни пробыл немного, а затем извинился, сказав, что условился пообедать с отцом. Он прошёлся по приятным улицам Парижа в самой приятной час заката, посетил несколько художественных магазинов, чьи дилеры были знакомы с ним и были рады показать ему новые вещи. Теперь его совесть чиста. Он «смотрел картины».

Дамы trottoir проявляли интерес к красивому, хорошо одетому молодому человеку. На самом деле, ходить в одиночку по улицам la Ville Lumière было нелегко на этот счет. Ланни любил женщин. Он был воспитан среди них, и ему было жаль их всех, богатых и бедных. Он знал, что природа обделила их, и это был мир не для слабых или зависимых. Он глядел на тонкие измученные лица тех, кто стремился пристать к нему. Их косметика не обманывала его о чувстве голода, а их искусственные улыбки о чувствах их сердец. Он видел их жалкие попытки в пышных украшениях, а его собственное сердце болело из-за тщетности этих усилий выживания.

К нему подошла одна более миниатюрная и хрупкая, чем обычно, и таким образом, показывая следы утонченности. Она положила руку на Ланни, сказав: «Могу ли я пройти с вами, месьё». Он ответил: «S'il vous plaît, Mademoiselle — vous serez mon garde du corps[14]». Она удержит других от поползновений!

Он вынул свой кошелек и дал ей десятифранковую банкноту, которую она поспешно спрятала в рукав. Она не поняла, что он имел в виду, но это хватило для начала. Так они пошли дальше, он спросил ее, откуда она приехала, как живёт, сколько зарабатывает. Как и многие другие, она была временной midinette[15]. Но работа была неопределенной в эти страшные времена, и нельзя заработать достаточно, чтобы заплатить за еду и кров, не говоря уже об одежде. Она восприняла его, как приятного джентльмена. Ланни понимал, что она не придерживается в точности фактов, что также может быть объяснено формулами экономического детерминизма. Во всяком случае, она была женщиной, и тон ее голоса, и пожатие ее руки говорил ему многое.

Их прогулка привела их туда, где Рю Рояль вливается в Пляс де ля Конкорд. Ланни сказал: «Здесь мы должны расстаться, у меня свидание». Она ответила на этот раз несомненно правдиво: «Я огорчена, месьё». Она наблюдала, как он вошел в отель Крийон, и поняла, какая большая рыба сорвалась с крючка. Тем не менее, на десять франков можно позволить себе ужин и оставить кое-что на более скудный завтрак.

XII

Ланни вошёл в отель, в чьём вестибюле с красным ковром и мраморными стенами происходили великие события во время мирной конференции пятнадцать лет назад. Для внука Бэддов это место всегда будет населено призраками государственных деятелей, дипломатов и чиновников всех видов, одних, одетых в пышную форму, других в строгих черных костюмах. Многие из них были уже мертвы и похоронены в далеких уголках земли, но зло, которое они сотворили, жило после них. Они посеяли зубы дракона, и воины уже стали подниматься из земли в Италии, Германии, Японии. В других местах земля дрожала, и можно было увидеть круглые верхушки касок, лезущие из-под земли. Ланни и другие, возомнившие, что они разбираются в драконовой агрономии, предсказывали урожай, возможно, самый большой в истории.

Он подошел почтовой стойке. Для него там лежало письмо в дешевом конверте, не обычном в этом убежище богатых. Но достаточно знакомом в жизни Ланни. Он и его жена были адресатами для писем с просьбами. На этом стоял лондонский штемпель и адрес Бьенвеню, с которого письмо было переслано. Почерк был незнаком, по-видимому, немецкий, и Ланни его не узнал. Он открыл конверт, подходя к лифту, и нашел там записку и небольшой набросок размером с открытку. Он посмотрел на него и увидел лицо мертвого Фредди Робина. Он застыл на месте, так хорошо был выполнен рисунок.

Он посмотрел на подпись, «Бернхардт Монк», имя было ему незнакомо. В записке было:

«Уважаемый мистер Бэдд:

У меня есть сообщение, которое, я уверен, будет интересно для Вас. Я приехал в Англию, потому что знал, что вы находитесь здесь. Я надеюсь, что это письмо найдет вас, и был бы благодарен, если бы вы ответили на него быстро, потому что обстоятельства отправителя не допускают длительного ожидания. Это дело касается не меня, а других, о чём вы сами быстро поймёте».

Незнакомец подписался сам, «С уважением» и положил в конверт этот маленький пароль, этот тайный знак или пропуск, который вызвал холодный озноб вдоль позвоночника Ланни. Для художественного эксперта этот простой карандашный рисунок, на котором не было ни буквы, был вернейшим средством идентификации и наиболее секретным сообщением, которое можно было бы придумать. Каждая линия рисунка кричала ему: «Труди Шульц!» Дата на нем, октябрь 1934 года, с черной линией вокруг, сказала ему: «Я узнала о смерти Фредди и послала гонца к вам». Молодой художник Труди была одним из учителей в школе Фредди в Берлине, и ее стиль нельзя было не узнать.

Если бы Ланни был благоразумным человеком, если бы он тщательно изучил уроки, которыми жизнь, по-видимому, пыталась научить его, он бы убрал этот маленький рисунок в портфель с другими сокровищами искусства, в том числе набросок самого себя, сделанный Яковлеффым, и несколько Джоном Сарджентом. А что касается письма, то он разорвал бы его на мелкие кусочки и бросил их в ту канализацию Парижа, которая была так ярко описана в «Отверженных». Он, конечно, подумал о таких осторожных действиях. Он подумал о жене и о том, как она оценила бы эту ситуацию. Он спорил с ней в уме. Он не обещал ей, что больше никогда не будет иметь никаких дел с красными или розовыми. Он не говорил, что не будет больше получать какие-либо сообщения из Германии или больше не думать о борьбе против нацистов. Все, что он сказал, было: «Я никогда снова не попаду в беду с нацистами и не причиню тебе несчастье моими анти-фашистскими действиями». Конечно, никакого вреда не будет, если он встретится с гонцом от молодой талантливой художницы и выяснит, что произошло с ней, с ее мужем и другими друзьями его и Фредди Робина в Германии. Так говорит алкоголик себе: «Я завязал, все решено и безопасно, я никогда снова не прикоснусь к спиртному в любой форме, но, конечно, бокал пива изредка, или немного легкого вина во время еды не может сделать мне никакого вреда!» Рисунок был вставлен в рамку и тщательно упакован, и Ланни послал его по почте заказным письмом мадам Рахель Робин, Жуан-ле-Пен, Приморские Альпы. Кроме того, он написал записку на бланке отеля Крийон таинственному мистеру Бернхардту Монку, сообщив, что будет в Лондоне в пределах двух или трех дней, и хотел бы встретиться с ним. Ничего больше не сообщая, он приложил банкноту в один фунт к письму, тем самым обеспечив, что мистер Монк не погибнет от голода в это же время.

Глава третья. Тот забракован, кто вступает в брак![16]

I

Временно попрощавшись с родителями, Ланни Бэдд ранним влажным и холодным утром двинулся в Англию. Недалеко от его маршрута находилось поместье «Буковый лес», пристанище Эмили Чэттерсворт, и он завернул туда встретиться с ней. Этот старый друг семьи чувствовала себя не так хорошо или была не так счастлива. Ведущий художественный критик, который был ее ami в течение четверти века, решил, что для его счастья ему нужна женщина помоложе. И когда это произошло, женщина постарше не находила радости даже в красивейшем поместье. Эмили поддержала Бьюти Бэдд, когда та родила сына вне брака, и была своего рода неофициальной крестной матерью Ланни. Она помогла его браку с известной наследницей, и ей всегда было интересно услышать, как у них идут дела. В манере этого свободного и легкого мира богатых иностранцев, она рассказала молодому человеку о бедах своего сердца, и тот не держал секретов от нее.

Они обменялись новостями о людях, которых они знали, и том, что они делали. Ланни рассказал о похоронах Фредди, о «явлении» леди Кайар, об успехе концертного турне Ганси Робина и сводной сестры Ланни Бесс в Аргентине. Он рассказал о Салоне, на котором он провел предыдущий день, и описал картину, которую купил для одного из своих клиентов. Эмили хотела знать о делах Робби, и он посоветовал ей: «Берегись его. Он сейчас очень агрессивен». Это всегда пробуждает любопытство богатых: они привыкли, что за ними бегают, и поражены, когда от них убегают. Эмили говорила о состоянии рынка, и рассказала, как была потрясена, что ее доход так резко упал. Однако, она не могла и подумать об изменении своих инвестиций в то время, как цены на все, чем она владела, стояли так низко. Ланни сказал, что нет никакого смысла помнить, когда они были выше.

Она действительно хотела услышать о проекте Робби, и Ланни сообщил ей о нем. Он понял, что седая хозяйка поместья была жертвой того же порока, что и старый левантийский торговец. Он, поддразнивая, сообщил ее об этом, и она ответила, что у богатых всегда так. У них так много налогов, так много иждивенцев и такое разнообразие расходов, которые они не могут сократить. Независимо от их доходов, они всегда «без денег». Ланни сказал: «Ты знаешь, я не энтузиаст, но это выглядит, что Робби собирается сделать много денег». Эмили ответила: «Как ты думаешь, он придет ко мне, если я ему позвоню?»

II

В Кале, городе полном никогда не стирающихся воспоминаний, Ланни бывал неоднократно. Здесь он ждал семью Робинов, которая должна была прибыть на яхте, здесь он узнал об их захвате нацистами. Он загнал свой автомобиль на пакетбот, и ходил взад и вперёд по палубе, наблюдая загруженный судами пролив, который он пересекал с Мари де Брюин, потом с Розмэри, графиней Сэндхэйвен, и в конце с Ирмой Барнс. Он думал о них по очереди, испытывая те нежные острые ощущения, которые сопровождают воспоминания о счастливой любви. Этот пролив он также пересек с отцом в военное время по узкой дорожке, между двумя линиями стальных сеток на буях, патрулируемых день и ночь эсминцами. Люди, похожие на Ланни, до сих пор долго обсуждают вопрос, увидят ли они опять такое же, а если увидят, то когда.

Когда Ланни ехал из Дувра, он не встретил полей, покрытых клевером. Зелень стала исчезать из пейзажей, и моросил мягкий дождь, покрывавшей их дымкой и делая их похожими на старую живопись, покрытую коричневым налётом. Ланни наслаждался этим спокойным туманным сезоном и наблюдал глазами знатока искусства крытые соломой коттеджи и их заплесневелые на вид крыши, изгороди, извилистые дороги, хотя это было сложно, когда едешь первую половину дня по правой стороне, а другую половину по левой! Он объехал Лондон на Оксфордшир к дому. Он телеграфировал Ирме, а мистер или «товарищ» Монк подождёт день или два, а то и больше.

Они жили на вилле, которую Ирма арендовала у достопочтенной Эвелины Фонтенуа, тетки лорда Уикторпа. Виллу назвали «маленькой», но она была большой, а также современной и комфортабельной, в отличие от Замка Уикторп, к чьей территории она примыкала. Для уединения там была высокая изгородь и очень милые лужайки. Подъездная аллея делала поворот у въезда, так что с дороги дом вообще был невиден. Когда в сумерках Ланни въехал в аллею, он услышал крик и тут же увидел маленькую фигурку с каштановыми волосами. Маленькая Фрэнсис, одетая в плащ и боты, убежала от слуг и ждала прибытия этого замечательного отца, появления которого бывают так же редки, как Санта-Клауса. Он остановил машину, и она взобралась на кресло рядом с ним, чтобы проехать метров тридцать или около того. На сидении лежал для неё подарок, но его нельзя было разворачивать, пока она не снимет с себя мокрую одежду.

«Ребенку стоимостью двадцать три миллиона долларов», так её называли в газетах, было теперь четыре с половиной года. Мудрый уход предотвратил большинство зол, которые были возможны в её положении. Её не похитили, и не слишком испортили, несмотря на двух соперничающих бабушек. Квалифицированный специалист имел право на последнее слово о ней, и это имело эффект. Фрэнсис Барнс Бэдд была прекрасным крепким ребёнком и собиралась вырасти в молодую Юнону, как и ее мать. Ее научили обслуживать себя, и никто не смел сказать ей, что она будет когда-нибудь аномально богатой.

Ирма вышла на лестницу, когда услышала возбужденные крики ребенка. Ланни взбежал вверх, прыгая через ступеньку, и они обнялись. Они были влюблены друг в друга, и отсутствие в неделю им казалось долгим. Она надела расшитое красное шелковое кимоно в честь его приезда. Её цветущей красоте брюнетки такое обрамление не повредило. Она привела его в свою гостиную, и ребенок уселся у него на колене и развернул его подарок, книгу с картинками, где были пастельные рисунки, выполненные с таким мастерством, на которое способны французы. Она хотела, чтобы он почитал ей сразу, но Ирма сказала, что она и Ланни должны поговорить, и отослала малышку к гувернантке, в чьи достоинства входил и французский язык.

Затем они остались одни, глаза Ирмы радостно светились, и вместе они были счастливы. Так было много раз, и, возможно, так будет всегда, если только он позволит это. По крайней мере, так казалось Ирме. Но даже когда она по-прежнему лежала в его объятиях, страх прокрался в ее душу, как облака на голубое небо. Она прошептала: «Ланни, давай будем счастливы на некоторое время!» Он ответил: «Да, дорогая, я же обещал».

Но его тон означал, что облако все еще оставалось. Когда у влюбленных возникают разногласия, и из их уст вырываются недобрые слова, то эти слова не исчезают, они остаются на задворках памяти, ведя там самостоятельно тайную жизнь, сея страх и сомнение. Особенно это случается, когда причина разногласий не была удалена. Когда столкновение желаний является фундаментальным, и есть несовпадение темпераментов. Влюблённые могут попробовать это отрицать, они могут возражать, но различие продолжает жить в их сердцах.

Поединок ведется в тайне и тьме! Ланни думал: «Она пытается держать меня на цепи, она не имеет права это делать». Ирма думала: «Он будет думать, что я пытаюсь держать его на цепи, он не имеет права так думать». Но затем, она в страхе подумала: «Я не должна позволить ему узнать, что я так думаю!» Ланни с любовью думал: «Я не должен позволить ей знать, что я так думаю. Я и так уже принёс ей слишком много несчастья!». Так продолжалось туда и обратно, взад и вперёд, и каждый выглядывал в другом того, чего не было, обижаясь на это, даже рискуя вызвать то. Это походило на луч света, оказавшийся между двух почти параллельных зеркал и отражающийся туда и обратно бесконечное число раз, или на звуковую волну, попавшую меж скалистых холмов, и на не стихающее эхо, как если бы источником звука были насмешливые злые духи.

III

Ланни рассказал о своей поездке. Совсем немного о похоронах, Ирма хотела забыть все как можно быстрее. Ей были интересны сведения о Робби и его проекте, а также о визите к Захарову и его результатах. Она сказала: «Ланни, всё доказывает, что это крупное дело». «Я считаю, что так и будет», — ответил он.

— А Робби не хочет, чтобы я участвовала в этом?

— Ты знаешь его, он стесняется сделать предложение.

— Но это глупо. Если у него есть хорошее дело, почему я не могу в нем участвовать?

— Ну, он сказал, что не хотел бы говорить об этом, если ты не попросишь его.

— Он должен знать, что я доверяю ему, и что это семейное дело. Мне было бы неприятно, если он проигнорирует меня.

«Я скажу ему», — сказал Ланни. Так всё было улажено.

Если бы все было так просто!

«Я рада, что ты вернулся домой рано», — заметила Ирма. «Уикторп устроил обед в честь Олбани и просил нас быть вечером. Я сказала, что мы придём, если ты вернёшься».

«Хорошо», — ответил муж. — «И, кстати, ты не хотела бы поехать со мной в город завтра? У меня есть письмо от человека из штата Огайо с просьбой найти ему хорошую картину сэра Джошуа. Я думаю, что я знаю, где она есть».

То, что сказал искусствовед, было правдой. Он решил никогда не лгать жене. Если бы Ирма спросила: «Ты видел дядю Джесса?», он ответил бы «да» и рассказал бы ей о чём они говорили. Но она не спрашивала. Она знала, что не имеет права считать, что ему нельзя встречаться с братом Бьюти. Он, в свою очередь, знал, что ей должно быть известно, что он бывает там, и, возможно, встречается с другими красными, и, возможно, дает им обещания того сорта, что они всегда пытались получить от него. Они выбивают из колеи его мысли, заставляют его быть недовольным своей жизнью, поэтому он становится капризным и делает саркастические замечания друзьям своей жены. Дикое эхо опять звучало в их сердцах. Но ни говорили о нём.

IV

Джеральд Олбани был коллегой лорда Уикторпа в МИД Великобритании. Они вместе учились в Винчестерском университете и были близкими друзьями. Олбани был сыном сельского священника и должен сам пробивать себе дорогу. Возможно, по этой причине он был более сдержан и немногословен, чем другие члены дипломатического корпуса, которых встречал Ланни. Это был худой высокий человек с вытянутым серьезным лицом. Он нашел себе подходящую жену, широкую в кости леди, носящую темно-синий вечерний костюм, несомненно, дорогой, но выглядевший очень просто. В полуголодной маленькой fille de joie, с кем Ланни прогуливался по бульварам, было больше chic, чем Вера Олбани когда-либо имела или, возможно, хотела бы иметь.

Её муж был тщательно продуманным эталоном британского дипломата, холодный в манерах и точный в высказываниях. Все же, узнав его ближе, можно обнаружить, что он был сентиментальным человеком, своего рода мистиком, знавшего длинные сонеты Вордсворта наизусть. Он даже читал его Церковные очерки и не один, а много раз, и был готов защищать их как поэзию. Он был консервативен в своих суждениях, но старался быть открытым или, по крайней мере, верил, что был им. Он позволил Ланни высказывать самые нестандартные идеи и обсуждать их таким толерантным образом, с такой учтивостью, что, если бы не знать его взглядов, то возможно было подумать, что он наполовину согласился с вами. Да, конечно, мы все теперь социалисты. Мы просвещенные люди, и мы понимаем, что мир меняется. Правящие классы должны быть готовы уступить и разрешить людям больше говорить о своих делах. Но не в Индии или Центральной Африке, в Гонконге или Сингапуре. Прежде всего, не надо слишком спешить. Сейчас только консерваторы понимают ситуацию и в состоянии вести государственный корабль в опасных морях! Ирма была под глубоким впечатлением этого добросовестного функционера и желала, чтобы ее муж был таким же. Она пыталась найти тактичный способ донести эту мысль до него. Но Ланни был нетерпелив и думал, что мир должен быть изменен сразу. Он сказал, что разница между большевиками и тори заключается в основном в сроках. Жесткого старого твердолобого члена Карлтон клуба можно было убедить, что, возможно, через несколько тысяч лет темнокожие расы станут достаточно образованными, чтобы управлять своими собственными делами в политике и экономике. Но пока мы должны нести бремя белого человека, возложенного на наши плечи Богом наших отцов.

V

Ланни вернулся из разведывательной экспедиции. Его друзья были рады услышать, что французский финансист думал о политических перспективах его страны и что бывший оружейный король, кавалер ордена Бани, рассказал о состоянии Европы. Пьер Лаваль только что стал министром иностранных дел Франции, и Ланни рассказал, что он слышал о нем. Находясь в своём кругу, англичане согласились, что он был недобросовестным и ненадежным парнем. В отношениях с Францией это было помехой. Правительства менялись так быстро, и политика менялась вместе с ними. Никогда неизвестно, где сейчас находишься. Британская внешняя политика, напротив, менялась очень медленно. В своих основах она никогда не менялась. В Великобритании премьер-министром был социалист, но все осталось, как прежде. Политики могут приходить, политики могут уходить, но старые школьные связи остаются вечно.

Эти друзья знали всё о злоключениях Ланни в Германии и делали скидку на его крайние взгляды на нацизм. Но они не были готовы изменить чётко определённые основы политики своей империи, из-за того, что американского плейбоя с розоватым оттенком, по его мнению, бросили в застенки гестапо, или потому, что семья богатых немецких евреев была подвернута вымогательству и ограблена. Уикторп был готов признать, что нацисты были жесткими клиентами из сточной канавы, так он их назвал. Но они были правительством Германии, де-факто и де-юре, и с ними надо иметь дело. Их можно использовать в очень полезных целях. С одной стороны, в качестве противовеса французским политическим выскочкам, которые вели себя крайне высокомерно, за счет большого запаса золота своей страны. А другой, как отпор России. «О, да!» — воскликнул Ланни. — «Гитлер должен для Вас подавить большевиков!»

Везде, где бывал американский искусствовед, в Европе, в Англии, в Америке, он обнаружил, что привилегированные классы представляли собой особый вид людей, поддающихся гипнозу яростных высказываний фюрера о своих намерениях победить коммунизм и ликвидировать красную опасность. Бывший рисовальщик открыток полностью высказал свои мысли на эту тему. Он был их человеком и обещал за них сделать работу. Напрасно Ланни пытался дать им понять, что лозунги ничего не означают для Гитлера, он их использует только для приобретения и сохранения власти. Политические мнения являются арсеналом оружия, из которого он берет те, которые служат его потребности в определенный момент конфликта. Когда добросовестные, богобоязненные английские джентльмены стоят на трибуне и дают обещания своим избирателям, они подразумевают выполнить, по крайней мере, часть того, что они обещают, и как они могли себе представить, что Гитлер, Геринг, Геббельс изменят всю свою «линию» за ночь, если она подходит для их политических или военных целей? Ланни был испуган этим и опечален взглядами, бытующими во всех странах, которые он знал. Но есть ограничение на споры и протесты, которые можно делать в гостиной даже ваших лучших друзей. И если вы не будете придерживаться этих ограничений, они перестанут приглашать вас. И задолго до того, как это случится, ваша жена укажет вам, что вы делаете себя социально невыносимым. Ланни, хорошо обученный с детства, а теперь ещё имеющий полностью компетентную жену, должен был сидеть и слушать, как лорд Уикторп приступил к «предсказанию» — так он это назвал — будущего мировой истории в соответствии с интересами Британской империи. «Боже, человек, уж не думаете ли вы, что Гитлер знает, что вы от него ожидаете и почему он должен угождать вам?» — Так Ланни хотел крикнуть. Но он знал, что если он это сделает, то получит нагоняй по пути домой.

VI

Хозяин этого древнего холодного замка, достопримечательности для туристов и дома для летучих мышей, был не на много старше, чем Ланни, но, как Ланни, он выглядел моложе своего возраста. У него были розовые щеки, светлые волнистые волосы и крошечные светло-каштановые усики. Как ему удалось остаться холостяком, было загадкой для Ирмы с первого дня, когда она встретила его на Лозаннской конференции. Он обладал элегантными манерами и уверенной речью. Он был на гражданской службе, и чтобы поступить туда, ему пришлось пройти очень жесткие экзамены. Так что он знал, что делать и что говорить в каждом случае. Он будет вежливо слушать собеседника, а затем, если сочтёт нужным, объяснит ему, где тот ошибся. Если сочтёт ненужным, то отвернётся и найдёт другого собеседника.

Ирма считала его одним из самых информированных людей, которых она когда-либо встречала, и иногда цитировала его мужу в качестве авторитета. Ирма любила романтический серый каменный замок, несмотря на его переносные ванны, которые она называла «жестянкой». Ей нравились почтительные арендаторы, которые всегда снимали перед ней шляпы, если это были мужчины, и делали реверанс, если это были женщины. Она любила английскую сдержанность, в отличие от французской разговорчивости. Она любила жить в мире, где все люди знали свои места, и всё, что происходило, происходило именно так, как в течение сотен лет. Она хотела, чтобы Ланни обладал чувством собственного достоинства, а не вёл себя, как представитель богемы, не встречался бы с всякими подонками, не потирал бы локти вместе с «радикалами» в прокуренных кафе и не позволял бы им спорить с ним и даже высмеивать его.

Короче говоря, Ирма нравился мир без путаницы, бытовой или интеллектуальной. Она видела её сначала в России, а затем в Германии. И если играть с опасными идеями, то потом станешь свидетелем опасных действий. Она думала, что Ланни был достаточно стар, чтобы впадать в юношескую экстравагантность, и она мечтала, чтобы он успокоился и заботился о ней, о ее богатстве и о ее ребенке. Она нашла в лорде Уикторпе идеальную модель того, что она хотела бы видеть в своём муже. И в то время она была слишком тактичной, чтобы выразить это словами, Ланни мог понять это без труда. Он не был ревнив, но он не мог изредка не думать, как приятно было бы, если бы его жена могла согласиться с ним о вещах, которые он считал важными. Его усилия, чтобы держать свои раздражающие мысли при себе, привели к своего рода раздвоению личности, и со временем его скрытая часть становилась все более и более активной.

VII

Эмили Чэттерсворт убедила Ирму, как важно для нее проявлять серьезный интерес к профессии мужа и дать ему ощущение заработка собственных денег, пусть даже небольших. Поэтому Ирма будет ездить с ним смотреть на старых мастеров и будет серьезно выражать свое мнение по их достоинствам и ценам. Она хотела культурного роста, и это занятие будет его частью. Многие из картин были на самом деле великолепны, и изредка, когда Ланни начинал торговаться, Ирма покупала картину сама и отправляла её в хранилище до того момента, когда у неё будет собственный дворец в Англии или во Франции, где она пока ещё не решила.

Сэр Джошуа был особенно интересным мастером, потому что нарисовал так много красивых аристократических дам и их детей. Сама Ирма была такой же дамой, и Ланни сказал ей, что ищет нужного человека, чтобы сделать ее портрет в натуральную величину. Так что теперь она видела себя в этих герцогинях и графинях, и заучивала позы и костюмы, для того, чтобы, когда придет время, сказать художнику, что именно она хотела. Это был способ познакомиться с жизнью. Она решила узнать, как потратить деньги, как аргументировать, что является удовольствием, и как удерживать уважение тех, с кем имеешь дело, от скромной служанки до гордого аристократа, который пригласит её украсить его гостиную.

Ланни был добросовестным в обслуживании своих клиентов. Когда владелец завода шарикоподшипников в Огайо написал ему, что хочет хорошего сэра Джошуа для своей коллекции, Ланни не схватился за первое предложение известных дилеров и не сказал: «Этот парень имеет так много денег, что не имеет значения, за что он платит». Нет, он изучит свою картотеку и список всех известных ему работ сэра Джошуа, получит фотографии каждой из них и направит их своему клиенту с длинным письмом и подробным описанием качеств каждой и обсуждением возможных цен.

«Я советую вам, подождать нескольких недель», — напишет он, — «до тех пор, пока не распространяться слухи вокруг запросов, которые я сделал. Вы понимаете, что рынок старых мастеров это маленький мир, полный деятельных и энергичных дилеров, и они сплетничают между собой, как улей пчел. Они считают американцев принадлежащей им добычей и неизменно спрашивают на пятьдесят процентов больше, чем у англичанина. Мне удалось произвести впечатление на них, что я не являюсь простаком. Я обычно пугаю их, что мой клиент предпочтёт какую-либо другую картину. И, как правило, в течение нескольких дней они звонят и приглашают меня установить цену. Я отказываюсь это делать, пока я не услышу предложения от другого дилера по какой-либо другой картине. Все это достаточно противно, но это способ покупки картин, и нет никакого смысла дать себя ощипать».

Такое письмо произведёт впечатление на владельца завода, поскольку это было похоже на то, как он действовал при размещении заказа на стальные слитки. Когда он получит, наконец, свою картину, он будет ценить её намного больше, потому что он должен был волноваться о ней. Он скажет своим друзьям: «Этот парень Ланни Бэдд достал её для меня, знаете, Оружейные заводы Бэдд, он женился на Ирме Барнс, наследнице. Он делает это скорее из-за любви к искусству, чем из-за денег». Прибытие картины будет отмечено в местных газетах, там будет воспроизведена не только картина, но и фотография гордого владельца. Так другие владельцы заводов района узнают, что искусство окупается, и жена одного из них получит адрес Ланни и запросит, имеется ли что-нибудь действительно первого класса в настоящее время на рынке. А Ланни получит свои десять процентов от всего этого на карманные расходы и будет наслаждаться жизнью.

VIII

После просмотра нескольких картин Ирма всегда уставала и вспоминала различные вещи, которые дамы должны делать, когда посещают большой город. Парикмахеры, маникюрши, массажисты, модистки, портнихи, скорняки, ювелиры — разные практичные поставщики товаров и услуг, которые заняты день и ночь, убеждая клиентов, что без них невозможно жить достойно и романтично. После обеда Ирма сказала: «Я хочу пойти туда-то», и они договорились о встрече позже днем, чтобы попить чаю и потанцевать. Ланни, зная, что это произойдет, телеграфировал мистеру или «товарищу» Монку, сообщив время, когда посетит его в очень бедном районе Лаймхаус, недалеко от доков. Здесь были многочисленные ряды похожих друг на друга двухэтажных ветхих жилищ, каждое с двумя трубами, извергающих клубы угольного дыма. Вместе с сотнями заводских труб они образовывали мрачную атмосферу, которая окутывала район в течение ста лет и сделала его похожим на огромную свалку.

В такой местности причудливая спортивная машина будет необыкновенным явлением. Ланни, учитывая свой опыт в Германии, заметил дом и поставил машину за углом. На его стук в дверь вышла неряшливая старуха, своим видом и голосом походившая на кокни. Когда он попросил мистера Монка, она сказала, коверкая слова: «Ой, да», и, когда она привела его к узкой лестнице, то пожелала приятного дня. Он был совершенно уверен, что, независимо от нацистского или анти-нацистского заговора, который может здесь происходить, эта леди из этого дома не может иметь ничего общего с ним. Ланни не отвергал возможности того, что он мог иметь дело с гестапо. Они могли схватить Труди Шульц и использовать её рисунки, как средство выявления её друзей и получения информации. Он читал о похищении гестапо лиц из Австрии и Швейцарии. Последней жертвой был брат Грегора Штрассера. Но он не думал, что они зайдут так далеко в Лондоне!

Женщина, ворча о своём ревматизме, на самом деле не должна подниматься по лестнице и постучала в дверь задней комнате. Ланни догадался, что ей был интересен ее иностранный постоялец и «франт», который к нему пришел. Человек внутри ответил на стук, глянул и быстро сказал: «Bitte, keinen Namen![17]» Ланни не сказал ни слова и вошел. Жилец закрыл дверь перед лицом хозяйки и тщательно повесил пальто на ручке таким образом, чтобы закрыть замочную скважину. Он предложил Ланни единственный стул в небольшом и грязном помещении, и сказал, понизив голос: «Besser wir sprechen Deutsch[18]».

Ланни шел на встречу с «интеллигентом», но одного взгляда ему было достаточно, чтобы понять, что перед ним был человек, проводивший много времени вне помещений и занимавшийся тяжёлым ручным трудом. У него была коренастая фигура, плотная, как у боксера, и его сильная шея переходила прямо в спину. Его лицо было обветренно, а руки огрубели. Он был одет, как чернорабочий. Его темные волосы были коротко острижены в прусском стиле. Ланни подумал: «моряк или, возможно, грузчик». Он встречал такой тип среди социалистов в Бремене, а также на Ривьере: человек, который трудился днём, а читал ночью. Его образование было узким, но он превратил его в острый меч для своих целей. Он знает, что хочет, и его речь непосредственна. Если он средних лет, то он, вероятно, социалист. Если молод, то, скорее всего, коммунист.

IX

Незнакомец уселся на краю узкой кровати, не более, чем в метре от Ланни, и, глядя ему прямо в лицо, начал голосом с сильным северогерманским акцентом: «Имя, которое я вам дал, это не моё настоящее имя, так что и не надо его произносить, и я попытаюсь не произносить ваше имя, и давайте не будем называть по имени наших друзей или любые места. Вы понимаете, что на это есть чрезвычайно важные причины».

«У вас основания полагать, что за вами здесь следят?» — спросил посетитель, говоря тихо, как и его собеседник.

— Я всегда предполагаю это. Это единственный способ выжить. Я послал вам кое-что вроде верительной грамоты. Вы признали её?

«Полагаю, что да», — ответил Ланни.

— Назовём женщину, о которой идёт речь, фрау Мюллер. Пусть так будет для устного и письменного общения в будущем.

Ланни кивнул и подумал: «А мельник вместо судьи», что означало слово Шульц на немецком[19].

Незнакомец продолжал: «Фрау Мюллер и я связаны с другими по работе первостепенного значения. Мы должны соблюдать одно правило, ничего о ней не говорить, за исключением крайних случаев. Я надеюсь, что вы не будете задавать мне слишком много вопросов и не обидитесь, если я вам скажу: Я не могу ответить на этот вопрос, потому что на кону стоят не просто наши собственные жизни».

«Я понимаю», — ответил Ланни.

— Мы не ни при каких обстоятельствах не должны называть любое другое лицо. Я знаю имена только тех, с кем имею дело, она знает имена тех, с кем имеет дело она, но я не знаю ее коллег, и так далее. Мы не держим ничего в письменном виде. Если нас захватят наши враги, у них будем только мы, и даже если они будут пытать нас, и мы сломаемся, то всё равно от нас многое не узнаешь.

«Я понимаю», — снова ответил Ланни.

— Я надеюсь, что вы будете доверять мне на основании того, что вы знаете о фрау Мюллер, которая дала мне ваше имя и послала меня к вам. Она рассказала мне о вас, и заверила меня, что вы товарищ и человек чести. Также, что вы имели опыт, который позволил вам знать, что представляют наши враги, и какими серьезными последствиями дело обернётся для нас, если мы будем преданы, или даже если неосторожно упомянуть о нас. Я прошу не упоминать об этой встрече ни при каких обстоятельствах. Могу ли я рассчитывать на это?

— Да. Конечно, но я не могу сказать, насколько далеко я мог бы пойти с вами.

— Нам нужны друзья за пределами нашей страны, и мы надеемся, что вы поможете нам и, возможно, найдёте других, чтобы помочь нам. Мы сможем выполнить очень важную работу, если мы получим помощь. Мы представляем народное движение по освобождению нашего народа от рабства, которое невыносимо для него и в то же время является смертельной опасностью для внешнего мира. Я полагаю, что вы согласны с этим, и это не требует каких-либо доказательств или обсуждения.

— Совершенно верно, герр Монк.

— Вы знаете, кем была фрау Мюллер раньше, я был таким же и остаюсь до сих пор. Секретность и тайные происки не наш выбор. Они навязаны нам жестокой тиранией. Наша работа просветительная. Мы не террористы, и ими не станем ни при каких обстоятельствах. У крупных цивилизованных стран в настоящее время завязаны глаза, и мы пытаемся снять повязки с их глаз. Мы считаем это нашим долгом, и готовы в случае необходимости отдать за это жизнь и рисковать подвергнуться пыткам. Какие методы мы используем для распространения информации это наш секрет, и мы уверены, что вы поймёте, что мы об этом не говорим.

— Я понимаю, все, что вы говорите.

— Вы знаете фрау Мюллер и доверяете ей, как товарищу. Есть причины, почему она не могла приехать. У меня другая ситуация, я могу въезжать и покидать страну, и поэтому я выступаю в качестве ее посланника. Я надеюсь, что вы примете меня, как Вы бы приняли ее. Ланни изучал лицо, находившееся так близко от него, взвешивал каждую интонацию голоса и пытался создать представление о личности, находящейся перед ним. Он сказал: «Мы должны говорить со всей откровенностью, сейчас и в наших будущих отношениях, если они у нас будут».

Совершенно верно, герр — как вас называть?

«Шмидт», — предложил Ланни, добавляя ещё одну профессию[20] к мельнику и судье.

— Согласен. Герр Шмидт?

— Женщине, о которой вы говорите, я бы мог доверять безоговорочно. Но я не могу игнорировать возможность того, что хитрые враги, возможно, захватили ее и документы, и послали одного из своих хорошо подготовленных агентов ко мне, зная точно, как выдать себя за члена ее группы.

— Вы совершенно правы, и я ожидаю, что вы меня будете расспрашивать и делать все, что вы найдете нужным, чтобы убедиться. Но если я предпочту не отвечать на некоторые вопросы, не принимайте это как знак вины. Если бы я был агентом врага, я бы ответил свободно.

Ланни не мог не улыбнуться. «Враг должен быть более субтильным», — заметил он.

X

Внук Бэддов не смог не понять, что наступил важный момент в его жизни. Он ожидал нечто подобное, как покинул Германию. И долго размышлял, как это случится. Теперь он сказал: «Я достаточно хорошо знаю фрау Мюллер, и если вы её тоже знаете, попробуйте убедить меня в этом, и в том, что вы её друг».

«Я расскажу вам все, что я знаю», — ответил незнакомец. Он начал говорить медленно и осторожно, как будто роясь в своей памяти: «Фрау Мюллер, как говорят, арийская блондинка. Ей лет под тридцать, она для женщины довольно высокого роста. У неё глубокий низкий голос. Я знаю ее только около года, и не знаю, как она выглядела раньше, но теперь она худая и бледная, у неё тонкие черты лица. И вы чувствуете, что она воздействует на вас облагораживающе. У неё сильное чувство долга, и для неё личные качества имеют большее значение, чем для большинства марксистов. У неё светлые волнистые от природы волосы, Она мало уделяет внимания своей внешности. Она быстро и точно рисует. Я не разбираюсь в искусстве, и могу только восхищаться ее рисунками. Кроме того, я мог бы упомянуть, что чуть выше правого колена у неё красноватое родимое пятно».

«Я сожалею, но я не знаю её достаточно хорошо, чтобы подтвердить это». — Опять Ланни не мог удержаться от улыбки.

Но собеседник серьезно ответил: «Прошлым летом ее друзья поняли, что она слишком много работает, и убедили ее поехать на озера на несколько дней поплавать, так я увидел эту родинку. Она полностью посвятила себя памяти мужа и упрямо верит, что он все еще жив, и что она когда-нибудь найдёт возможность освободить его».

— Вы ничего не смогли узнать о нем?

— Никто не слыхал о нём ни слова с тех пор, как его захватили. Мы все уверены, что он был убит, а от тела его тайно избавились.

— Вы не могли бы рассказать мне о его аресте, если можете.

— Он был арестован вместе с вашим родственником, евреем, который играл на кларнете. Тот пришел к Мюллерам в дом из-за внезапной болезни, у него было несварение желудка. Фрау Мюллер вышла за продуктами, а когда она вернулась, то обнаружила, что на дом был налёт, и ее муж и ваш родственник были захвачены.

— Это соответствует тому, что она мне рассказала. Позвольте мне спросить, что она рассказала вам о своем последнем свидании со мной?

— Она выходила из портновской мастерской со свёртком одежды, когда вы подошли к ней и настойчиво утверждали, что узнали ее, несмотря на её желание быть неузнанной. Вы сообщили ей, что ваш родственник был в Дахау и обещали попробовать выяснить, был ли ее муж там. Но она больше никогда не слышала о вас.

— Она рассказала вам, как она хотела со мной общаться?

— Вы должны были подойти к определенному углу, а она бывала там в полдень каждое воскресенье, но вы не появились.

— Она рассказала, что я дал ей?

— Вы дали ей шесть банкнот достоинством в сто марок, и она хочет, чтобы вы знали, что они были переданы в группу и использованы для нашей работы.

«У меня никогда не было никаких сомнений по этому поводу», — ответил американец. — «Это все убедительно, герр Монк, а теперь скажите мне, что вы хотите, чтобы я сделал».

— Нам нужно больше таких банкнот, герр Шмидт. Вы понимаете, что в старые времена рабочее движение обладало силой, потому что могло собрать взносы с миллионов членов, но теперь у нас небольшая группа, и при каждом новом контакте мы рискуем жизнью. Для рабочих в нашей стране в настоящее время трудно достаточно заработать на жизнь, не говоря уже о литературе. Мы должны иметь помощь от товарищей за границей, и фрау Мюллер надеется, что вы дадите согласие выступать в качестве нашего сборщика средств.

Ланни не нужно было задавать последний вопрос. Он знал, что произойдет, и у него заныла совесть, как это было много раз до этого. Люди так много ожидали от мистера Ирма Барнс, который водил дорогие автомобили, был одет по последней моде, жил в элегантных виллах в самых восхитительных уголках земли!

Несомненно, товарищ Монк тоже знал, что происходит в этой хорошо ухоженной голове. Он быстро продолжил: «У нас есть дело, за которое мы рискуем не просто жизнью, но самыми жестокими пытками, которые изверги в человеческом обличии смогли придумать. Это не просто наше дело, но и ваше. Ибо, если эти изверги, которых вы хорошо знаете, превратят ресурсы страны в вооружение, то вы окажетесь в такой же опасности, как и мы. Поэтому мы имеем право требовать поддержку достойных и благонамеренных людей. Я предпринял длинное и опасное путешествие сюда и не чувствую себя неловко, сделав вам такое предложение. Я не нищий, я товарищ, и я делаю такое предложение как дело чести и долга, от которого человек не может отказаться без стыда. Вы видели невинно пролитую кровь, и кровь вашего убитого друга обращается к вам, не для мести, а за справедливость, за правду, за долгую, трудную и опасную работу, чтобы распространять правду».

XI

Как бы то ни было, сейчас Ланни Бэдд слышал те же слова, которые день и ночь говорил его внутренний голос, который преследовал и мучил его, нарушая его покой даже в самом высшем обществе, даже в объятиях пламенной молодой Юноны, которая так глубоко повлияла на него. Эти слова были произнесены требовательным тоном, и он подумал: «Если этот грубый трудяга является агентом гестапо, то они, безусловно, имеют первоклассную школу сценического и ораторского искусства».

Бедный Ланни! Он должен был начать «рассказ о злоключениях», который он повторял много раз, что даже устал себя слушать. «Геноссе Монк, я не знаю понимает ли Тру…, то есть фрау Мюллер, это или нет, но мои денежные средства не такие, как о них думают люди. Я должен заработать то, что я трачу. И я трачу много, потому что источник моих заработков богатые люди, и нельзя иметь дело с ними, если не жить, как они. У меня есть богатая жена, но у меня нет прав на расходование её денег, а она не разделяет мои политические убеждения. И чувство гордости позволяет мне сохранять свою независимость».

— Я принимаю то, что вы говорите, геноссе, но я не могу иметь чувства гордости, потому что нахожусь в розыске, и беспокоюсь не только за себя, но и за те миллионы трудящихся, чьи потребности настолько велики, что никто не может их преувеличить. Это не домыслы, я говорю вам чистую правду, что наиболее важной целью во всем мире сегодня является вырвать мою страну из рук бандитов. Литература, искусство, цивилизация всё будет разрушено, если мы проиграем. Конечно то, через что вы прошли и что вы видели, заставит вас принять эту истину!

«Откуда вы знаете, что я видел?» — спросил Ланни с внезапным любопытством.

— Это один из вопросов, на который я не должен отвечать. В моей стране сегодня люди носят маски, говорят шепотом, но этот шепот не смолкает все время, и новости распространяются с большой скоростью. Именно поэтому несколько кусочков тонкой бумаги, которые стоят ничтожно мало денег, могут сделать так много. Они могут зажечь огонь, который никогда не потушить. Поверьте мне, я знаю состояние умов наших рабочих, и что может быть сделано. Дайте нам те деньги, какие сможете, и посмотрите, как можно собрать больше для нас.

«У меня есть много богатых друзей», — продолжил Ланни свой «рассказ о злоключениях» — «но мало кто из них будет вкладывать деньги в дело, о котором мы говорим. Я боюсь то, что я дам вам, я должен сначала заработать».

— Делайте то, что вы можете, это все, что мы просим. Наши жизни зависят от вашего времени.

«Хорошо», — сказал Ланни. — «Я дам вам пятьсот долларов сегодня. Это все, что я могу выделить в настоящее время. Но я дам вам тысячу или две, как только заработаю, продавая картины. Я прошу только одно условие для будущих сумм: я должен увидеть вашего друга фрау Мюллер и услышать от нее, что она этого хочет от меня».

— Это будет очень трудно организовать, Геноссе.

— Не так сложно, я считаю, я готов приехать в вашу страну. Час назад я бы сказал, что ничто не может заставить меня туда вернуться. Но я приеду ради этой работы.

— А разрешение на въезд?

— Я вполне уверен, что не будет никакого вмешательства в мои передвижения. У меня есть бизнес, который bevorzugt[21]. Он приносит валюту в вашу страну. Я был осторожен и сохранил свой статус. Я знаком с важными и влиятельными лицами. Позвольте мне добавить: Я храню ваши секреты и ожидаю, что вы сохраните мои. Вы можете рассказать обо мне фрау Мюллер, но никому больше.

— Я и не предполагал ничего другого.

— Sehr gut, abgemacht![22] Пусть фрау Мюллер напишет мне записочку. Ее почерк, я думаю, я узнаю, и подпишет Мюллер. Пусть она установит время, днем или ночью, когда будет на месте, где она бывала ранее, чтобы встретить меня. Я хорошо помню это место и не сомневаюсь, что она тоже. Скажите ей установить его на неделю вперед, что даст мне время все организовать и прибыть туда. Вы можете заверить ее, что я приму все меры предосторожности и удостоверюсь, что никто не следует за мной. Ей не нужно будет ходить или ездить со мной, если она сочтёт это неразумным. Будет достаточно, если я хорошо разгляжу ее, чтобы опознать, и услышу от нее два слова: доверяйте Монку. Конечно, это не чрезмерное требование.

«Das wird sich tun lassen![23]» — решительно заявил гость. — «И позвольте мне добавить, герр Шмидт, что я восхищаюсь вашей манерой ведения бизнеса».

XII

Вот так снова Ланни «вляпался». Предаваясь пороку, показывая слабость, которая приводила в отчаяние три семьи. Его неспособность сказать нет людям, которые болтали о «социальной справедливости», и обещать им компенсацию для бедных за счет богатых. Что Ланни знал об этом грубом субъекте? Тот говорил на языке революционного идеализма с кажущимся подлинным красноречием. Но что это значит? В Британском музее можно найти тысячи книг, наполненных таким идеализмом, и в любой день вы можете увидеть плохо одетых и давно нестриженых людей в очках, углубившихся в эти тома и впитывающих в себя эти идеи. Они были повторены в тысячах брошюрах, которые можно купить за несколько пенсов в киосках в рабочих районах. Любой мог выучить этот жаргон. Как и любой также может научиться делать взрывчатку и изготавливать бомбы!

Ланни мысленно обсуждал этот вопрос с женой и матерью, пока ехал со встречи в Лаймхаусе. Ланни не был уверен в своей позиции, и подвергся резкой критике со стороны этих двух и других лиц, которые имели притязание на него: матери Ирмы, Эмили Чэттерсворт, Софи, Марджи и всех других светских знакомых. «С какой стати, вы должны доверять этому человеку?» — спросят они. — «Он говорит, что он не террорист, а что, если это не так?! Вы говорите, что Труди Шульц социалист. Но прошёл год и несколько месяцев с тех пор, как вы видели ее. И откуда вам знать, что она не изменилась из-за преследований? Вы говорите, что не умрете от горя, если они сделают бомбу и убьют Гитлера. Но вы готовы к тому, что гестапо выжмет из них правду, и газеты всего мира опубликуют историю, что внук Оружейных заводов Бэдд, иначе известный как мистер Ирма Барнс, вложил свои деньги в эти бомбы? И что вы думаете, мы будем чувствовать, когда нас назовут матерью, женой, тещей, друзьями этого мечтательного товарища убийц? Неужели богатые не имеют никаких прав, которые молодой социалист обязан уважать?»

Вот так дамы, которые окружали Ланни, а затем мужчины, лучше информированные о политике, выскажут своё мнение. «Даже учитывая, что этот крепкий самоучка моряк или грузчик, который называет себя вашим „'геноссе“, вашим преданным товарищем по социализму, действительно тот, за кого он себя выдаёт, что тогда? Может быть, он станет новым Эбертом[24] из грядущей революции, но опять же, может быть, он будет Керенским, социалистическим адвокатом, который взял власть в России, но не смог удержать её и был свергнут большевиками. Готовы ли вы увидеть, что эта схема повторится в Германии? Если это так, дайте нам знать, чтобы мы могли понять, что это за сына, или сводного брата или зятя мы получили!»

Весь этот ропот, эта суета звучали в мозгу у Ланни, пока он ехал к фешенебельному отелю, где он останавливался в различных случаях. По времени банки были уже закрыты, но руководство отеля знало, что его чек был обеспечен, и без сомнений выдало ему десять десятифунтовых и две однофунтовые банкноты. Оттуда он отправился в ближайший обменный пункт, который предлагал европейские и американскую валюты с небольшой маржой, и заменил свои банкноты на двенадцать банкнот достоинством в сто марок и пять достоинством в десять марок. Затем скатал их и уложил в нагрудный карман, с чем и отправился на прогулку по Стренду, где к нему подошел плохо одетый человек, который, возможно, говорил: «Пожалуйста, мистер, дайте бедному парню пару пенсов, чтобы поесть», — но это было не так. Ланни сунул ему что-то, возможно, это была пачка сигарет, но это тоже было не так. Геноссе Монк, по-видимому, отправился в Германию, а Ланни пошёл к ближайшему художественному магазину, чтобы быть в состоянии сказать своей жене, не греша против истины: «Ну, я видел другого Сэра Джошуа, и его можно купить менее чем за десять тысяч фунтов».

Глава четвёртая. Когда долг шепчет[25]

I

Через день после возвращения Ланни из Лондона он отправился к Помрой-Нилсонам поделиться с хромым бывшим пилотом своими планами и сомнениями, насколько он был свободен это сделать. «Плёс», так называлось это место, был на реке Темзе, бывшей в верхнем течении небольшой речкой, но достаточно хорошей для купания и катания на лодках, а также для паромов, соединявших дорогу с обоих берегов. Старый дом Помрой-Нилсонов был построен из красного кирпича, и на протяжении многих лет к нему пристраивались многочисленные фронтоны, мансарды и большое количество металлических колпаков над дымовыми трубами. Даже после этого там было холодно, и американские посетители мёрзли с ранней осени до поздней весны. Ланни, воспитанный в Европе, не мёрз.

Главой семьи был сэр Альфред, своенравный, но общительный старый баронет с белыми волосами, но с ещё темными усами. У него были проблемы с оплатой долгов, но он был счастлив собирать материалы по английской драме двадцатого века. (Это, сказал он, было то, на что все не обращают внимания, пока не станет слишком поздно). Его дети разъехались, все, кроме старшего сына, чья семья жила в доме родителей. Расположение было не совсем успешное, но это место было большим, беспорядочно построенным, и которое было трудно поддерживать в порядке, а мать Рика, которая чувствовала себя не очень хорошо, возлагала на жену Рика всё больше и больше задач по уходу за поместьем. Калека сын получал поддержку от своих родителей на протяжении многих лет, пока он изо всех сил пытался стать писателем. В настоящее время, он сделал себе имя, как драматург, помог оплатить семейные долги и старался, чтобы его отец имел возможность тратить больше, чем когда-либо.

На следующий день был туман и шёл мелкий дождик, Ланни сидел в кабинете своего друга перед тем восхитительным огнём, который бывает только в английских каминах и получается из мягкого угля, горя большими разноцветными языками пламени.

Дверь была закрыта, и для шпионов не было никаких шансов в замке этого англичанина, но даже при этом, Ланни говорил шепотом, потому что это уже стало привычкой. «Рик», — сказал он, — «я установил контакт с подпольем в Германии».

«В самом деле?» — спросил его друг, у которого сразу проснулся интерес. — «Расскажи мне об этом».

— Я дал честное слово не разглашать какие-либо подробности. Это сообщение от людей, которых я там знал. Ты можешь догадаться, кто они. Они, конечно, хотят денег.

— Ты уверен, что это реальная вещь?

— Почти, но собираюсь быть абсолютно уверенным, прежде чем я дам много. Я думаю, мне придется ехать в Германию.

«Что от тебя ждать!» — воскликнул его друг, но сразу спросил: «А как на это посмотрит Ирма?»

— Ну, это будет выглядеть картинным бизнесом, или, может быть, ты попросишь меня получить некоторые материалы для статьи.

— Послушай, Ланни, ты думаешь, так приятно жить двойной жизнью.

— Я знаю, но там происходит такие ужасные вещи. Как я могу отказать этим товарищам? Ведь это тоже наша борьба.

— Ирма обязательно узнает об этом и поднимет ужасный тарарам.

— Я знаю, но я буду стараться успокоить ее до тех пор, пока смогу.

На лице старшего собеседника появилась улыбка. Как характерно для Ланни. Он пытается успокоить Ирму, а не себя! Будучи англичанином, Рик не сказал, все, что он чувствовал, но его сердце болело за своего друга детства, который был так добр и щедр, но выбрал очень плохое время, чтобы родиться. Кроме того, конечно, Рик был заинтересован профессионально, ибо он уже использовал случай Ланни в качестве основы для драмы о классовом конфликте, а при таком раскладе, он может сделать это снова. Нельзя быть писателем и не думать о «материале».

II

Ланни хотел обсудить не своё семейное положение, о котором Рик давно знал, а то, что он может сделать для дела, которому они оба были искренне преданы. Его возможности были поистине исключительными по нескольким причинам. Как американец он должен считаться нейтральным в отношении разногласий старой Европы. Также, имея внешность и положение, которые для своих героев выбрал Голливуд, он для многих людей отождествлял очарование экрана. Его богатая жена обеспечила ему доступ к великим и сильным мира сего, а его подлинная профессия искусствоведа давала ему основание для перемещений из одной столицы в другую. Такой человек несомненно был в состоянии оказать реальную помощь делу социальной справедливости.

«Я не писатель или оратор», — сказал он, — «Я думаю, что вёл слишком легкую жизнь и никогда не стану профессионалом, а буду только дилетантом. Но я могу получать информацию, но должно быть какое-то место, куда бы я мог её предоставлять для использования».

«Уикторп и Олбани на это дадут тебе средства c очень либеральной отчетностью», — заявил англичанин с озорством в глазах. «Без сомнения», — сказал Ланни, — «они уже имели со мной разговор на эту тему. Но как они используют ту информацию, которую я им предоставлю? Все, что они хотят от Гитлера, это натравить его на борьбу с Россией, а я могу придумать для него более интересное занятие».

— Что, например?

— Ну, пусть дерется c Муссолини за Австрию.

«Пусть Робби добудет тебе дипломатический пост», — предложил Рик, — «и ты сможешь развлекаться, натравливая всех своих врагов друг на друга!»

— Во-первых, мой отец никогда не будет иметь влияния в Вашингтоне, а наш Государственный департамент, как я слышал, собирается делать тоже, что ваше министерство иностранных дел. Я хочу предоставлять мою информацию в то место, где она будет служить нашему делу.

До этого времени лучшее, что мог придумать Ланни, была помощь Эрику Вивиану Помрой-Нилсону в написании пьес и редких статей для тех немногих газет и еженедельников, которые были открыты для идей социалистической направленности. Это была трагедия положения обоих друзей: если принимать такие идеи, то осуждаешь себя на неуспех. Становишься гласом вопиющего в пустыне. Можно также кричать воронам и воробьям и рассчитывать только на их внимание.

Всё стало еще хуже, когда почти два года назад Адольф Гитлер захватил власть в Германии. До этого времени Ланни и Рик могли верить партиям и помогать их печатным органам. Это были: Социалистическая партия Франции и Лейбористская партия Британии, группы, которые стояли за мир и международное взаимопонимание, за уничтожение эксплуатации и власти финансовых олигархов. Но кто сейчас может стоять за мир, когда нацисты используют всю мощь Германии на вооружение, а генерал Геринг собирается создать ВВС, чтобы терроризировать Европу? Ланни и Рик, указывая на это, были обруганы своими бывшими товарищами, заявившими, что они сошли с ума. Рик оказался, к своему стыду, на стороне Уинстона Черчилля, громогласного империалиста, в то время как Ланни Бэдд стал приверженцем Лиги армии и флота!

Рик спросил: «Ты все еще собираешься поехать в Германию и представляться как друг Геринга?»

«Я не знаю», — ответил Ланни. — «Ничто не мешает попробовать. Он может только выдворить меня».

— Конечно, он уже имеет все сведения о тебе, Ланни!

— Я об этом уже думал, но ты знаешь, как это бывает, каждая бюрократия допускает промахи. Кроме того, ты должен помнить, что жирный Герман настолько безнравственен, что ему трудно поверить в честность кого-либо. Предложения, которые мне он сделал, должны казаться ему для меня неотразимыми. Он может думать: «Ну, а если человек их принял и начал действовать, то он должен играть в левака в Англии и Франции». Вот так дела делаются. Всё хитро закручено, сам черт ногу сломит, а вероломство сидит на измене и предательством погоняет.

«Ты плохо подходишь для этого, Ланни», — предупредил друг, который хорошо его знал.

«Ну, а я в этом не уверен», — был ответ. — «Честный человек может быть очень успешен, как лжец, ведь никто не верит ни единому его слову. Нацистов можно убедить, что я серьёзен, но они никогда не будет совершенно уверены, насколько я серьёзен и сколько уровней есть в моих трюках! Все, что я хочу, чтобы только один человек знал, кто я в действительности».

«Мне кажется, ты начинаешь чертовски неудобную карьеру», — заявил драматург.

III

Это было во второй половине дня пятницы, и старший сын Рика приехал домой на выходные. Альфи, как его называли, был студентом в колледже Магдалины, название которого англичане почему-то произносят, как Модлин. Он ехал на автобусе из Оксфорда, и ему пришлось идти довольно долго пешком, так что прибыл он в грязных ботинках и мокрых брюках, но со здоровым румянцем на щеках. Ему только что исполнилось семнадцать, высокий и стройный, как и его отец, и как дед, в честь которого он был назван, темные глаза, темные волнистые волосы, тонкое серьезное лицо. Он был не по годам развит, как и должно быть в такой семье. Добросовестный студент, но гораздо больше левый, чем был его отец в свои семнадцать.

«Классно!» — ответил он на вопрос Ланни, как дела. И «идёт!» — когда его отец предложил переодеться в сухое. Ланни обещал отвезти его в фешенебельную школу в шестидесяти километрах от дома, где Марселина Дэтаз была пансионеркой, чтобы привести девушку в дом на воскресенье. Ланни был не против прокатиться по стране независимо от погоды. Ему нравился этот нетерпеливый интеллектуальный юноша, и Ланни был готов внести свою долю, чтобы помочь паре, которую он составил, когда эти двое едва появились на свет в мире, раздираемом мировой войной. Дочь Бьюти осталась без отца через несколько месяцев после своего рождения, а сын Рика едва не стал наполовину сиротой до того, как увидел свет. Теперь, как казалось Рику и Ланни, темная тень конфликта нависла снова над миром. Но нет смысла говорить об этом людям, которые не хотят в это верить. Они будут верить в то, что они выбрали. Возможно, глубоко скрытые инстинкты руководили молодежью, заставляя их рано разделяться на пары и выполнять свою главную функцию, прежде чем это станет слишком поздно.

Для Ланни было смешно обнаружить, что его считают старшим. Сам он этого не чувствовал, но Альфи это делал и смотрел на него с большим уважением, как на человека, который много путешествовал, встречался с сильного мира сего и имел приключения, о которых, возможно, было не спортивно подробно спрашивать. Неужели, правда, что он был брошен в застенки нацистов и видел избиение бедного старого еврейского банкира, чтобы заставить того отказаться от денег? — «Как вы думаете, мы когда-нибудь будем воевать с этими попрошайками? И действительно ли, что мы позволили им себя обогнать в самолётостроении?» Ланни понял, что здесь был тот, кто принял его заявления всерьез и не рассматривал его как немного тронутого. «Я занимаюсь математикой больше, чем это необходимо по программе», — сознался внук баронета. — «Я думаю, что это будет востребовано в наших ВВС. Только не надо говорить об этом в присутствии мамы, потому что вы знаете, как это ее расстроит».

Бедная Нина! Что-то вздрогнуло внутри Ланни Бэдда при мысли, что ей, возможно, когда-нибудь снова придется пройти через это страдание. Одного раза в жизни достаточно для любой женщины! Он был вынужден рассказать этому парню о том странном случае, который произошёл с ним, когда он был в возрасте Альфи и жил в семье Робби Бэдда в Коннектикуте, в то время как Рик дрался в воздухе над Францией. Как Ланни проснулся на рассвете, в тот самый час, когда Рик разбился, и едва не погиб, и Ланни увидел то, что посчитал своим другом, стоявшим у кровати с кровавой раной на лбу. Как раз на том месте, где у бывшего пилота сейчас находится шрам. «Твоя мать вернула его обратно к жизни», — сказал Ланни. — «Ей будет чертовски трудно, если ей придётся это делать снова». Это была фраза, которую английские правила позволяли произнести при таких условиях.

IV

Вот появилась танцующая Марселина. Она всегда, казалось, танцевала, такая счастливая, такая молодая, полная энергии. Она была на месяц или два моложе, чем Альфи. Но, как девушка, она оставила его далеко позади. Она уже стала цветущей молодой леди, пока он оставался застенчивым мальчиком, так он чувствовал себя, и был беспомощен в её руках. Дочь Бьюти Бэдд не могла не глядеться чем-то особенным, а при таком известном отце, как Марсель Дэтаз, эта особенность увеличивалась многократно. Ещё ребенком её окружали зеркала, в уши попадали разговоры женщин, друзей дома и служащих ее семьи, поэтому она знала о себе многое и представляла, что собирается с этим делать. У неё были стройная, изящная фигура, в соответствии с модой того времени, восхитительные светлые волосы с золотистым отливом, черты лица, напоминали Ланни её отца, брови гораздо темнее, чем волосы, придавали необычный штрих её яркой привлекательности. Она была наполовину американка и наполовину француженка, обладая оживленным темпераментом соотечественников отца и уверенностью в себе, полученной от матери, которая сбежала из дому баптистского проповедника и стала моделью художника в теперешнем возрасте Марселины.

Да, в самом деле. Бедному Альфи, влюблённому по уши, и в отсутствии расположения придётся трудно, чтобы удержать ее. Она была единственным ребенком в семье великого художника, о котором говорили все, и который, действительно, вот-вот станет «старым мастером». Из доходов от его труда Марселина собиралась наслаждаться комфортом и, возможно, роскошью. Она знала о существовании Лондона и Парижа, дворцов и яхт, и что все эти изыски были в пределах ее досягаемости. Уж так она была воспитана. Ланни, который, если бы смог, воспитал бы её по-другому, пришлось занимать позицию зрителя. Здесь, как и во многих других местах этого beau monde, который спеленал его условностями, он был вынужден оставаться тихо покорным.

Эта Бьюти вся в Бэддов, так называл её Рик, уселась на переднем сиденье между двумя мужчинами, и Ланни вёл машину и слушал ее болтовню. Её слова лились нескончаемым потоком, потому что жизнь была так прекрасна, а она не может быть сдержанной. Она говорила только о знакомых: о девочках в школе, которых Альфи знал или должен был знать, о мальчиках, которые на выходные приезжали в «Плёс» на танцы и на вечеринки. Когда они собрались вместе, они все так же болтали, по крайней мере, девушки. Они помнили, что они говорили в других местах и повторяли то, что слышали, и это было похоже на разговор синиц на живой изгороди. Довольно сильный контраст между этой болтовней и разговорами, которые вёл Ланни с Альфи. Он подумал: «Неужели женщины все должны быть синицами или это было просто способ общения, которому их научили?»

Эта молодая пара была влюблена друг в друга, но в их собственной соперничающей манере, не подлежащей постороннему вмешательству. Марселина возмущалась, что за неё решали её судьбу, и настояла на том, чтобы начать все сначала на её собственных условиях. Она заявила, что Альфи серьёзен, как старая сова, и продолжала всё время его дразнить, делая его несчастным. У нее не было ни малейшего интереса к таким вопросам, как политика, и она имела только смутное представление, что такое математика. Но она знала всё об искусстве кокетства, и применяла его на каждом привлекательном молодом человеке, который попадал в её поле зрения. Как правило, они были старше Альфи, и это приводило его в панику. Всё это было довольно жестоко, но такова природа, и, несомненно, было лучше урегулировать такие дела шутками и дразнилками, чем позволять молодым людям бодаться друг с другом, как олени в лесу.

V

Вернувшись в «Плёс», они пообедали, а затем явились молодые друзья из близлежащих окрестностей. Всё было так же, как это было в детстве Ланни, когда он впервые побывал здесь и встретил приятелей Рика. В том числе Розмэри, которая стала его первой возлюбленной. Тогда они сидели в лунном свете, а Курт Мейснер играл на рояле, и им грезились несбыточные мечты. Теперь это было новое поколение, сыновья и дочери товарищей Ланни, но они гляделись точно такими же. Мода не сильно изменилась, они приехали на велосипедах, юбки стали короче, а молодёжь вытянулась, и то же самое произошло и с прическами. Любовь была такой же, только они говорили о ней более свободно, и смех был таким же, и ничуть не меньше, несмотря на прошедшие и намечающиеся войны. Первый визит Ланни в этот дом был весной 1914 года, и тогда никто не тревожился. А сейчас, осенью 1934 года, он подумал, будут ли они тревожиться следующим летом или через одно?

Они убрали все ковры и всю мебель с центра гостиной, ставили на патефон грампластинки и танцевали. «Хот джаз» пришел из Америки, и теперь его новая разновидность называлась «свингом». Молодые люди дрожали от восторга, повторяя свои любимые мелодии, и бесконечно неистовствовали под них, они забыли о существовании старых танцев, кроме Марселины, которую Ланни научил всему, что знал. Когда он танцевал с ней, другие останавливались и смотрели. Так происходило во многих гостиных и даже в танцзале казино. Они могли бы получить ангажемент и зарабатывать этим на жизнь, если бы захотели. Когда Марселина танцевала, что-то возникало внутри её и располагало ею. Она превращалась в выражение музыки и движения, испытывая гордость и в то же время зная, что делая так, она приковывает внимание, которое её радовало. Радость и гордость в равной мере стимулировали друг друга.

Так было с раннего детства, с первых шагов, в которых, по наблюдению Ланни, она открывала себя для себя. Он хвалил и поощрял ее, другие делали то же самое, и так они создали танцовщицу. Она будет танцевать в одиночестве от чистого восторга от танца. Но потом она найдет зеркало, чтобы видеть, что она делает, и будет думать о тех, кто будет наблюдать ее позже. Она пришла к этому, честно говоря, глядя на мать, которая любила, чтобы на неё смотрели, сначала в качестве модели, а затем в мире моды. Она была, что называется «профессиональной красавицей». Отец Марселины рисовал картины, чтобы на них смотрели. В то же время он исповедовал равнодушие к похвалам и решительно отказывался продвигать свои собственные работы. Ланни подозревал, что это было вызвано многими обманутыми надеждами, и он был вынужден рисовать для себя. Конечно, основная цель искусства общаться с другими, а не писать в стол!

VI

Вернувшись в коттедж Уикторпа, так назвали его временный дом, Ланни погрузился в обычную жизнь, которую в течение длительного времени он сам отвергал. Он наслаждался обществом своей прекрасной молодой жены, одевался должным образом и сопровождал ее на светские мероприятия, тщательно избегая выражать любые идеи, с которыми она могла бы не согласиться. Он заставлял себя помнить, что, в конце концов, ей было только двадцать шесть лет, и ее мышление ещё полностью не созрело. Было бы бесполезно ожидать от неё знаний обо всём или хотя бы желания обладать такими знаниями. Он играл с маленькой дочкой, показывал ей новые танцевальные па и ходил с ней смотреть новорожденных котят. Он играл на пианино и читал книги, заинтересовавшие его. Он работал со своей картотекой и вёл деловую переписку с помощью стенографистки, которая приходила по вызову. Он наслаждался тишиной и покоем и думал с болью в сердце: «Если бы только люди научились не мешать другим быть счастливыми».

Но то же время он был похож на человека, ожидающего приговора суда и прихода судебного пристава или шерифа за собой. Он считал дни и старался угадать, когда геноссе Монк, вероятно, вернется в Берлин, и когда можно было бы ожидать письма от Труди Шульц, она же фрау Мюллер. Он был уверен, что она напишет. Заговорщикам всегда требуется деньги, какие они могли бы получить, и она вряд ли оставит его без внимания. Если письмо не придёт, это может означать только то, что Монк был своего рода мошенником.

Шли дни, Ланни гадал, что задумал мошенник. Был ли он террористом и уже приобрел нитроглицерин, или что-то, из чего в настоящее время делаются бомбы? И кто станет целью? Гитлер или Сталин, или Троцкий, Герман Геринг или Пьер Лаваль, или не дай Бог! Рамсей Макдональд или король Англии Георг? Ланни не мог поверить, что этот человек такого интеллекта и силы был обычным мошенником, который истратит деньги на вино и женщин. Нет, он был или революционером, или хорошо подготовленным агентом, но в этом случае Ланни должен получить письмо от Труди Шульц, которое будет написано под принуждением, либо будет подделкой. При таких мыслях трудно забыться в музыке Листа или Шопена!

Наконец, пришло письмо с немецкой маркой и берлинским почтовым штемпелем! Простой конверт без имени отправителя. Ланни вздрогнул, понимая, что это был его приговор. Он пришел в свой кабинет и открыл конверт. И, стоя посреди кабинета, прочитал:

Уважаемый мистер Бэдд.

У меня есть много новых эскизов, которые, я полагаю, заинтересуют вас. Я хотел бы вашего содействия в их продаже. Если вы будете в Берлине 6 ноября, я был бы счастлив встретиться с вами и показать их вам. Если эта дата вам не удобна, то подойдет любая последующая дата.

С уважением,

Мюллер.

Скупой и точный текст, не способный возбудить подозрения любого гестаповца или жены, проявляющей интерес к почте мужа. Почерк, немецкого типа, возможно, принадлежал либо мужчине, либо женщине. Ланни, имевший переписку с Труди в то время, когда он организовал публикацию ее рисунков в газете Le Populaire, теперь извлек её письма из картотеки и уселся за их изучение с лупой. Но более важными оказались два маленьких эскиза, вложенные в конверт. На одном была изображена голова человека с изысканными манерами в самом хорошем настроении. Этот человек был хорошо знаком Ланни. Это был он сам. Труди, с разбитым сердцем и измученная террором, как бы говорила: «Радостный и сияющий, живущий в безопасности в счастливой стране, в крепости, построенной природой, и служащей защитой против инфекции и руки войны!»

На втором эскизе был изображён Ганси Робин со своей скрипкой, что тоже говорило многое. Люди и Труди Шульц, пара чистокровных арийцев, были приглашены во дворец Иоганна Робина, еврейского спекулянта, слушать Ганси и его жену из Новой Англии, игравших музыку немца Бетховена, еврея Мендельсона, француза Сезара Франка и венгра Римини. Этот яркий маленький эскиз был напоминанием о том вечере, его посланием о гимне Шиллера и девятой симфонии, говорившими, что все люди становятся братьями под добрыми крыльями радости.

Конечно, возможно, что опытный художник смог имитировать стиль Труди. Подпись можно подделать, и многие эксперты пропустили бы эту искусную имитацию. Но Ланни считал, что это была работа молодой женщины. Он изучил эскизы под лупой и увидел, что линии были четкими и чистыми, что вряд ли это имело бы место, если бы она работала под принуждением. У него в руках было то, что он с нетерпением ждал более года, возможность встретиться с ней и, возможно, задать ей несколько вопросов. Для этого и только для этого он готов снова отправиться в Нацилэнд.

VII

Теперь Ланни подошёл к распутью в отношениях со своей женой. Он предпочёл бы подойти к ней и прямо сказать: «Я установил контакт с подпольем в Германии и предлагаю поехать туда, чтобы убедиться в этом». Но как совместить это с его обязательством держать в секрете свои контакты с людьми, которые рисковали своей жизнью? Это можно было бы рассказать Рику, который был товарищем, и будет молчать, даже если его не предупреждать. Но будет ли Ирма хранить тайну, когда она этого не хочет и не считает, что должна это делать? Если она считала себя глубоко обиженной и испытывала неприязнь к лицам, которые несправедливо обижали её?

Фанни Барнс, напыщенная и решительная теща Ланни, собиралась нанести им визит. Не расскажет ли Ирма, затаившая обиду на своего мужа, об этом своей матери? Разве у Фанни будет запрет ничего не рассказывать своему брату Горацию и деверю Джозефу Барнсу, одному из трех попечителей имущества Барнсов? Удержится ли она от разговоров с теми любознательными вдовушками, с которыми она поддерживала знакомства в Лондоне? Конечно, нет, и история будет гулять по всему городу через несколько дней.

Американская наследница и ее супруг принц-консорт были заметными людьми. Глаза сплетников наблюдали за ними день и ночь, а сплетни о них распространялись не просто за чашками чаю или по телефону, а с помощью высокоскоростных печатных машин. Пусть Ирма скажет мужу слово поперек за завтраком, и лакей передаст его шепотом горничной Ирмы, а она — горничной вдовствующей леди Уикторп в замке, которая, в свою очередь, расскажет об этом своей лучшей подруге в Лондоне, и всё появится в Tatler[26] до конца недели. Возможно, не с именами, но так, чтобы весь мир знал, кого имели в виду. «Известная американская леди, владелица многих миллионов, чей муж развлекается, как искусствовед, лишается радости, потому что муж упорно продолжает общаться с социалистами и позволяет себе левацкие высказывания даже в самых эксклюзивных салонах. Говорят, что он передает комиссию, полученную от продажи картин, тем „Genossen“, которые тайно противостоят немецкому фюреру. Друзья нацистского режима в Лондоне, их много находится в высокопоставленных кругах, резко высказались по этому вопросу».

Нет, так делать нельзя. Либо Ланни должен был держать всё в тайне от Ирмы, либо отказаться от своего проекта в целом. Но имеет ли он право отказаться от него? Разве он не обязан тем, кто жертвует всем ради дела, в которое он исповедовал верить? Разве у человека есть только одно обязательство перед женой? Можно ли даже утверждать, что основной долг человека лежит перед его женой, а не перед тем, что он считает делом правды и справедливости? Дает ли церемония брака право женщине взять на себя ответственность за мысли человека и говорить ему, что истинно, а что ложно? Имеет ли женщина право делать это, независимо от того, насколько она богата или как уверена в своём мнении?

Независимо от имеющихся у нее прав, он был уверен, что она имеет право создать ему неудобства, если он будет заставлять её чувствовать себя неловко. Ланни не был первым человеком, который сделал это открытие. Телефоны и печатные машины древних Афин распространяли сообщение, что левацкий философ Сократ все время имел массу неприятностей от этого, и были даже слухи, что их имел и глава государства августейший и ультра-фешенебельный Перикл. Что касается внука Бэддов, который не был ни философом, ни государственным деятелем, а только плейбоем, пытавшимся изо всех сил стать взрослым, то он не хотел никого обидеть в мире и по-настоящему думал о счастье своей жены. И когда он спорил, то он не собирался создавать трудности. Это была действительно только доброта, которая должна была уберечь ее от знания вещей, которые могли бы привести её в столь ненужное беспокойство.

Он был настолько щепетилен, что взял на себя труд сделать так, чтобы каждое заявление, которое он делал ей, должно буквально соответствовать правде. Правдой являлось то, что Германия в настоящее время представляла отличную площадку для охотников за старыми мастерами. Аристократия беднела, как и множество деловых людей. Налоги росли, и процветали только люди, которые контролировали сырье и заводы по производству продукции военного назначения. С другой стороны, у американцев был Новый курс. Робби Бэдд и другие критиканы говорили, что это «инфляция», и, возможно, они были правы. Но, так или иначе, некоторые группы получали дивиденды, и кое-кто из них научился понимать, что редкие и известные картины являются более безопасной формой инвестиций, чем даже золото или государственные облигации. Золтан Кертежи, друг и компаньон Ланни, который ввёл его в этот утончённый бизнес, оказался в Париже. Зная его хорошо, Ланни умел получить именно то, что он хотел от него. Он послал ему телеграмму: «Вы, наверное, помните, что я упоминал, что узнал об изящной небольшой работе Хуберта ван Эйка в Германии. Я считаю, что её можно приобрести, но есть социальные причины, почему я не решаюсь сделать подход, если бы я получил телеграмму от вас с вопросом о такой картине, то она помогла бы решить все вопросы, комиссию поделим».

Это звучало совершенно естественно для Золтана, который обладал набором безвредных инструментов для установления контактов с разорившимися сиятельствами и светлостями. Он заставлял их думать, что они вступают в культурный обмен, позволяя их художественным сокровищам занять место в какой-нибудь известной американской коллекции за высокую цену. Золтан заметил, что с такими людьми надо иметь дело так, как будто они были сделаны из мокрой папиросной бумаги. Поэтому, прежде чем зашло солнце, Ланни получил ответ из Парижа: «У меня есть возможный рынок для небольших картин Хуберта ван Эйка. Вы когда-то упоминали, что видели такую картину в Германии. Не смогли бы вы позволить мне увидеть её хорошую фотографию и возможную цену?»

VIII

Эту телеграмму интриган показал жене, которая, как он и ожидал, расстроилась. — «Почему, Ланни! Ты же говорил, что ничто не заставит тебя когда-либо снова поехать в Германию!»

— Я знаю, но я думал над этим. Похоже, что Гитлер собирается остаться у власти в течение долгого времени, и буду я там или нет, в этом нет никакой разницы. Мне кажется глупым лишаться лучшего для меня рынка, не говоря уже обо всех наших друзьях там.

— Но впустят ли тебя нацисты?

— Даже если они обратят на меня внимание, они знают, что я могу принести им иностранную валюту, в которой они остро нуждаются. Если они не захотят меня, они мне просто откажут в визе, вот и всё.

— Ланни, меня пугает, что ты снова попадёшь в эту ловушку. Я знаю, что ты думаешь о тамошних условиях и что будешь делать и говорить.

Он предвидел это и дал тщательно подготовленный ответ. — «Если я буду там в деловой поездке, то я, конечно, не скажу, что-нибудь, что обидит моих клиентов, и, конечно, не хочу никакой неблагоприятной рекламы. Кроме того, если ты поедешь со мной, я буду обязан не делать то, что бы испортило твоё настроение».

— Почему бы тебе не сказать Золтану, где находится картина, и пусть он сам ею займется? Тебе, конечно, не нужны деньги.

— Я сомневаюсь, что Золтан сможет справиться с этим делом. Оно очень деликатное. Картина принадлежит тетке Штубендорфа, а ты знаешь, как это со старой знатью, особенно с женщинами. Она видела меня, но, вероятно, не помнит мое имя, и мне нужно, чтобы его светлость представил меня снова. Мы могли бы заехать и навестить Курта, если ты не возражаешь.

— Ланни, у меня от этого мурашки бегают! Ты все еще думаешь, что заставил Курта поверить, что ты сочувствуешь нацизму?

Он улыбнулся. — «Курт и я были друзьями задолго до того, как были изобретены нацисты, и он не будет возражать, если я скажу ему, что я потерял интерес к политике. Он подумает, что это вполне естественно, теперь, потому что семья Робинов находится вне Германии. Помнишь, я подарил Курту целую библиотеку фортепианных сочинений в четыре руки. Это достаточно, чтобы держать нас занятыми в течение всей недели, если мы попытаемся переиграть их все».

Делая игривые замечания и вертясь, как живой молодой угорь, Ланни удалось пройти через этот трудный разговор. Ирма была так заинтересована, чтобы он «вёл себя, как следует,» и была готова схватиться за любую соломинку надежды. Более трех месяцев прошло с тех пор, как он вернулся из Нацилэнда, и в течение этого времени он не сделал ничего, что указывало бы на безрассудство. Он выполнил свой семейный долг, побывав на похоронах Фредди. Но они не вызвали у него глубокого волнения. И теперь Ирме казалось, что обеспечив своим свойственникам безопасность, он может считать свой долг выполненным и дать своей жене возможность наслаждаться счастьем, на которое у нее было неотъемлемое право. Кроме того, он предлагает поездку. А это было частью воспитания Ирмы, это была психология всех, кого она знала в этом мире. Они всегда были готовы отправиться в путешествие. У них были новые и спортивные автомобили, заправленные бензином и маслом, водой и воздухом, ожидавшие их в нужном месте. У них были причудливые кожаные сумки, лакеи и горничные, готовые немедленно их упаковать. Дома они могут сказать: «Давайте заедем в Майами и нападем на Винни», или: «Давайте поедем в Калифорнию и посмотрим, как Берти ладит со своей новой женой». Это мог быть Биарриц или Флоренция, Зальцбург или Сэнт-Мориц. А как далеко это было, не имело значения. Если там было нечего делать, то всегда можно было переехать в другое место.

Теперь это был Берлин. Было приятное время года. Немного холодно, но бодрило, а у Ирмы были прекрасные меха. Они попадут на ночной паром в Хук-ван-Холланде, а оттуда один день езды. Они посетят Штубендорф в Верхней Силезии и побудут гостями в замке, который казался романтичным для них обоих. В Берлине был Салон, концерты, и светский сезон шёл полным ходом. Да, можно было подумать о многих приятных вещах. Ирма сказала, как обычно: «Поехали». Но потом, нахмурившись, она добавила: «Послушай меня, Ланни. Я говорю серьезно, если ты сделаешь то, что опечалит меня, как ты уже делал, я никогда не прощу тебя до конца жизни!»

IX

Только ожидаемый приезд Робби в Лондон отложил их отъезд. Он прибыл, внешне спокойный, внутренне восхищённый своими успехами. Захаров согласился вложить миллион долларов в акции Бэдд-Эрлинг и дал Робби разрешение упомянуть об этом нескольким своим бывшим английским коллегам. Дени де Брюин взял акций на три миллиона франков и собирался создать синдикат из своих друзей. Также в дело вошла Эмили Чэттерсворт. И теперь Робби по просьбе Ирмы выложил перед ней своё предложение. Она сказала, что она не может согласиться на меньшее количество акций, чем купил какой-то старый греческий паук или волк или дьявол. Она написала своему дяде Джозефу, поручив ему спуститься в то хранилище, где держались её богатства. Оно размещалось глубоко под зданием одного из банков на Уолл-стрите. Его окружали защитные плиты из стали и бетона, а пространства между ними были заполнены поочередно водой и ядовитым газом. Место отвечало всем библейским требованиям, «где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут[27]». Из многих имеющихся крупных пакетов ценных бумаг мистер Джозеф Барнс должен был отобрать часть на сумму в миллион долларов, которые в течение текущего года принесли минимальные дивиденды. Он должен был их продать на рынке и заменить их привилегированными акциями Бэдд-Эрлинг плюс обычными в качестве бонуса.

Ирме не полагалось осуществлять полный контроль над своим состоянием, пока ей не исполнится тридцать. Но она выражала свои желания, и до сих пор попечители не считали нужным противоречить ей. Дядя Джозеф не мог найти какой-либо червоточины в деловой репутации ее тестя, или ошибки в ее желании содействовать состоянию родственников ее мужа. Конечно, умелая бывшая любовница Робби проследила за этим, и новость о действиях Ирмы распространилась среди ее светских друзей, а также среди Марджи, вдовствующей леди Эвершем‑Уотсон, и Софи, бывшей баронессы де ля Туретт, и всеми другими дамами с большими доходами и еще большими аппетитами. Все были готовы услышать об этой возможности обогащения. «Сын», — воскликнул энтузиаст, — «мы схватили мир за хвост!»

Он был удивлен, узнав, что Ланни снова собирается в Германию. Но почти ничего не сказал об этом, потому что был занят своими делами и не слишком интересовался делами других. Он воспринял это естественно, ведь его сын не решал себе навредить, чтоб другому досадить. Поездка не нанесёт никакого вреда Гитлеру и не принесет Ланни ничего хорошего. Робби воспринял запланированную поездку как признак возвращения здравомыслия. Он так и сказал молодой жене, подтверждая тем самым то, во что она тщетно пыталась поверить. «Поощряйте его заработать столько денег, сколько он будет в состоянии сделать», — сказал отец. — «Он найдет применение им, и это должно принести ему столько удовольствия, по крайней мере, как игра на фортепиано». Отец Ирмы сказал бы ей то же самое, если бы был жив. Ей очень его недоставало, и она была готова взять отца Ланни в качестве замены. Она рассказала ему о некоторых из своих проблем, но не жалуясь, а прося совета. И Робби, кто имел те же проблемы со слишком доверчивым идеалистом, помог ей понять его слабости. «Мы все мечтаем изменить мир, когда мы молоды», — объяснил он. — «Когда мы становимся старше, мы понимаем, что с этим трудно иметь дело, и в конце концов на нас лежат собственные заботы и заботы о тех, за кого мы несем ответственность. Социалистическая корь Ланни длится дольше, чем в большинстве случаев. Но будьте терпеливы с ним. Он должен излечиться».

«Я знаю», — ответила Ирма. — «Люди не позволяют делать себе замечания. Может быть, я кстати, тоже».

«Помните это», — добавил проницательный деловой человек. — «Ланни не сделает много денег, продавая картины, но это интеллектуальная и художественная деятельность, и она предоставляет возможность контактов с интересными людьми».

— Я знаю, Робби. Не подумайте, что я сожалею о своём браке.

— Вы понимаете, что я думаю об этом. Я всегда разрешал Ланни свободно следовать своим собственным путем, но я не терял надежды, что он может заинтересоваться моими делами. Я думаю, что подготовил его для этого. Теперь, вот новая возможность: если удастся привлечь его, я мог бы подтолкнуть его на самый верх за год или два. Вы знаете, какой у него сметливый ум.

«О, в самом деле!» — согласилась жена. — «И я была бы рада, если это можно было бы устроить. Но я никогда не смогу предложить это».

— Имейте это в виду, и, возможно, найдите возможность намекнуть. Я сейчас думаю, что он мог бы сделать для нас в Германии, если бы он только мог приподняться над своими политическими представлениями и научиться принимать бизнес как бизнес. Вы знаете, какие связи он имеет. И вы могли бы помочь ему, как Бьюти помогала мне так много раз.

Ирма покачала головой. — «Я боюсь, что это не пройдёт, Робби. Ланни ненавидит нацистов личной ненавистью».

— Он был слишком близко знаком с ними. Если бы он видел другие правительства Европы с самого начала, то он бы понял, что между ними нет никакой разницы. Они все давят своих оппонентов с жестокостью, потому что они их боятся. Но когда они уже наверху в безопасности, они становятся степенными, и их вряд ли можно отличить друг от друга. Через несколько лет нацисты все будут носить фраки.

«Я не могу спорить с Ланни», — сказала с сожалением молодая жена. — «Он читал гораздо больше, чем я, и он думает, что я просто тупая клуша».

«У вас есть гораздо больше влияния, чем вы предполагаете, и между нами, мы можем заинтересовать его самолетами». — Робби сказал это, а затем через мгновение добавил: «Дайте ему время. Вы знаете, что нет идеальных мужей».

Ирма кивнула. Между ними остались невысказанные мысли. Она выучила значение ее денег и поняла, почему Робби ценит ее так высоко, как жену. Но они оба были хорошо воспитанными людьми, который будут действовать в соответствии с тем, что они называют «здравым смыслом», но не говоря об этом словами.

КНИГА ВТОРАЯ: Неслышный раскат грома[28]

Глава пятая. Des todes eigen[29]

I

В Германии дороги гладкие и прямые, обсажены ухоженными деревьями, в том числе и фруктовыми. Было начато строительство новых дорог. Там были замечательные четырехполосные Autobahnen с перекрестками на разных уровнях. Ланни объяснил, что это были военные дороги, предназначенные для вторжения в приграничные страны. Он добавил, что они были построены на американские деньги, заимствованные Германской республикой, её землями и вольными городами. Ланни редко упускал возможность делать неодобрительные замечания о том, что происходит в Гитлерлэнде, а Ирма научилась их не комментировать, потому что, если бы она стала спорить, то Ланни сокрушил бы ее фактами и цифрами.

Ирма видела в этой стране только чистые, ухоженные улицы и дома, а также таких же людей, живущих в них. Все они казались сытыми и работавшими от рассвета до заката. Мирная и трудолюбивая страна, если бы все были такими. Адольф Гитлер выполнил буквально свое обещание предоставить работу для всех. Заводские трубы дымили день и ночь. Но об этом нельзя говорить, потому что Ланни скажет, что это подготовка к войне. Как можно так говорить, если никто к войне не готовится? И все эти штурмовики идут и поют военные песни! Ирма не знает слова песен, и это для нее достаточно, что люди молоды и красивы, хорошо одеты и счастливы, поют звонко и идут в ногу. Но об этом тоже нельзя говорить!

Ирма прожила всю свою жизнь в свободных странах, и ей трудно понять, что есть совершенно другие страны. За свои двадцать шесть лет на земле она никогда не видела актов насилия. Ей трудно понять, что такие акты часто совершаются. Да, конечно, она знает, что Робины были ограблены и лишены всего, и она не сможет зайти так далеко, чтобы подумать, что этот кошмар Ланни приснился, когда он увидел, как избивали кнутами старого Соломона Хеллштайна в одном из подземелий гестапо. Но Ирма находит причины, если не оправдания, для таких событий. Она знает, что Йоханнес Робин, несмотря на то, что был их другом и очень приятной компанией, был бессовестным Schieber, спекулянтом валютой Германской республики. По её мнению это резко отличалось от способа разбогатеть путем создания корпораций из предприятий коммунального хозяйства в манере позднего Дж. Парамаунта Барнса. А если упомянуть такие вопросы, как разводнение акционерного капитала[30] и построение пирамид из холдинговых компаний, то Ирма будет тупо смотреть на говорящего, возможно, думая, что он какой-то анархист. Потому что её учили, что на этих процессах были построены процветание и величие Америки.

Кроме того, несчастья на Робинов навлекли их два сына. Ганси, отъявленный коммунист, заслуживал худшей доли, которую избежал только потому, что Ланни и его жене в нужное время удалось выманить его из Германии. Коммунисты не миловали своих классовых врагов, так почему Гитлер должен поступать иначе? Что касается Фредди, который называл себя социалистом, Ирма была готова признать его безвредным, как и своего собственного мужа, но считала их обоих простофилями, которых хитрецы использовали некоторое время, а затем, когда придёт время, выбросят вон. В суматохе больших социальных изменений часто бывают трагические случайности, когда невинных смешивают с виноватыми. Поэтому у Ирмы было сильное желание удержать мужа от попадания в медвежью западню.

II

Вечером они прибыли в Берлин. Места в отеле Адлон были забронированы по телеграфу, и газетчики их уже ждали. Они были заметными людьми, которых знали в городе, и их приезду уделила большое внимание пресса, контролируемая нацистами. «Ночь длинных ножей» прошлым летом почти убила поток туристов, очень важный для немецкой экономики, и Regierung хотело внедрить мысль, что все это была древняя история в то время прискорбная необходимость. Но теперь её следует забыть всеми как дома, так и за рубежом.

Две сияющих американских Zelebritäten[31] будут давать интервью на фоне треска фотовспышек, и их мнения по вопросам искусства будут принимать всерьез. Они приехали купить старых мастеров и готовы платить драгоценные американские доллары. Они собираются посетить старого друга графа Штубендорфа, также друга детства герра Бэдда, Курта Мейснера, композитора. Они имеют намерение посетить Осенний салон, проводимый под личным контролем фюрера, которое исключит появление там дегенеративных модернистских работ. По этому вопросу герр Бэдд полностью согласен с фюрером. Герр Бэдд является пасынком известного французского художника, и имел честь лично показать фюреру один из самых известных портретов работы Дэтаза. Об этом писали прежде, и информация об этом находится в архивах газет. Так что репортеры могли подготовиться заранее. Когда отвечая на вопрос, герр Бэдд заявил, что он аполитичен, это понравилось всем. Нацисты хотели, чтобы весь мир был аполитичен, кроме них самих.

Ланни позвонил Штубендорфу и убедился, что оба их друга находились в поместье. Его светлость возобновил своё приглашение, и на следующее утро они отправились в Верхнюю Силезию по одной из самых быстрых дорог. Это был угольный район, и огромное количество заводских труб выбрасывали клубы дыма в холодный воздух приближающейся зимы. Район Штубендорф был частью Польши с момента подписания Версальского договора, и если спросить, почему здесь горит уголь и крутятся заводские механизмы, любой человек, говорящий на немецком языке, скажет вам, что ни один немец не хочет войны, но каждый немец решил вернуться в Фатерланд. Вооружение и строевая подготовка были самые распространенные достопримечательности местности. Эта была ясная демонстрация немецкой воли всему ненемецкому миру. Если они хотят войны, то они её получат. Если они хотят мира, пусть выметаются из немецких земель.

Для Ланни Бэдда это было старой проблемой. Он слушал, как она обсуждалась на Парижской мирной конференции днями и ночами с любой возможной точки зрения. Он видел собственными глазами старейших государственных деятелей, известных, как «большая тройка» — Вильсон, Ллойд-Джордж, Клемансо. Деятели ползали на коленках вокруг огромной карты, разложенной на полу, пытаясь цветными карандашами отметить какое-то решение неразрешимой проблемы. В одной местности проживали различные национальности, и если решать проблему по принципу самоопределения, придется делить не только районы, но даже и деревни. В Штубендорфе большинством являлось польское население, но они были в основном бедные крестьяне. В то время как состоятельными и образованными были немцы. Последние могли пошуметь и делали это. Они смотрели на поляков как на недочеловеков, рождённых быть под властью расы господ, и теперь у этой расы был фюрер, который собирался добиться этого. Единодушие, с которым он был поддержан, произвело большое впечатление на Ирму. Но ей не следовало упоминать об этом факте, чтобы не получить ответ Ланни: «Это потому, что все несогласные были убиты или посажены в концентрационные лагеря, а какое тут единогласие?»

III

Их радушно приняли в обновлённом и уютном замке, который оказался не таким большим, каким воспринимал его Ланни в возрасте четырнадцати лет. Его светлость был старомодным прусским аристократом, очень важным и официальным, но сообразительным в пределах своего образования. Он считал себя очень современным, принимая двух светских, но нетитулованных американцев в своем доме. Он делал это после встречи с ними в Берлине и тщательного расследования, что они обладают реальными деньгами и знакомы с влиятельными лицами. Их можно будет незаметно выспрашивать об отношении Англии, Франции и Америки к событиям в Фатерланде. Граф, высокопоставленный офицер рейхсвера, принял новое правительство, как ему велел долг. И если в его мыслях и были некоторые оговорки, то ни один иностранец не узнает о них. Ему не нужны были оправдания, он принял достойную позицию. Всё, что делают немцы, становится правильным.

Эта немецкая аристократия впечатлила Ирму, почти также, как английская. Они были проверены веками и от этого они получили уверенность в себе. По сравнению с ними она чувствовала себя parvenue[32], хотя, конечно, не признала бы это даже самой себе. Тем не менее, она наблюдала, что они делали, и что говорили, и делала заметки для себя. Она научилась молчать, когда она не знала, что сказать, и это подходило к ее спокойной манере поведения. После она могла спросить Ланни о предмете, находя удобным для себя обширные знания своего мужа. На его ответы всегда можно было положиться, когда они относились к музыке, поэзии, живописи или истории и всему другому, кроме политики и экономики. Аристократия ему была скучна, и он её высмеивал. Возможно, это тоже был признак аристократизма, который впечатлял его жену, но иногда ее раздражал.

После надлежащего периода светского общения Ланни подошёл к цели своего путешествия. Он показал телеграмму от Золтана и спросил, не разрешат ли ему осмотреть работу Хуберта ван Эйка, который была в распоряжении вдовствующей баронессы фон Визеншметтерлинг. Его светлость замер и сказал, что он сильно сомневается, что его пожилая родственница расстанется с этим семейным сокровищем. Ланни, который сталкивался с таким поведением не впервые, и принял его в качестве начала процесса переговоров и учтиво объяснил культурную важность больших коллекций, которые были созданы в Америке, их влияние на просвещение зажиточных, но духовно отсталых людей. Такой видела Америку Европа, и Ланни научился от Захарова, что должен принадлежать той стране, от имени которой он совершает сделку.

Вдовствующая баронесса жила в Ноймарке, почти по дороге при их возвращении в Берлин. Если бы это было в зажиточной, но и духовно отсталой Америке, граф позвонил бы своей тете, убедился, что она была дома, и рассказал ей об этом деле. Но это было в скудном, но духовном Фатерланде, и хозяин замка удовольствовался только написать записку и отдать её Ланни. Тем не менее, американец был абсолютно уверен, что хозяин отправит телеграмму или иным образом предупредит старую леди. Так что она потребует высокую цену или, возможно, откажется назвать цену без его совета.

IV

Курт Мейснер всё еще жил в пятикомнатном каменном коттедже, который хозяин замка выделил ему для проживания. На деньги, полученные от нацистской партии, Курт рядом построил себе студию, похожую на ту, какую Бьюти Бэдд выстроила для него в Бьенвеню. Нежная блондинка жена Курта располнела и наградила его четырьмя детьми, отвечавшими моделям, утвержденными нацистскими лидерами, которые сами им не отвечали. Старшему исполнилось шесть лет. Розовощекий и серьёзный мальчик уже играл на фортепиано лучше, чем Ирма Бэдд, которая не сумела так научиться даже с помощью самых дорогих учителей.

Курт остался таким же длиннолицым и суровым, преждевременно состарившимся от войны и невзгод. Будучи немного старше, чем Ланни, он всегда покровительствовал ему, и теперь чувствовал мягкую жалость к нему за то, что тот тратил впустую свою жизнь. В то время как Ирма тренировала свой немецкий на восхищённой Hausfrau, Курт повёл Ланни к себе в студию и сыграл свою новую сонату. Ланни внимательно слушал и думал: «Это, скорее, сухо. Курт теперь подражает Курту. То есть, не подражает Баху. Фонтан вдохновения высох. Это адажио почти плагиат Бетховена. Эти бурные пассажи вынуждены». И так далее. Существует большая разница, кто, с каким настроением и с какой предрасположенностью слушает музыку. Та же самая соната только что была представлена композитором аудитории в Бреслау, которая считала его наиболее перспективным композитором новой Германии и слушала сочинение с напряженным вниманием.

Ланни знал, что должен был сказать, и сказал это. Он знал, как иметь дело с Куртом, потому что в течение пятнадцати лет или около того он считал его великим человеком и своим духовным наставником. Он знал все фразы восхищения и преданности, которые должен использовать сейчас, считая, что он делает это для собственного блага Курта. Однажды этот нацистский кошмар исчезнет, благородная душа проснется и, протирая глаза, будет радоваться, что Ланни отстоял те идеалы, которым они поклялись в детстве. Любви и служению всему человечеству, а не только белокурым арийцам.

По молчаливому согласию они не касались политики, и ни разу не упомянули семью еврейского Schieber. Курт мог предположить, что, поскольку Фредди был похоронен, а остальные были на свободе, то печальная страница может быть перевёрнута и забыта. Когда Ирма была одна с Куртом, она использовала этот повод, чтобы сказать ему, что в настоящее время Ланни ведёт себя гораздо более разумно. Курт был рад услышать это, о чём и сообщил. Добрый и по-настоящему хороший, но слабый, таково было суждение композитора о своём товарище детства, и Ланни не стал возражать.

Жить двойной жизнью, это было определение Рика. Здесь так оно и было. Ланни был шпионом в Гитлерлэнде, секретным агентом в стране противника. В воображении людей, которые никогда не жили двойной жизнью, это казалось романтичным и захватывающим. Среди них могли быть некоторые, кто хотел бы лгать, мошенничать и получать удовольствие от введения в заблуждение других лиц, но Ланни среди них не было. И любое слово, сказанное Курту и не представлявшее его истинных убеждений, доставляло Ланни душевную боль. Он заставлял себя вспомнить, что Курт делал то же самое, как немецкий агент в Париже сразу после перемирия. И не походит ли это на обмен любезностями? Если это так, то композитор, вероятно, не раскрыл его. Но он будет копать глубже под позиции Ланни, как это делают в военное время окопавшиеся войска, проводя минирование и контрминирование. Ланни искал признаки этого, так как боялся, что Курт был хитрее его, и, вероятно, не показал бы, что обнаружил его двойную игру. Они будут, как два противника в темноте нащупывать горло друг друга. Но пока они все еще были друзьями, говоря языком симпатии и, как ни странно, чувствуя её.

Да, Ланни решил, что независимо от того, как сильно ему придется бороться с Куртом, он будет по-прежнему испытывать к нему привязанность, с истинным старомодным немецким Schwärmerei[33]. Это решение он ощущал всеми фибрами своего существа, когда они играли в четыре руки на фортепиано, когда они молились в торжественном экстазе Баху, когда они танцевали в позолоченных бальных залах с Моцартом, когда они трудились в духовной тоске с Бетховеном. Братья сражались с братьями, отцы с сыновьями во всех гражданских войнах. Но тут был новый вид войны, быстро распространявшийся по всей земле: национал-социализм против истинного социализма, расизм против братства человечества.

V

Вдовствующая баронесса фон Визеншметтерлинг жила в прекрасном старом особняке, полностью окруженном картофельными полями. Сейчас они выглядели голыми и чёрными. Но в середине лета были зелеными, и на них от рассвета до темноты терпеливо рыхлили борозды сто или около того польских женщин, одетых в то, что казалось мешками для картофеля. Женщин привозили в Восточную Германию большими группами. И все немцы были согласны, что это было сделано не только для получения картофеля, но и обработки картофельных полей.

Хозяйка усадьбы была седой леди с большим бюстом, покрытым черным шелком и кружевами старомодного плетения. На всём этом лежала её лучшая нитка жемчуга. Весь её вид говорил, что только вульгарный надоеда мог подумать, что она в трудном положении и собирается продать свои художественные сокровища. Она смотрела на всех американцев, как на опасные создания, от которых можно ожидать всего. Может даже вторжения и убийства немцев? Она держалась сухо, и не потеплев, даже после того, как она прочитала записку от своего племянника. Она не могла найти никакого изъяна во внешнем виде этой молодой пары, или немецкой речи молодого человека. У молодой женщины хватило здравого смысла держать рот на замке, и это помогло. Gnädige Witwe, благородная вдова, согласилась показать им свою картинную галерею. И только тогда, когда Ланни сказал ей, что она обладала настоящими сокровищами, и начал объяснять своей жене достоинства её картин, она поняла, что он был исключительным человеком. На поле искусства даже самые непримиримые оппоненты могут поднять свои забрала и поприветствовать друг друга.

Картина Хуберта ван Эйка была всего около сорока сантиметров в ширину и около пятидесяти сантиметров в длину, но это ограниченное пространство было насыщенно изображениями. Оно представляло собой церковный витраж, и это было искусство в искусстве. Всё было сделано с необычайной тонкостью и точностью так, что можно было забыть её маленькие размеры и почувствовать себя в церкви. На ней была изображена Пресвятая Дева Мария, сидящая на троне и одетая в драгоценные ризы настолько пышные, что подошли бы самому архиепископу. Над ней зависли три херувима, которые, по-видимому, из-за того, что были молодыми и активными, в одеждах не нуждались. Золотой солнечный свет сиял над многоцветным местом действия, и, казался таким же ярким, как в момент нанесения красок на холст более пятисот лет назад. Он на удивление ухитрился выглядеть стеклянным и в то же время настоящим.

Ланни никогда не скатывался к дешевой манере ведения бизнеса, пытаясь уменьшить ценность объекта, который он покупал. Нет, в самом деле, он был аристократом среди экспертов. Он имел дело только с тем, что мог похвалить. Он исполнил «домашнюю заготовку», так называли американцы то, что немцы называют «ролью». Он пытается помочь своей стране приобрести достойные произведения искусства, которые могли бы когда-нибудь стимулировать американскую живопись. Его клиенты были в состоянии заплатить за лучшие образцы. Но естественно, в мире есть много старых мастеров, Ланни рекомендовал бы только те, чьи достоинства лучше соответствовали предложенной цене. Он пояснил, что он никогда не называл цену картины, которую покупал. Он предоставлял эту возможность владельцу. После этого давал телеграмму своему клиенту, и если его предложение будет принято, то он придет через день или два и заплатит всю сумму наличными. Молодой специалист посмотрел ещё несколько других картин, о которых вдовствующая баронесса не говорила, что не хочет с ними расставаться. Он дал ей их список, и был бы рад, если она назначит цену каждой. Он не захотел тратить свое время или ее. Когда он рассматривал картины, он деловито прикидывал, кто может приобрести ту иди эту. Он оставил серьезной старушке свои адреса в Берлине и Англии. И когда они покинули особняк и ехали мимо картофельных полей, Ирма спросила: «Ты думаешь, она захочет, что-нибудь продать?» Он ответил: «Это зависит от состояния ее долгов». И пояснил, что большинство из этих имений крупно задолжали в военное время. Многие из них попали в скандал с Восточной помощью, которая была тесно связана с приходом нацистов во власть.

Ирма слышала об этом деле, но не обратила на него внимание. И Ланни рассказал, как правительство Республики заплатило огромные суммы крупным прусским помещикам, чтобы помочь им в восстановлении, но большая часть денег была растрачена не по назначению. Сын Гинденбурга был вовлечен в скандал, что помогло сломать старого президента и заставить его иметь дело с «Богемским капралом», так он привык называть основателя и фюрера национал-социализма. Вопрос, увидят ли эту работу ван Эйка когда-либо в Соединенных Штатах, зависит от того, удалось ли тетке его светлости урвать свою долю этого респектабельного мошенничества.

VI

Они вернулись в Берлин поздно вечером. На следующее утро Ланни проверил свою почту, а Ирма позвонила своим светским друзьям и была приглашена на обед к княгине Доннерштайн. Ланни тоже был приглашен, но сказал, что дамам будет гораздо лучше посплетничать наедине. А он заглянёт предварительно в Салон. Это был как раз вторник, шестого ноября, день, когда ровно в полдень, он должен был стоять на определенном углу в рабочем районе этого Hauptstadt Нацилэнда. Это был также день выборов на земле предков Ланни, и Робби Бэдд предсказывал, что американский народ опомнится и изберёт конгресс, противостоящий безумию Нового курса.

Если статный молодой иностранец с аккуратно подстриженными маленькими каштановыми усами, одетый в длинное пальто, заедет в спортивном автомобиле в ту часть Берлина, застроенную шестиэтажными многоквартирными домами, населенными бедняками, то он не привлечёт к себе пристального внимания, как это можно было бы предположить. Бедняки не гуляют в рабочие дни, у них есть другие проблемы. В полдень они спешат, чтобы что-нибудь поесть, и не задерживаются на улице в сырой ветреный день. Если молодой знатный господин, так назовут незнакомца, припаркует свой автомобиль и выйдет пройтись, то на него глянут с любопытством, но не более. Strassenjunge могут побежать за ним, выпрашивая пфенниг, но и это все. Если он остановится на углу и поднимет шляпу перед стройной и хрупкой на вид молодой женщиной, одетой в изношенное серое пальто и фетровую шляпу без украшений, то это тоже не произведёт никакого впечатления. Бедные люди на всех улицах города знают правду жизни и принимают её. Если они видят, что женщина ответила на приветствие и пошла вместе с мужчиной, полиция вмешиваться не будет, а все остальные сделают скидку, зная, что жизнь была ужасно трудной для женщин Германии в течение последних двух десятилетий.

Но, это была не обычная секс встреча, а нечто, за что гестапо, возможно, заплатило бы целое состояние. Ланни Бэдд спросил: «Так это вы, Труди!» И Труди Шульц, глядя прямо перед собой, пробормотала: «Вы можете доверять Монку, я его хорошо знаю».

«Вы в этом уверены?» — продолжал настаивать Ланни.

— Я бы доверяла ему, как никому другому, кого знаю.

— Я должен знать о нем побольше, Труди –

«Фрау Мюллер», — поправила она его, быстро оглянувшись. — «Скажите, куда я могу писать вам в течение следующих недель».

— Я планирую быть в Англии до Рождества, а затем вернуться домой во Францию. Моя почта всегда пересылается.

— Вы достаточно уверены, что её не открывают?

— Как и у всех остальных. Никто в моем доме никогда туда не лезет.

Труди встречала Ирму и знала ее отношение.

— Я благодарю вас от всего сердца, герр Шмидт. Это очень важно для всех нас. А теперь я должна идти. Мы слишком бросаемся в глаза, идя вместе.

— Я очень хочу поговорить с вами, фрау Мюллер. Я проделал длинный путь для этого. Неужели вы не можете некоторое время проехаться со мной?

— Это ужасный риск!

— Я его не вижу. Вы пойдёте по этой улице, я возьму свой автомобиль, и после того, как увижу, что за мной не следят, подъеду к вам и остановлюсь. Вы сядете в машину, и мы исчезнем из поля зрения, прежде чем кто-нибудь о чём-нибудь подумает.

— Я буду привлекать внимание в вашем автомобиле. Я не достаточно хорошо одета.

«Они будут думать, что я везу домой новую повариху», — Ланни мог улыбнуться даже в такой напряженный момент. Он до сих пор не достаточно страдал.

«Они подумают, что-нибудь похуже», — ответила молодая женщина.

— Ну, все-право, я пошёл за автомобилем.

VII

Они ехали, и никто не обращал на них никакого внимания. Вскоре они выехали за город, где никто не мог их подслушать, поэтому они могли отказаться от маскирующих псевдонимов «Мюллер» и «Шмидт». Труди могла смотреть на него без страха, а он мог изредка бросать на нее взгляды, когда позволяла дорожная обстановка. Как поклонник искусства он говорил, что ее черты представляют блестящий успех некоего природного скульптора. Он никогда не видел женского лица, так выражающего высокое мышление и чувство долга. Когда он впервые встретил ее четыре года назад студенткой художницей и последовательницей социализма, он был поражен ее живым интересом ко всем новым идеям, с которыми она сталкивалась. Кстати, манеру, с какой она держалась, можно было определить термином «резвость». Она заставила его думать о чистокровных скаковых лошадях. Наблюдая за её работой и видя ее сильную сосредоточенность и восторг при достижении результата, он подумал: «Вот это настоящий талант, и я должен помочь ему получить признание».

В те далекие и ушедшие счастливые дни можно было верить в идеи, свободно их обсуждать, и быть уверенным, что, в конце концов, возобладает самая лучшая. В те догитлеровские времена на щеках Труди Шульц появлялся румянец при удаче с выполненным рисунком или при обсуждением преимуществ социализма перед коммунизмом, демократии перед диктатурой. Люди и Труди — Ланни был в восторге от музыкального сочетания их имён — часто вступали в споры, как это делал сам Ланни, что скорее было причиной расколов и отсутствия настоящего сотрудничества между левыми группами, а не конфликт идей, или персоналий. А также отсутствие толерантности и открытости, старомодных добродетелей: бескорыстия и любви. Причиной также была борьба за власть. Раскол и ослабление движения были вызваны мыслями о себе, а не о массах, которым обещали служить. Слушая эту пылкую молодую пару на собрании интеллигенции в школе, которой он и Фредди Робин помогали, Ланни думал: «Вот правда, немецкий дух, который Бетховен и Шиллер мечтал распространить по всему миру. Alle Menschen werden Brüder!»

Теперь Люди не было, а его жена была измучена страхом и горем, которые продолжались уже полтора года. Она сжимала руки, когда говорила. Её точеные ноздри мелко дрожали, и временами в её глазах появлялись слезы и текли по ее щекам. По бледным щекам, и Ланни мог догадаться, что ее работа, или то, что это было, не оставляло ей ни времени, ни денег, чтобы правильно питаться. Он хотел было предложить ей где-нибудь поесть, но понимал, что это будет воспринято, как навязчивость и дурной тон.

Она хотела привести его в то же состояние, что и сама, чтобы не дать ему также наслаждаться тишиной и счастьем. Так как она рисковала показываться с ним на улицах и дорогах, она хотела использовать это, чтобы внушить ему трагическую необходимость помощи в её деятельности и её товарищей. Она хотела убедить его оказать помощь в спасении Люди, если он был еще жив, а если он погиб, то в спасении его товарищей и его дела.

VIII

У Ланни никогда не было случая рассказать любому из этих немецких друзей, что он сам видел и пережил. Теперь он слушал знакомый рассказ о жестокости за пределами воображения порядочных людей. Труди рассказывала ему о судьбах людей, которых он встречал на школьных приемах. Бледная и дрожа от ужаса, она говорила:

«Они хватают мужчин и женщин, старых и молодых, они не щадят никого. Они вывозят их в лес за пределы города и избивают их до смерти и хоронят их на том же месте, или оставляют их там, пока кто-нибудь не найдёт их и не похоронит. Они бросают их в застенки, которые имеются в подвалах полицейских участков и штаб-квартиры партии. Там пытают людей, заставляя их сознаться и назвать своих друзей и товарищей. Там бывают случаи до того отвратительные, что нельзя заставить себя рассказывать о них. Ни испанская инквизиция, ни китайские палачи, ни дикие индейцы в Америке не делали ничего подобного, что делают они».

«Я слышал много об этом», — ответил Ланни. Он решил сейчас ничего больше не рассказывать.

— Германия стала страной шпионов и предателей, никогда не знаешь, кому можно доверять. Они учат детей в школах шпионить за своими родителями и доносить на них. Они мучают совершенно невинных людей за действия их родственников. Нельзя доверять ни слуге, ни сослуживцу, даже другу. Уже впятером нельзя встретиться в частном доме, никто не смеет высказать мнение или даже спросить о новостях. Никогда не знаешь, кто днём или ночью постучит в дверь или группа штурмовиков, или гестапо со своим тюремным фургоном. Всегда находишься под воздействием этих ужасных мыслей и не можешь выбросить их из головы. Я женщина, а у них так много садистов и выродков, поэтому я ношу с собой флакон с ядом и готова проглотить его, прежде чем они коснутся меня.

«Послушайте, Труди», — сказал он. — «Почему бы вам не позволить мне помочь вам выбраться из этой страны?»

— И бросить моего мужа? Ланни, вы должны знать, что я не могу этого сделать!

— Мне не нравится это говорить, но есть ли шанс, что он жив. Ведь за полтора года он не смог отправить вам ни слова? А некоторые из его товарищей по заключению были освобождены!

— Вы об этом ничего не знаете, Ланни. Все происходит в темноте. Они держат людей в уединенных подземельях, чьи имена не известны. И даже если бы я знала, что Люди погиб, я бы осталась ради других. Как я могу быть в безопасности, пока мои дорогие друзья терпят такие муки и чрезвычайно нуждаются в помощи?

— Но, возможно, вы сможете лучше им помочь из вне?

— Я наблюдала за беженцами из России и других стран. Они бессильны, отрезаны от своих корней. Они теряют чувство реальности и становятся чужими для своих соотечественников. Они живут в своём маленьком ложном мире.

— Но вы художник. Вы можете передать всё, что вы знаете и что вы чувствуете, в вашей работе. Вы можете стать другой Кете Кольвиц[34].

— Человек должен оставаться здесь и не давать угаснуть искрам свободы. Есть миллионы немцев, которые нуждаются в нас. Наши старые партийные товарищи, и те, кто голосовал за нас, рабочие и интеллигенция. Чаще мы не знаем, кто они, но они все еще живы и, конечно, не забыли все, чему мы их учили в старые времена.

— Но как вы можете связываться с ними, Труди?

— Об этом вы не должны спрашивать. Я поклялась не разглашать наших методов без согласия двух других товарищей. И если я прошу их согласия, то буду обязана рассказать им о вас. А это даст шанс утечки. Я не считаю, что вы будете говорить о нас. Но кто-то может. И на вас может пасть подозрение. Вы должны понимать, как всё это. Возможно, агент гестапо работает среди нас прямо сейчас, и ваше имя станет известно им. Будет гораздо лучше, если о вас будут знать геноссе Монк и я.

«Ладно», — сказал Ланни. — «Вы знаете, что я верю вам на слово».

— Я даю вам гарантию, что у нас есть способ связываться с людьми и рассказывать им правду о том, что происходит в Германии и во внешнем мире. Мы уже рассказали им правду о пожаре рейхстага и о количестве убитых в прошлом июне и июле. Нацисты признали меньше ста убитых, а мы перечислили более тысячи двухсот. Наши списки были распространены. Нацисты знают об этом, и, конечно, охотятся за нами день и ночь. Но я не думаю, что у них есть какие-либо зацепки. Даже если они захватят одну группу, то это не будет для нас поражением. Мы построены, как червь, которого можно разрезать на куски, и каждый из них будет продолжать расти сам по себе. Мы обречены на успех, в конце концов, потому что великий народ не позволит себе погрязнуть в такой деградации.

IX

Ланни Бэдд был знаком с литературой о мученичестве. Он знал, что свобода нигде не была завоёвана без кровавых жертв. И теперь приходил к пониманию, что её сохранение не сможет обойтись без дальнейших потерь. В его голову время от времени приходили стихи Шекспира, Мильтона, Байрона, которые он прочитал и выучил. Также Эгмонт Гётё, Вильгельм Телль и Разбойники Шиллера, где героями были борцы за свободу в Германии. Курт Мейснер научил своего американского друга стихам о тирольском трактирщике Андреасе Гофере, который выбил войска Наполеона из Инсбрука. Когда студенты пришли отпраздновать это событие и хотели воспеть его героические дела, он произнёс им речь, одну фразу из которой Ланни никогда не забудет: «Wir sind all des Todes Eigen» — Мы все собственность смерти.

Повзрослевший американский плейбой понял, что это был важный момент в его личной жизни. Что-то внутри него заставило его почувствовать унижение, стыд и желание прожить вторую половину своей жизни с лучшей целью, чем первую. Он спросил: «Что вам хотите от меня, Труди?»

— Вы многим можете помочь нам за рубежом. Мы не всегда будем такими успешными, как сейчас, и нам, возможно, потребуются такие вещи, как радиолампы, или печатный станок, или бумага, вещи, которые слишком опасно получить здесь. Сейчас нам больше всего нужны деньги. Монк рассказал мне то, что вы говорили ему о своем положении –

«То, что я ему сказал, ничего не значит, Труди», — перебил её внук Бэддов, находясь в одном из этих эмоциональных состояний, которым подвержены идеалисты. — «На какие-то деньги от меня вы можете всегда рассчитывать. Я поставлю это своей целью».

Вот таким он был, снова связав себя обещаниями. Забывая о том, что был женатым человеком, что другие люди рассчитывали на него, и имели на него право. Ставя себе задачу, которую Ирма считала верхом безумия, свержение национал-социалистического правительства Германии. Теперь его целью стало заработать деньги для горстки объявленных вне закона изгоев, скрывающихся в многоквартирных домах, собиравшихся печатать листовки или что-то ещё. А потом оставлять их под дверями или на скамейках в парках. Что означает преодолеть силу гестапо, штурмовых отрядов, войск СС и вермахта с их огромным вооружением, с их десятками тысяч высококвалифицированных специалистов, с их постоянной бдительностью и умением пытать и убивать!

«Как я могу связываться с вами, Труди», — спросил он.

— Я ломала голову, чтобы придумать безопасный способ. Я бедная работница, живущая в многоквартирном доме, и я бы не осмелилась получать письма из-за рубежа. И я также не хочу делиться с кем-нибудь тайной о вас.

— Может ли Монк иногда приезжать в Англию или Францию?

— Он может это устроить, но это сложно и рискованно. Как часто вы бываете в Германии?

— Я никогда не собирался посещать Германию, пока я не получил ваше сообщение. Хотя, я могу время от времени приезжать.

— Это будет дорого для вас, Ланни.

«Я путешествую на деньги своей жены», — сказал он ей с улыбкой. — «Она хочет, чтобы я так делал, и я давно отказался от споров по этому вопросу. Я сказал себе, что ее деньги капиталистические, она их не заработала, и для неё удовольствие их тратить. Большую часть того, что я заработаю, я привезу вам».

— А ваша жена не поинтересуется, куда вы их деваете?

— К счастью, эта идея к ней в голову не придёт. Для богатых признак элегантности не беспокоиться о деньгах. Если мне захочется, я куплю картину и оставлю её в моей кладовой, а упомянуть об этом моей жене я могу и забыть.

— Это звучит невероятно. Люди нашего круга не могут себе представить такой образ жизни.

— Я имел возможность наблюдать последствия унаследованного богатства. Для среднего молодого человека это приговор бесперспективности и тоски. Оно уничтожает побуждение к любой деятельности. Человек больше ничего не должен делать, и поэтому не делает. А если попытается, то потерпит фиаско в девяти случаях из десяти. Вы в данный момент даёте мне сильнейший стимул к труду, какой я когда-либо имел в своей жизни.

Она не могла удержаться от улыбки. — «Ланни, вы ангел! Если бы я верила в них, то была бы уверена, что вы были посланы нам с небес».

— Я планирую сейчас приобрести эти три небесных существа. Они херувимы, которые, я верю, занимают высший ранг в их иерархии. Но у них нет пальто, и я не могу себе их представить при ноябрьской погоде в Берлине.

X

Заморский ангел рассказал Труди о своем визите к вдовствующей баронессе. Этим он сумел на несколько минут развлечь её. Он отметил, что цена картины вряд ли может быть меньше, чем сто тысяч марок. А если это так, то при продаже он заработает для товарищей несколько тысяч. Вопрос был, как он сможет передать их?

Труди ничего не смогла придумать, кроме того варианта, которым они только что воспользовались. Она дала ему название перекрёстка недалеко от своего собственного дома, чтобы она могла без проблем бывать там в полдень каждый день. «Я в это время буду ходить за покупками», — сказала она ему. — «Единственное, что может мне помешать, это болезнь. В этом случае я напишу, что не смогу выслать рисунки».

Ланни заявил со всей серьёзностью: «Если вы заболеете в день, когда я принесу крупную сумму денег для вас, для дела это будет большой неприятностью. Поэтому вы должны следить за своим здоровьем для пользы дела».

— Я сделаю все возможное, Ланни.

— В нашу сделку я включаю условие: вы берете обязательство, из полученных денег покупать один литр молока в день и выпивать его до капли самостоятельно. Ваш вид показывает, что вы в этом нуждаетесь. Рассматривайте это, как предписание врача.

«Ладно», — кротко сказала она. Затем, после паузы добавила: «Когда вы увидите меня на улице, не заговаривайте со мной, а глядите, куда я иду, потом берите автомобиль и следуйте за мной, через пару кварталов остановитесь. Я буду идти по правой стороне улицы, и буду нести пакет. Если я несу его в левой руке, это означает, что всё в порядке. Но если я носу его в правой руке, это означает, что что-то не так. И вы будете ездить вокруг квартала, пока пакет не окажется на сгибе левой руки».

«Sehr Klug[35]!» — сказал он со смешком. — «А теперь еще одно: предположим, что я смогу получить для вас достаточно крупные суммы денег, как вы сможете их использовать?»

— Что вы имеете в виду под крупной суммой?

— Сто тысяч марок.

«Herrgott!» — воскликнула она. — «Я никогда не думала ни о чём подобном!»

— Не так легко тратить большие суммы, не привлекая внимания. Вы используете деньги сами, или передаёте их другим?

— В основном передаю другим.

— А эти другие не будут любопытствовать, откуда вы их взяли?

— Конечно, но они понимают, что им нельзя спрашивать.

— Они, несомненно, помнят, что вы меня знаете. А не подумают ли они обо мне, как о возможном источнике?

— Нет, они читали о вас в нацистской прессе. Они скорее подумают о семье Робинов.

— Сколько денег вы можете эффективно использовать в настоящее время?

— Я не ожидала такого вопроса. Два или три тысячи марок за раз, я думаю.

— И как часто?

— Мы могли бы их тратить каждый месяц, если бы они у нас были.

«Ладно», — сказал он, — «вот кое-что для начала». Он достал из кармана пакет с несколькими тысячами марок и сунул ей в руку. «Не сделайте ошибку, и не тратьте всё сразу», — предупредил он. — «Трата денег бросается в глаза, и чем больше сумма, тем больше риска. Я не хотел бы стать причиной глотка содержимого из этого флакона».

XI

В течение полутора лет, пока Ланни Бэдд вёл двойную жизнь, его беспокоила мысль, что о нём думают его друзья в Берлине. Тут уж ничего не попишешь. Но он хотел сделать исключение для этого одного товарища. «Послушайте, Труди», — сказал он. — «Пройдёт вероятно много времени прежде, чем я увижу вас опять, и есть вещи, которые я хочу, чтобы вы ясно поняли».

Он вернул ее в прошлое на тринадцать лет назад, в первые дни нацистского движения, когда Курт Мейснер представил его сыну главного лесничего Штубендорфа, молодому энтузиасту, который стал загружать его нацистской литературой, а позже взял его на встречу с Гитлером. Год назад он взял его во второй раз. Труди сказала, она читала об этом визите в газетах. Все товарищи знали о нем.

«Конечно, они предполагают, что я ренегат», — отметил он.

«Они не знают, что и думать», — ответила она. — «Они знают, что вы спасли Фредди Робина».

— Пусть они остаются в неведении. Вы знаете, как я делаю свои деньги. Для этого я должен встречаться с лицами у власти. В Мюнхене я привёз одну из картин Дэтаза Гитлеру. Этот факт принёс мне целое состояние, которое я выручил от продаж, а также от возможности ходить туда, куда мне вздумается, и встречать нужных людей в Германии. Это мир, в котором мы живем. Все, что я хочу, это быть уверенным, что вы это понимаете, и что независимо от того, что я делаю, вы не будете сомневаться в моей честности.

— Я обещаю это, Ланни.

— В процессе моей деятельности, чтобы помочь семье Робинов, я удостоился чести личного знакомства с генералом Герингом. Я, оказалось, ему понравился, я восхищался его удалью, а он находил удовольствие в её демонстрации. Это может стать полезным когда-нибудь.

— Это звучит совершенно фантастически, Ланни.

— В каждой революции и в каждой войне бывают люди, играющие двойную роль и имеющие дело с обеими сторонами. Мне это не нравится, но я начинаю понимать, какие возможности это даёт. Мой отец начинает производство самолетов, и он ожидает помощи от меня. Я в свою очередь могу оправдать себя, используя его в своих целях. Я не хочу говорить больше об этом, но хочу быть уверенным, что ни при каких обстоятельствах, вы не упомяните о вашей связи со мной или о том, какую роль я играю.

— Я умру прежде, чем я это сделаю, Ланни.

— У меня есть идея, которая может оказаться стоящей и о которой я хотел посоветоваться с вами. Вы знаете, что жирный генерал захватил дворец моих еврейских друзей, и среди награбленного были прекрасные картины. Случилось, что Золтан Кертежи и я выбирали почти все эти картины. На них можно легко найти покупателя в Америке. Это могло бы принести несколько миллионов долларов, а комиссия составит десять процентов. Это является одним из способов, с помощью которых я мог бы получить крупные суммы денег для вас. И мне будет приятно уговорить старомодного тевтонского барона-разбойника вложить деньги в его собственную погибель.

«Knorke!»[36] — воскликнула женщина.

— Есть один недостаток этого плана, Геринг получит девять марок на каждую марку, которую получу я. Таким образом, я помогу нацистам гораздо больше, чем нанесу им ущерб. Ведь он может использовать эти деньги, чтобы купить самолеты моего отца?

Труди долго думала, прежде чем ответить. — «Он купит самолеты на деньги немецкого народа, никогда на свои собственные. Для себя он строит грандиозное поместье на полуострове Северного моря. Он жадная свинья, и я не верю, что он даст хоть пфенниг правительству, он заберёт себе всё, что сможет».

— Тогда ему можно предложить продать картины?

— Если он захочет продать их, он может сделать это и без вашей помощи, разве это не так?

— Да, без сомнения.

— Ну, тогда, пусть тратят всё, что ему заблагорассудится для своего собственного удовольствия, а мы будем использовать нашу долю, чтобы рассказать немцам, как живут их лживые лидеры.

«ОК», — сказал американец. Эту фразу понимают все, кто смотрит фильмы. — «Я, возможно, буду иметь честь посетить это поместье, которое он назвал Каринхалл в честь своей покойной жены. Если мне удастся стать его советником по искусству, я явлюсь на нашу встречу в ближайшие несколько дней с пером на шляпе!»

«С не слишком большим пером!» — сказала озабоченная женщина вне закона.

Глава шестая. На вершине мира

I

Исполненный сознания долга Ланни отправился на Салон, а затем, возвратившись в отель, сообщил жене, что нашёл нового художника, который произвел на него большое впечатление. Она со своей стороны была полна новостей о делах важных личностей в Берлине, причём много скандальных. Их повторение не расценивалось как анти-нацистская деятельность, в любой столице мира делалось то же самое. Человеческая природа во всем мире была одинаковой, только она становилась хуже дальше к востоку. Теперь появились тревожные симптомы, что восток, казалось, стал двигаться на запад. Ланни озвучил свой план: «Ко мне пришла блестящая мысль: все те картины, которые Геринг забрал у Йоханнеса, вероятно, не представляют для него интереса, и может быть он захочет их продать».

«Ты думаешь, что он поручит это тебе?» — воскликнула жена. Она поняла, что это может убрать источник её огорчений на долгое время.

— Попытка не пытка. Я думаю вызвать Фуртвэнглера.

«Но не говори ему, что задумал», — осторожно сказала жена.

Он вызвал официальную резиденцию министра-Президента Пруссии, и обнаружил у телефона молодого штабного офицера. Он и Ланни всегда превосходили друг друга в вежливости, почти как два японца, и теперь продолжили свои любезности по телефону. Обер-лейтенант сказал, что он читал о прибытии Ланни и собирался звонить ему. Ланни сказал: «Я вас опередил». Он спросил о семье офицера и о его здоровье, и о самочувствии Его превосходительства министр-Президента генерала. У него был полный список титулов, но четырех было достаточно для обычного разговора. Фуртвэнглер ответил: «Er sitzt auf der Spitze der Welt[37]» и добавил: «Я считаю, что это по-американски». Ланни догадался, что это был еще один случай влияния кино.

«Если вы свободны в этот вечер, почему нам не поужинать вместе?» — спросил тонкий интриган. — «Приведите жену, если вы думаете, что ей будет интересно».

Ирма была в откровенном утонченном наряде, Ланни во фраке. Штабной офицер появился в своей черно серебристой парадной форме с белым черепом и костями, а его высокая и угловатая деревенская жена в платье с вырезом, которое демонстрировало плечевые кости спереди и сзади. Хороший кутюрье не позволил бы ей сделать такое декольте, но она была дочерью производителя сыра из Померании и еще не осознала своего места в die Grosse Welt[38]. В Пруссии жены должны платить за своих мужей, а затем в течение большей части жизни они остаются дома и посвящают себя трём К, которые переводятся, как кухня, дети, церковь.

II

В этом большом и элегантном обеденном зале отеля с услужливыми официантами, разносящими с поклонами дымящиеся блюда, Ирма представила отредактированную версию беседы с княгиней Доннерштайн, в то время как Ланни, вскользь упомянувший свою близость с французскими финансистами, рассказал о своей жизни по соседству с английским замком и неофициальном общении с сотрудниками министерства иностранных дел. Когда четверо оказались одни в гостиной апартаментов Бэддов, а обе дамы уселись в углу и говорили о дамских делах, Ланни рассуждал об угрозе французской внешней политики и ненадежности французских политических карьеристов.

Обер-лейтенант, в свою очередь, говорил о несравненной партии, ее планах и надеждах. Странная вещь, которую Ланни не мог полностью осознать. Молодой эсэсовец знал, что его американский гостеприимный хозяин досконально осознал предательство и жестокость партии, был свидетелем душераздирающих зрелищ и потерял одного из своих самых близких друзей в нацистском терроре. Но жирный генерал, босс Фуртвэнглера, счел нужным обратить все это в шутку, и штабной офицер, видимо, решил, что для Ланни всё это также было шуткой. В их психологии существовала любопытная особенность, которую трудно понять постороннему. Их коллективная самовлюблённость была таковой, что они были не в состоянии понять мысли других людей, а их самые изощрённые хитрости оставались наивными и уязвимыми. Они казались тяжелыми доспехами для боя, но с большим отверстием у солнечного сплетения.

Национал-социалистическая рабочая партия Германии добилась за последние два года таких успехов, какие никогда ранее не были известны в истории. Они знали, что идут к новым успехам. И успехи были в их сердцах, которые были полны порывом, дающим им «силу через радость». Звучали их торжествующие песни о будущем, их форма считалась изящной, их марши со знамёнами прославляли будущее. Грандиозные и великолепные театрализованные праздники должны были поведать о них всему миру. Они были буквально опьянены своей грандиозностью. «Германия принадлежит нам сегодня, завтра весь мир». А что, если миру может не понравиться такая перспектива, и также они сами?

Вот приехали эти двое богатых американцев, но что такое просто богатство по сравнению с титулами, славой, почётом, честью, репутацией, мечтой и духом? Богатство является дополнением, одна из наград за мужество и смелость. Все богатства мира были открыты нацистам, как для Писарро в Перу и Клайву в Индии. Этой американской паре хватило ума, чтобы предвидеть, что произойдет, и присоединиться к арийцам. Они пользуются привилегией встречаться с Его превосходительством министр-Президентом Пруссии, рейхсминистром Германской империи, министром авиации, главнокомандующим немецких ВВС, главным лесничим рейха, комиссаром рейха, и так далее и далее. Им было разрешено обращаться к нему неофициально, шутить с ним и слушать его откровения. Подобная честь может ошеломить и побудить следовать за триумфатором.

На ужин Ланни заказал лучшее шампанское, а потом он подал коньяк и ликеры, и, потягивая их слегка сам, он старался не позволять бокалу своего гостя пустеть. И скоро лицо арийца порозовело, а речь стала проще. Он рассказал, что Германия собирается выиграть плебисцит в Сааре. Дело было устроено с немецкой основательностью, и все пройдёт planmäßig[39]. Он не зашёл так далеко, чтобы рассказать, как было организовано убийство Барту, но он с улыбкой заметил, что оно было, конечно, очень своевременным, и, что в будущем французские политики будут более осторожным в своей политике Einkreisung[40]. Он долго распространялся о чудесах последнего партийного съезда, и лирически описывал восторженность рядовых членов партии. Sieg heil! Sieg heil!

Наконец, Ланни Бэдд, компаньон благородных лордов и мультимиллионеров, подумал, что сейчас настало время для замечания: «У меня есть информация, которая может представлять интерес для Его превосходительства», обер-лейтенант, не колеблясь, тут же ответил: «Herrlich, Herr Budd! Я доложу ему сразу утром». Потом, когда герр Бэдд рассказал своей леди об этом успехе, она заметила: «Боже, но мы, конечно, полностью заплатили за это. Ты можешь себе представить что-нибудь более тусклое, чем эта бедная деревенская клуша, которую он таскает с собой?!»

III

Старомодный тевтонский барон-разбойник находился в роскошном частном апартаменте своей официальной резиденции, в комнате с большим черным столом и золотыми шторами собственного дизайна. Однако, львенок был изгнан, повзрослев, он стал слишком большим для лицедейства. Министр-Президент и генерал был одет в одну из этих великолепных форменных одежд, дизайну, раскрою и шитью которых посвящала немало времени вся швейная промышленность рейха. Сейчас это была бледно-голубая форма с более темной синей полосой и знаками различия, смысл которых Ланни не понял. Какая бы ни была форма, но на ней всегда присутствовала широкая лента через плечо и большая золотая восьмиконечная звезда, висевшая на двух белых лентах.

«Ja, Lanny!» — взревел толстяк, когда он увидел своего гостя. Его широкое лицо с тяжелыми челюстями, как правило, угрюмое, светилось удовольствием, и он схватил американца большой и влажной, но не дряблой, рукой. Чтобы защитить себя, надо сильно напрячь руку! Ему хотелось казаться доброжелательным в присутствии этого баловня судьбы, которого он использовал при успешном ограблении одного из самых богатых Judschweine Германии. Конечно, не может быть, чтобы Герман Вильгельм Геринг громко смеялся, чтобы скрыть смущение!

«Grüss Gott, Hermann!» — ответил Ланни, видя, что его повысили в социальном статусе.

«Also!» — воскликнул жирный воитель. — «Вы становитесь наследным принцем воздушных линий!»

Ланни опешил и показал это. «У вас действительно хорошая секретная служба», — заметил он.

«Вы когда-нибудь сомневались в этом?» — спросил хозяин. Затем более серьезно: «Ваш отец должен увидеться со мной, это может быть взаимно выгодно для нас».

«Na, na!» — улыбнулся Ланни. — «Вы не финансируете авиационные заводы за пределами рейха.»

«Aber» — возразил министр авиации, — «мы покупаем самолеты, и хотели бы купить больше, если они будут хорошими».

«Один в качестве образца?» — возразил собеседник. Он знал, что должен был быть наглым. Он играл роль придворного шута.

— Как вы можете говорить такое? Кто может сказать, что я взял что-нибудь, не заплатив за это?

— Кто бы мог сказать это, если я не я?

При этом крепкий генерал превратился в Санта Клауса, чей круглый живот качался, когда он смеялся, как лоханка с желе. Сомнительно, если бы кто-нибудь осмелился так обратиться к нему в течение долгого времени.

«Setze dich, Lanny», — сказал он по-отечески. — «Серьезно, скажите Роберту Бэдду, что если он получит двигатель в тысячу лошадиных сил, я куплю лицензии на его патенты, и ему не придётся спорить о цене».

Это привело его в замешательство. Ланни чувствовал себя окутанным сетью шпионажа, и внутренне содрогнулся, думая о Труди. Но потом он понял, что Робби говорил о своем проекте и в Париже, и в Лондоне, и, конечно, агенты проинформировали Геринга. Но какое различие в эффективности! Робби обращался к властям, как в Англии, так и в своей собственной стране, и все они отнеслись к нему с пренебрежением. А вот этот старый немецкий Raubtier[41] посылает за ним и приглашает его назвать свою собственную цену! Это предвещало недоброе, и особенно Ланни знал, что Робби будет склонен принять приглашение!

IV

Это был мальчишник, и Ирму не пригласили. Обед им прикатили в ту же комнату на столе с роликами. Он состоял из вареной камбалы под обильным и жирным соусом и Hasenpfeffer[42]. По-видимому, великий человек не уделял никакого внимания представлениям о диете. Он объедался в середине дня и навязывал огромное количество пищи своему гостю. Он говорил быстро и с набитым ртом, так что это выглядело более отталкивающе, чем обычно. Но Ланни смеялся над его шутками, восхищался его возможностями и не смущался от сексуальных анекдотов. Когда официанты подали обед, генерал прорычал: «Вон!», и они исчезли, и не возвращались, пока он не нажал на кнопку.

Теперь у Ланни была возможность показать, что он в состоянии добывать ценную информацию для организатора военной мощи Нацилэнда. Он задумывался об этой проблеме и выбрал с осторожностью свою манеру поведения. Он никогда не скажет Герману Вильгельму Герингу ничего, что бы принесло ему реальную пользу. Только то, что Герман Вильгельм Геринг уже знал. Посетитель будет поставлять много информации такого рода, и она будет точной. Так Его превосходительство будет всегда начеку, надеясь получить что-то новое. На прямой вопрос, Ланни ответит, что он не знает, но хотел бы попробовать узнать. Как долго он сможет продержаться с такой программой, он не мог догадаться, Рик сказал: «Не очень долго», и Ланни ответил, что как только генерал устанет от его общества, тот сможет найти более полезного шпиона.

Хозяин перевёл разговор на Францию, и Ланни рассказал ему о анти-нацистской ориентации Барту, и как сильно его коллеги-заговорщики пришли в замешательство от его смерти. Он рассказывал это человеку, которого подозревал, что тот был настоящим убийцей. Ланни описал, как министр иностранных дел подставил себя под пули в стремлении спасти своего королевского гостя и получил рану в артерию плеча. Его могли бы спасти, если бы кто-нибудь из его сотрудников догадался перевязать его руку и затянуть повязку палкой или авторучкой. Но никому это не пришло в голову, и он медленно истек кровью. Ланни вошёл в кровавые подробности, думая испортить аппетит убийцы на Мозельское вино. Но такого эффекта не получилось.

Посетитель рассказал о новом министре иностранных дел Франции, которого один из его финансовых спонсоров называл монгольским мошенником. Часть определения «мошенник», по мнению Ланни, была правдой, а что касается части «монгольский», сын трактирщика шутил об этом сам, потому что был смуглым и имел толстые губы и странные раскосые глаза. Геринг спросил, действительно ли у него была монгольская кровь, и Ланни ответил: «Кто знает? В этой части мира расы сильно смешались». Ланни точно знал, как угодить чистокровному белокурому арийцу. Посетитель рассказал всё, что знал о личности Лаваля, и как мало в ней хорошего. Он рассказывал о двухстах семьях, которые правили Францией, и выразил мнение, что Лаваль стал двести первым и будет отныне автоматически служить их интересам. — «Их собственное состояние занимает их так глубоко, что им не остается времени думать о своей стране. Они не будут слишком сильно горевать, если вы захватите остальное, оставив им шахты, сталелитейные заводы и другие ценные активы».

«Хорошая идея», — сказал массовый убийца. «Я воспользуюсь ею».

Ланни был бы озабочен, если бы не был уверен, что Геринг уже сделал это.

V

Обеденный стол на роликах укатили, а жирный генерал зажег толстую сигару и откинулся в мягком кресле, демонстрируя довольство. Они были одни, и пришло время для раскрытия карт.

«Скажите, Ланни», — сказал он, — «вы уже решились помогать мне время от времени?»

— Я долго думал об этом, и меня удручает отсутствие необходимых качеств. Я сомневаюсь, что мои способности могут стоить вашего внимания.

— Позвольте, мой друг, в этом мне быть судьей. У меня есть некоторый опыт в оценке людей.

— В этом случае вы слишком щедры. Не так легко изменить лентяя, который был им в течение тридцати пяти лет.

Оценщик людей пристально уставился на своего гостя. «Вас что-нибудь беспокоит в данный момент?» — спросил он.

Ланни улыбнулся. — «Только то, что я объелся».

— Я хотел бы попросить вас не делать ничего, кроме того, что вы делаете сейчас. У вас есть возможность видеться со многими людьми, которые представляют интерес для меня. Я знаю, что они вам интересны и вас развлекает следить за ходом их мыслей. Не могли бы вы приезжать и рассказывать мне о том, что вы наблюдали? Ну, например, я могу предложить, чтобы во время вашего следующего визита в Париж вы добились расположения Пьера Лаваля, изучили его характер и помогли мне понять, какой подход к нему будет наиболее эффективным.

— Конечно, Герман, но у вас есть множество людей, выполняющих такую работу для вас!

— Я не пытаюсь это скрывать от вас, но среди них нет ни одного, которому я мог бы доверять, как вам.

Ланни, который не вчера родился, а более двенадцати тысяч вчера назад, точно знал, сколько стоит такое замечание. «Для меня это большая честь», — сказал он. — «Я же говорил вам, пока у меня свобода действий, я могу с удовольствием делать это, но если я принимаю от вас вознаграждение, я сразу чувствую давление и начинаю задаваться вопросом, отрабатываю ли я свой хлеб, и решать, что я полный Taugenichts[43]!»

«Это всё ваша совесть уроженца Новой Англии», — сказал толстый генерал. — «Я никогда раньше не имел возможность наблюдать её в действии».

«Она очень неудобна для её обладателя», — ответил внук пуритан; — «но полезна для тех, кто имеет с ним дело».

— Вы должны понимать, что у нас пруссаков тоже есть свои принципы, хотя, возможно, не похожие на ваши. Я не буду чувствовать себя комфортно, прося от вас милости, если я не могу дать вам что-нибудь взамен. Можете ли вы сказать мне, что вы можете принять?

VI

И так у Ланни клюнуло, и настало время подсекать. Он ответил, не медля: «Если вы так ставите вопрос, Герман, я дам вам прямой ответ. У меня есть то, что я считаю профессией, во всяком случае, она позволяет мне заработать больше, чем мне нужно, и справляться со смущением, что я живу за счёт своей богатой жены. За неимением более короткого названия я называю себя Kunstsachverstündiger[44]»

«Мне сообщили о вашей репутации», — ответил Министр-Президент. Ему показалось, что он подсёк добычу. — «Вы, может быть, слышали, что я строю довольно хороший охотничий домик для моих друзей. И хочу его достойно обставить, я был бы рад получить от вас совет по этому вопросу. Не могли бы вы купить несколько картин для меня?»

— То, что я имею в виду, отличается от вашего предложения. Я думал о старых мастерах, которые были во дворце Йоханнеса Робина. Я не помню, говорил ли я вам когда-нибудь об этом, но мой коллега и я отобрали и купили все эти картины.

— Я слышал много комментариев о непревзойдённом мастерстве в создании этой экспозиции.

— Мы вложили много труда в эту коллекцию, и я думаю, что она на самом деле хороша. Моя идея заключается в том, что, возможно, ваши вкусы могут отличаться от моих, и вы захотите превратить некоторые из этих работ в наличные деньги. Я подготовил список того, что было за них заплачено, и был бы рад попытаться найти покупателей по тем же ценам. Позвольте мне добавить, что вам это ничего не будет стоить.

— Но я думал, что вы собираетесь предложить, как я смогу вас вознаградить!

— Покупатели будут платить мне десять процентов комиссии. Это ставка, по которой я работаю с ними.

— Но это не справедливо, почему я тоже не должен платить?

— У меня есть правило, которое я никогда не нарушаю, я не беру комиссию от обеих сторон. Я представляю одну или другую стороны, и пытаюсь представлять её интересы.

— Но почему не вы можете представлять мои интересы и позволить мне платить комиссию?

Ланни победно улыбнулся. — «Вы добрый, а я признательный. Но так уж случилось, что у меня есть постоянное соглашение с несколькими клиентами в Америке, которые собирают коллекции. Они знают, что надо добавить десять процентов к ценам, которые я им направляю. Так почему бы не позволить им продолжать это делать?»

«Чудесно!» — воскликнул Геринг. — «Но не могу ли я получить более высокие цены с помощью вашего мастерства убеждать?»

— Я сомневаюсь, по той причине, что Йоханнес всё купил до депрессии, и в настоящее время будет не таким уж легким делом найти покупателей. Я только предлагаю попробовать, и предупреждаю вас заранее, что я, вероятно, могу ничего не добиться. Йоханнес был человек, который хотел, что он хотел, и более того, он не раз настаивал на покупке по цене, которую я считал завышенной с деловой точки зрения. В этом списке, который я составил из моих записей, указаны фактические закупочные цены, но в некоторых случаях я карандашом проставил меньшие суммы, которые я мог бы посоветовать любому из моих клиентов платить в настоящее время. Эта информация, конечно, только для вас, и вам принимать любое из моих предложений.

«Скажите мне, как вам удалось достичь таких успехов», — спросил Геринг. — «Ваши магические миллионеры всегда платят все, что вы им говорите?»

— Ни в коем случае. Они придают большое значение своим деньгам. Они могут спросить: «Вы уверены, что это стоит таких денег?», на что я им отвечу: «На произведения искусства нет фиксированной цены, это зависит от того, как сильно вы его хотите». Иногда мне говорят, чтобы я предложил более низкую цену. Тогда я беру всю эту сумму наличными и кладу её на стол перед владельцем картины. Я заметил, что вид денег производит своего рода гипнотический эффект на многих людей. И те, кто бы устоял перед банковским чеком, сдаются при виде пачки тысяче-марочных банкнот.

Тевтонский Фальстаф был удивлен таким описанием человеческой слабости. Он назвал Ланни — «ein ganzer Kerl[45]» и сказал: «Дайте мне список, я его посмотрю. Ряд картин для меня ничего не значит, и, возможно, я позволю вам пограбить этих ваших плутократов».

VII

Сейчас делать было нечего, только ждать. Что было не так уж обременительно с апартаментами в отеле люкс и полным обслуживанием по желанию. Светское берлинское общество распахнуло свои двери для американской «звезды», и после того, как курьерским поездом прибыли полдюжины кофров, она была готова к выходу днём и ночью.

Принц-консорт облачался в соответствии с диктаторскими указами моды и сопровождал свою супругу на обеды, чаепития с танцами и званые длинные ужины с последующими музыкой и танцами. Он жал руки многочисленным крупным господам, которые, казалось, имели комплекцию китов и примерно их облик, начиная с коротко остриженной головы, плавно закругляющейся вниз, и двумя или тремя глубокими складками на затылке. У их дам была та же комплекция и голоса, подходящие для вагнеровских опер. Ланни непочтительно вообразил их в развивающихся белых одеждах, галопирующих в ритме полёта валькирий. Они вели серьезные разговоры, и их можно было глубоко оскорбить, спутав Hochgeborener с Hochwohlgeborener или обратившись к фрау Доктор, как к обычной фрау.

Младшее поколение не отличалось такой тяжеловесностью, как в комплекции, так и в мыслях. Они играли в гольф и теннис, танцевали с воодушевлением и катались на автомобилях. Они восхищались американцами, пользовались американским сленгом, и у них не осталось никаких обид из-за войны. Как дочь Дж. Парамоунта Барнса, они сделали своей религией приятное времяпровождение. Политика их не интересовала. Кроме нескольких смешных историй о руководителях фантастического нового Regierung. Когда они рассказывали эти истории, у них делались просветленные лица, и они шли танцевать. Regierung редко вмешивался в дела тех, у кого были деньги, а подобные остроты ограничивались правильным кругом лиц, у которых тоже были деньги. Когда Ланни спросил внука одного из стальных королей, что он действительно думает обо всем этом, то Grünschnabel[46] ответил: «Zum Teufel! Это проблема получения голосов миллионов идиотов, а в моей стране их нацисты, кажется, устраивают».

Большие магнаты и их жены сделали свой выбор. Для них идеи Гитлера означали не больше, чем запрет забастовок и агитации профсоюзов, а также отсутствие красных боёв на улицах. Они означали фиксированную и постоянную заработную плату, в результате чего наступило такое процветание тяжелой промышленности, как никогда прежде. Короче говоря, Третий Рейх стал мечтой магнатов, и Ланни был поражен любопытным сходством их рассуждений с рассуждениями своего отца. Разница состояла лишь в том, что они уже получили то, что хотели, в то время как Робби мечтал об этом, но не знал, как это получить. Выборы на его родине прошли не так, как он предсказал, и его надежда сдержать этого человека в Белом доме стала сумрачной. Робби не зашёл так далеко, чтобы пожелать американского Гитлера. Но предсказывал приход похожего, и если бы вероятный кандидат правильно себя представил и попросил бы средств, то с пустым карманом он бы не ушёл.

Хозяева крупной сталелитейной, угольной, химической и электротехнической промышленности Германии высказали несколько формальных слов сожаления относительно эксцессов своего нового правительства, но поспешили отметить, что такие вещи всегда происходят во время любой социальной перестройки. Они добавили, что всей Германии в настоящее время требуется восстановление утраченных территорий, а затем Европа надолго может быть уверена в мире и процветании. Ланни хотел спросить: «Мир и процветание на основе тотального производства вооружений?» Но эти вопросы он должен был держать взаперти в другой половине своей личности.

VIII

Когда американский плейбой устал от берлинского светского общества, он переключился на художественные галереи и концертные залы. Нацисты сожгли большинство стоящих современных книг и подвергли цензуре художественные выставки, но коллекции старых мастеров остались нетронутыми, и можно было еще услышать Баха и Бетховена, Моцарта и Брамса, но не Мендельсона и Малера и других евреев. Ланни позволил своей жене оставаться светской дамой и любительницей танцев. А себе он оставил созерцание шедевров, которые напоминали ему Германию, которую он знал и любил в юности. Которые, по его мыслям, выжили вне радиуса действия нацистских «Больших Берт» или самолетов генерала Геринга.

Он пошел на концерт в филармонию и услышал прекрасное исполнение Пятой симфонии. Он отдал свою душу этому произведению Бетховена, и почувствовал себя в виде божества наделенным новым восприятием и возможностями. Он принял участие в борьбе человечества против тех сил, которые стремились остановить прогресс. Он грезил безбрежными мечтами, и когда последние ноты великолепной музыкой смолкли, он вернулся в реальный мир обновленный и с новыми силами.

Но Ланни уже не был тем же доверчивым и счастливым пареньком, каким он впервые услышал это классическое произведение. Он узнал больше о мире, и его мысли стали более сложными. Посмотрев в концертном зале на мужчин и женщин, молодых и старых, которые были мистически с ним заодно, он заметил, что некоторые из них носили нацистскую униформу, и что бы это могло бы значить? Возможно ли преобразовать страстные стремления Бетховена в какие-либо формы идеологии Гитлера? Для Ланни это означало борьбу греха против Святого Духа. Но, видимо, так оно и было. Бетховен сказал: «So pocht das Schicksal an die Pforte[47]». Но что эти удары судьбы значат для штурмовика? В какую дверь он требует входа? Дверь к французским войскам на Рейне, или к русским из Восточной Пруссии?

Не самые лучшие мысли приходят в концертном зале! Иностранный мятежник воззвал к душе Бетховена от имени своего дела, и отец современной музыки сказал ему, что стук в дверь означает, что штурмовики совершили облаву на дом Шульцев и увели Люди и Фредди к пыткам и смерти. Вторая тема, кроткой мольбы, была душой Фредди, которая будет жить в душе Ланни Бэдда так долго, пока она у него будет или пока он будет сам.

Мысли мятежника блуждали и остановились на анекдоте, который ему рассказал голландец, с которым он беседовал на пакетботе от Хариджа до Хук-ван-Холланда. Нацистский знакомый превозносил этому голландцу условия гитлеровского режима. Идеальный порядок, чистые улицы, у всех есть работа, и достаточно еды, все осознают свой долг и выполняют его с удовольствием, и так далее. «Ах, да», — противопоставил голландец, — «но когда я слышу шаги на моем крыльце в четыре часа утра, я знаю, что это молочник!»

Что за странная двойственность была в душе немца, которая позволяла ему иметь самые благородные и святые мечты, а затем выйти и совершать самые отвратительные злодеяния? Что сделало Германию землей Бетховена, Гете и Шиллера, и в то же время землёй Бисмарка, Гинденбурга и Шикльгрубера, он же Гитлер? Очевидно, немец не знает, как использовать свои устремления и заставить их работать в своей повседневной жизни, особенно политической. Он наслаждается высокими абстракциями, выраженными длинными словами и используемыми, как фишки в игре, но никогда не превращающимися в наличные деньги. Его идеи были, как винты парохода во время сильного шторма. Они часто крутятся в воздухе, не вступая в контакт с водой и не производя никакого движения.

IX

Однажды утром почта принесла письмо в старинном конверте с гербом барона фон Визеншметтерлинга. Оно сообщило герру Ланнингу Бэдду, что вдовствующая баронесса будет рада рассмотреть предложение в размере сто двадцати пяти тысяч марок за картину Хуберта ван Эйка. Она не перевела цену в доллары, но по курсу это выходило около пятидесяти тысяч. Ирма считала, что это чудовищно для такого крошечного куска холста. Но это был настоящий старый мастер, на два столетия старше Рембрандта. Ланни объяснил, что это было началом торга. Для продолжения торга он, тщательно изучив содержание письма, написал, обратив внимание старушки на ее формулировки, что не может предпринять переговоры по основе обещания «рассмотреть». Может ли она гарантировать, что, если в течение следующих тридцати дней он привезёт ей сумму в сто двадцать пять тысяч марок наличными, то картина будет его?

Ожидая ответа, он сопровождал Ирму на различные увеселения. Пока однажды утром не состоялся торжественный визит обер-лейтенанта, доставившего ему документ на впечатляющем бланке министра-Президента Пруссии, разрешающий ему продать картины по списку по указанным в нём ценам. В общей сложности были перечислены семнадцать картин. Эксперт был удивлен, что в список были включены все итальянцы, большинство французов, и несколько англичан, но ни одного немца, голландца, или фламандца. Какие выводы политического характера можно извлечь из этого. Нацисты надеялись подружиться с Голландией и Бельгией, но были в состоянии сильного раздражения от Муссолини, который деловито интриговал с австрийским правительством, стремясь получить контроль над этой почти ставшей банкротом страной. Жирный командующий немецкими ВВС совершил несколько поездок в Рим, но, по всем данным, успеха не имел.

Ирма, которая тоже знала картины, посмотрела на список и прокомментировала его с другой точки зрения: «Он оставил себе всех обнаженных!» Да, психоаналитик мог бы сказать много о характере старомодного барона разбойника по этому списку оставленных картин. Его не волновали ни Пресвятая Богоматерь, ни другие такие женщины. Его не привлекали старые люди обоего пола, ни пролетариат любого племени или цвета. Его воодушевляли красивые молодые женщины в откровенных одеждах, и особенно цветущего вида в стиле Рубенса. А также принцы, государственные деятели и солдаты в великолепных костюмах, с драгоценными камнями, кружевами и разнообразными орденами. Хотел ли он использовать их дизайн для современных знаков отличия?

Во всяком случае, это была работа, хотя и не такая уж легкая. Все предложения Ланни по удешевлению были отвергнуты, и несколько цен были повышены. Но Ланни объяснил, что он иногда делал встречные предложения, и, предположительно, министр-Президент принимает меры предосторожности. Более низкое предложение цены не может нанести ему никакого вреда. Официальный палач старомодного барона разбойника не может отрубить голову Künstsachverständiger, который, так уж случилось, был американским гражданином. Общая сумма, которую Ланни был приглашен внести в казну великого человека, составляла немного более миллиона марок. И даже если учесть комиссию Золтану Кертежи в некоторых сделках, он заработает достаточно денег, чтобы обеспечить средствами Труди Шульц и ее коллег заговорщиков на год или два.

X

Ланни и его жена были приглашены на обед, но он отпросился, чтобы написать письма и телеграммы. После ухода Ирмы, он поехал в район Моабита. Пока он ехал, его мысли были заняты вторым человеком в иерархии нацистов, пытаясь открыть тайну этого необычного знакомства. Разве Геринг действительно верил, что Ланни благоволил его делу и был готов помогать ему? Это трудно себе представить. Массовый убийца, организатор ночи длинных ножей, поджога Рейхстага и других преступлений, ещё неведомых в истории, вряд ли был склонен завязать случайный дружбу или пасть жертвой чар дилетанта всех искусств, в том числе и бесед. Имея под началом наибольшую шпионскую организацию в мире, он вряд ли мог допустить к себе любое лицо, не зная, подноготную и связи этого человека. Мог ли он не знать о Красном дяде и розовой школе в Каннах, и что Ланни был выдворен из Рима десять лет назад, что он был другом Блюма, Лонге, Стеффенса и других, и что его лучший приятель был антинацистким драматургом? Что хотел Геринг от такого человека?

Тайна была достаточно сложной, чтобы составить сюжет для мелодрамы Эрика Вивиана Помроя-Нилсона. Хотел ли командующий авиацией использовать Ланни в качестве посредника для ведению бизнеса с отцом Ланни? Или он положил глаз на состояние Ирмы и планирует ввергнуть Ланни в серьезную передрягу, а затем ограбить жену Ланни, как он ограбил Йоханнеса Робина? Или помышлял использовать его в качестве приманки, чтобы завлечь членов подпольного движения в сети гестапо? Труди поручилась за Монка. Но предположим, Монк дурачил Труди и хотел встретиться с друзьями Ланни и выведать его секреты? Все эти предположения казались более вероятными, чем идея, что этому самовлюблённому и жестокому человеку действительно была приятна компания внука Бэддов.

Может быть, за ним здесь в Берлине следят! По крайней мере, он смог это проверить. Он повёл свою машину вокруг квартала, и каждый раз, когда поворачивал за угол, он смотрел в маленькое зеркало, наблюдая за другим автомобилем, делавшим такой же поворот. Но таких автомобилей не наблюдалось. Поэтому он решил, что Труди сейчас ничто не угрожает. Он приехал на улицу, которую она ему назвала, рассчитав время, чтобы проехать названный угол ровно в полдень. Она была там тоже вовремя. Он шла по правой стороне улицы и несла небольшой пакет на сгибе левой руке. Он подъехал к ней сзади, проехал вперёд и в следующем квартале остановился по обочине и пождал, пока она не появилась и не влезла в машину. Они проехали дальше, и он снова повернул за угол и внимательно наблюдал. Но преследования не было.

XI

«Я не знаю, где взять перо», — сказал Ланни; — «но я получил работу от генерала».

Он рассказал ей о завтраке в официальной резиденции, и для женщины это была своего рода страшная сказка о посещении замка Синей Бороды.

«Как вы могли есть его пищу?» — воскликнула она.

«Я съел слишком много», — ответил он. — «Это было частью работы. Если я буду бывать там часто, то вы уведете меня таким же, как он».

— Gott behüte! О чём можно говорить с таким человеком?

— В основном можно только слушать его. О нём самом и его удали, и, конечно, об армии и, особенно, о ВВС, которые он строит. У него сильное эго, и его цель в жизни заставить других подчиниться его воле. Он гораздо лучшая компания, чем другие нацисты, потому что он не утомляет вас их жаргоном. Он говорит, как человек общества, кто интересуется властью, и считает своего собеседника достаточно разумным, чтобы понять это.

— А то, что он убил десятки тысяч человек и пытал сотни тысяч в тюрьмах, не мешает ему спать?

— Я уверен, что он крепко спит, как и любой другой толстяк. Вы должны понимать, что у него нет нашего представления о человеческом братстве. Он профессиональный убийца. Его обучали этому с юности, и во время мировой войны убийство стало самой захватывающей игрой, в которой он ставил свою жизнь против своего мастерства. Фрау Магда Геббельс обратила мое внимание на то, что многие из нацистских лидеров были летчиками. Это была школа для обучения инициативе, смелости и устранению несогласных. Я уверен, что Геринг, не колеблясь, устранит вас, как клопа.

«Я бы уступила ему своё место», — сказала Труди, сдерживая кривую улыбку.

— Теперь этот массовый убийца проводит школу для молодых нацистов, обучая их инициативе и смелости. Кстати, и косвенно, он учит тому же самому молодых лидеров рабочего класса. Это суровая школа.

Она долго думала, прежде чем она снова заговорила. — «Скажите, Ланни, предположим, у вас есть возможность обратиться к рабочим Германии. Есть только один шанс, что бы вы им сказали?»

Автомобиль проехал целый квартал, прежде чем он ответил. — «Я считаю, что я бы рассказал им, что увеличение занятости, которой хвастаются нацисты, полностью основана на производстве вооружений. Также, это зависит от увеличения долгов, и поэтому всё не может продолжаться бесконечно. Всё будет иметь один конец, избиение рабочих».

— Предположим, у вас был бы шанс передать сообщение от внешнего мира, что бы это было?

— То, что рабочие Франции, Англии и Америки настроены пацифистски. Они не хотят, перевооружать свои страны, и они в значительной степени преуспели в сокращении военных бюджетов. Но, конечно, если Германия продолжит перевооружение, это автоматически заставит соседние страны последовать её примеру. Очевидно, что когда страна превращает все свои ресурсы в военные материалы, что Германия делает сейчас, придет время, когда ей придется воевать. Она просто не сможет сделать ничего другого, и ей придётся использовать свои вооружения, либо задохнуться под их весом.

— Мы больше не получаем социалистические газеты из-за рубежа, Ланни. Можете ли вы назвать мне, иностранного государственного деятеля, который заявлял это, так, чтобы его можно было процитировать?

— Леон Блюм повторял это много раз, как в своих выступлениях, так и в газете Le Populaire.

«Очень хорошо», — сказала женщина. — «Мы отнесём это высказывание ему. Когда вы следующий раз приедете в Германию, привезите нам такие вырезки. Они будут полезны».

«ОК», — сказал Ланни экспромтом, и не понимая, что он делает еще один шаг к беде. Или, может быть, он понимал это, но не хотел признаться в этом самому себе. Широки врата и пространен путь, ведущие в погибель[48]. И когда сделаешь первый шаг через эти ворота и пойдёшь этим путём, становится легче сделать шаг второй и третий.

XII

Когда Ланни вернулся к себе в гостиницу, его ждала телеграмма. Всегда интересное событие в жизни художественного эксперта. Среди знакомых Ирмы на Лонг-Айленде была молодая матрона, известная как «принцесса солений». Она унаследовала пакет акций в той отрасли промышленности, которая имеет отношение к консервированию и переработке пищевых продуктов. Два или три года назад Ланни телеграфировал ей из Вены о Царице Небесной Яна ван Эйка, и она тут же отправила запрошенные деньги. В свое время она обнаружила, как и большинство его клиентов, что это была прекрасная вещь, и что владение ею стало источником всеобщего признания. Так, сразу же после получения цены от вдовствующей баронессы, Ланни телеграфировал тому же клиенту, которая имела возможность получить Пресвятую Деву работы старшего брата Яна и, таким образом, стать уникальной среди американских коллекционеров, по сведениям Ланни. Теперь пришёл ответ, что сто двадцать пять тысяч марок находятся на его счету в одном из крупных банков Берлина, но ему следует получить свою комиссию из этой суммы.

Это было то, что заставляло Ирму Барнс злиться на богатых. Она назвала это «игрой на понижение», и возмутилась, спросив, что были пять тысяч долларов для Бренды Спратт? Ланни усмехнулся и сказал, что если пересчитать эту сумму на консервы из свинины и бобов, то она может составить целый вагон. Он привык к встречным предложениям и видел, как один из его клиентов отказался от бесценный картины из-за дополнительных десяти процентов. Он рассказал один из любимых анекдотов своего отца, о женщине в Ньюкасле, желавшей продать свой особняк, но отказавшейся от сделки, потому что покупатель настаивал включить в сделку шторы.

Это будет означать еще одну поездку в Ноймарк, и ещё один из этих торгов, которые развлекали Ланни. Он выполнил математические расчёты, чтобы определить цену картины и свою комиссию. Получилось сто тринадцать тысяч шестьсот тридцать шесть марок и тридцать шесть пфеннигов. Цена будет выглядеть лучше, если он откажется от пфеннигов и предложит прусский леди дополнительную марку. Он позвонил своей жертве и назначил ей свидание на следующий день после обеда. Также он позвонил Золтану о сделке, и сказал Ирме, что договорился со своим коллегой, что будут иметь дело с клиентом, желающим картину, но не желающим платить столь высокую цену.

XIII

В банке Ланни получил большую пачку новых хрустящих банкнот и уложил её в свой внутренний карман. В Германии ему не нужно беспокоиться об ограблении, потому что оно могло быть только официальным, но владелец американского паспорта пользовался иммунитетом. Они ехали под дождём, который обратился в небольшой снег, прежде чем они добрались до места назначения. Картофельные поля гляделись огромным волшебным одеялом, представляя землю, где никогда не было никаких страданий. Но это была иллюзия, ибо, если знать, сколько тысяч человеческих тел удобрили эти поля на протяжении столетий, можно было бы потерять аппетит к «земным яблокам», так немцы называют картофель.

В гостиной пожилой дородной аристократки, переполненной вещами, достаточно старыми, чтобы быть полезными, и к тому же уродливыми, Ланни начал игру, которая заменяла ему войну. Поэт сказал миру, что И знатную леди от Джуди О'Греди Не сможет никто отличить[49]. Ланни никогда не покупал картин у одной представительницы из этой пары, но он покупал их у представителей французского, испанского, немецкого, австрийского, польского и русского правящих классов, и оказалось, что их манеры и нравы не отличались, когда большое количество денег, в валюте их стран, соблазнительно появлялись перед их глазами.

Вдовствующая баронесса фон Визеншметтерлинг возмутилась, узнав, что этот молодой американский выскочка назначил встречу, ожидая, что она будет тратить своё время, торгуясь из-за нескольких марок. Она установила свою цену, и написала ему второе письмо, ещё не отправленное, о предоставлении ему свободы выбора. Почему он не сказал ей по телефону, что хотел заставить ее уменьшить цену? Ланни сказал, что ему жаль. Он не предполагал, что его контрпредложение будет воспринято, как преступление. И кроме того, сумма в сто тринадцать тысяч шестьсот тридцать семь марок это не деньги, которыми следует пренебрегать. Он сказал это с любезной усмешкой, и добавил, что он был бы рад, если бы он мог вытащить пакет с деньгами из кармана, потому что он был настолько тяжелым, что деформировал его пиджак. Он вытащил пакет, и увидел, как глаза вдовствующей баронессы вылезли из орбит, вряд ли, что она когда-либо видела такое количество наличных денег за всю свою баронскую жизнь.

Это была борьба на смерть благородной леди и на выносливость Ланни. — «Это действительно огромная сумма денег, gnädige Baronin. И цена её перевода телеграфом в Германию не малая, и мне не хотелось бы отправлять их обратно. Решение моего клиента положительно, и я знаю, из предыдущего опыта, что оно не изменится. Пожалуйста, будьте так добры, прочитайте телеграмму». Она отказалась, но, когда он вручил ей телеграмму, ее любопытство взяло верх. Это показало, что она может изменить свое мнение и что она не была такой неприступной личностью, какой старалась казаться. Рядом с ее стулом стоял стол, и он развернул на нем пакет. «Я хочу, чтобы вы увидели, что это не фальшивые деньги», — сказал он.

«Это, как вы видите, банковская упаковка, в ней пятьдесят тысяче-марковых банкнот, и вот еще одна такая же, а это дополнительные деньги до полной суммы. За десять лет опыта Kunstsachverständiger мне редко случалось работать с так большой суммой денег».

«Но у вас никогда не было Герберта ван Эйка!» — вскричала она.

— Я купил Пресвятую Деву работы Яна ван Эйка у вашего родственника за гораздо меньшую сумму.

— Я знаю, знаю, но это не то же самое! Вы понимаете это, так же хорошо, как я.

Они спорили о достоинствах двух фламандских братьев и сравнительной редкости их работ. Это сокровище, неизвестное миру искусства, находящееся во владении семьи в течение трех сотен лет, а он пришел и пытается купить его, как будто это старая одежда ее мажордома! Когда она это сказала, Ланни решил прибегнуть к последней крайности. Он сложил пачки денег вместе и сказал с достоинством: «Я извиняюсь, gnädige Baronin, что я занял так много вашего времени». Ирма, которая сидела неподвижно, как статуя, выражавшая тихое презрение, встала, и они оба стали прощаться. «Я уезжаю в Англию завтра», — сказал он.

Ланни знал мужчин, которые могли бы выстоять, но никогда женщина не могла не сломаться при виде больших денег. «Gut denn![50]» — сказала благородная вдова, разрываясь между жадностью и гневом. — «Давайте компромисс. Я разделю комиссию с вами. Вы возьмёте пять процентов и заплатите мне разницу».

— У меня с собой только то, что я показал вам, и я не могу изменить своё предложение. Я должен разделить комиссию с моим коллегой.

— Но причем тут я?

— Если он помогал мне, то он заработал свою долю.

— Но что вы сами сделали в этом вопросе? Вы совершили две поездки сюда, вы написали мне письмо и послали одну телеграмму вашему клиенту, и это все!

— Verebrte Grädige, вы пропускаете самую важную деталь: я провел десять лет, обучаясь, как вести такие дела. Я не просто узнал имена и адреса лиц, которые готовы выслушать меня по поводу картин, но я создал репутацию доверия себе. Вряд ли вы найдёте на этой земле человека, которому вышлют телеграфом сто двадцать пять тысяч марок, чтобы купить картину, которую покупатель никогда не видел и даже не слышал о ней, пока не пришло моё сообщение?

Они спорили, стоя. Ирме стало противно, и она пошла к машине, и это было хорошо.

— Я скажу вам, своё последнее предложение! Возьмите себе десять тысяч марок, а мне заплатите сто тысяч пятнадцать. Einverstandent?

Это было выражением скаредности, и она, должно быть, понимала это. Но нельзя сделать ошибку и быть невежливым, потому что она может действительно сойти с ума! «Verebrte Barorin», — сказал Ланни добрейшим тоном из своего репертуара, — «у вас есть прекрасная и редкая картина, и я не пытался скрыть свое восхищение ею. Я предложил вам очень высокую цену, и я думаю, что для вас я проделал всё хорошо. Я также думаю, что я честно заработал свои деньги. Я никогда в своей жизни не уменьшал свою собственную комиссию, потому что знаю, что работа, которую я делаю, честная и заслуживает указанной цены. Если вы примете мое предложение, вы пересчитаете эту крупную сумму денег, а затем подпишите купчую в трех экземплярах, после чего я передам вам деньги, и вы передадите мне картину, и нам обоим станет лучше, чем сейчас».

Он прошёл весь путь к входной двери особняка и уже стал серьезно беспокоиться. Но в конце концов она сказала: «Also gut— kommen Sie zurück!» Она села и пересчитала каждую банкноту, останавливаясь, чтобы смочить пальцы через каждые две или три банкноты. Она подписала документы, и Ланни завернул Пресвятую Деву в упаковку из промасленной ткани, которую он принес с собой. Он уже собирался уйти, когда она проявила вдруг человечность и пригласила молодую пару к чаю. Но Ирма уже вышла к машине, и он боялся, что она откажется вернуться. «Ей не очень хорошо», — сказал он, — «и мы хотим вернуться в Берлин засветло».

XIV

«О, какая одиозная женщина!» — воскликнула наследница, которой деньги достались так легко.

«Я встречал еще хуже», — сказал удовлетворённый Ланни.

Жена хотела сказать: «Я не могу понять, зачем тебе такие сцены за такие малые деньги». Но Эмили Чэттерсворт убедила ее отказаться от своих критических замечаний и позволить Ланни играть в игру, которую он освоил. Вместо этого она заметила: «Я действительно не могу понять, почему ты должен платить Золтану. Ведь он не принимал участия в этой сделке, не так ли?»

Ланни не хотел рассказывать, в чём заключалось участие Золтана. Он сказал: «Я предложу заплатить ему, но я знаю, он не примет денег».

«Другое дело», — согласилась Ирма. — «Ты заработал деньги в Германии, и, как ты их вывезешь?»

«Они могут остаться на некоторое время», — ответил он. — «Рано или поздно я найду картину, которую захочу купить».

Не надо было говорить об этом больше, Ирма забыла бы об этом через несколько часов. Он поехал на следующее утро и получил десять тысяч марок в банке и отправился на свидание с Труди Шульц со всеми мерами предосторожности. Он потряс ее, когда передал ей эту сумму. — «Это позволит мне не приезжать так часто».

— Но, Ланни, как мне хранить столько денег?

— Найдите тайник в комнате, где гестапо не вздумает искать.

— Но предположим, что загорится дом.

«Если это произойдет,» — он улыбнулся, — «постарайтесь выбежать, и не беспокойтесь о деньгах. Я смогу получить ещё, но я не смогу получить другую фрау Мюллер!»

Глава седьмая. К духам праведников[51]

I

Рождество в коттедже Уикторпа было восхитительным праздником. Приходили и уходили друзья, посыльные приносили подарки, планировались сюрпризы, всюду возникала сутолока с искусственно созданным возбуждением. Яркие огни сверкали в каждой комнате, и дом был теплым, как нравилось Ирме. Это означало, что приходили слуги с корзинами полными угля, а уходили с пустыми. В этой восхитительной стране не было никаких проблем с расторопным приветливым обслуживающим персоналом за смешную заработную плату. Ланни, экономический детерминист, сказал, что это была английская земельная система, которая лишила сельских жителей их естественных прав. Но он научился не делать «ворчливых» замечаний в присутствии своей жены и, особенно в, то время года, когда должны преобладать мир и добрая воля.

Бьюти приехала из Лондона с мужем. Она и ее невестка ладили, старшая уступала всё младшей и старалась переключить всё внимание на нее. Это соответствовало ее представлениям, что мир существует для молодых, особенно женщин, и они имеют право на свою очередь. Что касается мужа Бьюти, что седой и румяный херувим никогда никому не переходил дорогу. Да, и кто может возражать против тихой и навязчивой любви? Парсифаль Дингл вылечил малышку Фрэнсис от легкой простуды. По крайней мере, он лечил её с помощью своего метода молитвы и медитации, и болезнь ушла. Он ни на что не претендовал, но оставил делать свои собственные выводы окружающим. Он был просто принадлежностью рождества в доме, своего рода Сантой без усов. В этот праздник все стремились жить, как проповедовал Парсифаль, и если бы они были готовы прожить всю оставшуюся часть года в том же духе, то мир, возможно, стал другим!

Молодые люди, вырвавшиеся на побывку из школы, переходили из одного дома в другой. Они приходили с сияющими глазами и щеками, румяными от холода, пили горячий пунш, смеялись, болтали и танцевали, а потом мчались в другое место. Альфи следовал за «Марси», так все они называли ее, невозможно выговорит больше, чем два слога, когда надо наслаждаться жизнью. У них была любовь другого сорта. Не та, которой учил мистер Дингл. И, видимо, она не приносила счастья. Молодая пара попала в череду своих ссор. В Рождество они не разговаривали, и Марси рассказывала об этом своей матери в слезах. Ланни думал, что это было слишком плохо, но они не просили его о помощи. Бьюти сказала, что это естественный процесс притирки, но Ланни думал, что она была слишком оптимистична. «У меня никогда не было таких проблем с Розмэри», — сказал он, на что его мать ответила: «Да, но ты не имел успеха у неё!»

II

В одном из чердачных помещений этого большого дома жила полная пожилая женщина, которую можно было принять за находящуюся на пенсии медсестру или экономку. Она была известна всем, как «мадам», и говорила по-английски с польским акцентом. Трудно было найти более малозаметную женщину, чем она. Её совершенно устраивала ее комната и образ жизни, которую она вела в ней, раскладывая пасьянсы. И когда горничная Ирмы, ее подружка, навещала ее, она рассказывала ей о последнем результате её пасьянса. Никто никогда не смог догадаться, что этой скучной и медлительной старой женщине достался один из самых странных и самых непонятных подарков, которыми проказница Природа или Провидение сочла нужным наделить человечество.

Члены семьи Бэддов или их близкие друзья могли подняться к ней в комнату и спросить, есть ли у неё настроение провести сеанс. Почти всегда она ответит утвердительно, и тогда её проводят в комнату того человека, усадят в кресле, позволят откинуть голову назад и закрыть глаза, а потом произойдут фантастические события! Послышится глубокий бас индейского вождя, умершего пару сотен лет назад по его утверждению, говорящий с польским акцентом! Но не надо смеяться, а то прежде, чем откроешь рот, можно услышать кое-что о прадеде, имя которого придется искать в семейных архивах, или что-то о себе, что считалось тайной для всего мира.

Ланни Бэдд, искренний и с повышенным чувством юмора, попал «в немилость» к «Текумсе», задавая постоянные скептические вопросы. Так что редко можно было уговорить это старое создание, кем бы или чем бы оно ни было, иметь дело с Ланни. «Ах, так вы снова здесь, мистер Всезнайка!» — сказал громкий голос. Что, безусловно, звучало ни по-ирокезски, ни по-польски. Это было печально, потому что Ланни был тот, кто действительно хотел понять эти тайны, но получал множество насмешек от Текумсе. В оккультных вопросах мало кто разбирался. Часть считала их чепухой, другие стали их жертвами. Но Ланни продолжал пытаться разобраться, потому что он стал свидетелем событий, которые были за пределами объяснения того, что мир считал на данный момент «нормальным». Со временем мир, возможно, изменит свое мнение и примет решение о включении много новых вещей в число нормальных. Но не по велению плейбоя, любимца фортуны, которого знают, как мистера Ирма Барнс. Ланни испытывал большое уважение к науке, и у него была надежда, что когда-нибудь придёт действительно учёный человек, будет экспериментировать с мадам Зыжински и выяснит, как она всё это делает. Он нашел ученых, которые признали, что всё это было поразительно, но заниматься повседневной рутиной не захотели, не обращая внимания на возможность того, что вокруг нас, или в нас могут быть неизвестные вселенные, напрасно пытаясь через нас сообщить нам о себе.

III

Но сейчас Ланни упорствовал, потому что считал, что если это был мир духов, то Фредди Робин туда недавно прибыл и, несомненно, будет искать возможность общения со своими бывшими друзьями. Но Текумсе раздражало одно упоминание «того еврейского парня», и он не хотел с ним иметь дела. Медленное, утомительное, и по большей части неблагодарное дело — зондирование этих темных областей подсознания! У каждого из нас имеется своё собственноё, по-видимому, кое-что и от других людей. Океан неделимых первичных духовных элементов, в котором проводилось несколько зондирований, был полон существ более странных, чем любое Лох-Нессское чудовище. Забрасывая в этот океан сеть, можно вытащить только кучу водорослей и медуз. С тем же результатом можно бесконечно повторять забросы. И вот отчаявшись и решив всё бросить, вдруг обнаруживаете неземной свет или, может быть, сигналы из погибшей Атлантиды!

«Текумсе», — смиренно умолял Ланни, — «Пожалуйста, будь добр ко мне. Я знаю, что мой еврейский друг сейчас в мире духов, и он, несомненно, хочет говорить со мной, найдите его». Почему был получен результат после стольких неудач? Необычная сила нового духа? Или новый ход мыслей в собственном подсознании Ланни? Невозможно сказать. Но на следующий день после Рождества, сидя с мадам в своем кабинете, исследователь получил то, что потрясло его, как удар тока. — «Я не нашёл ни одного еврея, но тут пришёл молодой человек, который говорит, что он ваш друг. Он высок, у него золотистые вьющиеся волосы. Он нарисовал вас, и получилось хорошо. Он говорит, что вы узнаете его по этому рисунку».

— Он назвал себя?

— Он что-то говорит, что звучит как Луд. Вы его знаете? Луд-вик?

— Я его хорошо знаю, быстро сказал Ланни. Я рад, что он пришел.

— Он слышал, что вы сказали, и счастлив. Он стер рот на рисунке и нарисовал его улыбающимся.

Здесь было одно из тех странных, запутанных и непонятных явлений!

Гертруда Шульц дала Ланни о себе знать с помощью рисунка, и теперь ее муж делает то же самое! Было это потому, что они оба были художниками, и имели одинаковые мысли? Или это потому, что у Ланни в голове возникла эта идея, и теперь подсознание мадам передало её в фантастическое создание по имени Текумсе? Ведь в этом мире Ланни не упомянул никому о Труди и ее рисунке. «Скажите ему, что я очень хотел бы услышать, что он собирается сказать мне», — попросил Ланни и вкрадчиво добавил: «Кроме того, я глубоко признателен вам, Текумсе».

— Вы когда-нибудь действительно оцените меня. Этот человек пишет на рисовальной доске, что он Люди. Это правда?

— Совершенно верно. Спросите его, как он сам.

— Он говорит, что он прекратил ужасно страдать. Он говорит, что он никогда не верил в жизнь духов. Он смеялся над вами и мною, но, конечно, теперь он этого делать никогда не будет.

— Попросите его приходить чаще и рассказывать мне о себе. Есть причины, почему я желаю это знать.

— Он спрашивает, как его жена?

— С ней всё хорошо.

— Он спрашивает: Видели ли вы ее?

Вдруг что-то вроде молнии ударило в голову Ланни Бэдда. Нельзя вести двойную жизнь и не подозревать вещи, кажущиеся совершенно невинными. А может в мир духов проникнуть гестапо? Могут ли агенты гестапо подружиться с мадам и использовать ее, даже, если она этого сама не подозревает? Идея казалась фантастической, но она вертелась в голове Ланни. А это выглядело так, как если бы он сказал это вслух. «Ты мне не доверяешь!» — вскричал бас. — «Как я могу вам помогать?»

«Я доверяю тебе, Текумсе!» — воскликнул тайный агент. — «Разве ты не знаешь историю о человеке, который молился: „Господь, я верю, помоги моему неверию“. Помоги мне сейчас, передай мои сообщения Люди. Скажите ему, что я видел его жену, и она думает только о нем».

«Я хотел бы с ней пообщаться, Ланни.» — Это был сам Люди. Так бывало, что дух вступал в контакт непосредственно, когда сеанс шел особенно хорошо. Он говорил на правильном английском, как говорил в старые времена, когда Ланни посетил берлинскую квартиру Шульцев при осмотре работ Труди.

— Это трудно организовать, Люди, вы знаете, обстоятельства. Однажды, может быть, но не сейчас, если вы не можете добраться до нее сами.

— Я пытался, но не смог, там нет канала.

— Я надеюсь, что я увижу ее когда-нибудь снова, и предам ваши сообщения. Дайте мне пароль, чтобы убедить ее, что это действительно вы.

— На ее правом колене розовая родинка.

Любопытное «психическое явление» в самом деле! Ланни всегда пытался убедить себя, что эти откровения были продуктом телепатии, или чтения мыслей, или тем, чем его можно назвать. Он не рассказывал никому о Монке или о том, что этот человек сообщил ему о родинке Труди. Ему казалось очевидным, что в этот момент ум мадам принимает вещи из памяти Ланни и включает их в свои истории. Это увлекательно наблюдать, как психологу, возможно, трудно поверить в существование духов. Но, безусловно, это не сможет убедить Труди, что ее муж на самом деле посылает ей сообщение!

IV

Исследователь долго и напряжено думал. Он должен вести разговор с опаской, зная, что недовольный вождь может в любой момент его прервать. «Люди», — пояснил он, — «вы должны понимать, что ваша жена ходит купаться летом, и многие люди видят эту родинку. Не можете ли вы придумать что-то, о чём знает только она?»

«Ладно», — ответил странный голос, смесь звуков, издаваемых старой польской женщиной, ирокезским индейцем и берлинским рекламным художником, членом социал-демократической партии. — Скажите ей: «Чин-чин».

— Будет ли она знать, что это значит?

— Она будет знать.

Вдруг из горла старухи вырвались звуки, походившие на лай маленькой собачки. Это было настолько реалистично, что Ланни мог себе представить существо в нескольких сантиметрах от своей лодыжки, прыгающей на него в ярости, что ему захотелось пнуть его прочь. Это продолжалось в течение целой минуты, а затем стихло.

«Это было Чин-Чин?» — спросил исследователь.

«Это был я», — сказал голос духа. «Труди расскажет вам об этом», — добавил он. — «Все делают глупые вещи, когда они молоды, счастливы, любят и любимы».

«Конечно», — сказал Ланни, который сам испытал всё. — «Она захочет знать, как вы перешли, Люди». Этот термин считался хорошим тоном среди спиритов.

— Было бы лучше, не касаться этого. Я был в Ораниенбурге. И не выдержал больше, ночью я грыз свои запястья, пока не порвал артерии.

— Скажите мне, где вы сейчас, Люди. Вы знаете, как много это будет значить для нее.

— Она придет сюда однажды, и всё узнает.

«Я хочу попытаться убедить ее», — настаивал американец. — «Вы можете помочь мне, объясняя ситуацию. У вас есть тело там, где вы сейчас?»

— Что бы я делал с телом, которое я покинул в Ораниенбурге и которое нацисты сожгли в печи?

— Вы знаете, все, что вы знали на земле. Вы знаете и другие вещи также?

— Очень много. У меня собственная память и память других тоже.

«Память людей на этой земле или на вашей стороне?» — Это было плохо сформулированный вопрос, который прервал сеанс.

«Что за разговоры?» — раздался голос старого воина. — «Вы не верите в то, что он говорит вам, и опять беретесь за своё».

«Но, пожалуйста, Текумсе!» — взмолился Ланни. — «Я так старался, чтобы помочь своему другу и его несчастной жене».

«Он хороший парень», — объявил вождь. — «Ради него я потерплю тебя, но ты совсем не хорош, ты просто заворачиваешь себя в длинные слова, и не веришь, что я могу тебе дать в глаз».

«Попробуй как-нибудь», — храбро сказал плейбой. — «Может это пойдёт мне на пользу».

«Вот посиди с мадам в темноте однажды ночью, и я покажу тебе, что я могу сделать. Только не говори, что это телеплазм! А сейчас иди и займись своими делами».

И это был конец. Ланни знал, что умолять бесполезно. Долгое молчание. А затем мадам начала вздыхать. Когда она вышла из транса, она спросила, как всегда: «Вы получили хорошие результаты?»

«Всё очень хорошо». — Ланни был счастлив сказать это, потому что такой ответ ей нравился. Она никогда не спрашивала о том, что слышали её клиенты. Она понимала, что это был плохой вопрос, поскольку люди часто слышали неудобные вещи о себе или о других. Вместо этого она легла и закрыла глаза, отдыхая. Наконец она заметила: «Я сегодня выиграла три игры в карты».

«Вы надули себя», — ответил он. Это была его обычная шутка, при которой она всегда хихикала. Она в своем сердце считала его своим сыном, заменив того, кого родила и потеряла. Каждый миг, какой он выделял из своей светской жизни, чтобы пообщаться с ней, был для неё подарком и мечтой.

V

Робби Бэдд вернулся в Ньюкасл, но у него не было никаких рождественских праздников. Он работал тяжелее, чем когда-либо в своей жизни, вознамериваясь показать всему миру, что он был не просто отличным продавцом и промоутером, но и руководителем, равным умением своему отцу, который не смог оценить его в течение своей жизни и умер, не исправив ошибки. Робби собрал большие суммы денег и собирался истратить их быстро и эффективно, что удивило его родной город. Он собирался построить завод, которым будет управлять самостоятельно, и сам создаст рынок для своей продукции. Над ним не будет ни отца, ни старшего брата, чтобы проверять его или мешать ему. Робби раньше страдал сверх оптимизмом, но осознал свои промахи и больше не повторит их. Не будет и спекуляций на Уолл-стрите, только производство в Ньюкасле, и продукт, подобный автомобилю тридцать лет назад. Есть ещё шанс заработать состояние. И проворным достанется успешный бег, а победа — храбрым, несмотря на утверждение Библии[52].

В стране, где жил Робби, человек, собравший несколько миллионов долларов для нового предприятия и быстро запустивший его, не был редкостью. Были люди, которые знали, как проектировать промышленные предприятия, и Робби теперь проводил с ними дни и ночи. Были люди, которые знали, как укротить приливы и отливы, сделать доки и обустроить гавань. Другие знали, как обустроить землю, и у них было оборудование, которое делало это с магической скоростью. Робби теперь заключал договора, как с первыми, так и со всеми остальными, и с теми, кто придет и зальёт бетоном фундамент, когда земля оттает от мороза. К лету лес стальных балок возникнет там, где раньше были болота и паслись коровы. Все это было обычным явлением в «стране неограниченных возможностей».

Робби бросил свою работу в Оружейной корпорации Бэдд, а Йоханнес Робин, вернулся домой из Южной Америки и приступил к работе, помогая с контрактами и закупками. Фирма «R и R», которая была шуткой Ланни в юности, стала реальностью на твердой основе. Ганси и Бесс поженились, Ланни рисковал своей жизнью, спасая Йоханнеса и Фредди, Робби помог Йоханнесу опять встать на ноги — все это связывало их сильнее, чем любые правовые отношения. Бывший еврейский финансовый магнат поможет своему другу своим мастерством, которое он приобрел за более, чем сорок лет в торговле, и никогда не будет беспокоиться о том, что получит взамен. Он может быть уверен, что его щедро отблагодарят и, что более важно, все будут вне досягаемости нацистов!

Мама и Рахиль собрали пожитки и покинули Бьенвеню, отправив письма, полные благодарности миссис Дингл, Ланни и Ирме за их доброту. Ирма ничего не сказала мужу, но он знал, какое облегчение это принесло ей. Как может кто-нибудь наслаждаться радостями жизни в атмосфере горя и страха, который эти бедные евреи неизбежно распространяли вокруг себя? Ирма была рада и за свою маленькую девочку, потому что она не хотела слишком большой любви между этими двумя детьми. Ей не хотелось оказаться когда-нибудь в положении Робби Бэдда и его жены с еврейским зятем и внуком наполовину евреем. Хорошо иметь друзей-евреев, но смешивать кровь — это совсем другое.

VI

Сразу после праздников Бэдды, или Барнсы, как их часто называли друзья, планировали вернуться на Ривьеру на зиму. Ланни тем временем удалось найти покупателей для двух картин Геринга, и он думал, как осуществить эти сделки. Ирма считала, что надо просто отправить деньги, и пусть жирный генерал отгрузит картины непосредственно покупателям. Но Ланни сказал: «Как я могу знать, что они получат?»

«Ты думаешь, что он вышлет им поддельные картины?» — В голосе Ирмы звучали ноты негодования, как будто были оскорблены правящие классы всего мира.

Ланни терпеливо объяснил, что в мире искусства существует мошенничество: он не сказал в нацистском мире. — «Картины подделывают так ловко, что определить мошенничество может только специалист. Кто-то мог бы сделать это, даже без ведома Геринга. Мои обязанности по сделке не закончатся, пока я лично не увижу, что картина отправлена. В противном случае, при жалобе клиента, у меня не будет никакой защиты, и я должен буду вернуть его деньги и взять на себя все потери».

— Это грозит неприятностью, ты будешь все время находиться в Берлине, Ланни.

«Пусть клиенты подождут, пока погода не станет теплее», — ответил он с улыбкой. Он хотел бы рассказать Труди о сеансе, но еще больше он хотел быть справедливым к жене и не обманывать ее больше, чем нужно.

Тем не менее, за день до их отъезда из Англии пришло письмо, имеющие все признаки, которые он узнал — немецкий штамп, почерк и дешевый конверт. Он положил его в карман с другой почтой, и оставшись один, прочитал:

Уважаемый мистер Бэдд:

Если вы увидите вашего друга Шмидта, арт-дилера, пожалуйста, передайте ему, что у меня есть несколько эскизов, которые я хотел бы показать ему. Они совсем не похожи на последние, и, надеюсь, гораздо лучше, они относятся к интересным личностям. Это важно для меня. Благодарю Вас за последнюю поддержку,

Мюллер

Это все. Но это было достаточно, чтобы заставить Ланни пересмотреть свои планы. — «Ирма, я подумал об этом, и я считаю, что должен поехать в Берлин и получить эти картины, прежде чем мы устроимся на зиму».

«Какая досада!» — воскликнула она. — «Зачем тебе это рабство?»

— Это займёт только пару дней, и тебе ехать не надо. Подожди меня в Париже, если хочешь.

Париж всегда был приятным местом для ожидания. Там можно делать покупки, если были деньги, там были пьесы, которые можно смотреть, и светские друзья, чтобы с ними общаться. У молодой пары были две машины, которые они взяли на Ривьеру. Было принято решение, что шофер отвезёт Фрэнсис, ее гувернантку и горничную прямо в Бьенвеню. Ирма не любила путешествовать с детьми и всегда избегала этого, если могла. Ланни повезёт жену в Париж, а затем проследует в одиночку в Берлин.

Был только один сомнительный аспект этого решения. — «Ланни, я могу действительно доверять тебе в Германии?»

«Дорогая», — улыбнулся он, — «где я могу найти лучшее покровительство, чем у главы прусского государства?»

— Ты знаешь, что я имею в виду! Ты опять свяжешься с друзьями Фредди и Ганси.

Он тщательно обдумал, что ответить, и заучил несколько формул. — «Моя дорогая, у меня есть важное дело, и я не собираюсь позволить ничему вмешаться в него. Если я сделаю эту работу, старый пират может дать мне другую. Не забывай, что Германия является сокровищницей большого искусства, и Америка может получить много оттуда».

— Ланни, я говорю тебе, что я могу не выдержать что-нибудь подобное, что ты сделал мне раньше. Я хочу, чтобы тебе это было ясно. Я не могу и не буду!

Он знал, что должен предоставить ей право сказать все это снова. Это было частью обязанностей мужей слушать о своих прошлых грехах. Это было частью мудрости никогда не спорить или подвергать сомнению какое-либо утверждение, каким бы неточным оно могло показаться. Просто произнести слова утешения, чем меньше, тем лучше. Мать-Природа, видимо, создала женщин, чтобы говорить, а мужчин, чтобы слушать. «Да, дорогая», — повторил он. — «Я возьму лучшее для ухода за собой, а не останусь ни на минуту больше, чем необходимо».

VII

Ирма хотела, чтобы он ехал по железной дороге. Но он любил водить машину даже в январе. Он не обращал внимания на погоду, и если это не была слепая метель, то он продолжал путь. Ему потребуется только один день в Берлине. Он хотел увезти картины с собой, упаковать и отправить их из Франции, никому не доверяя в Нацилэнде. Если что-нибудь его задержит, то он непременно позвонит. Между тем Ирма будет сплетничать с герцогиней де Такой и графиней де Сякой, и на пути к Бьенвеню она будет развлекать его всеми последними скандалами в haut monde de Paris.

Он доехал без инцидентов и увидел еще раз заводские трубы Германии, дымившие день и ночь, а также терпеливых людей, выполнявших все задачи, какими трудными они бы не были. Эти люди вызывали симпатию любого американца, которому редко приходилось делать что-нибудь, что не было продиктовано его фантазией. Он прибыл поздно, провел ночь в Адлоне, а утром позвонил обер-лейтенанту, своего рода хваленому секретарю в военной форме, который назначил ему встречу во дворце. Двадцать месяцев назад это мраморное строение принадлежало еврейскому Schieber, и в нём Ланни и его жена мило проводили время. Теперь это был дом фаворитки толстого генерала, любимицы немецкой сцены и экрана. Ланни был в восторге от этого здания, и он надеялся, что статная белокурая красотка оценит то, что он сделал для нее.

Два картины, Голова Святого Иоанна, фрагмент большей картины Тьеполо, и Здание парламента по Темзе Моне — необычный контраст старого и нового — были сняты со стен и отложены для него. Он осмотрел их и убедился, что они были подлинными. Затем он вручил банковский чек обер-лейтенанту и взял купчие, которые были подписаны личным казначеем Министр-Президента. Ланни уложил драгоценные произведения в две упаковки из промасленной ткани, которые привёз с собой для этих целей, и два сильных лакея отнесли их к его машине. «Вы можете показать эти документы на границе», — сказал штабной офицер, — «и если у них возникнут какие-либо вопросы об этом, скажите им позвонить мне». Ланни поблагодарил его, спросил о его семье и ответил на его вопросы о своей собственной. Они улыбались, кланялись, пожимали руки друг другу и расстались лучшими друзьями.

VIII

Ланни возвращался в Париж, но выбрал окольный путь, не предусмотренный ни одним путеводителем. Он сделал ряд неожиданных поворотов, и в конечном итоге очутился в Моабитском районе ровно в полдень. Когда он миновал определенный угол, то увидел молодую женщину в поношенном коричневом пальто с пачкой эскизов на сгибе левой руки. Он проехал мимо нее и остановился, как прежде. Она без слов влезла в автомобиль, и они отправились дальше, но не в Париж.

Ланни наблюдал в свое маленькое зеркало, а Труди утонула в своем кресле, чтобы стать незаметной, и повернулась лицом к нему, так чтобы её лицо нельзя было разглядеть снаружи. «Ланни», — воскликнула она, — «спасибо за ваши хлопоты!»

«Мне компенсируют расходы», — дружелюбно ответил он. — «У меня на заднем сиденье находятся две картины, за которые я только что заплатил вашему командующему ВВС сорок тысяч марок. Это означает, что у меня для вас есть четыре тысячи, если вы можете их использовать».

— Я истратила почти все, что вы мне дали, и получила результат.

— O.K. Вы поэтому написали мне?

— Нет. По еще более важному поводу. Вы уверены, что за нами не следят?

«Я сделаю еще один поворот», — ответил он. Автомобиль сделал несколько кругов по этому старому рабочему району столицы. «Все чисто!» — сказал он. — «Говорите!»

— У меня есть несколько документов наиболее конфиденциального характера, которые я думаю, вы могли бы использовать. Это фотокопии отчетов для офиса Геринга, показывающие производство военных самолетов в нарушение Версальского договора. Вы, возможно, не знаете, что мы производим некоторые виды транспортных самолетов в Германии. В то время как в Швеции делаются для нашего правительства те же самые типы, но имеющие вооружение. Они имеют те же самые обозначения, но на обозначениях бронированных стоит начальное K, то значит Krieg[53]. С этими документами вы можете доказать, что у Геринга больше боевых самолетов, чем у Франции и Великобритании вместе взятых.

«Вот это да!» — воскликнул искусствовед. — «Как вы получаете такие вещи?»

— Это один из тех вопросов, которые вам не разрешается задавать. Достаточно сказать, что не всех наших друзей убили, или даже не всех посадили в концентрационные лагеря. Старые члены партии приходят к нам. Некоторые из них замаскировались под нацистов.

— Это довольно рискованное дело, Труди.

— Они рискуют своей жизнью, и мы тоже. Сможете вы помочь нам, это решать вам.

— Что вы хотите, чтобы я сделал с этими документами?

— Это дело вообще мне незнакомо. Но я считаю, что эта информация будет представлять интерес для военных властей Франции и Англии.

— Так может считать любой. Но если я вам скажу, что они ничего не сделают с этим, вы будете шокированы. Но я знаю некоторых из них, и они верят в то, во что хотят верить и, ни во что более.

— Даже если вы вручите им эти документы?

— Они захотят знать, как я получил их, и если я не скажу им, то боюсь, они подумают, что документы, возможно, не являются подлинными. Все разведывательные службы подделывают документы для своих собственных целей, и, естественно, они уверены, что другие делают то же самое. Они не могут доверять любым антинацистам, потому что в их собственной стране есть такие же людей, и они боятся их даже больше, чем Гитлера и Геринга.

«Я вам еще не рассказала все», — сказала Труди. — «У меня есть фотокопии данных разведки вермахта, отчеты агентов из Парижа и Лондона, где указаны цели для бомбардировочной авиации, такие, как нефтехранилища, газовые резервуары, арсеналы и другие».

«Боже мой!» — воскликнул американец.

— Это, очевидно, геодезические изыскания, там указаны расстояния в метрах к северо-северо-западу от конкретных известных объектов, вот так они выглядят.

— Они закодированы?

— Они полностью состоят из названий мест, расстояний, и направлений. Все названия и топонимы приведены только инициалами. Человек, который достал эти документы, дал пояснения, которые делают все это вполне понятным. Сто сорок семь метров к северу от такой-то станции парижского метро есть склад для хранения нефтепродуктов. Столько-то футов к юго-востоку от южного входа на Мост Ватерлоо есть арсенал взрывчатых веществ, вот так они выглядят. Вы полагаете, что они могут представить интерес для английских властей?

«Я не сомневаюсь, они прочтут их с большим интересом», — ответил Ланни, — «и, несомненно, тщательно их проверят. Но сделают ли что-нибудь реальное? Вам бы услышать, что мой отец говорил о британских высших чинах, об их немоте, их полном надменном самодовольстве. Беспокоиться или даже принять меры предосторожности — это ниже их достоинства. Они тверды и самоуверенны, как их собственной Гибралтар».

IX

Ланни повёз своего друга дальше, обсуждая каждую деталь этой сложной проблемы. Он окончательно решил, что документы должны быть опубликованы в какой-либо газете. Высшим чинам придется прочитать их, а общественность побудит их к действию, если сможет.

У Труди было одно возражение. — «Это может создать трудности для человека, который достал их для нас».

— Разве он не понимал, что вы можете передать эти документы британским или французским военным властям и что Геринг в течение нескольких дней будет знать об этом? Так же, как и у вас есть шпионы в его офисе, так и он имеет столь же эффективных агентов в каждом штабе армии и флота в мире.

«Полагаю, что так», — признала женщина. — «Нам, возможно, придется вывезти нашего друга из страны.»

— «Позвольте мне предложить то, что я придумал, когда хотел помочь Фредди. Надо бросить подозрение на какого-либо хорошего нацистского чиновника. Это способ запутать их и нанести им ущерб». Когда она не ответила, он добавил: «Скажите мне, у вас есть права на то, что эти документы будут опубликованы?»

— Мне сказали, использовать их, как можно лучше.

— Очень хорошо, я возьму их на этой основе.

— Как вы думаете, вы сможете безопасно их вывезти?

— Я в состоянии сделать это. Нет смысла вдаваться в подробности.

— Вы должны быть осторожны, располагая ими, у гестапо нет никаких следов, ведущих к вам. Но если они выйдут на вас, то вы не сможете вернуться сюда снова.

«Я это понимаю, и думаю, что я знаю, как всё устроить». — Она сказала ему, чтобы он не задавал вопросов, и теперь он показал ей, что усвоил урок. — «Я не стал бы связываться с чем-нибудь подобным, но я вижу, что это важно, и вы можете рассчитывать на меня, что я сделаю все возможное. А если потерплю неудачу, то это произойдёт не из-за отсутствия моего старания».

X

Этот вопрос был решён, и он рассказал ей о полной старой женщине, вдове дворецкого в доме варшавского торговца. Труди слышала об интересе Ланни к спиритизму. Это было частью сплетен о богатой американской паре и стоило ему большую часть уважения, которое товарищи в противном случае могли бы питать к нему.

«Я никогда не интересовалась такими вопросами, Ланни», — сказала она, не обращая внимания на то, что оскорбляет его.

— Я знаю, но теперь придётся. На прошлой неделе я имел сеанс, в надежде установить контакт с Фредди, но вместо этого я услышал голос, который сказал, что он был Люди.

«О, боже!» — Он почувствовал, как она вздрогнула. — «И голос был похож на него?»

— Не особенно, но обычно так бывает, но что я сделал, я попросил у него своего рода пароль. Чтобы вы его обязательно узнали.

— И он дал его?

— Он сказал, чтобы сказать вам «Чин-Чин».

Она села, выпрямившись, забыв о трафике и возможности быть замеченной. — «Ланни, это так удивительно!»

— Вы узнали, что это?

— Это был маленький скай-терьер, который был у нас.

— Он лаял с большим возбуждением, издавая короткие и резкие звуки, можно было подумать, что он сошел с ума.

— Вам об этом рассказал Люди?

— Он делал это. Было слышно много лая, и когда я спросил, это собака, он ответил: «Это я».

Женщина сидела со сложенными вместе руками, пока костяшки пальцев не стали белыми. — «Ланни, я чуть не задохнулась от этого. Люди играл с собакой! Он становился на руки и колени и лаял на неё, а собака отвечала ему лаем, и трудно было отличить их друг от друга. Меня пугало, что собака может укусить Люди за нос».

— Люди сказал: «Все делают глупые вещи, когда они молоды, счастливы, любят и любимы».

Женщина склонила голову на руки и тихо заплакала. Слишком много свалилось на неё сразу. Тот факт, что Люди был мертв — и тот факт, что он был жив! Но был ли он жив? Сразу возникают такие сомнения, которые мучают людей, которые начинают рассматривать возможность загробной жизни. Особенно для тех, чьё мировоззрение построено на материалистической догме, и не просто истории, но и психологии, и всего остального, что находится на земле, под землей или над землей!

Женщина начала спрашивать сквозь слезы. Действительно ли Ланни считал, что это был Люди? Что еще он сказал? Рассказал ли он, что сделали с ним штурмовики? И что происходит с ним сейчас? Ей было стыдно своих слез, потому что она была уверена, что всё это все ерунда, но даже и думать об этом она не могла. Самый странный парадокс заключался в том: она не могла поверить, что Люди был мертв, если она сначала не верила, что он был жив, и она не могла поверить, что он был жив, если она сначала не верила, что он был мертв! И что она хотела, чтобы он умер в этом мире и жил в будущем, или жил в этом мире и наверняка скоро умер? Кроме того, что было дороже для нее, любовь к мужу или любовь к своим марксистским доктринам?

Эти проблемы за нее Ланни решить не мог. Он мог только рассказать ей все, что произошло, передать каждое слово, которое было произнесено. Они находились на заснеженном поле к этому времени, и он остановился на обочине дороги и вытащил свой блокнот, чтобы проверить детали.

Теперь она захотела узнать о мадам всё с самого начала, и об этих странных явлениях, сама мысль о которых казалась ей глупой два или три года назад. О Захарове и его герцогине, леди Кайар и ее муже — «Винни, Птичка, и поцелуй!» — А потом о дяде Йоханнеса Науме, и о всех других теневых фигурах, которые посещали личность мадам, как летучие мыши в сумерках, влетающие в свет, а потом исчезающие в темноте снова.

— Ланни, я должна встретиться с этой женщиной!

— Мы привозили ее в Берлин несколько раз, и вероятно это можно сделать снова. В то же время, есть то, что вы могли бы сделать сами.

Он рассказал ей, как он и его жена посетили разных медиумов в Берлине в одно и то же время, и получили то, что было названо «встречным — соответствием». То есть, составив вместе два сообщения, в этом случае они получили стих из Библии. Одна из этих женщин медиумов была слишком модной и дорогой, но другая была бедной и малоизвестной. Ланни выписал из своего блокнота и дал ее имя и адрес Труди.

«Не говорите ей много слов», — посоветовал он. — «Если она спросит, дайте вымышленное имя. Заплатите ей пять марок или ту таксу, что она берет, и сидите и слушайте, что она говорит».

Сразу марксистская совесть Труди Шульц стала беспокоить ее. — «Ланни, кажется, безнравственно тратить деньги на такие вещи, когда в них нуждается дело!»

«Я заинтересован в этом вопросе», — с усмешкой ответил молодой богач. — «Я делаю это обязательным, как литр молока каждый день! Кстати, я вижу, вы его пьёте, это видно по вашему лицу».

XI

Ланни отдал своему другу деньги, которые принес, а затем высадил ее в непосредственной близости от станции метро, с которой она могла добраться до своего дома. Затем он отправился на запад, и когда выехал в поле, он остановился и развернул документы, которые Труди оставила ему. Груз опаснее, чем несколько канистр с нитроглицерином. С помощью автомобильных инструментов он снял покрытие с задней части рамы картины и разложил документы по задней части холста, а потом поставил крышку на место. Назвать это идеальной работой было нельзя, но он рассчитывал на бесценную купчую на бланке министра-Президента Пруссии и официальные печати и штампы, которые в подавляющем большинстве впечатляют каждого немецкого чиновника.

Он ехал не в Париж, а в Амстердам, опрятную и хорошо спланированную столицу на безопасном расстоянии от Нацилэнда. Пока он ехал, он пытался себе представить все возможные трудности, которые могут возникнуть на границе, и репетировал то, что он будет делать и говорить в связи с этим. Это были не самые лучшие мысли для холодной январской снежной дороги, требующей осторожности за рулем. Он решил взять самый надменный тон, подобающий его дорогому автомобилю, безупречной одежде, и, прежде всего, его почти божественным документам. Ни при каких обстоятельствах он не разрешит никому прикоснуться невежественными руками к драгоценным картинам. Он обрушит на них настоящий торнадо из Donnerwetter и будет угрожать немедленным разжалованием тому, кто осмелится не выполнить его команды.

Он вынудит это лицо связаться немедленно по телефону с офицером штаба министра-Президента. А если в этом ему будет отказано, то Ланни свяжется с ним сам.

Но все эти беспокойства оказались совершенно напрасными. Таких трудностей просто не бывает при deutsche Zucht und Ordnung. Изящный автомобиль остановился перед шлагбаумом, который преградил дорогу. Водитель вышел и направился к чиновникам, которые вышли с поста. Было темно, и падал снег. Ланни отбрасывал тень, пока стоял в лучах фонарика. Он резко вскинул правую руку и с пафосом произнёс: «Хайль Гитлер!» Ему ответили. Это было обязательно и делалось автоматически. Он опустил руку и на своём лучшем немецком объявил: «Я искусствовед». К счастью у немцев есть полноразмерное и впечатляющее слово, Kunstsachverständiger, что буквально переводится, как «распознаватель художественных ценностей». Он продолжал: «Я прибыл в Берлин по просьбе министра-Президента генерала Геринга и купил у него два художественных произведения, которые находятся у меня в машине. Обер-лейтенант Фуртвэнглер из штаба министра-Президента сказал мне показать вам эту купчую на эти произведения в качестве доказательства, что это действие совершено в соответствии с приказом — „befehlmässig“, ещё одно впечатляющее слово». — «Вот мой паспорт и моё разрешение на выезд, который был подписан в офисе министра-Президента».

— «Sehr wohl, mein Herr». Они наперебой старались ему угодить. Ничего более важного не происходило здесь в течение многих недель. — «Will der Herr nicht hinein kommen?[54]»

«Я подожду здесь и разомну ноги», — сказал Ланни. — «Хайль Гитлер!»

«Хайль Гитлер! Хайль Гитлер!» — Они даже не спросили, вывозит ли он деньги или что-нибудь еще, что было Verboten. Они заспешили вовнутрь, и никогда документы не проверялись и печати не ставились так быстро. Пришли другие глянуть на прекрасный автомобиль и прекрасного Герра, который всего несколько часов назад был рядом с Божеством. Не с Эль Шаддаи, Грозным, а с Тевтонским Одином, Богом неистовых воинств. Документы были возвращены с поклонами. Ланни взял их и положил их с медленным достоинством во внутренний карман. Он сел в машину, шлагбаум был поднят, и он въехал в Koningrijk der Nederlanden[55].

XII

Устроившись в уютном номере в отеле Амстел, Ланни в полночь позвонил Эрику Вивиану Помрой-Нилсону в поместье «Плёс». Теперь он чувствовал себя в безопасности, если гестапо не следило за ним в Берлине, то вряд ли они будут делать это здесь. «Прости, если я тебя разбудил», — сказал он. — «Я в Амстердаме по картинному бизнесу, а Ирма ждет меня в Париже. У меня есть кое-что, что требует твоего совета. Не можешь ли ты и Нина сесть на паром в Харидже завтра вечером? Я буду ждать вас утром в Хук-ван-Холланде и отвезу вас в Париж, и там проведём хорошо время».

«Вот это сюрприз!» — сказал сын баронета.

— Я не могу всё объяснить, но это важно, и ты поймешь, когда мы увидимся. Ничего об этом Нине не говори, а просто назови это путешествие каникулами, и позволь мне платить по счетам. Ваше присутствие стоит во много раз больше для меня. Если она не может поехать, найми кого-нибудь отвезти тебя в Харидж и позволь мне заплатить за это.

— Ты, наверное, продал много картин, старина! Договорились!

Ланни позвонил жене и рассказал ей об этой договоренности. Она сказала: «Добро!» и не почувствовала никакого удивления, потому что люди прыгали туда и сюда в поисках удовольствий. Она сама только что вернулась с вечера в театре с Дени де Брюином. Ланни сказал: «Фуртвэнглер шлёт тебе свои комплименты, я считаю, ты его завоевала». Он засмеялся, потому что мог себе представить, какую гримасу она сделает. Она смотрела на нацистского офицера как на то, что немцы называют Emporkömmling, или «мелким выскочкой».

В номере Ланни были две картины, которые принёс с собой, и теперь он снял покрытие с задней части одной и провел большую часть ночи за изучением фотографий двадцати четырех листов, тщательно отобранных. Он подумал: «Если это не расшевелит британцев и французов, то они заслуживают того, что их ждёт». Он подумал об образцовом авиазаводе, который строил его отец, и у него появилось желание поехать и помочь. Но нет, то, что он делал, будет лучше. Он создаст большой тревожный колокол и заставит его звонить!

Он проспал ночь на документах, а утром он взял иглу и нитку у горничной, самое трудное было убедить ее не делать работу за него! Он зашил документы в нескольких местах подкладки своего пиджака, а затем, чувствуя себя китайцем в национальном костюме, руководил швейцаром, который снёс картины вниз в подвал отеля и упаковал их отдельно в два деревянных ящика. Картины были должным образом застрахованы и отправлены. После чего Ланни отправился на прогулку по этому прекрасному старому городу замёрзших каналов и заснеженных деревьев.

В Рейксмюзеуме любезная администрация предоставила посетителям удобные покрытые плюшем скамейки, на которых любители живописи могли часами сидеть и изучать тонкости нескольких великих мировых шедевров. В течение своей жизни создателя этих работ не слишком высоко ценили. Он умер банкротом в нищете, но теперь был прославлен, и его лучшие работы были размещены в отдельных помещениях с достаточным пространством и идеальным освещением. В благоговейном молчании Ланни мог погрузиться в прошлое, триста лет назад, вообразив себя разговаривающим с пятью «Синдиками»[56], членами общества производителей ткани. Эта ассоциация делала хорошую ткань, а из нее их портные делали хорошую одежду. Эти пять джентльменов надели всё лучшее, а их жены проследили за тем, чтобы все их аксессуары соответствовали случаю, в то время как эксцентричный гений по имени Рембрандт ван Рейн увековечивал их черты и фигуры. Они смотрели на Ланни с такой жизненной непосредственностью, что он был готов позволить им говорить, так как был уверен, что это будет стоящий разговор. Они, очевидно, были образованными джентльменами, которые знали, как использовать свои богатства, и чьи идеи отнюдь не ограничивались качеством и ценами на ткани.

В соседнем и значительно большем помещении посетитель возобновил свое знакомство с большим холстом, занимавшим всю стену, «Выступление», иногда известным как «Ночной дозор»[57], хотя кажется, что солнце так и льётся потоком на амуницию и цветные одежды стрелков. Это картина разорила бедного Рембрандта. Господа заказчики хотели портретную галерею, чтобы каждое лицо было равноправно, в то время как смелый художник сочинил сцену. Они вышли, чтобы отразить захватчиков. И сейчас Ланни было трудно сосредоточить свое внимание на тонкости искусства нанесения краски на холст. Он думал о положении малой и цивилизованной страны, находящейся рядом с мощной страной, которая быстро скатывалась обратно в варварство. Он хотел крикнуть всем благовоспитанным и дружелюбным голландцам, которых видел в этом музее: «Держите ночные дозоры, и дневные тоже, потому что у нацистов есть геодезические карты всех ваших целей для бомбовых ударов. Не надо много думать о великолепных мундирах или других аксессуарах, потому что вам, возможно, придется закопаться в вашей вечной грязи, чтобы спрятаться от бомб, гранат, огнеметов и отравляющих газов!»

XIII

Приехали Нина и Рик, и Ланни укутал их и отвез в Париж как раз к обеду. После обе дамы обсуждали свои дела в комнате Ирмы, а Ланни привёл приятеля в свою и рассказал ему, почему на нём плохо сидит пиджак. После того как Рик оправился от удивления, он сказал: «Это ужасно, Ланни, но я сомневаюсь, что мы британцы действительно можем сделать что-нибудь с этим, потому что наш правящий класс не может решить, хороший или плохой Гитлер, иными словами, намерен ли он идти на восток или на запад».

«Боже!» — воскликнул американец. — «Если он идёт на восток, зачем ему геодезические карты Лондона и Парижа?»

— Это хорошо, что они получат такие данные, то есть, если им не лень, но я думаю, что нам сейчас лень.

Рик согласился, что единственной надеждой было использовать газеты, чтобы расшевелить публику. Настоящему журналисту не надо говорить, какой взрыв произведут эти документы, и он предложил отправить их прямо к знакомому либеральному редактору, который предоставит им достаточно места и рекламы. Но Ланни сказал: «Ты сотрудничал с этой газетой, тебя первого вычислят нацисты, они узнают, что ты прибыл в Амстердам сразу после того, как я оставил Германию. И они могут даже найти, что мы зарегистрированы в одном отеле».

«Whoo-ee!» — сказал англичанин.

— Я много думал об этом, и всё это далеко не просто. Ты не можешь себе представить, что Геринг сделает, чтобы отследить эти документы. Он поставит всё гестапо на голову. И если что-нибудь обратит внимание на меня, то они в следующий раз устроят слежку за мной и проверят каждого человека, с которым я встречался.

— Ты прав, сын.

— Эти документы должны быть опубликованы в газете, с которой ни один из нас никогда не имел ничего общего. Газета должна быть без левого уклона, так чтобы Геринг решил, что это работа респектабельных государственных шпионов.

«Это нужно обдумать», — заявил Рик. — «The Times перешел прогитлеровской клике, а Daily Mail, практически фашистский орган». Он проанализировал другие газеты, и, наконец, выбрал ту, которая по его словам, была полностью реакционной, заинтересованной в перевооружении с точки зрения безопасности Британской империи. — «Жаль, содействовать повышению её тиража, но ничего не поделаешь. Гитлер собирается затащить к себе в постель представителей из всех стран вокруг него!»

Сказал Ланни: «Документы должны быть переданы газете, не тобою, а кем-то, кто поклянётся никогда не упоминать, где он их раздобыл».

Это также требовало размышлений. Они обсудили общественных деятелей, которых они знали лично или по отзывам, чтобы найти того, кто был честен и болел больше за Англию, чем за себя. В конце концов, выбор Рика пал на члена парламента, которого знал немного его отец. Это был один из тех англичан, которым удается совмещать благочестие англиканской церкви с политикой капиталистического класса и строительством больших и лучших дредноутов. Рик добьётся личной встречи с этим государственным деятелем, поручится за подлинность документов и уговорит его доставить их издателю газеты без всякого намека о том, как они достигли Англии.

«Кстати», — сказал Ланни, — «Я ничего не говорил Ирме обо всем этом, и это может быть будет лучше Нине тоже ничего не знать».

«Конечно», — согласился его друг, глядя ему в глаза.

— Ни один из нас никогда не скажет ни слова об этом. По рукам!

Глава восьмая. Густые тучи с гребней гор ползут[58]

I

В имении Бьенвеню были три комфортабельных жилища: вилла, резиденция и коттедж. В первом проживали Динглы, во втором — Ланни и Ирма, а третий предназначался для Нины с Риком или других друзей, когда те могли приехать. Также там были два небольших строения, известных как студии, одно было давно построено для Марселя, а другое для Курта. Студию Марселя теперь занимал Ланни, его книги, пианино и музыка, в то время как другая была предназначена для Ганси и Бесс, когда те бывали здесь, а в остальное время её занимал человек, производивший много шума, или любой другой оригинал, которого нужно было отделить. Ланни всегда находил кого-то, кто утверждал, что у него есть талант. Ирма считала, что изысканно иметь таких лиц в доме. Только, она умоляла, чтобы они не были ни красными, ни розовыми, потому что это была неподобающая компания. Поэтому Ланни, пытаясь избежать неудовольствия жены и жирного нацистского генерала с его тайной полицией, выбрал способ встреч со своими неприличными друзьями в незаметных местах общественного питания в городе Канны.

Бьенвеню было чрезвычайно скромным местом в соответствии со стандартами семьи Барнс, Ирма мирилась с этим ради любви и климата. Главная беда была в том, что там не было места для развлечений, какие она считала соответствующими своему масштабу. А места на открытом воздухе зависели от прихотей погоды. Проблема была решена путем объединения с Эмили Чэттерсворт, у которой были две прекрасные гостиные в поместье «Семь дубов», ее пристанища на Ривьере. Там хватало места для танцев. Эмили было больше не до развлечений, но пока она не могла отказаться от своих друзей или пренебречь какой-либо заезжей знаменитостью. Так Ирме представился случай выступить в качестве хозяйки под надзором и с советами пожилой женщины. После некоторых споров Ирма получила право платить за «талант», за еду и питьё. Персонал Эмили из хорошо подготовленных слуг будет делать работу, а дочь коммунального короля будет смотреть и изучать каждую деталь тонких обязанностей salonnière. Это была карьера, которую она выбрала, а полученный опыт будет одинаково полезен, чтобы применить его в Париже, Лондоне или Нью-Йорке по её выбору.

Так сезон прошел достаточно приятно. Гости вернулись на Ривьеру и щеголяли костюмами, драгоценностями и титулами. Процветание, казалось, вернулось после долгой финансовой засухи. Франклин Д. Рузвельт был президентом Соединенных Штатов в течение двух лет, и в то время как Верховный суд не принял некоторые из его схем, общая идея свободных расходов собиралась быть принятой даже теми, кто её ругал. Идея позволяла людям жить, а после испуга они получили то, что им было необходимо. Люди получали деньги от правительства и тратили их в продуктовых магазинах и магазинах одежды, и те, в свою очередь, делали закупки у оптовиков, а эти у производителей. И так весь путь вниз по цепочке. Облигации, принадлежащие Ирме, стали приносить проценты, а акции — дивиденды. Каждый квартал ее доход становился больше, и все это усилило её собственное твердое убеждение, что деньги предназначены для того, чтобы их тратить.

Люди собирались вокруг неё, желая помочь ей в этом. А она была щедрой, потому что это был самый простой способ. Ей не нравились мрачные или тревожные лица в своём окружении. Она направляла деньги в банк на счета Бьюти и Ланни, и если она видела, что те пытаются экономить, то говорила: «Это ещё зачем?» Жизнь с или около дочери Дж. Парамаунта Барнса напоминала жизнь на борту одного из тех старинных судов с полным парусным вооружением — мокрый шкот и отрытое море, быстрый ветер наполняет белые шуршащие паруса и гнёт высокие мачты[59]!

II

Саарский плебисцит был проведен в январе. Девяносто процентов жителей проголосовали в пользу возвращения в Германию. Район был всегда немецким, и, несомненно, результаты голосования получились бы такими же и без колоссальной пропагандистской кампании, которую провели нацисты. Но нацистам нравились такие кампании, они были образом жизни нацистов и стали опытом для других кампаний, которые были запланированы везде вдоль границ Германии. Там были не только речи, музыка и марши, но также бойкот торговцев и террор оппонентов хулиганами из Немецкого фронта в коричневых рубашках, вооруженными револьверами, кинжалами и резиновыми дубинками.

Как только результаты выборов были объявлены, у нацистов были подготовлены свои «дни и ночи длинных ножей», и поэтому большая часть французского населения взяла то, что смогла унести, и бежала. Многие прибыли на Ривьеру, потому что тут было теплее. Поэтому она считалась более приятным местом, где можно было голодать. Многие из них были левых убеждений, и долго они не голодали, услыхав о замечательной американской семье с сыном и наследником, у которого было мягкое сердце, и кто просто купался в деньгах, будучи женат на одной из самых богатых наследниц в мире. Поэтому в Бьенвеню по почте поступало множество писем с просьбой о помощи с душераздирающими подробностями. Просящие подходили к воротам, и, когда слышали, что молодого хозяина нет дома, уходили, включая свою смекалку, чтобы выработать способы, как его поймать.

Существовало нечто вроде любительской секретной службы, следящей за семьёй Бэдд, и все красные и розовые точно представляли себе ситуацию. Мать была легкомысленной и глупой женщиной, в то время как у жены были реакционные и даже фашистские убеждения. Эти двое охраняли место, как драконы, и сказали всем слугам не пропускать чужих через ворота. Поймать Ланни возможность была, когда он выезжал в город. Тогда можно воспользоваться шансом и рассказать ему горестную историю, а он не мог сказать: Нет. Другой способ контакта был через Рауля Пальма, директора École des Travailleurs du Midi. Так было с теми приезжими, кто обратился в школу за работой в качестве преподавателей. Они её получили, однако, с небольшой заработной платой. Ланни давал деньги своему испанскому другу, но всегда с условием: «Пожалуйста, сделай вид, что ты получил эти деньги в другом месте».

III

Пришло письмо от Рика, говорящее: «Я видел джентльмена, которого я надеюсь заинтересовать вашими картинами, и думаю, что сделка состоится». А затем второе сообщение: «Сделка с картинами ОК, и я верю, что вы останетесь довольны». Через неделю или чуть позже стали порциями публиковаться документы, день за днем, и они произвели потрясающую сенсацию. Сын баронета писал об этом свободно, как бы он это делал, если бы он ничего не знал об этом деле заранее. Были парламентские запросы — и невнятные ответы о том, что правительство приняло их во внимание. Английское правительство всегда было достойно, невозмутимо и долготерпеливо, когда хотело. Появился в употреблении новый термин для государственных и должностных лиц, которые избегали ссориться с нацистами. Их называли «умиротворителями», и нацисты быстро выяснили, кто они, и сделали соответствующие выводы. Джесс Блэклесс указал племяннику на тот факт, что те, кто больше всего боялись вызвать недовольство нацистов, являлись, теми, кто меньше всего боялся не угодить Советам.

Ланни получил лондонские газеты, и вырезки из них послал отцу. «Всё выглядит подлинным», — писал он, — «и должно помочь тебе продать свои товары, когда они будут готовы». Робби ответил: «Отличная работа, и если бы я был уверен в подлинности, я бы отправил Йоханнеса прямо сейчас. Направляй мне всё, подобное этому, что найдёшь. Кроме того, спроси своего жирного дружка об этом в следующий раз, когда его увидишь!» Рамсей Макдональд, все еще державшийся в качестве премьер-министра, выступил с протестом против перевооружения Германии. Рамсей выступал против многих зол, предполагая, что это было равносильно их отмене. В ответ Гитлер выступил с речью, рассказывая, какими миролюбивыми были намерения его правительства. И все умиротворители сказали: «Вот видите, как из него делали страшилище!» Уикторп сказал Рику, что Даунинг-стрит, британский МИД, сделал серьёзные представления Вильгельмштрассе, германскому МИДу, и Вильгельмштрассе оперативно объявил документы сфальсифицированными. Его светлость добавил, что был склонен согласиться с этим, а Рик был в положении, что не смог возразить. Среди прочего Рик отправил Ланни вырезку из левой лондонской газеты, в которой говорилось, что, если когда-нибудь вскроется правда об этих документах, то обнаружится, что к их подготовке приложили руку производители самолётов за пределами Германии. Рик поставил несколько восклицательных знаков на полях этой вырезки, а Ланни Бэдд, сын начинающего производителя самолетов, не смог не оценить юмора.

Кроме того, пришло одно из тех незамысловато выглядящих посланий из Берлина. «Мюллер» выразила ему благодарность за разумное использование ее эскизов, и пообещала сделать еще больше. Ланни знал, что распространение английских газет было по-прежнему разрешено в Германии, и хотя эти особо опасные номера, без сомнения, были конфискованы, детали стали известны как нацистам, так и их противникам. Средь тьмы интриг, которые охватили Европу, Отпускай хлеб твой по водам[60] — те маленькие крохи истины, какие удалось собрать, — и поинтересуйтесь, был ли Проповедник прав, и найдёте ли их когда-нибудь снова, и где, и когда, и как.

IV

Шла дипломатическая игра в шахматы с континентом Европы в качестве доски. Новый и очень сложный вид шахмат, в которых фигуры, вместо того, чтобы выстроиться на противоположных сторонах, были выкрашены каждая в свой цвет и играли в свою игру. Каждый король, ферзь, конь, ладья, даже самая маленькая пешка имели свою группу из старейших государственных деятелей, которые собирались вместе для консультаций, и после нескольких дней и, возможно, недель споров они делали ход. После чего вся ситуация на доске менялась, и государственные деятели всех других фигур сходились в спорах и в отчаянии, пока какая-то другая группа не делала ответный ход, вызывая сразу крики протеста и новые консультации во всех остальных шахматных канцеляриях.

Великобритания и Франция были партнерами в игре, но каждый испытывал жадность и подозрительность в отношении другого. Англия была готова разрешить Германии окрепнуть, чтобы не дать Франции стать слишком сильной. А Франция обратилась к России, которую она ненавидела, пытаясь выработать соглашение по совместной обороне против большей опасности. Гитлер и Муссолини, два выскочки, испытывающие ревность друг к другу, были готовы нарушить все правила игры, чтобы ухватить что-нибудь для себя. Пьер Лаваль, только что вернувшийся из поездки в Москву, отправился в Рим, где готовил сделку с Муссолини о взаимной помощи в ответ на «односторонние действия» Германии по перевооружению. Между тем министр иностранных дел Великобритании напросился на приглашение в Мюнхен для того, чтобы вести переговоры с Гитлером по условиям, на которых Британия могла бы предоставить ему разрешение на перевооружение. Тогда, конечно, это перевооружение не было бы «односторонними действиями»!

Таково было состояние дел на шестнадцатое марта, когда Гитлер одним из своих резких движений, к которым к своему ужасу Европа привыкла, опрокинул шахматную доску континента, объявив призыв и всеобщую воинскую повинность в Германии. Численность армии, которая была ограничена Версальским договором до ста тысяч человек, будет увеличена до пятисот тысяч. В то же время он обратился к немецкому народу с одним из своих ярких манифестов, в котором Ланни Бэдд как бы услышал его несдержанный и грубый голос. Десятитысячный раз «Ади» осудил беспредел Версальского диктата. Десятитысячный раз он повторил историю, которую сам выдумал и которой научил немецкий народ, что союзники обещали в Версале разоружиться. Десятитысячный раз он сделал заявление о мирных и честных намерениях, которые ничего не стоят, а принесут ему и его партии несколько армейских корпусов:

«В этот час перед немецким народом и перед всем миром немецкое правительство возобновляет свои гарантии никогда не переходить пределы обеспечения безопасности немецкой чести и свободы рейха, и особенно не намерено перевооружать Германию, создавая инструмент для военного нападения, а, наоборот, исключительно для обороны и, таким образом, для поддержания мира. Таким образом, правительство Германского рейха выражает уверенную надежду, что немецкий народ, снова вернувший свое доброе имя, может быть удостоен чести внести в независимом равенстве вклад в умиротворение мира при свободном и открытом сотрудничестве с другими странами и их правительствами».

V

Множество людей думало, что Адольф Гитлер Шикльгрубер был душевнобольным. На этом зиждились все их разговоры и письменные высказывания. Когда об этом друзья спрашивали Ланни, он отвечал, что это вопрос терминологии. Если Ади был сумасшедшим, то был чрезвычайно хитрым сумасшедшим. Он узнал о британском обычае уик-эндов, и поэтому сделал правилом объявлять о своих наглых шагах по субботам. Никто из британских государственных деятелей в этот день не мог принять меры, и каждому британскому государственному деятелю оставалось в воскресенье весь день только молиться, размышляя над ужасами войны и приводя себя в состояние ответственности. Ади понял, что они не будут предпринимать никаких действий, хотя будут угрожать и бахвалиться. Конечно, это нужно делать, чтобы быть переизбранными. Какое-то время Ланни Бэдд был введен в заблуждение, думая, что будет исполнен Версальский договор, единственный правовой инструмент, который имела бедная Европа. Французское правительство выступило с призывом к совместным действиям, и французские войска двинулись к границе с Германией. Британские либеральные и лейбористские газеты, которые читал Ланни, все требовали устранения этой невыносимой угрозы. Государственные деятели носились туда и сюда, как муравьи, чьи муравейники были разорены. Они спорили и ругались, делая громкие заявления. Французы обратились в Лигу Наций, чей долг быть на страже закона, а Лига созвала Совет, чтобы принять решение о линии поведения.

Ланни, оптимист, лелеял мечту, что нацизм, наконец, обуздают. Но его расстроило письмо, которое пришло от его английского друга, говорившее: «Что толку напрягаться по поводу немецкого перевооружения, зная, что оно идёт уже в течение многих лет? И не делай ошибку, ожидая каких-либо действий от наших государственных деятелей. Британский лев постарел и потерял почти все зубы».

Ланни не мог в это поверить, и жил в напряжении, которое угрожало его здоровью. Он сочинил длинное письмо Рику, в котором призывал его протестовать: «Бесполезно убеждать меня, убеждай Рамсея, худшего в мире словоблуда, убеждай Саймона, худшего в мире адвоката крючкотвора».

Сэр Джон Саймон, министр иностранных дел Великобритании, провел свою долгую жизнь, запутывая права собственности, и думал таким же образом запутать Гитлера. Или, во всяком случае, так Рик рассказывал про него. Крупные газеты тори были за «умиротворение», а они были газетами, откуда девять десятых британского народа брали свои идеи. Что касается Лиги, то она не препятствовала Японии захватить Маньчжурию, и никогда не собиралась препятствовать какой-либо прожорливой силе захватить то, что она могла захватить. Нацистский тигр выходил из своей клетки маленькими шагами, очень тихо, на мягких лапах, мурлыча самые красивые фразы о своём вкладе в умиротворение джунглей в свободном и открытом сотрудничестве с другими хищниками.

Ланни не мог отказаться от своей надежды. Как мог человек жить в мире, каким его изобразил Рик, в мире, управляемом мошенниками или дураками, или комбинацией из них обоих? Что-то должно быть сделано, и это заставляло Ланни быть недовольным собой. Здесь ему надо было наряжаться и помогать развлекать друзей своей жены. Вывозить ее на приёмы, чьим единственным отличием друг от друга была сумма денег, которая на них была истрачена. Обмениваться ничего не значащими словами с лицами, которые считались distingués, не потому, что они были мудрыми или добропорядочными, а потому, что они научились тратить свое богатство на высоко стилизованные формы одежды и поведения. Ланни пил чай, танцевал и прикусывал свой язык, когда возникали политические темы для разговора. Когда ему становилось в невмоготу, он уходил к себе в студию и колотил по клавишам так громко, чтобы разбудить призраков Марселя Дэтаза, который нарисовал картины, висевшие на стенах этой студии, и пра-пра-дяди Эли Бэдда, который подарил Ланни большинство замечательных книг, которые стояли на полках, занимавших остальное пространство стен.

Ирма пришла к пониманию, что вытащила странный билет в брачной лотерее. Она понимала, что он должен был выпустить пар, и не возмущалась оглушительными звуками, разносившимися по поместью. Но через час или два, когда она думала, что из него весь пар вышел, она появлялась в дверях студии, одетая в китайские шелковые одежды с великолепной вышивкой, плюс пара купальных тапочек, за рукой с прекрасной маленькой дочерью, только что отпраздновавшей свой пятый день рождения, пригласив всех аристократических детей Канн и Мыса Антиб. «Давай, Бетховен», — скажет она, или Шопен или Лист — то, что случайно угадает. И, конечно, Ланни не сможет устоять перед таким снисхождением. Он быстро оденет купальный костюм, и они помчатся к синему Средиземному морю, температура которого была такой, как надо, в это время года. Так, внук Бэддов забудет все зло мира и последует совету, данному Александру Македонскому:

Таиса, цвет любви, с тобой,

Возьми, что дарит тебе бог![61]

VI

Время от времени, в какой-нибудь газете или журнале, главным образом, левом и принимающем желаемое за действительное, Ланни натолкнётся на какое-нибудь сообщение о подпольном движении в нацистской Германии и большом успехе, которое оно достигло. И тогда внутри него что-то согреется, и на несколько часов в душе у него наступит глубокий внутренний мир. Он продиктовал письма и разослал фотографии картин, которые он рекомендовал своим клиентам, и к апрелю нашел покупателей на еще три произведения Геринга. Он начинал беспокоиться, не слыша ничего от своего коллеги-заговорщика. Но, наконец, пришло сообщение, похожее на другие: «Если вы увидите герра Шмидта, арт-дилера, скажите ему, что у меня есть еще несколько эскизов, которые, я надеюсь, его заинтересуют. Мюллер».

Ланни подготовил свою жену, рассказав ей о полученных заказах, и предложил поездку в Германию весной. Ирма, со своей стороны, подготовила более сложную программу. Ее мать во дворце Лонг-Айленда возмущалась, что ею пренебрегают, и что она не видела свою обожаемую внучку в течение почти года. Ирма боялась везти ребенка в Америку из-за страха похитителей. Но теперь они, оказалось, все были пойманы, и Ирма была не таким человеком, чтобы беспокоиться о чём-либо слишком долго. Она предложила: «Давай поедем и проведём там, по крайней мере, часть лета, и посмотрим, как Робби ладит со своей работой».

Они посетят Берлин, а затем отправятся морем из Бремена, или из Лондона, если Ланни захочет увидеть Рика. Они, конечно, поедут на автомобиле, и в то время, как они обсуждали, как ехать, через Париж или Вену, пришла открытка от Пьетро Корсатти, американца итальянского происхождения, который представлял нью-йоркскую газету в Риме. Они ничего не слышали от него в течение длительного времени, но никогда его не забудут из-за его роли в их браке. А теперь на обороте его открытки была цветная картинка, заманчиво показывающая голубое озеро, небольшой остров с огромным дворцом с красной крышей, увитый виноградными лозами, а за ним зеленые горы увенчанные снегом. Название острова было «Изола Белла» — Красивый Остров — и внизу «Пит» написал: «Ещё один большой трёп. Почему бы не приехать и не послушать?»

Ирма, которая редко читала газеты, не поняла, что это означало. Ланни объяснил, что в городе Стреза, на озере Лаго-Маджоре в итальянских Альпах, собрались государственные деятели Великобритании, Франции и Италии в стремлении согласовать программу, чтобы удержать Гитлера и заставить его вести себя, как следует. Предложение Пита зародило искру в душе любителя публициста. В течение многих лет он имел обыкновение украшать эти международные сборы своим легкомысленным присутствием. Он был знаком с большинством корреспондентов и некоторыми дипломатами, и ему было интересно видеть историю в развитии. Он сказал: «Уикторп, вероятно, будет там с британской делегацией». Ирма ответила: «Поехали!»

После споров, продолжавшихся полдня, они побросали свои вещи в сумки: и зимние, и летние вещи, потому что, в это время в Италии было тепло, но на альпийских перевалах лежал снег. Нет необходимости составлять детальные планы. Они будут свободны, как ветер, и в свое время дадут инструкции, по почте или телеграфом, что паковать, что делать с ребенком стоимостью двадцати три миллиона долларов и обслуживающим ее персоналом. Бьюти останется в Бьенвеню, еще не решив, что делать. Может быть, она поедет в Англию навестить Марджи, когда туда прибудут Ирма и Ланни. Такова была восхитительная жизнь богатых. Когда станет жарко, они поднимутся и переедут на север. Когда подуют холодные ветры, они снова вернутся на юг. Они были перелетными птицами, красивыми и элегантными перелетными птицами, для которых был создан современный мир.

VII

Сначала их маршрут пролегал вдоль Лазурного берега, знакомый Ланни, как его пять пальцев. Потом пошла итальянская Ривьера, полная захватывающих воспоминаний. На границе у пограничников были маленькие книжки с алфавитным указателем нежелательных личностей. Но грехи Ланни были одиннадцатилетней давности, и он надеялся, что в эту книжку он не попадёт, и не попал. Они проехали через перевалы в Милан в самое прекрасное время года, с фруктовыми деревьями в полном цвету, превращая скромный сад в волшебное место, наполняя воздух восхитительными ароматами. Ланни любил эту страну и ее народ, по крайней мере, бедняков, таких веселых и дружелюбных, и вступал с ними в разговор, когда ему предоставлялся шанс. О своей ненависти тех, кто был у власти, он помалкивал даже наедине с женой, которая считала все власти необходимыми, иначе всё развалится.

Ланни знал это красивое горное озеро длиною шестьдесят или восемьдесят километров. Стреза была одним из его небольших городков, популярным среди туристов и с многочисленными виллами и отелями с черепичными крышами. Они не зарезервировали отель, потому что Ланни думал, что его имя может привлечь внимание своих старых врагов, фашистской милиции. Вдоль берега находилось много других курортов, и не беда проехать несколько километров. Предосторожность оказалась мудрой, конференция никогда настолько тщательно не охранялась. Возможно, причиной стало недавнее убийство короля Александра и Барту. Муссолини укрывал несколько из этих заговорщиков и держал их под своей защитой, но совсем другое дело, когда он был сам на сцене.

Здесь, в Стреза, карабинеры были повсюду, и в отелях и других общественных местах была масса людей, в которых без труда можно было опознать детективов. Заседания проходили на крошечном островке, на котором стоял один большой дворец и ничего больше, так что не было никакой трудности в защите секретов. Моторные лодки с вооруженной полицией были непроходимым барьером для незваных гостей, и барражирующие самолеты — препятствием, чтобы ищущий приключений революционер не сбросил бомбы на приехавших государственных деятелей. Ланни и его жена прибыли после наступления темноты, и первое, что они отметили, были прожекторы, которые освещали небо и поверхность озера.

Ланни подумал, что было бы разумно установить свой социальный статус. И как только они разместились в своих апартаментах, он позвонил в отель, который находился в стороне от штаб-квартиры делегаций. Из звуков на телефонной линии было понятно, что разговор прослушивался, и это было то, что он хотел. Он попросил секретаря лорда Уикторпа. «Конечно, мистер Бэдд, я уверен, что его светлость будет рад поговорить с вами». Затем, после ожидания: «Его светлость желает знать, сможете ли вы и миссис Бэдд придти на чай завтра днем». После этого, Ланни мог быть уверен, что, как бы тщательно власти не наблюдали за ним, они не смогли бы попросить его удалиться.

VIII

На таких конференциях всегда существует штаб-квартира прессы, своего рода клуб для сборища корреспондентов. Здесь было легко найти Пьетро Корсатти. Будет ли он обедать? Конечно, будет, но почему бы всем не пойти вместе с Пьетро и не встретиться с другими из его компании? Это больше понравилось Ланни. Его обязанностью было оплатить счет, а его привилегией слушать, как люди, которые знали, что происходит в мире, делились конфиденциальной информацией друг с другом. Большинство из них знало внука Бэддов в течение многих лет. Он не выдаёт чужие секреты, а если они упомянут его и его респектабельную жену в числе посетителей дипломатического «трёпа», то это будет способствовать повышению престижа начинающей Salonnière. Газетчикам нравилась Ирма, потому что она была легка и неформальна в обращении, пройдя подготовку завсегдатаев модных клубов. Они искали общества Ланни, потому что у него были социальные контакты, которые могли бы сделать его источником новостей.

Корреспонденты сообщили, что здесь в Стреза у них была масса времени. Никогда еще к ним не относились так равнодушно и не держали их так в стороне, как на этом острове, где когда-то Наполеон развлекал итальянскую диву. Будущее Европы в течение сотен лет, может зависеть от того, что они решат, но информация, которую они получали, была противоречивой, и американцам приходилось дополнять свои депеши отчётами о фашистских парадах и прелестях миндаля. Журналист с итальянским именем и бруклинским акцентом отчаянно молил: «Ради Пита, получите от Уикторп хоть что-нибудь!» Ланни ответил: «Ради Пита, я сделаю все, что смогу».

Лаваль и Фланден представляли Францию. Странная пара, один приземистый, другой выше всех других на десяток сантиметров и гораздо скучнее. Пит сказал, что они были ужасными близнецами Франции, а Макдональд и Саймон были такими же для Англии. Дуче был здесь, представляя себя. Он только что издал указы, удваивающие свою собственную армию, и теперь Франция и Англия пытались купить его какой-то программой, которая, по крайней мере, должна выглядеть сдерживанием Гитлера. Какую цену за это требовал Муссолини, и сколько за это он собирался получить? Это были вопросы, которые мучили журналистов. Крайняя секретность означала несчастье для кого-то. Возможно для Австрии? Или для Абиссинии? «Бедные негры!» — воскликнул один из американцев. Он читал Торо в молодости, и не хотел убивать, но судьба сделала его военным корреспондентом, а его редакторы послали его сюда, потому что думали, что здесь что-то «заваривается».

Несколько месяцев назад там был «инцидент» в месте, называемом Уэл-Уэл, которого не было в любом справочнике географических названий, и в котором были только один колодец и несколько лачуг в пустыне Огаден близ итальянского Сомали. Туземные добровольцы, сопровождающие пограничную комиссию, прогнали оттуда итальянские подразделения прочь. Это было оскорблением достоинства дуче, и его пресса осудила невыносимый беспорядок, существующий в этой отсталой стране. Для внимательных редакторов это означало, что Муссолини был готов начать строить империю, которую обещал своим молодым чернорубашечникам двенадцать или тринадцать лет назад. Пит отметил, что в этой земле находятся истоки Нила, и, конечно, Англия не собиралась позволить кому-либо запрудить его воды и отвлечь их от хлопковых полей Судана!

Так они откровенно спорили, а плохо замаскированные детективы дуче сидели за ближними столами и слушали, хмурясь. Ланни был наиболее уязвимым человеком там. Позже вечером они услышали крики на площади снаружи и покинули trattoria, присоединившись к толпам, приветствовавшим своего напыщенного лидера. «Дуче! Дуче!» Они делали это, скандируя слово, делая ударение на два слога, так что никто не мог быть уверен, что они говорят «Дуу-чээ» или «Чээ-Дуу». Великий строитель империи был в отеле перед ними, и в настоящее время он появился на балконе, одетый в бриджи и сапоги для верховой езды. Появление на балконах является одной из главных функций диктатора, и всегда прожектор готов сделать его великим в его блестящей форме, даже если он достаточно короткий и толстый, как лидер фашистов.

Пятнадцать лет прошло с тех пор, как Ланни впервые увидел этого избранника судьбы в Сан-Ремо, худого, бледного паренька с маленькими черными усами в черном костюме и галстуке. Изменивший делу бывший социалистический редактор, проклятый публично одним из людей, которых он предал. Теперь, идя по набережной с Ирмой и своими друзьями, Ланни рассказал историю об этой встрече, и то, что он узнал о «Блаженном маленьком недовольном голубке» от пары его бывших соратников. Перед первой мировой войной он появился в Милане, убогим полуголодным молодым человеком, скулившим о своём сифилисе. Социалисты взяли его, накормили, и научили его всему, что он знал. Теперь эти социалисты были мертвы, или были в изгнании, или медленно умирали на бесплодных каменистых островах в Средиземном море. А этот новый Цезарь вырос настолько великим, что стал появляться на освещенных балконах, и когда американцы хотели сказать, что они думали о нем, они называли его «Мистер Биг».

IX

В каждом городе, где проходили конференции, всегда находилась английская семья с приемлемым социальным статусом, постоянно там проживающая. В их доме утомленные государственные мужи восстанавливали свои потраченные силы. Секретарь Уикторпа позвонил мистеру Бэдду, сказав, что он и его жена были приглашены в такой дом на берегу озера. Там они были приняты пожилой леди и ее двумя незамужними дочерьми и представлены другим англичанам. Хозяйка заводила друзей или смертельных врагов путем приглашения на такие мероприятия или отказа в этом. Члены дипломатического персонала заходили в дом без предупреждения, в том числе седой и усатый премьер-министр, которого Ланни Бэдд считал жалким ренегатом. Но ренегат об этом, конечно, ничего не знал, и любезно поклонился, говоря: «Ах, амер-р-рикнцы! Я в востор-р-р-рге от вашей стр-р-р-раны». Чай был подан в прекрасных дрезденских чашках, и в дополнение к кексам были булочки в честь премьер-министра, который был выходцем из Лоссимута. Булочки провезли вокруг на плетеном столике, установленном на резиновых колесах и называвшимся «викарием», потому что его изобретение лишило большинство симпатичных молодых англичан их основной социальной функции.

Уикторп был рад их видеть, и был особенно внимателен к Ирме, оказывая ей предупредительность и уважение. Он всегда вел себя таким образом, и мать Ланни, наблюдая за ним, тактично намекала на это сыну. Но Ланни не собирался волноваться по любому такому поводу, Ирма часто бывала в гостях у своих друзей, и женщин, и мужчин, и как люди могли не восхищаться ею? «Седди», то есть, Седрик Мастерсон, четырнадцатый граф Уикторп, представил ее выдающимся лицам, в том числе длинному, канцелярского вида сэру Джону Саймону. Ланни увидел дам, склонивших головы друг к другу, и знал, что они говорят: «Вот Ирма Барнс, американская наследница». А взглянув на Ланни, добавят: «А парень ее муж, что-то вроде брокера от искусства, так говорят». Нет смысла ожидать, что в светском обществе за вашей спиной скажут что-то доброе, ибо там охраняют социальные позиции и не позволят чужакам ворваться в священные стены.

Это было в субботу днем, и у всех, казалось, было много времени. Два известных дипломата играли в крокет с барышнями на лужайке, а другие сидели группами под цветущими магнолиями и говорили о друзьях, оставшихся дома. Уикторп представил Ланни паре молодых ребят, которые выполняли ту же роль секретаря-переводчика, которую играл американец в Париже в возрасте девятнадцати лет. Они и Его светлость говорили свободно о том, что происходило на Изола Белла. Всё было решено утром и, казалось, конференция была готова закончиться. Независимость Австрии должна быть гарантирована, и три державы обязались противостоять «всеми практическими способами» злой вещи, называемой «односторонним расторжением договоров». Это означало, конечно, последнее заявление Гитлера о перевооружении. Ланни это сильно обрадовало, пока он не начал думать о слове «практическими».

Он был достаточно долго среди дипломатов, чтобы понимать, как они говорят что-то, которое, казалось, означает что-то, но самом деле не означает ничего. Как они выбирают слова, которые должны убрать сущность из любого заявления.

«Что прямо сейчас означает слово практическими, Седди?» — спросил он. И ответ был: «Ну, ты знаешь, мы не хотим ввязываться в войну».

«Я надеюсь, что нет», — сказал Ланни. — «Но предположим, Гитлер не остановится на чем-то меньшем?»

— Ну, он должен, старина. Если мы будем бороться с Гитлером, мы оба будем играть в игру Сталина.

— Да, я знаю. Но если вы не будете драться, может быть, вы оба будете играть в игру Гитлера.

У них не было времени для дальнейшей дискуссии. Уикторп, уходя, заметил: «Я говорю, Ланни, ты понимаешь, всё, что мы говорили, строго между нами».

«Да, конечно», — ответил другой с болью за своего друга Пита. — «Но, если всё решено, почему бы вам не объявить об этом?»

«Ну, ты понимаешь, некоторые из наших ведущих газет не выходят в воскресенье, поэтому мы задержим заявление до утра понедельника».

X

Заявление было сделано в назначенное время, и дипломаты устремились в Женеву, где должен был открыться Совет Лиги, который, можно надеяться, займёт твердую позицию против нарушителей закона. Духовые оркестры играли для делегатов, покидавших Стреза, марширующие толпы фашистов пели им о будущей славе Италии. Ланни и Ирма попрощались со своими друзьями и направились через альпийские перевалы к Вене. Это был сезон весенних паводков и лавин, которые не принимают во внимание социальное положение. Но Ланни был опытным водителем, а Ирма не была нервной особой, поэтому им удалось насладиться самыми знаменитыми пейзажами в мире.

В Вене у него была назначена встреча с одним из представителей знати старой империи, который, в конце концов, согласился назвать цену некоторых его художественных сокровищ. Они были приглашены на чай в один из этих полузаброшенных мраморных дворцов на Рингштрассе. Там посмотрели на старых мастеров и поспорили, что они могут принести на американском рынке. Ирме Барнс пожилая аристократическая пара предстала в худшем свете. Но у них были титулы и манеры, и не может быть никаких сомнений, что они когда-то были «чем-то».

Бедные души, они проиграли войну, и надо было оказывать им большое внимание. То, что казалось небольшой суммой для дочери коммунального короля, имело для них первостепенное значение. И они страдали в процессе переговоров, которые Ланни чувствовал необходимым провести до конца. — «Если вы действительно хотите, чтобы я продал ваши произведения, вы должны назвать их цены». А им так хотелось получить предложение цены. Но Ланни был неумолим. — «Я не называю цен. Я вам скажу, что по названной вами цене я постараюсь найти вам покупателя, но вы должны назвать цену». В конце концов, почти со слезами, они уступили.

Ночь провели в опере, и на следующий день автомобилисты были уже на польской границе. Они не захотели ехать прямо к Мейснерам без остановки, Ланни позвонил Курту и, узнав, что тот собирается в Берлин дирижировать одним из своих произведений, пригласил его довезти на автомобиле. По пути в Штубендорф, Ланни сказал: «Давай ничего не говорить о том, что мы останавливались в Стреза. Они рассматривают эту конференцию, как анти-германский заговор».

Ирма, удобный человек, довольная устройством мира, желавшая, чтобы люди не ссорились, и не нарушалось всеобщее спокойствие. Она была склонна принять точку зрения тех, с кем она была. По крайней мере, пусть думают, что она делает это. Она была уверена, что должно быть какое-то разумное урегулирование претензий Германии, но она не настаивала на этом, распивая чай с четырнадцатым графом Уикторпом и его коллегами. Она соглашалась с Мейснерами, что Штубендорфу нужно разрешить вернуться в Германию. Но ей не пришлось столкнуться ни с одной из польских семей района, ну, и она не представляла другую точку зрения. Обе стороны имели заводы, и обе нуждались в угле, который шел из шахт в этих холмах. «Почему они не могут купить его друг от друга?» — хотела она знать, и Ланни заметил, что прибыль идет к тем, кто владеет, а не тем, кто покупает. «Ты должна это знать!» — сказал он.

XI

Прибытие этой светской американской пары всегда создавало ажиотаж в Штубендорфе. Его светлость отсутствовал, и поэтому они заночевали в доме отца Курта, генерального управляющего большого поместья. Они спали в довольно небольшой комнате, которая принадлежала Курту, и в которой Ланни проживал вместе с ним в его первой рождественский визит более двадцати лет назад. Мейснеры были душевными людьми, и он им по-прежнему казался весёлым и ладным пареньком, который показывал им танцы Далькроза и забавлял их своим американским акцентом. Он не знал, что он у него был. Конечно, и они никогда не говорили ему об этом, но повторяли его причудливые фразы после того, как он уехал. Теперь он был здесь со своей женой наследницей, и так как пара несколько раз были гостями в замке, то было сомнительно, может ли семья простого Beamter[62] принимать их. Было много суеты и приготовлены специальные блюда.

Курт и Ланни играли музыку из сокровищницы фортепьянных композиций в четыре руки. Иногда вся семья пела, и это было так мило, что слезы текли по щекам стариков. Здоровье отца ухудшилось, и он не мог долго слушать музыку, по крайней мере, не играл на старом пианино в своей несколько переполненной гостиной. Они не портили этот сентиментальный вечер разговорами о политике или о чём-нибудь ещё в этом уродливом внешнем мире. Ирма подумала: «Я сейчас у настоящих немцев, и, дорогой, почему они не могут остаться навсегда такими?»

Но нет, не могут. Германия была окружена врагами — die Einkreisung, так они называли блокаду, и готовились разорвать это кольцо. Утром путешественники перенесли свои сумки так, чтобы освободить место для Курта на заднем сиденье. И они тронулись в Германию. Сначала они были задержаны не очень быстрыми и не очень галантными польскими пограничниками, и Курт сказал: «Вы видите, через что мы должны проходить». Затем, когда они увидели муштру одетых в форму молодых немцев в еще не растаявшем снегу, ни один из путешественников это не прокомментировал, но все трое подумали: «Вот большая новая армия, которую обещал фюрер!» Позже они проезжали аэродром, и самолеты пролетели низко над головой, как будто проверяя иностранный автомобиль и его пассажиров. Все трое подумали: «Новые истребители генерала Геринга!»

Они говорили о музыке и картинах, которыми занимался Ланни, и о новом предпринимательстве Робби. Курт всегда был рад услышать, как живёт Бьюти. Он сказал, что она спасла ему жизнь после войны. По континентальному обычаю он откровенно рассказал о годах счастья, которые она ему подарила. И вот, когда загрязнились свечи зажигания, и они остановились, чтобы их прочистить, Ирма и Курт прогулялись по дороге, и она сказала ему: «Ланни ведет себя намного лучше, и я действительно счастлива с ним». Она действительно так считала, как и большинству людей, ей было легче поверить в то, во что она хотела верить. Иногда казалось, что жизнь вряд ли продолжалась бы в эти дни испытаний в старой Европе, если бы не удивительные человеческие способности.

Курт не захотел останавливаться в фешенебельном отеле. Он уже пообещал посетить семью своего брата Эмиля, полковника рейхсвера. Тот собирался отбыть на учения, которые его друзья могли бы посетить, если бы были заинтересованы. Ланни ни о чём больше и не мечтал, но у него был бизнес, которым он должен был заниматься. Так они расстались на некоторое время. Ланни поехал в Адлон, размышляя: «Неужели я обманываю его?» Он знал, что обманывал Ирму и довольно здорово, и это причиняло ему боль. Но это была боль, которая не лечится и которую нужно перетерпеть.

XII

Ланни телеграфировал Фуртвэнглеру, объявив, что он и его жена находятся в пути. Теперь, утром, он позвонил обер-лейтенанту, чьи первые слова были: «Какая жалость, герр Бэдд, вы должны были быть здесь на свадьбе!»

«Почему вы вовремя не дали мне знать?» — спросил посетитель. Он считал свой вопрос шуткой, но штабной офицер принял его за упрек и рассыпался в извинениях. Только после того как он получил прощение, он восторженно рассказал о чудесах величайшего из всех немецких социальных событий, брака второго человека после фюрера с Эмми Зоннерманн, звездой театра и кино, которая была его официальной подругой в течение некоторого времени. После церемонии был прием в оперном театре. Представление было задержано более чем на час, пока министр-Президент генерал Геринг и его невеста стояли в большом зале на верхних ступенях лестницы, пожимая руки всем знаменитостям Третьего рейха и дипломатического мира.

Ланни сказал: «Я много читал об этом в зарубежной прессе и сделал некоторые вырезки для вас».

«Danke schön!» — воскликнул молодой благоговеющий эсэсовец. — «Мы собираем все, и готовим альбом для Национальной библиотеки».

«Как счастливая пара?» — галантно спросил посетитель, и ему сообщили, что они оба пребывают на вершине мира. Обер-лейтенант гордился этой фразой, которую считал новинкой американского сленга, но Ланни не стал распространяться, как неудобно это положение может оказаться для человека с комплекцией его превосходительства.

Ланни сообщил, какие картины он приехал купить, и упомянул с кажущейся небрежностью, что он и его жена посетили Конференцию в Стреза. Ни один компетентный штабной офицер не пропустит значение этого. — «Его превосходительство пожелает увидеть вас! Вы можете оставаться на проводе?» Ланни согласился, и ему сказали, что министр-Президент должен провести ночь и следующий день в Шорфхайде. Не окажут ли герр и фрау Бэдд ему честь разделить его компанию? Ланни ответил, что ничего не доставит им большего удовольствия.

Он повесил трубку, и заметил: «Таким образом, мы увидим Karinhall»

«И Эмми тоже?» — спросила Ирма.

Глава девятая. Призрак опасности[63]

I

В белом мраморном дворце на фешенебельной Кёниген Огустштрассе жила подруга Ирмы княгиня Доннерштайн, вторая жена прусского землевладельца и дипломата, который был старше её на тридцать лет. Она впервые встретилась с Ирмой на Ривьере ещё до замужества последней, и привязалась к ней. Они часто встречались и сплетничали обо всём. Теперь у княгини было трое детей в детской, и ей было скучно, не хватало весёлой и свободной жизни на берегу удовольствий. Она нашла берлинское общество высокомерным, холодным и скучным. Положение ее мужа требовало от неё выхода в свет, где она узнавала много новостей, которые желала нормально использовать. Когда они встречались с Ирмой, то регулярно сплетничали, американку заставили поклясться, что она не скажет ни слово об этом в Германии.

Встречи начинались так: «Ach, meine Liebe», в ответ: «Na, na, meine Gute!» Хильде, высокая блондинка, довольно тонкая для немецкой матроны, курила слишком много сигарет, и, возможно, как следствие этого, вела себя нервно и эксцентрично. Её рассказ начинался так: «Man sagt»—[64], а затем она оглянётся, понизит голос и скажет: «Может быть, я лучше не» — как бы размышляя. Затем встанет и подойдёт к двери будуара и резко её откроет и посмотрит. — «Ничего нельзя сказать. Слуги все стали politisch gesinnt» — она говорила девять десятых английских и одну десятую немецких слов. — «Это вы, американцы, во всем виноваты. Они слышали, что существует такая fabelhaftes Land, где нет классовых различий, где каждый может стать богатым и почти все становятся. Так что теперь у нас есть kleinbürgerliche Regierung — маленький человек находится на вершине, а мы узники в наших собственных домах. Каждый может донести на нас, а любой чиновник может использовать шанс проявить себя eifrig за наш счет».

Ирма видела в некоторых домах принадлежность, под названием «Тёплый уют», своего рода шапочку из теплоизоляционного материала, устанавливаемый на заварной чайник и чайник с горячей водой, чтобы сохранить тепло. Теперь Ирма узнала, что эта принадлежность используется немцами для установки на телефон, чтобы исключить прослушивание. Немцы считали, что в телефоне было какое-то тайное устройство для прослушивания, даже если телефон был отключен. Хильде не была уверена в этом и не знала, как проверить. Но при разговоре с Ирмой она осторожно клала «Тёплый уют» на телефон, а покидая комнату, снимала, чтобы слуги не могли видеть, что она делала. — «Wirklich, это жизнь, как в Турции во времена султана!» Хильде Доннерштайн не была заговорщиком, и ее муж тоже не был. Они просто принадлежали к старой знати, которая, по ее словам, вышла из моды. Они возмущались жесткой толпой, захватившей себе власть и славу, и брали реванш, рассказывая о личных скандалах и смешные истории о нелепостях Emporkömmlinge[65].

— «Ach, meine Liebe! Я должна сказать, что не завидую вашему визиту в этот чудовищный Karinhall! Но я полагаю, вас разбирает любопытство насчёт Эмми, несомненно, вы видели ее на экране. Ganz karyatidenhaft — как вы говорите? — статная, но это на экране, а так, äußerst gewöhnlich[66]. Все люди вкуса держатся от неё подальше. Конечно, я полагаю, что оперный театр является подходящим местом для свадебного приема актрисы. Характерно для нашего времени брать eine Filmkönigin вместо реальной!»

— «Ланни говорит, что у королев экрана это намного лучше получается», — заметила Ирма.

— Как мы можем об этом судить? Но на самом деле, когда, вы считаете, началась жизнь этой пары — вы слышали, что у них давняя связь?

— Я слышала слухи.

— Они ладили достаточно хорошо; der dicke Hermann[67] ей сказал: «Ты понимаешь, что я не могу на тебе жениться», и Эмми, которая не так была умна, не понимала, но боялась возразить. Но однажды пара попала в автокатастрофу — schrecklich — машина врезалась в деревья. der Dicke не так пострадал, aber die Geliebte, у нее треснул череп и ей пришлось находиться в больнице долгое время. Конечно, это скрыть не удалось, об этом говорил die ganze Welt. Герман должен был навещать её каждый день и произошёл скандал. Тогда буквально на днях наш — княгиня хотела сказать «unser Führer», но не посмела даже в ее собственном будуаре. Она сказала: «Die Nummer Eins хочет отправить своего номера два на Балканы с дипломатической миссией, вы знаете, как это, мы должны иметь союзников там, наши враги стремятся навредить нам в любой части мира. Герман хотел взять свою женщину с собой, она должна отдохнуть, и он хотел устроить из этого маленькие каникулы». Но Die Nummer Eins говорит: «Bist du toll?»[68] Ты хочешь представить им свою любовницу? Они воспримут это, как оскорбление. Они скажут: «Вы что думаете, что возможно мы негры?» Die Nummer Eins в ярости, и дал толстяку разнос. «Женись на ней!» — сказал он. — «С меня уже достаточно скандалов в моей партии, женись на ней, или мы unten durch[69] на Балканах!» Вот, как у нас получилось это грандиозное Staatshochzeit mit Empfang с подарками, каких никогда не видели во всем мире. Это то, что вы называете в Америке eine Hochzeit vor dem Gewehrlauf!

Ирма не поняла, эту фразу, но княгиня объяснила, что это означает, когда отец невесты или ее братья приходят с оружием за женихом. Ирма, рассмеявшись, дала определение: «Ах, брак под дулом пистолета».

II

Пока Ирма наслаждалась развлечениями высших классов, ее муж посмотрел художественные выставки, а затем за рулем своего автомобиля отправился в берлинские трущобы. Точно в полдень он проехал согласованный угол и подхватил своего «подпольного» друга. Была весна и день был солнечным. Она оставила дома своё тяжелое пальто и осталась в сером ситцевом платье, наиболее не бросающимся в глаза, какое можно найти. Её волосы были зачесаны прямо назад и спрятаны под черной соломенной шляпкой, короче, она выглядела бедной работницей, которая не любит глупых шуток, а в руках она несла бумажный пакет. «Это всё, что у вас есть для меня?» — спросил он, а она ответила: «Нет, это просто продукты. Я боялась принести то, что у меня есть, пока не буду уверена, что вы придете».

— Что это?

Они ехали по малолюдной улице, но, несмотря на это, Труди нервно оглянулась и, понизив голос, произнесла: «У меня есть фотокопии конфиденциальных отчетов Вильгельмштрассе — это немецкий МИД — раскрывающие наши интриги в различных столицах, отчеты наших послов и инструкции к ним».

— Господи, Труди!

— Боюсь, на этот раз их будет не так легко использовать, так как они показывают двуличность других стран, включая и Англию. Я не могу себе представить, какая, не социалистическая газета согласится их опубликовать.

— Есть одна буржуазная газета, Manchester Guardian, которая публикует правду, независимо от того, кого она затрагивает.

— Ну, здесь вы будете судьей. Вы можете давать им различные документы, в зависимости от их содержания. Например, доклады нашего посла в Риме, раскрывающие подноготную сделки между Муссолини и Лавалем. Вы знаете, что Лаваль отправился в Рим в начале года, и провел там несколько дней с дуче. Впоследствии он торжественно уверил палату депутатов, что он не сделал никаких уступок, создающих угрозу интересам Абиссинии.

«Я отметил эту его речь», — сказал Ланни. — «Она была подробной, но даже при этом, я ему не поверил».

— Они заключили джентльменское соглашение, которое позволит дуче взять эту страну без препятствий со стороны Франции. Что беспокоит Муссолини, что в то время, как он будет занят там, Гитлер может занять Австрию. И поэтому они дали друг другу гарантии, что не допустят этого.

— Если мы сможем это доказать, Труди, мы раскроем всю дипломатическую кухню.

— В документах нашего посла чётко сказано, что Италия уже отправила войска численностью тридцать тысяч человек через Суэцкий канал с полным вооружением и снаряжением для кампании продолжительностью шесть месяцев. Операция начнётся осенью, когда там кончится сезон дождей.

— Что еще у вас в этой волшебной коробке?

— Вы читали о решении Конференции в Стреза?

— Я был там пять дней назад.

— Все три державы вели секретные переговоры с Министерством иностранных дел Германии за спинами друг друга, то есть, они думают, что делали это тайно.

— Да, конечно, об этом все знают!

— Реальный вопрос состоит в том, что будет сделано в Женеве. Вильгельмштрассе имеет гарантию, что не будет предпринято никаких явных действий. Конечно, нацисты не придают значения никаким выступлениям, это дает Гитлеру шанс постоянно выступать с речами и играть на комплексе преследования нашего народа. Будет назначен Комитет Лиги, но никто из большой тройки не готов требовать каких-либо действий, чтобы остановить перевооружение Германии. Сэр Джон Саймон в настоящее время ищет повода для нового приглашения в Берлин для переговоров о разрешении перевооружения немецкого военно-морского флота и доведения его до фиксированного процента от британского флота.

«Один из газетчиков в Стреза мне это рассказывал», — ответил Ланни. — «Это означает полное предательство Франции!»

— Нацистский довод, что они не вооружаются против французского флота, а только против русских. У Советов появились новые подводные лодки, а это не в британских интересах, чтобы они получили господство на Балтике.

«Вот опять!» — воскликнул американец. — «Все идет от их страха перед красными. Если у них есть выбор, они каждый раз выбирают фашизм».

— Есть противоречия между Муссолини и англичанами по озеру под названием Тана, источнику Голубого Нила. Если там поставят большую плотину, то вопрос будет в том, куда пойдёт вода, в Судан или на восток, где Муссолини собирается селить свои фашистские семьи. Британцы готовы встать на сторону Абиссинии, при условии, что они смогут получить озеро и его истоки, но Муссолини этого не хочет, и всё выглядит так, что решающий поединок произойдёт до конца года. Вильгельмштрассе счастливо, потому что это будет означать, что мы можем получить аншлюс с Австрией, и, возможно, также польский коридор. Геринг планирует визит на Балканы в следующем месяце, чтобы заключить союзы, обеспечивающие наши новые торговые маршруты вниз по Дунаю с нашими машинами и снаряжением, и назад с пшеницей, нефтью и сырьем.

III

Такова была дипломатическая карта Европы, составленная картографами нацистского фюрера. Ланни вспомнил своего друга молодого спортивного директора С.А., Хьюго Бэра, который был убит выстрелом в лицо во время ночи длинных ножей меньше, чем год назад. Преступление Хьюго заключалось в том, что он серьезно воспринял вторую половину названия национал-социалист, и призывал, чтобы партия попыталась выполнить свои обещания, данные простым людям Фатерланда. В свои последние дни на земле он объяснил Ланни, что политика фюрера сделала его узником рейхсвера, вернее, офицеров — юнкеров, которые контролировали эту высоко дисциплинированную военную силу. — «Если он основывает свою программу занятости исключительно на производстве вооружения, то это означает, что рано или поздно мы должны будем воевать, потому что, что ещё можно сделать с пушками и танками».

Теперь пророчество сбывается. Любой, кто был способен думать, мог увидеть, что простых людей Фатерланда опять готовят на убой. Беда была в том, что в мире было так мало людей, способных мыслить, или готовых взять на себя труд подумать. А в Германии таких или уничтожили, или поместили в концентрационные лагеря, превращая их в физических и нервных инвалидов. Ланни вспомнил высказывание, которое он слышал от фюрера по поводу духовной природы человека: «Величайший дух может быть сломлен, если его носителя забить до смерти резиновой дубинкой».

«Вы совершенно правы, что не принесли документы, Труди», — сказал он. — «Они динамит, и если они в надежном месте, то я лучше подожду и получу их, когда я буду готов покинуть страну. Мой багаж, скорее всего, будет открыт в отеле. А сегодня я приглашён посетить Каринхалл, который, вы должны признать, вряд ли самое безопасное место для них».

«Unglaublich!» — воскликнула женщина. — «Как вам удаются такие вещи?»

— Это просто. У меня есть банковский чек на крупную сумму денег, достаточную, чтобы жирный генерал хотел меня видеть в течение многих месяцев. Кстати, его штаб-офицер предложил показать нам свадебный подарки. Чудеса, о которых говорят во всем мире. Как можно отказать?

— Вы заставляете меня верить в чудеса, даже если вы не можете заставить меня поверить в духов!

— Да, кстати, вы видели медиума?

— Видела, и это было неприятно. Она сказала мне, что я получу письмо от темного человека.

— Ну, это может произойти, несмотря на все ваши сомнения. Вы решили, что то, что я принес вам, не было сообщением от Люди?

— Я должна прекратить думать об этом, это делает меня несчастной, у меня есть достаточно проблем в реальном несчастном мире.

— Я имел еще несколько сеансов, но все, что я получил, были сообщениями моего деда Сэмюэля Бэдда, приказывающего мне внимать Слову Господа, или же голосом Марселя, рассказывавшего мне, что он рисует картины прекрасного нового мира, но в его описаниях не хватало ясности, которая характеризовала его манеру письма на земле.

Они вернулись к документам, которые Ланни должен был вывезти из Германии. Он сказал: «Я сделаю это еще раз, но после этого мы должны найти другой способ. Гестапо проверяет всех приезжающих и уезжающих, и они обязательно заметят, что публикации совпадают с моими выездами. Так или иначе, я должен уехать в Америку почти на всё лето».

Ланни не хотел даже намекнуть, как он вывез первые документы, и он не спрашивал у Труди о последствиях в Берлине, и попал ли в беду кто-либо из ее друзей. Она приходила к нему из темноты, и он уходил от неё в другую темноту. Но там, где они встречались, было светло, и там они должны были следить за каждым шагом. Они договорились, что послезавтра Труди придет к обычному углу в три часа пополудни. Это время выбрал Ланни, потому что тогда его жене надоест смотреть на картины, и она займётся своими делами. Когда два заговорщика увидят друг друга, они не будут встречаться. Труди пойдёт за документами, и через полчаса встретится с ним в другом углу и передаст их ему. Оба убедятся, что за ними не следят, а Ланни всё время будет смотреть за сигналом «Всё чисто». Они обо всём договорились. Он отдал ей деньги, которые он принес для нее, а затем высадил ее недалеко от входа в метро. Это было то же самое место, где он когда-то высадил Фредди Робина в последний раз, и это воспоминание привело его в дрожь.

IV

К концу второй половины дня огромный светло-голубой мерседес министра-Президента прибыл в отель Адлон за американской парой и их сумками. Куда бы ни приезжал этот автомобиль, благоговеющие лакеи низко кланялись, а иностранные гости навсегда заслуживали репутацию. Двое любимцев фортуны были доставлены в министерский дворец, где обер-лейтенант сопроводил их на церемонию просмотра подарков. Для выставки были зарезервированы три большие комнаты, а для её охраны была выставлена дюжина эсэсовцев в черных мундирах, отороченных серебряной тесьмой, с черепами и скрещенными костями. Сокровища были выложены на десятках отдельных столов. Это было похоже на визит к Тиффани или Горам[70]. Там был представлен каждый вид мужских и женских ювелирных изделий и каждый вид золотой и серебряной посуды и столового серебра. Фюрер подарил своему верному другу один из трех существующих портретов Бисмарка кисти Ленбаха. Жених подарил своей невесте прозрачный синий циркон огромных размеров, а также все мыслимые украшения из драгоценных камней, которая может носить женщина, диадемы, серьги, браслет, кольцо, ожерелье. Штабной офицер сказал, что это стоило тридцать шесть тысяч марок, и он не счёл нужным понизить голос.

Это была слава, это был успех. Долгий путь наверх по лестнице славы для человека, который начал скромным лейтенантом рейхсвера без каких-либо связей, бывшим в окопах в начале мировой войны. И даже сейчас генерал был лишь в начале своего головокружительного восхождения. Его гостям об этом говорила вся манера его поведения. Его шаг был тверд и быстр, его смех был неудержим, а его рукопожатие даже сокрушало. Он был одет в белую форму с бледно-голубым кантом под цвет своего автомобиля, а его ордена и знаки отличия заставили Ланни снова подумать о Тиффани.

Багаж был помещен во вторую машину, с генералом и его гостями ехали два старших штабных офицера. Фуртвэнглер и еще один юнец следовали во втором автомобиле, а их сумки в третьем. У ног Ланни лежало нечто укрытое ковром, но то, как оно двигалось под ногами, и его экспертные знания не позволили ему усомниться, что это был пистолет-пулемет. Он не мог быть уверен, был ли он производства фирмы Бэдд, но он знал, что фирма продала их тысячи нацистам для уличных боев с коммунистами. Der dicke Hermann не оставлял никаких шансов!

Весь путь великий человек говорил о самолетах и об авиации, как о науке будущего. Он употреблял технические термины, потому что Ланни был в теме. Он хотел знать, как идут дела у Бэдд-Эрлинга, а у Ланни, получившего письмо как раз перед отъездом, не было никаких оснований сохранить в тайне, что земля в Новой Англии оттаяла, и фундамент должен быть скоро завершен. В детстве он изучал технические термины баллистики, а во время его недавних разговоров с отцом он узнал о нагрузке на крыло и наддуве, увеличении степени сжатия, октановых числах, регулируемом шаге винта. Когда он упомянул вскользь, что Робби фактически получил двигатель мощностью в тысячу лошадиных сил, генерал захотел его увидеть немедленно. Ланни усмехнулся и сказал: «Если вы первым его попросите, то это его обрадует».

Глава прусского государства, по-видимому, не чувствовал страха после своей недавней автомобильной аварии. Они ехали на высокой скорости, постоянно сигналя другим автомобилям на их пути. Уже стемнело, когда они въехали в леса Шорфхайде, и все прибывшие увидели яркий свет огней в новом дворце, который назывался «охотничьим домиком». Ланни видел много таких сооружений, как в Новом Свете, так и Старом, так что ничего нового для него не было в большом зале с огромным камином, длинным банкетным столом, с медвежьими шкурами на полу и головами многих видов рогатых существ на стенах. Все, что нужно было для этого, только четверть миллиона в любой валюте. А архитекторы и декораторы интерьеров выполнят всё в течение трех или четырех месяцев. Хороший управляющий найдёт обученный штат прислуги в одеяниях лесников, или в военной форме, или в средневековой одежде, или опереточных костюмах по выбору.

Всё, кроме Filmkönigin. Это надо добыть самому, и это будет стоить гораздо больше. Эмми Зоннеманн имела щедрую фигуру, позволявшую играть Брунгильду или любую другую валькирию (выбирающую убитых). На самом деле она достигла той точки, где, если чуть располнеть, то станет комичной. Но это уже будет не так важно. Уже было объявлено, что она выступит на сцене последний раз, а затем её долгом перед Фатерландом будет служить примером для других немецких невест. У неё были густые светлые волосы, яркие голубые глаза, спокойные черты, и цвет лица, о котором могли зародиться сомнения, так как ей были доступны все средства макияжа.

Ее манеры не были аристократическими, а отдавали сценой. Она бурно приветствовала своих гостей, навязала им еду и питье, называла их по именам, а потом уселась на подлокотник кресла своего новобрачного и нежно поцеловала его. Ее первый муж был видным коммунистом, и Ланни было интересно, какое впечатление, если таковое имелось, он ей оставил. Он хотел бы побыть с ней наедине и попытаться выяснить.

Она была, очевидно, добрым и немного наивным человеком, и Ирме понравилась. Легко понять, почему зрители шли смотреть на нее как на сцене, так и на экране. Кроме того, почему режиссеры избегали давать ей роли, которые требовали проявления безудержной страсти. Когда двое гостей были в своей комнате, они тщательно избегали выражать свои впечатления. Архитектор Каринхалле наверняка позаботился об устройствах для прослушивания. Тем не менее, когда оба лежали в постели, Ирма тихо прошептала: «Ланни, что за бедная женщина!»

«Она, кажется, получила то, что хотела», — отважился ответить муж. На что все еще шепотом она спросила: «Как ты думаешь, сколько весит der Dicke?»

V

В течение двух лет власти министр-Президент добавил ряд новых постов в свой послужной список. Помимо постов рейхсминистра без портфеля, рейхсминистра авиации, командующего ВВС Германии, фельдмаршала, генерала гестапо, президента рейхстага и Государственного совета Пруссии, он был также Имперским лесничим и егермейстером. Это означало, что в его роль входило быть сельским джентльменом и иметь прекрасных лошадей, хотя он редко на них садился. Теперь он хотел показать своё великолепное поместье своим гостям. А для них обоих это было очень скучным занятием, потому что Ирма была воспитана в имении и не любила там бродить, а Ланни пришлось развлекать сельских джентльменов, осматривая их поместья, и это со времени его детства не доставляло ему никакого удовольствия. Эмми шла, потому что она была новобрачной, и это было ее обязанностью следовать за своим мужчиной и говорить ему, что его имение было самым замечательным в мире. Ланни и Ирма покорно согласились и не смели смотреть друг на друга, опасаясь выдать то, что было на самом деле в их мыслях. Одной из особенностей поместья была усыпальница Карин, бывшей жены владельца, и там всегда горела свеча.

Потом генерал стал руководить Пруссией по телефону. И как всегда, когда он сердился, он кричал, как будто хотел, чтобы его услышали без линии связи. Затем он вызвал Ланни к себе в кабинет для беседы, и плейбой почувствовал, как холодные голубые глаза массового убийцы сверлили его. В течение четырех или пяти лет Ланни размышлял о возможности телепатии, и теперь подумал: «Ach, du lieber Gott, предположим, вдруг, сейчас это сработает».

Но, нет. Герман Великий не был ни медиумом, ни фокусником, а должен был получать информацию обычными мирскими способами, нанимая агентов очень мало компетенции, на что он жаловался. Если бы он мог удовольствоваться льстивыми речами и несколькими улыбками от его Filmkönigin, то это было бы чудесно. Но, он хотел рассказа о Стреза и о перспективах в Женеве, где в настоящее время Лига осуществляла торжественную процедуру осуждения. А если агенты Геринга в Италии сообщили ему, что Ирма Барнс и ее муж были на чаепитии у английских обитателей Стреза и были представлены Макдональду и Саймону? Ну и что, der Dicke только услышит, как продавец его картин фамильярно называет ведущих государственных деятелей всех трех участников конференции в Стреза.

Ланни пролежал без сна все предрассветные часы утра, размышляя над своеобразной проблемой, стоящей перед ним. Как и прежде, он должен был принять позу всезнающего перед жирным генералом и еще не сказать ему ничего, кроме того, что он уже знал. Кроме того, он должен быть осторожным и не использовать всех фактов, о которых ему рассказала Труди. Он должен всё подать так, что если документы будут когда-нибудь опубликованы, у Геринга возникла бы мысль: «А ведь об этом мне ещё раньше докладывал Ланни Бэдд».

VI

Искусствовед начал с краткого изложения телеграммы, которую ему позволил прочитать циничный Пит, прежде чем отправить её в Нью-Йорк. — «Мое общее впечатление, что вы и фюрер не о чем не должны беспокоиться в этом случае. Вы выйдите сухими из воды, как говорят у нас в Америке. Вас пожурили в Стреза, и ещё несколько раз пожурят в течение года, но с ружьем никто на вас не пойдёт».

«Мы как в игре в покер», — ответил генерал, — «и играем по очень высоким ставкам».

— У вас на руках не сильная комбинация. Но, то же самое можно сказать и о ваших оппонентах. Но, эта игра отличается от покера тем, что в ней хладнокровие значит еще больше. Кроме того, можно изменить правила в середине игры. Что никак нельзя сделать при игре в карты.

Генерал улыбнулся. Он постоянно находился под впечатлением интеллекта этого кажущегося простофилей молодого человека, и именно поэтому он так сильно хотел заставить его работать на себя. — «Значит, вы не считаете, что наши оппоненты будут пытаться применить „санкции“ против нас?»

— То, что считаю я, Герман, бесполезно для вас. То, что я говорю вам, это общее впечатление дипломатов и газетчиков, имеющих доступ к внутренней информации. А их я знаю немало. На Изола Белла было потрачено много усилий, чтобы продемонстрировать, что все заняты полезным делом, хотя на самом деле они не сделали ничего. Общественность во Франции и Великобритании требовала действий, и поэтому было необходимо выглядеть непреклонными и даже угрожающими. Но никакая из этих стран не готова действовать, потому что никто не может доверять другому. Возьмите Великобританию и Италию. Какое соглашение может быть между ними, теперь, когда Муссолини решил вторгнуться в Абиссинию? Разве Британия позволит ему получить озеро Тана и встать на пороге Суэцкого канала? Конечно, нет!

— Вы думаете, что он действительно решил вторгнуться?

— А что там делают все эти войска в Эритрее и дальше по пути? Они наслаждаются этим адским климатом? И зачем Муссолини вступать в сделку с Лавалем? Дуче был удивлён тем, что он был в состоянии получить. Он не мог поверить, что во всей Франции найдётся такой дурак, чтобы пойти на такую сделку.

— Какую сделку вы имеете в виду?

— Na, na, Hermann! Вы знаете об этом гораздо больше, чем я!

— Я естественно слышал слухи, но мне интересно знать, подтверждает ли ваша информация мою.

— Ну, у них есть непоколебимое понимание того, что Франция не будет вмешиваться в авантюры Муссолини, и что Лаваль будет сотрудничать с Муссолини, чтобы не дать вам двинуться в сторону любой из ваших потерянных территорий.

— И это широко известно в дипломатическом мире?

— Это известно тем, кто имеет право знать. Я получил все детали в Париже, как только сделка была заключена. Так случилось, что мой отец и я знаем людей, которые финансировали Лаваля, прежде чем он стал богатым. Он по-прежнему консультируется с ними.

— Лаваль думает, что он заработает на этом соглашении?

— Он дурак и думает, что получает союзника. Я мог сказать ему обратное, потому что так случилось, что я давно знаю Муссолини. Я слышал, как он ораторствует, когда был молод, а мой отец был другом американского посла в Италии в то время, когда Муссолини совершал свой знаменитый марш на Вечный город в пульмановском вагоне. Ричард Уошберн Чайлд был тем, что означает его фамилия, он думал, что спасает цивилизацию, убедив дом Моргана кредитовать Муссолини двести миллионов долларов, чтобы тот начал строить свою империю. Точно так же Лаваль в настоящее время считает, что он спасает Францию, став другом человека, который учит детей, что Ницца, Савойя, Корсика и Тунис являются частями новой Римской империи.

— Как долго будет французская общественность довольствоваться этим курсом?

— Это не зависит от общественности, а зависит от Комите де Форж. Не так давно мой отец и я посетили Захарова, и я слушал, как они подробно обсуждали ситуацию. Их позиция не отличается от той, какая была в Германии. Я слышал, как Тиссен и Гугенберг объясняли её в те дни, когда они поддерживали вас: они хотели закона и порядка и убрать коммунистов. Во Франции сейчас есть сильное движение за народный фронт среди красных всех оттенков, а представители крупного бизнеса ищут любого руководителя, любое движение, любой союз, что сможет противостоять этому фронту. Они готовы делать бизнес с вами, если вы позволите им иметь долю рынков Восточной Европы.

— Не хотите ли передать этим людям сообщение от меня?

— Это будет не в ваших интересах, если я так сделаю. В этом случае я получу клеймо, и после этого они станут осторожны в разговорах в моём присутствии. Сейчас я американец, и, следовательно, нейтрален. Джентльмен бездельник, и мои вопросы наивны. Они говорят более свободно даже с моим отцом, так как он является человеком из их круга, и в ответ он рассказывает им, что они хотят знать об Америке. Вы должны понять мое отношение к моему отцу. Он ожидал, что я стану его помощником, и учил меня этому с детства. Он научил меня хранить все свои деловые секреты. Как торговец оружием он имел дело с людьми высокого ранга в разных странах. Для меня любой генерал был гостем, которого надо покатать на лодке, а любой посол был партнёром, которого я должен загонять в теннисе, с тем, чтобы тот сильно устал.

VII

Так болтал американский плейбой, жонглируя именами великих, как цветными шарами в цирке. Сказал ли он Герману Вильгельму Герингу то, что Геринг не знал до этого? Он надеялся, что не сказал. Но все, что он говорил, было верно. И в каждом случае Ланни указывал несколько различных источников, из которых он мог бы получить конкретную информацию. Он не говорил, что был близким другом Рамсея Макдональда, или сэра Джона Саймона, или Энтони Идена, или других. Он просто рассказывал забавные случаи, где фигурировали их личные особенности, или цитировал их, говоривших такие вещи, которые они и должны были сказать. Трудно было назвать, кого он только не слушал.

Он рассказал о переговорах по военно-морским ограничениям между Англией и Германией, которые считались самым охраняемым государственным секретом на данный момент. Он упомянул навскидку и как само собой разумеющееся двенадцать подводных лодок открытого моря, которые Германия строила в Вильгельмсхафене, несмотря на запрет Версаля и опровержения Вильгельмштрассе. А также тоннаж линкоров в процессе постройки. Конечно, Германия строит их против России, а не против Франции, по крайней мере, это было, во что Лаваль и его друзья хотели верить. «Это может быть иначе, когда вы будете готовы двинуться в Рейнскую область», — сказал с улыбкой плейбой, и жирный генерал не пытался отрицать или противоречить любому из этих нахальных и недипломатичных предположений. Генералу должно быть интересно, не говорил ли он это сам во сне. Или, возможно, американца консультировал польский медиум, который жил у них в доме, и о котором жена Ланни рассказывала жене Германа!

В результате Геринг понял, что заимел ценного друга и по абсурдно низкой цене. Ему пришло в голову, что может быть было бы разумно, сразу поднять цену. Он сказал: «Sagen Sie mal, Ланни, я думаю, что у вас возникли проблемы с остальными этими картинами. Слишком высоки цены?»

— Боюсь, что это так. Вы помните, я вас предупреждал, что сейчас ни у кого нет столько денег, сколько они имели десять лет назад. Только кроме вас, Герман.

Толстяк откинул голову. Это было действительно дерзко и сильно его позабавило. Он испытывал то, что заставляло царей в старину иметь придворного шута: скуку с низкопоклонством, приторный эффект лести, необходимость человеческой системы для придания некоторого нового аромата, какой-то остроты или резкости в социальном общении.

«Я хотел бы посоветоваться с вами», — сказал хозяин всей Пруссии, — «и у меня не будет никаких ограничений на ваши требования».

«Я искусствовед», — ответил американец, — «и я хочу найти покупателей для прекрасных шедевров».

— Ну, если вы этого хотите, то я снижу цену. Это поможет?

— Поможет, если вы хотите избавиться от них.

— Jawohl, предположим, я уменьшу цены на десять процентов на все картины. Или лучше на двадцать?

— Было бы разумнее не спрашивать меня об этом, так как я представляю моих клиентов, и мой долг получить для них самые низкие цены, какие смогу.

— Я готов на это. Вы продаете остальные картины за те цены, которые считаете справедливыми. Я хочу показать вам своё доверие.

«Вы очень добры», — сказал Ланни. — «Я не могу припомнить, чтобы какой-либо владелец картин, когда-либо так относился ко мне».

«Искусство прямо сейчас не мой главный интерес в жизни», — ответил жирный командующий. В его холодных голубых глазах сверкнул огонек, в эту минуту он казался человеком. Ланни должен был сказать себе: «Не забывай, что он убийца!»

VIII

В конце дня один из служебных автомобилей отвёз гостей обратно в Берлин, а утром Ланни был в бывшем дворце Йоханнеса Робина, представил свой банковский чек, осмотрел все три картины, и убедился, что их отнесли в его машину. Он получил другую драгоценную купчую, а также разрешения на выезд для себя и жены. Ирма предложила ехать сразу, но Ланни попросил остаться, чтобы взглянуть на одну из выставок картин. У Ирмы было приглашение на обед с последующей игрой в бридж, правила которой были международными и не менялись.

Так без четверти три Ланни въехал в Моабитский район, обогнув множество углов и убедившись, глядя в зеркало заднего вида, что по такому эксцентричному маршруту за ним никто не следовал. Он катил через один за другим каменные каньоны и бесконечные перспективы этих шестиэтажных многоквартирных домов, которые стали стандартом для наемных рабов в мегаполисах всего мира. Здесь они были чище и менее грязными, чем в любом другом городе, который посетил Ланни. А теперь в яркий весенний день цветы в оконных ящиках радовали взгляд. Никто, кроме нескольких детей, не обращал никакого внимания на тихо едущую машину, и не было никакой необходимости проезжать один и тот же квартал дважды. Все кварталы походили один на другой. Их отличали лишь таблички с названиями на углах, чтобы посторонний не мог ошибиться. То же самое было с людьми на улицах. Подавленные и стандартизированные существа, рабы машин, обитатели скал капитализма.

Поглядывая на часы на сидении рядом с собой, Ланни прибыл к знакомому углу минута в минуту в пятнадцать часов, так называли это время на континенте. Он искал глазами фигуру в сером ситцевом платье и маленькой черной шляпе, но не находил её. Он замедлил ход и посмотрел вдоль пересекающейся улицы, из которой она выходила раньше. Но её там не было, ни было её и на улице, по которой он ехал. Они сверяли свои часы, но, конечно, одни из них, возможно, дали сбой. Проехав несколько кварталов, он сделал правый поворот, и вернулся обратно к назначенному углу. Он снова посмотрел в разные стороны. Но, Труди там не было.

Он начал волноваться. Она всегда была точна до минуты, и он знал, что ничто не могло задержать ее от этой встречи, кроме серьёзной болезни. Они так тщательно согласовали все условия встречи, чтобы исключить возможность ошибки. Если она пришла слишком рано, то она, конечно, не ушла, его не дождавшись, или вернётся обратно. Возможно, она так и сделала, в то время как он делал свои круги. Так что он снова выехал на улицу, на этот раз делая левый поворот, чтобы проехать мимо других кварталов, избегая попадания на глаза лишний раз. Он просмотрел дорожные знаки, чтобы убедиться, что не было никакой ошибки. Он опять был на том же углу, прошло пятнадцать минут.

Он продолжил эту процедуру, следуя тем же путём, объезжая все четыре квартала, возвращаясь снова и снова. Он решил, что один из них должен был ошибиться. Труди, наверно, была на другом углу, где хотела передать документы. Он поехал на тот угол, повторяя свои объезды кварталов. Но тщетно. Он вернулся на первое место, и повторил свои круги вокруг кварталов. Теперь он высматривал не Труди, а штурмовиков или других нацистов в мундирах, полицейских, или бездельников, которые могли бы выдать свой интерес к автомобилю де люкс.

IX

Наконец, Ланни пришёл к неприятному убеждению, что Труди Шульц на эту встречу не придет. И ждать там больше нечего. Он сдался и поехал наугад на один из бульваров, чтобы там обдумать ситуацию. Что-то случилось с его коллегой-заговорщиком. Что-то серьезное, меньшее её бы не остановило. Она, возможно, попала в дорожную или какую-то другую серьезную аварию. Но гораздо более вероятным было то, от чего сердце Ланни зашлось в мучительном страхе, что гестапо схватило её!

Может быть, конечно, что они её искали, а она получила предупреждение и бежала. Она могла «спать на открытом воздухе». Эту фразу применяли подпольщики, когда они не могли вернуться домой или оставаться на одном месте в течение двух ночей подряд. Если бы так случилось с Труди, то она, несомненно, послала бы ему сообщение в Адлон. Она нашла бы слова, чтобы предупредить его об опасности, не вызвав подозрения даже у самого проницательного полицейского агента.

Конечно, если гестапо действительно схватили ее, то они будут мучить ее, пытаясь вырвать из неё секреты. Она, возможно, была в их руках в течение двух последних дней, и если это так, то во что превратилась её изящная и деятельная фигура. При мысли об этом на лбу Ланни Бэдд выступил холодный пот. У него закружилась голова, и поэтому ему пришлось остановить машину на Потсдамской площади и отвернуться от прохожих. Он думал только о Труди, а не о возможной опасности для себя. Он был уверен, что эта женщина скорее умрет, чем назовёт имя одного из своих друзей. Но потом он подумал: «Они могут схватить Монка тоже!» А затем: «Монк может быть их агентом!» Ни разу с момента их первой встречи Труди не упомянула этого человека, и Ланни понятия не имел, где он и что делает. Если он был шпионом, или если он уступил и проговорился, то и сам Ланни был в серьезной опасности. И вместо рассеянных блужданий по улицам Берлина, он должен хватать свою жену и вещи и мчать их стрелой к границе.

X

Еще раз любитель die schönen Künste[71] столкнулся лицом к лицу с трагедией, которая постигла Германию. Один из самых цивилизованных народов мира попал в лапы этого чудовища, мечта этого сумасшедшего превратилась в реальность и приступила к искоренению и уничтожению всего гуманного и достойного, что было в шестидесяти миллионах немцев! Чтобы быть гражданином этой страны, нужно покориться и стать её рабом. Трудиться, обливаясь потом, и проливать кровь за неё, разделить с нею всю её мерзость и её преступления, разрешить ей забрать своих детей, исковеркать их души и превратить их в маленьких монстров по её подобию. Либо раз и навсегда пожертвовать своей безопасностью и спокойствием, стать загнанной дичью с затравленной душой. Знать, что зло преследует вас, идёт по вашим стопам день и ночь, скрываясь в вашем доме, подкупая ваших слуг, обучая ваших собственных детей доносить на вас и привести вас к гибели! Вы должны были жить, зная, что малейшая оплошность, одно неосторожное слово или даже взгляд, или ложь врага, уволенного сотрудника, недовольного слуги, соперника в любви или в бизнесе может бросить вас в подземелье и подвергнуть таким пыткам, что вы будете умолять о смерти!

Ланни вернулся в дни Фредди Робина, когда он ждал, боялся и представлял себе ужасные вещи, хотя реальность была ещё хуже. Надеясь на телефонный звонок или сообщение. Ожидания час за часом, день за днем того, что не собиралось приходить. Тогда, по крайней мере, можно было шепнуть Ирме. Они могли сесть в машину и вернуть привилегию нормальных человеческих существ говорить то, что они думали. Но теперь у него не было никого. Он должен был нести это бремя в одиночку, и даже большее, потому что ему надо было не дать жене догадаться, какие трудности он испытывает.

Сначала он подумал, что не выдержит. Он посадит Ирму в машину и расскажет ей всю правду, рассчитывая на ее прощение. Но он знал, что прощения не будет. Она рассказала ему, что думала, и чётко предупредила. Она выстрадала дело Фредди, потому что была должна. Потому что Фредди был братом зятя Ланни, и Ирму принимали в доме и на яхте отца Фредди. Это были узы, от которых нельзя отказаться, сколько бы вы их ненавидели и не любили. Но, чем Ирма обязана Труди Шульц?

Она встречала Труди два или три раза, скорее случайно. Раз на вечернем приеме в школе, где ей все не понравились. Второй, когда молодая пара художников была приглашена во дворец Робина, где они чувствовали себя не в своей тарелке. Ирме все оттенки розовых казались красным, а если Шульцы были не тем, то их обманули, как самого Ланни. Они навлекли этот нацистский террор, они «на него сами напросились», как это звучит на американском сленге. Теперь, если они хотят свергнуть германское правительство, то это их дело, и если Ланни хочет помочь им, это будет делом Ланни, но ни в коем случае это не будет делом Ирмы Барнс.

Нет, Ланни должен вернуться в отель и рассказать о картинах, которые он видел. Он должен придумать какое-то оправдание, чтобы остаться в Берлине, ибо он был полон решимости приехать еще раз на назначенный угол в двенадцать и пятнадцать часов. Что-то, возможно, произошло. Труди, возможно, упала обморок от недоедания. Она, возможно, упала и сломала лодыжку. Он должен просмотреть вечерние газеты в поисках сообщения о неопознанной молодой женщине, попавшей под такси или потерпевшей от рук бандита. Кроме того, он должен просмотреть тематические разделы газет и выбрать развлечения, которыми он сможет заинтересовать Ирму. Когда он вернулся в гостиницу, он должен был позвонить кому-то и назначить встречу для просмотра работ старых мастеров и попытаться получить на них цену.

Все эти действия должны уберечь его от мыслей, что ищейки генерала уже идут по его горячим следам, а палачи генерала уже точат ножи с искрами, вылетающими от точильных камней. Ланни Бэдд, который через силу принял гостеприимство в Каринхалле, теперь подумал: «Это жирная мразь может быть глядит на эти украденные отчеты и результаты допросов Труди!» Он подумал: «Я должен был застрелить этого сукина сына, пока я имел возможность». Но нет, это ничего бы не изменило, на самом деле. Другой способный нацист занял бы его место, и система стала бы еще более безжалостной и непреклонной. Нужно говорить правду об этом, кричать о преступлениях режима со всех публичных мест мира. Ну и что дальше? Ланни пытался заглянуть в будущее, но это было все равно, что пытаться заглянуть в жерло вулкана во время извержения.

XI

Когда он вернулся в отель, Ирмы там ещё не было, и у него было больше времени, чтобы привести себя в порядок. Он просмотрел свои списки и нашел картину, на которую он мог бы, возможно, получить цену. Если он её получит, то пошлет несколько телеграфных запросов и получит повод подождать ответов. Он возьмет Ирму вечером в кино, чтобы не раздражать её. Фильмы идут в темноте, и это было бы хорошо, потому что он мог закрыть глаза и думать о Труди, находящейся в руках гестапо. А Ирма не могла увидеть страданий на его лице. Если он вздрогнет при мысли о том, что может случиться с ним самим, то Ирма припишет это к событиям на экране.

Сообщений не было. Ничего не происходило. Ланни жил, как в одном из тех кошмаров, о которых всё известно, потому что они случались и раньше. Но в случае Фредди Робина он был в состоянии получить какую-то информацию от нелояльного нациста. Теперь этот нацист был мертв, и где он мог найти другого? В Германии не было человека, которому он мог бы назвать имя Труди Шульц без риска смертельной опасности не только для Труди и ее соратников, но и без риска лишить себя возможности сделать что-нибудь для дела Труди.

Ирма оказалась неожиданно покладистой в отношении дополнительных дней пребывания в Берлине. Она старалась быть внимательной и справедливой. Она пошла с ним посмотреть картины и согласилась, что они были прекрасными, хотя цена была высокой. Она была настолько высокой, что он не мог предложить её своим клиентам. Но он Ирме об этом не сказал, а сказал, что отправил пару телеграмм. Ожидание ответа займет день или два, мимоходом заметил он. И вот тогда его жена подняла шум. Действительно, задержки должны иметь какие-то ограничения. Она дала обещания своей матери, а также имела дела в Лондоне. «Я хочу, чтобы ты делал то, что тебе нравится, Ланни, но это не справедливо, превращать нас в рабов этого картинного бизнеса!»

Он сделал ошибку, выбирая картину, которая принадлежала человеку, пользующемуся хорошей репутацией, и который не был нацистом. Так Ирма могла утверждать, что в случае продажи, они, безусловно, могли рассчитывать на то, что картину отправят без обмана. «Господи, я готова гарантировать сделку. Я заплачу свои деньги, если этот человек обманет тебя!» А что он мог возразить? Он выпросил ещё один дополнительный день и обещал уехать утром послезавтра. И поэтому она уступила.

В конце концов, какой смысл оставаться там? Если возникнет вопрос о документах, то Труди сможет найти другой способ их переправки. Монк сможет привести их в Англию и отправить их Ланни по почте заказным письмом. А Ланни сможет направить их Рику таким же путём. Что касается тревоги, разъедающей его сердце, то с ней ничего не изменится ни в Лондоне, ни на Лонг-Айленде. Он даже перенесёт её легче, потому что ему не придётся лгать своей жене. А если он когда-нибудь получит письмо от Труди, или придумает способ, как спасти ее, то по-прежнему пароходы будут пересекать Атлантический океан, а придумать оправдание для возвращения в Берлин будет не сложнее, чем найти повод оставаться здесь теперь.

XII

Было ли это трусостью для социалиста уехать и оставить товарища в ее положении? Но это была работа Труди, сказал он себе. Она выбрала её для себя, четко представляя все риски. Она отказалась дать ему какие-либо средства связи с ней. Так что наверняка она не сможет винить его за то, что он не смог связаться с ней. Тем не менее, он будет продолжать тяготиться своей ролью принц-консорта при наследнице, сопровождающего ее на художественные выставки, и, лгущего ей, потому что она не позволяет ему иметь чувства социальной ответственности. Он сказал Труди, что он может достать деньги на дело только в мире денег и нигде больше. И Труди была рада такого рода помощи. Но всё это привело к следующему: пока она находилась в застенках гестапо, Ланни раскатывал в дорогих автомобилях, пересекал океан на роскошном лайнере и проводил лето в живописном поместье на Лонг-Айленде с несколькими десятками слуг, обслуживающих его. Нельзя найти оправдание такому разделению труда!

По-прежнему нет никаких сообщений. С тяжелым сердцем утром в день их отъезда Ланни собирал вещи. Он нарочно делал это долго, он ждал вторую почту. Нет необходимости в спешке, сказал он жене. День был ясный, они поедут быстро и успеют на вечерний паром в Хук-ван-Холланде. Он рассказал о новостях из Женевы. С первой почтой пришла открытка от Пита, и теперь Ланни читал вслух отрывок из утренней газеты, который показал, что Пит был прав. Комитет Лиги назначил подкомитеты, старое средство для отсрочки действия. Ланни развлёк свою жену разговорами о журналисте, который родился в Неаполе, вырос в Бруклине и пренебрежительно относился ко всем «макаронникам». Ирма интересовалась людьми и позволила себя обмануть.

Больше ничего муж не смог придумать. Их сумки были закрыты и унесены. Он спустился вниз и заплатил по счету в окне кассира. Он спросил у стойки, не было ли сообщений, но их не было. Автомобиль стоял у двери, сумки уложены, и Ирма появилась в ее неброском, но элегантном дорожном костюме, сознавая свою красоту спелой брюнетки, привлекавшую взоры всех мужчин и женщин, и осознавая это. Величественный высокий персонаж в ливрее открыл для нее дверь, а затем поспешил открыть ее дверцу автомобиля. Коридорные поклонились, Ланни последовал, щедро раздавая чаевые, выполняя одну из своих функций. Ирма заняла свое место, и Ланни обошел машину с другой стороны, чтобы сесть в неё, когда прибежал коридорный с письмом в руке. Ланни подумал: «О, Боже!» Его сердце вскочило ему под горло. Это был один из тех дешевых конвертов, которыми пользовалась Труди, и почерк был ее. Он поспешно открыл письмо и прочитал:

Уважаемый м-р Бэдд:

В связи с очень срочными обстоятельствами я не смог закончить эскизы, как я надеялся. Пожалуйста, примите мои извинения. Glückliche Überfahrt!

Корнмалер

Он сел в машину, у него немного кружилась голова. «Что это?» — спросила Ирма, и у него был ответ, придуманный заранее: «Молодой художник, чьи работы мне понравились, обещал прислать мне несколько эскизов, но что-то пошло не так». Он передал записку своей жене, чтобы она не смогла глядеть на него в течение нескольких мгновений.

«Ты ждал этого письма?» — спросила она.

«Нет, нет», — ответил он, — «эскизы прекрасно могут прийти по почте».

«Корнмалер», — заметила она. — «Странное имя!»

«Наверное, еврей», — сказал он, трогая автомобиль. «Зернодробитель» вместо «Мельника»! Труди знала, что он догадается. Она где-то пряталась, и ей пришлось менять имя в спешке! Кроме того, она говорит ему, что он ничего не мог с этим поделать.

Счастливой переправы! Счастливого пути!

КНИГА ТРЕТЬЯ: Худшее еще впереди[72]

Глава десятая. Голова в венце[73]

I

В природе человеческого существа иметь желания, а поиск новых желаний является частью процесса цивилизации. Человек формирует идеалы, ставит перед собой цели, а затем трудится, чтобы достичь их. Когда он достигает их, то изучает результаты и находит их, не отвечающими своим представлениям. Он формирует новый идеал, ставит для себя новую цель. Несчастные люди бывают двух сортов. Те, кто находится внизу общества и не имеют никакой надежды на достижение своих желаний. И те, кто на самом верху и так хорошо обеспечены всем, что не желают ни к чему стремиться, и, таким образом не в состоянии делать усилия, которые могли бы развить их способности.

Ланни Бэдд был одним из этих последних несчастных. Или, во всяком случае, таким он себя чувствовал, играя свою роль принц-консорта в поместье Лонг-Айленда. Он был молодым владельцем поместья Шор Эйкрс и единственным мужчиной, имеющим там власть. В то время как место принадлежало женщинам, и они им управляли. Они намеренно передавали ему свои права. Они делали это, потому что хотели, чтобы он там остался. Они хотели, чтобы место доставляло ему удовольствие, и они были озадачены, когда место не могло это сделать. Они смотрели на него с тревогой за признаками недовольства, и их отношение передавалось слугам, которые не могли не знать обстоятельства этих семей, на которых была сосредоточена вся их жизнь. Мистеру Ланни не нравится это место. Мистер Ланни хочет вернуться в Европу, и взять с собой свою жену и дочь. Если он уедет, то штат слуг будет урезан, многие из нас потеряют наши приятные рабочие места. Так давайте выясним, что не хватает мистеру Ланни. И давайте принесём это ему на серебряном блюде. Или, возможно, на золотом сервизе, который заперт в сейфе, встроенном в стену спальни хозяина. Он расположен дружески, так что давайте улыбаться и весело говорить — «Доброе утро». Он, кажется, сейчас занят, так что давайте выполнять наши обязанности на цыпочках. Теперь он хмурится. Что мы сделали, чтобы вызвать его недовольство?

В этом молодой хозяине есть что-то необычное, даже беспрецедентное. Мистер Бинкс, второй лакей, заявляет, что мистер Ланни социалист. Он взял несколько статей, полных такого рода вещей, из мусорного ведра, куда их бросил хозяин. Мистер Бинкс прочитал их, и теперь тоже говорит, как социалист. Он говорит, что богатые являются сборищем паразитов и должны работать, как и все остальные. Ради Бога, как можно угодить такому молодому хозяину? Быть плохим слугой вместо хорошего? Мистер Бинкс прочитал вслух фразу, которую м-р Ланни сам подчеркнул в статье, цитируя человека по имени Уолт Уитмен, который говорит: «Мне не нужно ни хозяев, ни слуг, мне нужны товарищи и друзья». И что это значит? Мистер Ланни хочет, чтобы мы пришли и уселись в его кабинете и вели себя по-товарищески? И что потом мисс Ирма сделает? Старые слуги до сих пор называют ее мисс Ирма. Это привилегия, которая отмечает их долгую службу.

II

Главным руководителем этого поместья являлась миссис Фанни Барнс, урожденная Вандрингам, женщина старой закалки, которая не любит глупых шуток. Слуги без напоминаний знают свое место, когда она рядом. А это бывает почти всегда. Они знают все о ней и ее семье, потому что в одном из многочисленных коттеджей поместья живут престарелые пенсионеры, среди которых источником знаний о древних временах была нянька миссис Барнс. От неё можно было узнать, как бывало сильно мистер Дж. Парамоунт Барнс, король коммунальных услуг, ссорился с женой. И поэтому он оставил поместье не ей, а мисс Ирме, и не опеке, чтобы его дочь могла войти в полное владение, не дожидаясь, пока ей исполнится тридцать. Между тем, дочь отсутствовала большую часть времени и не заботилась о месте, так что миссис Барнс все делала на свой лад, и здесь строгим начальником была она.

Но настоящим центром в поместье стала малышка Фрэнсис, ребёнок стоимостью двадцать три миллиона долларов, так газеты до сих пор называют ее, хотя депрессия уменьшила величину состояния в два раза. Но все возвращается, и дивиденды выплачиваются снова. Это богатым должно понравиться, но кажется, что налоги съедают их большую часть. Леди и джентльменов это очень беспокоит, они винят во всём президента и называют его нехорошими словами. Мистер Ланни усмехается, дразнит их, а иногда спорит с ними. Очевидно, то того, что он социалист. Как можно радоваться, что богатых облагают налогом, когда ты один из них. Это трудно себе представить!

Миссис Барнс обходится со своей внучкой, как с самым драгоценным сокровищем, и охраняет ее, как старый дракон. Укладывает ее спать в своей комнате, и не возражает, когда та будит её. Следит за её питанием, посылает за врачом, если она раз чихнёт. И не хочет, чтобы ее увезли из поместья. Она ревнует к матери мистера Ланни, которая живет во Франции и видит ребенка большую часть времени. Но миссис Барнс не покажет это мистеру Ланни. Она смиряет свою гордость, изо всех сил стараясь угодить ему и дать ему почувствовать, что Шор Эйкрс его настоящий дом. Она все время гоняет своего брата и ругает его, потому что он слишком много говорит и утомляет мистера Ланни своими разговорами, в частности, о политике, фондовом рынке и такого рода вещах.

«Закрой рот, дурак!» — сказала она достаточно громко, чтобы горничная могла услышать, и, конечно, эта история стала достоянием всех слуг ещё до конца дня. Бедный мистер Гораций Вандрингам, он не чувствует себя обиженным. Он чувствует себя большим и властным человеком, создаёт много шума и беспокойства, отдает приказы, на которые не имеет права. Он не может заставить себя понять, что он нищий, живущий за счёт благодеяний, и только гордость его сестры не позволяет ей поместить его навсегда среди пенсионеров.

Ланни и Ирма занимают самое высокое положение, правящая королева и принц-консорт, которым все с удовольствием служат. Свободные и легкие на подъем, с лёгким характером, великолепно выглядящие, и всегда одетые по моде, безусловно, нет людей на свете, которым можно позавидовать больше, чем этим двоим! И все же они не всегда счастливы, это можно увидеть, если посмотреть на них внимательно. Ходят слухи о раздраженных словах и сердитых взглядах. Они часто выезжают, и слуги не всегда могут понять, что происходит, но они могут догадаться, потому что к ним приезжают друзья в Шор Эйкрс, и их можно узнать и увидеть, как они себя ведут. Они много играют в карты, и некоторые из них проигрывают суммы, которые не могут себе позволить. Трудно спрятать что-нибудь от слуг: всё можно понять по виду гостей или иногда услышать ссорящихся мужей и жен, когда они идут к своим автомобилям. Большое поместье, это собственный мир, там нет газет, но там есть много энергичных языков.

Эти плейбои и девочки уже вошли в средний возраст, но они не хотят себе в этом признаться, многие из них недовольны, и пьют слишком много. Мистер Ланни пьет очень мало, и он не хотел бы видеть, чтобы мисс Ирма выпивала больше, чем пару коктейлей. Слуги это знают и ей не подносят, по крайней мере, когда ее муж находится рядом с ней. Это одна из причин их постоянных споров. Не так давно он должен был помочь ей улечься в постель, а утром у них была настоящая ссора. Ее глаза были красными от слез, и она, должно быть, обещала, потому что теперь она пьет гораздо меньше. Она старается держать его рядом с собой, и не дать ему уйти в город и встречаться со странными людьми, которых он любит. После того, как он взял ее на какой-то радикальный митинг, и они поссорились в своей комнате. Горничная слышала обрывки их разговора и рассказала об этом в столовой для слуг высокого ранга: он сказал, и она сказала. Всегда, когда они рассказывают такие истории, там фигурируют «он» и «она», и они могут рассказывать целый час, не называя имён. В феодальном обществе может быть только один «он» и только одна «она».

III

На той стороне пролива Лонг-Айленд лежит небольшой город Ньюкасл, известный как место расположения Оружейных заводов Бэдд и скоро будет более известен, как дом Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Заводы по-прежнему производили пулеметы, автоматические карабины и пистолеты, но в основном перешли на гражданские металлические изделия, что означало, что фирма потеряла свой социальный статус в глазах старожилов. Лофорд Бэдд, старший брат Робби, был еще вице-президентом, отвечающим за производство, но президентом теперь был человек с Уолл-стрита, а совет директоров состоял по большей части из марионеток, выполняющих волю финансового синдиката. Робби смотрел на старую фирму с презрением. Двое его сыновей, и также несколько руководителей и менеджеров предприятий уволились оттуда. Все перешли в новую организацию, которое собиралась стать специализированным предприятием, построенным с иголочки по последнему слову технической и управленческой мысли.

Ещё поколение назад, если бы человек объявил, что он собирается построить большой завод по производству самолетов, которые будут летать быстрее, чем триста километров в час, все бы знали, что он сошел с ума. В самом деле, это для братьев Райт было возможно подняться в воздух над песчаными дюнами в Северной Каролине в их хрупком из дерева и холста «аппарате» на минуты за один раз, так продолжалось несколько месяцев, а пресса страны не обращала ни малейшего внимания на них. То, что они делали, было невозможным, и поэтому рассказы об этом не могли быть правдой. Но теперь это стало возможным для Робби Бэдда. Он ухитрился продать пакет акций за пять миллионов долларов, нанять лучших инженеров страны для проектирования и возведения здания, где самолеты, и ничего больше, будут выходить с конвейера. И его не называли выжившим из ума, но, наоборот, считали одним из самых прогрессивных граждан города. Все смотрели на него и говорили, что всегда знали, что он был таким. Он вёл себя с чувством собственного достоинства, отдавал приказы со спокойной уверенностью, и смотрел, чтобы они были выполнены в кратчайшие сроки.

Ланни и его жена прибыли на автомобиле в Ньюкасл на пароме через Нью-Лондон, и нанесли визит в дом Робби Бэдда. Эстер, мачеха Ланни, радушно их приветствовала. Ранние грехи Ланни были прощены и, возможно, забыты. Он тоже добился успеха, совершенно независимо от своей богатой жены. Так его родственники и старые друзья пытались дать ему понять. Его профессия искусствоведа была впечатляющей, его музыкальные таланты были значительными, он сам был полиглотом и путешественником, почти экс-дипломатом и, конечно, другом сильных мира сего. Члены загородного клуба поспешили почтить мужа и жену. Если он и высказывал розоватые идеи, ну, это было в традиции Бэддов быть эксцентричным и говорить миру, чтобы он катился к чёрту, а это, казалось, было новейшим способом.

Подразделения сбыта нового концерна были в Нью-Йорке, и здесь командовал Йоханнес Робин. Он выбрал дом для своей семьи на полпути между городом и заводом, так что он мог легко добираться и туда, и сюда. Ирма выполнила свой долг сопровождать Ланни туда. Они выбрали воскресный день. Папа, мама, Рахель и маленький были снова вместе. Они купили удобный старомодный в стиле Новой Англии дом в два этажа и десяток комнат и сказали, что собираются провести остаток своей жизни здесь. Ирма считала, что это был более правильный выбор для людей их сорта, чем жизнь в изысканном мраморном дворце и владение яхтой. Она милостиво приняла благодарности за свою доброту в прошлом, другая леди могла бы быть менее снисходительной к тем, кто был понижен в социальном статусе. Волосы Йоханнеса поседели, и появилось больше морщин на его лице, но он остался таким же вежливым и тонким человеком, с ароматом старомодной утончённости.

IV

Робби сопровождал пару при осмотре строительства нового завода, магически приближающегося к завершению. Ряды свай загнали в болота, и огромные экскаваторы выбрали ил, чтобы сделать причалы и доки для пароходов. Пастбища, где когда-то паслись коровы, были покрыты бетоном, и на них вырос стальной каркас. И теперь на нём уже были стены из стекла и крыши из патентованных материалов. На его этажах были видны бесчисленные болты, на которых должно крепиться оборудование, большие и малые станки. Бетонный был покрыт каббалистическими знаками различных цветов. По потолку были линии, где скользили роликовые тележки, на которых будут подвозиться части самолета. Все было спланировано до миллиметра, а чертежей было столько, чтобы покрыть этажи всего здания.

Сюда входило большое литейное производство, а электростанция уже дымила, давая электроэнергию для строительных работ и освещения в ночное время. Уже стали прибывать станки в таинственной водонепроницаемой упаковке. «Приезжайте в следующем месяце», — сказал Робби, — «и вы не узнаете это место. Через шесть месяцев мы выдадим свой первый самолет, и вы можете покататься на нём». Он оказывал честь лично, потому что Ирма была его крупнейшим акционером и имела право знать, на что тратятся ее деньги. Она была сильно впечатлена и задавала много вопросов, показывая, что она думает не только о своих деньгах, но и о работе, которую он собирается делать.

Ланни только смотрел, разрешая говорить другим. Он верил в машины и в мощь, которую они давали человечеству. Но ему не нравилось, как они используются. Он мечтал увидеть их в коллективной собственности и служащим коллективным целям. Но не было никакого смысла говорить об этом отцу или жене. Эти двое подходили друг к другу, они понимали и дополняли друг друга. У Ирмы были «средства», а Робби их использовал для нее. Они разделят прибыль, и ожидают, что остальная часть мира будет работать на них, и делать то, что им будет сказано. А теми, кто будет недоволен такой расстановкой сил, будет заниматься служба безопасности компании, которая уже была организована и обучена своим обязанностям надежным экс-ковбоем Бобом Смитом, который учил Ланни стрелять, и делал вид, что был социалистом, когда был телохранителем малышки Фрэнсис в Бьенвеню.

V

Последствия социальных теорий Робби стали очевидны для Ланни, когда он прогулялся по району, окружавшему завод. В течение месяца или двух Робби ожидал прибытия тысячи квалифицированных рабочих, но ему не пришло в голову дать распоряжения, чтобы принять их здесь или обеспечить их жильём. Все это, в соответствии с философией хозяина, является делом частного предпринимательства. Люди представляли собой квалифицированных рабочих, получающих хорошую зарплату и имеющих собственные автомобили. И Робби сделал свое дело, предоставив участок земли компании для парковки их автомобилей. Где люди собирались жить, было их делом, которое решалось бандой спекулянтов, узнавших о новом проекте и поторопившихся скупить смежную землю.

Теперь там появились их «подразделения». Деятельные продавцы недвижимости разметили участки маленькими цветными с флажками и привозили людей в автобусах из городов, чтобы посмотреть на земли, и кормили их бесплатными хот-догами и кофе. Уже возводились десятки домов для рабочих. Это будут непрочные постройки из плохих материалов, без малейших претензий на элегантность, и в результате рабочие скоро будут в своё свободное время чинить протекающие крыши, заделывать трещины в штукатурке и подгонять рассохшиеся окна и двери. Но это все было их заботами, а не компании.

Наивные приверженцы «Нового курса» считали, что жильё должно строиться в то же время, что и новые заводы. С самого начала для семей рабочих должны быть предоставлены парки, школы и детские площадки. В Советском Союзе это было сделано, как само собой разумеющееся. И этого факта было достаточно, чтобы «Новый курс» прокляли строгие индивидуалисты Новой Англии. Ланни знал, что не надо вспоминать эту идею сейчас. Он говорил о ней в течение последних восемнадцати лет с тех пор, как впервые встретил социалиста, учась в академии Сент-Томас в Коннектикуте.

Он заранее знал, каждое слово, какое сказал бы его отец. Робби собирался создать то, что называется «социальным обеспечением» на новом заводе, как только все войдёт в колею, и он успел подумать об этом, но помощи у Ланни не попросил, и Ланни знал, почему. Потому что с первого момента возникнет вопрос о профсоюзах. Робби собирался лечь костьми, но ввести у себя на заводе принцип «открытого цеха». «Свободный труд», так он назвал его, имея в виду под этим термином, что люди были свободны делать то, что он им скажет, или убираться в другое место и делать то же самое для такого же трезвого промышленника. Люди, которые будут заниматься местами отдыха и спорта для рабочих, не будут «чудаками», которых выбрал бы Ланни. Это будут здравомыслящие ребята, которые знают, кто им платит. Они организуют бейсбольные команды и боулинг-турниры и запустят печатный орган компании, полный зажигательных речей и производственных лозунгов.

Так Робби Бэдд триумфально создавал ещё один центр промышленного феодализма в стране, которая проповедовала демократию и правительство народного согласия. Новый город Робби не будет называться городом компании, и он не будет в собственности компании, но будет управляться компанией, Робби не придется придумывать методы управления, потому что они были стандартной практикой в этой милой земле свободы.

Рабочие прибудут сюда отовсюду. Они не будут знать друг друга, и не будут иметь никаких связей или привязанностей. Они будут голосовать за кандидатов от политических партий каждый год или два. Они будут считать этих кандидатов мошенниками, и по большей части они будут правы. Робби или один из его агентов назначит политического босса, чтобы управлять городом, и на время выборов выделит средства на кампанию, чтобы избрать кандидатов, которых выберет босс. Если какие-либо люди будут противиться пожеланиям компании, будь то в политике, профсоюзном движении, или в чём-нибудь еще, этих людей заставят уйти. Такова была система, и Ланни знал, что он не хочет в этом участвовать. А если осуждать эту систему, то хороший вкус требует, делать это в другом месте, где не обсуждаются деньги его жены и время, энергия и репутация его отца.

VI

Публицист любитель наблюдал за событиями на несчастном континенте, где он родился, с безопасного расстояния в пять тысяч километров. Их видеть ему позволяли статьи газет, написанные людьми, которых он знал, а также письма от Рика и Рауля Пальма и письма, адресованные его отцу Дени де Брюином. В начале мая французы подписали договор о взаимной обороне с Советским Союзом, и Дени сказал, что он представлял собой попытку блефа Германии.

Но для того, чтобы успешно блефовать, необходимо, чтобы блеф выглядел серьезным намерением. Франция намерений не демонстрировала. Гитлер хорошо знал это, и использовал договор для своих пропагандистских атак. Пьер Лаваль оценивал договор так низко, что даже не представил его в палату для ратификации, и никаких военных мер принято не было. Марианна не доверила своему новому союзнику ни одного своего военного секрета. И что за союзник это был?

В конце месяца монгольский мошенник стал премьером. Своего рода утешительный приз, по мнению Рика, тому, кто доказал, что он самый неподходящий из живущих французских государственных деятелей. В начале июня, Рамсей Макдональд был заменен на посту премьер-министра Великобритании. Бедная старая вьючная лошадь для тори, он вёз их, сколько мог, и теперь они отправили его на отдых и сон на пастбище, которое носило титул Лорд-председатель Совета[74]. Его место занял сталепромышленник Болдуин, который отличался курением трубки и разведением свиней. «Англия также имеет свои двести семей», — писал Рик, — «и они не должны прятаться под маской сына трактирщика». Первым актом этого новичка, «дорвавшегося до власти,» был договор о военно-морском паритете с Германией, который был настолько невероятен, что инсайдеры смеялись над Ланни, когда тот говорил об этом. Теперь Джон Булль любезно дал немцам разрешение на строительство военных кораблей водоизмещением до тридцати пяти процентов от своего военного флота. Куда было включено право на паритет в производстве подводных лодок. Тигра, которого раньше выпустили из клетки, теперь приглашали в семейную столовую, хотя, конечно, только посидеть у ножки стола.

Бенито Муссолини, «блаженный маленький недовольный голубок», был связан не менее чем девятью договорами уважать независимость и территориальную целостность этой древней земли, называемой Абиссинией, а иногда и Эфиопией. Но он вёл против неё пропаганду, грузил солдат и отправлял их на свои базы в Красном море. Это было выгодным делом для англичан, которые владели основным пакетом акций компании Суэцкого канала и получали хорошие деньги на каждую тонну груза и каждого солдата, проходящих через этот длинный песчаный перешеек. Это было также выгодно для Новой Англо-арабской нефтяной компании, которая была основана Робби Бэддом и недавно продана Захарову и его компаньонам. Они поставляли топливо, без которого Муссолини не мог обойтись, и взамен получали от итальянского народа продовольствие, вино и масло.

Лорд Уикторп отправился с британской миссией на переговоры с «негодником», и когда он вернулся, то рассказал Рику об этом, а Рик на своей старой потрепанной машинке отстучал отчёт Ланни. Постепенно, как истинные торговцы, англичане предложили дуче все, на что тот мог надеяться, попросив только, чтобы он действовал, соблюдая все нормы закона, и разрешил Лиге преподнести ему всё на золотом блюдечке. Но нет, он был полон решимости взять всё силой в связи влиянием на него внутренней ситуации. Около сорока лет назад эти черные воины — таинственный народ, возможно потомки вечных Жидов — нанесли вторгнувшимся итальянским войскам ужасное поражение, и дуче хотел славу смывшего этот позор. Он уже видел себя, вернувшимся оттуда захватившим монумент «Лев Иуды»[75], а затем триумфальное шествие дома и возведение памятника себе на Форуме.

Единственным реальным препятствием на его пути было британское общественное мнение. Четыре года назад Тори попали во власть на досрочных выборах, в которых при пятидесяти пяти процентов голосов они получили девяносто один процент мест в Палате общин. Теперь британский народ самостоятельно организовал и провёл опрос одиннадцати с половиной миллионов участвовавших. Они проголосовали что-то вроде тридцати к одному в пользу пребывания в Лиге. Они проголосовали тринадцать к одному в пользу запрета на производство и продажу вооружений для частной прибыли. Вообразите чувства Робби Бэдда, когда он открыл газету и прочитал этот пункт новостей! Имея перед глазами африканскую авантюру Муссолини, на вопросы этого опроса, надо ли останавливать агрессора экономическими и невоенными мерами, участвовавшие в опросе ответили Да в пропорции пятнадцать к одному. А за противодействие агрессору военными мерами пропорция была около трёх к одному. При таких результатах голосования Муссолини довел до конца свои планы марша на Абиссинию. И что могла с этим сделать Лига Наций? Что правительство тори Великобритании собирается делать с этим?

VII

Вскоре после прибытия в Шор Эйкрс, Ланни получил послание от Труди Шульц, направленное из Бьенвеню. Дубликат того, что он мог бы почти пропустить в Берлине. После этого пару месяцев ничего не было. Он должен был приучить себя относиться особым образом к этим людям, которые были «собственностью смерти». Их владелец, возможно, уже призвал их к себе или они могли быть на пути к нему, следуя по маршруту темниц и концентрационных лагерей. Письмо может прийти, а может и не прийти. И нечего пока бояться или беспокоиться.

Письмо пришло в середине июля. Настоящее письмо, самое длинное, какое он когда-либо получал от Труди: «Я очень занят, иллюстрирую произведение художественной литературы о времени императора Диоклетиана. Героиня является преследуемой христианкой, которая должна бежать. Там есть несколько сцен с энергичными действиями, и они представляют трудность для меня, потому что, как вы знаете, мои рисунки до сих пор были натюрмортом. Я очень ценю ваше мнение о моей работе и надеюсь, что вы посетите Берлин. Я собираюсь переезжать, и не уверен в своём адресе, но свяжусь с вами, когда услышу о вашем прибытии. Это удобно потому, что вы известный человек, чьи приезды и отъезды освещаются в прессе. Кстати, мой религиозный друг заболел и в течение некоторого времени был прикован к постели, я не знаю, что с ним случилось. Он не рассказывает о своей болезни. Надеясь, что у вас и у вашей семьи всё хорошо, и картинный бизнес процветает, остаюсь, с уважением, Корнмалер».

Ланни не нужно было тратить много усилий на интерпретацию этого сложного иносказания. Труди разыскивает гестапо, и она находится в бегах. Она не могла дать адреса, но хотела, чтобы он приехал в Берлин и нашел способ объявить о себе и своем картинном бизнесе в газетах. Тогда она свяжется с ним. Религиозный друг, конечно, был Монк, и она говорит о трагической новости, что он в концлагере, но не выдает своих друзей.

Это были действительно серьезные новости для внука Бэддов. Может быть, человек еще не говорил, но он может заговорить завтра. И его первым заявлением будет, что деньги на преступную деятельность его группы были предоставлены американским плейбоем, который выдает себя за друга генерала гестапо, и действительно, получал деньги, выступая в качестве брокера по искусству для нациста номер два в стране. Это вызовет неподдельный интерес тайной государственной полиции. И что они будут делать с этим? Об ответе на этот вопрос не надо много думать.

Любитель искусства с развитым воображением мог часами особенно в предрассветные часы утром представлять сцены с жирным генералом и с исполняющим обязанности главы его гестапо, бывшим школьным учителем по имени Гиммлер, которому удалось стать самым страшным человеком на континенте Европы. Первая мысль Ланни была: «Это вынуждает меня ехать в Германию!»

Но очень скоро он пришёл ко второй мысли. Труди была не обязана рассказывать ему о Монке. Она рискнула, делая это. Зачем? Очевидно, что для того, чтобы быть честной. Она предупреждала: «Опасность большая, может быть, вы не захотите приехать». И какой он должен дать ответ? Должен ли он сказать: «Опасность слишком велика, и я отказываюсь?» Если он так скажет, что Труди подумает о нем? Что он подумает о себе? За последние полгода он поддерживал своё самоуважение тем, что он делал то, что на самом деле что-то стоит. Рик больше не считал его лентяем и паразитом. Должен ли он теперь сказать: «Работа стала слишком рискованной, и я должен был её бросить»? Или он просто промолчит, и пусть Рик продолжает думать о нем то, на что он не осмелился?

Совесть мучила его без остановки. Он оправдывал свою жизнь в роскоши тем, что он должен быть на равных со своими клиентами и постоянно поддерживать свой престиж. И это давало ему возможность проводить свои картинные сделки. Клиенты могут доверять только социально равному, но вряд ли низшему, каким бы высоким профессионалом он бы ни был. Так было в мире снобизма. Так Ланни делал деньги легко и обильно. Но было ли это ему нужно? Чтобы он мог купить себе новые костюмы, когда его жена или мать бросят укоризненный взгляд на тот, который он носит? Или когда те общественные враги, создатели мод, решат, что на пиджаке должно быть три пуговицы вместо двух, или лацканы должны быть на несколько сантиметров длиннее и иметь более острый угол?

VIII

Мысли Ланни были постоянно заняты товарищами в Германии. Не только Труди, но всеми, кто помогали ей. Они для него не были смутными абстракциями. Он встречал их десятками, и их имена, лица и личности преследовали его. В счастливые дни до Гитлера они собирались в чьём-нибудь доме или в приемной школы, пили кофе и ели Leibnitz Keks — скромная пролетарская форма празднования — и говорили о своём деле, о том, что оно означало для них, и как они надеялись осуществить его. Они использовали длинные и благородные слова: Freiheit, Gerechtigkeit, Brüderlichkeit и Kameradschaft[76]. Они ссорились по вопросам доктрины и тактики, они сердились друг на друга, они демонстрировали мелочную ревность. Но он всегда понимал, что мощные связи между ними были всегда глубже, чем все эти мелочи. Они были товарищами в святом деле, людьми в мире волков, цивилизованными людьми, окруженными варварами, производителями в обществе эксплуататоров, грабителей и паразитов.

А теперь, что все это значило? Было ли это реальной нравственной силой, или только красивыми фразами, формой потворства своим желаниям и слабостям, системой претенциозности, средством самопродвижения для интеллектуалов и прихоти или развлечения для праздных богачей? Ланни не мог уйти от них, заявив, что он был с ними в качестве исследователя, стремясь понять их движение среди многих других. Нет, он сказал им, что он был «товарищем». Он призывал их бороться с нацизмом, уверяя их в своих демократических чувствах и моральной поддержке всех достойных и здравомыслящих людей. Они действовали на основании тех обещаний и тех надежд. Они сделали все, что смогли, не все из них, конечно, но ни одно движение не является совершенным. За свои слабости и ошибочность суждений они заплатили страшные штрафы и заплатят ещё больше. Слабаки выбыли, и небольшая группа, возможно, горстка, продолжала борьбу, пытаясь сохранить искру, чтобы спасти душу будущего.

Труди не рассказывала Ланни, что они делают. Она считала, что в этом не было никакой необходимости. Ланни был в движении в течение многих лет и знал несколько его крупных лидеров. Она и Люди открыли свои сердца ему и Фредди. Они изложили свои идеи в деталях, и Ланни согласился с ними. Он сказал себе: «Вот два человека, которые понимают не только экономические силы, которые движут общество, но и нравственные силы, которые движут души людей». Такое сочетание понимания встречается редко, и эти четверо молодых идеалистов, трое мужчин и одна женщина, слили свои души и труды. Они выковали оружие для будущего. А теперь оказалось, что только двое из них остались в живых, которые могли это оружие использовать.

Ланни не приходилось гадать, что происходит с подпольным движением против Гитлера. Об этом много писалось в соседних странах. Даже капиталистическая пресса то и дело печатала новости о нем. В Германии действовала подпольная радиостанция, спрятанная где-то в стране, время от времени начинавшая вещать, передавая запрещенные новости, отвергая официальную ложь, мучая нацистов глумливыми комментариями. Если бы она располагалась бы в одном месте, то её можно было бы быстро найти, но она двигалась. Она должно быть размещалась в фургоне или крытом автомобиле, и все силы гестапо охотились за ней, но пока безуспешно.

Также были тайные типографии. Печатались на ротаторе листовки, их потом находили на станках рабочих, когда они приходили утром, или, возможно, в их судках в полдень. Очень часто социалисты нападали на коммунистов, или наоборот, они до сих пор не оставили свои фракционные споры, даже в концентрационных лагерях. Но Ланни мог быть уверен, что Труди в этом не принимает никакого участия, поскольку она согласилась с ним, что это было ошибкой. Она будет раскрывать мошеннический социализм нацистов и показывать рабочим, что их ведут к войне.

Эти героические люди зависели от денег Ланни. Он знал достаточно о левых движениях, чтобы понять, что они не смогли получить деньги в другом месте, и зависели от его средств. Теперь их источник питания иссякнет. И у него не было никакой возможности уведомить их, чтобы они больше не ждали. Но они будут ждать и продолжать дальше ждать, в таком же несчастном состоянии души, которое он узнал в Берлине, ожидая вести от Труди. Подпольная радиостанция смолкнет, потому что у них не будет денег на новые батареи или бензин для автомобиля. Листовки больше не будет распространяться, потому что не будет бумаги. Труди может написать ему, или, скорее всего, она отвергнет его с отвращением, и он никогда не услышит от нее снова и не будет знать, жива она или уже мертва. Но он, молодой лорд Шор Эйкрс, будет жить в комфорте и безопасности и сможет иметь всё в мире, что можно купить за деньги. Все, кроме своего спокойствия!

IX

Он сумел найти покупателей еще на пару картин Геринга. И через неделю или две после внутренней борьбы он спросил свою жену: «Не хочешь совершить еще один налёт на Берлин?» Он предпочел бы поехать в одиночку, но такт требует, чтобы он пригласил ее.

Так случилось, что Ирма только что получила письмо от Марджи, очень спортивной вдовствующей леди Эвершем‑Уотсон. Приближаясь к своему шестидесятилетнему юбилею, она не захотела быть в стороне от удовольствий. С доходов от быстро возрождающегося производства виски она завела яхту, и вместо того, чтобы довольствоваться компанией Бьюти, Софи и других дам своего возраста, она жаждала общества молодых. Таким образом, Ирма и Ланни получили приглашение быть ее гостями на неделю регаты в Каусе? Это было большое шоу, с которым Ланни был знаком, но Ирма его не видела. Ирма сказала: «Бедная старая Марджи, ей скучно, но я думаю, это будет довольно шикарно, что ты думаешь?»

Ланни ответил: «Годится, поедем!» И так начался один из тех периодов приятной неразберихи, когда составляются планы и принимаются решения. Они оставят Фрэнсис здесь с бабушкой, потом вернутся, приняв приглашение на пару недель охоты в одном из имений в прибрежной зоне Южной Каролины. Ирма возьмет свою горничную, потому что не сможет принять участие в увеселениях регаты без личной горничной. Брать не слишком много одежды, потому что у них будет несколько дней в Лондоне, чтобы выбрать специальную одежду для яхты. Ланни будет выглядеть очень мило в таком костюме. Его жена закажет такие наряды для него и для себя. В качестве награды за его хорошее поведение, она сопроводит его в Берлин и разрешит ему смотреть на картины столько, сколько ему вздумается.

Они должны были выбрать пароход, зарезервировать каюты и отправить телеграммы друзьям. Ланни позвонил своему отцу и рассказал ему о своих планах, потом позвонил Йоханнесу и выяснил, что он только что получил телеграмму от Ганси и Бесс. Два музыканта покинули Южную Америку и гастролируют по всему миру и сейчас находятся в Японии. Теперь они узнали о конгрессе Коминтерна, который пройдет в Москве, первый за семь лет, и они поедут туда через Владивосток, чтобы принять участие в этом шоу.

Ланни тоже слышал об этом предстоящем мероприятии. Третий Интернационал призывал все свои партии по всему миру, чтобы те послали своих делегатов на консультации о новой чрезвычайной ситуации, которая была вызвана подъёмом фашизма и нацизма. Ходили слухи, что предусмотрены изменения в партийной линии. Своего рода единый фронт должен был быть создан с социалистами и другими либеральными силами. Это было то, к чему Ланни призывал в течение многих лет. Он мог сказать, что Коминтерн собирается принять его партийную линию! Побывав на десятке конференций «буржуазных» государственных деятелей, он бы с большим удовольствием посетил бы одну из революционеров. Но, увы, никто не мог поехать из Кремля в Каринхалле, или из Каринхалле в Кремль! Он сказал Ирме: «Мы встретим Ганси и Бесс, когда они приедут, и услышим об этом». Ирма ответила: «Ты встретишь!»

X

Рано утром процессия тронулась из Шор Эйкрс: два автомобиля и фургон-универсал. Первый с Ирмой, с ее мужем за рулём, их пятилетней любимицей между ними и мисс Аддингтон, пожилой англичанкой, на заднем сиденье. Во втором ехали миссис Барнс и дядя Гораций, рядом с их шофером сидел один из их любимых пенсионеров. В универсале везли Селесту, бретонскую горничную Ирмы, и груду чемоданов. Они подъехали к причалу, где лайнер знаменитого трансатлантического перевозчика Кунард Лайн уже давал свистки к отплытию. Под автомобиль Ланни подвели стальные цепи и поставили его в трюм. Чемоданы были помещены в крепкую веревочную сеть и перенесены в другое место. Три пассажира и их гости отправились вверх по сходням вместе с идущими впереди стюардами, гружёнными их сумками. Путешествия богатых по миру сопровождается трудом многих других людей, но богатые сами всегда спокойны и неторопливы. «Дети Марии беспокоятся редко: ведь они унаследовали удел благой»[77].

Уехать это немного умереть, так говорят французы. Но сыновья и дочери Алари делают это не на людях, и в этом случае только малышка Фрэнсис пролила несколько слез. Ей нравились пароходы, и она хотела ехать вместе. Когда раздался призыв: «Всем провожающим сойти на берег!», она сильно захотела остаться, и это было неприятно бабушке и ее двоюродному деду. Ирме пришлось пообещать бросить ей красную бумажную ленту, и тогда она сошла с нетерпением.

Этот приятный обычай появился в последние годы. Корабельная прислуга приносила рулоны тонкой бумажной ленты ярких цветов. Пассажир брал один конец и бросал рулон провожающим на пирсе, и он или она ловили его, и таким образом они оставались связанными символическими связями, пока судно не начинало двигаться, и тогда все связи рвались. Ирма бросила один красный, и его поймали и передали ребенку стоимостью двадцать три миллиона долларов. Ланни бросил синий, и она захотела его тоже, и теперь стояла с лентой в каждом кулаке, говоря что-то обоим родителям, но они не слышали ни слова. Тем не менее, она услышала голос отца: «Я скоро вернусь!»

Ланни сказал это, потому что так было правильно. Но внутри него шептал голос: «Так ли?» Этот голос начинал говорить и днем, и ночью, и портил удовольствие Ланни в той приятной жизни, которую судьба назначила ему. Ирма заметит это, и спросит: «Что делает тебя таким мрачным, Ланни?» А он ответит: «Я просто думаю». Ирма тоже думала и полагала, что ее странный муж полностью не излечился от своей социалистической болезни и размышлял, почему мир не ведёт себя в соответствии с его формулами.

В правом внутреннем кармане пиджака на грудь Ланни давила пачка, завернутая в носовой платок. В пачке было большое количество банкнот достоинством в сто марок, которые он приобрел, посещая различные пункты продажи валюты в Нью-Йорке, не привлекая к себе внимания. Это было одним из результатов его размышлений о проблемах, которые могут возникнуть в Берлине. Он решил, что совершил серьезную ошибку, сняв в своём берлинском банке большую сумму и передав ее Труди Шульц. Несомненно, что банк сохранил запись серийных номеров этих банкнот. В Нацилэнде, записывали всё. Сколько волос на голове, сколько воробьев упало на землю в вашем саду. Все эти факты будут доведены до полиции. Предположим, что одна или несколько из этих банкнот была найдена на товарище Монке или на другом арестованном, и источник средств был выявлен! Это была лишь одна из множества фантазий, которые пытались разрушить регату для Ланни Бэдда.

Глава одиннадцатая. Прощай все страхи[78]

I

В августе прогноз погоды был более дружелюбен к англичанам. Возможно, поэтому регаты в Каусе проводятся в начале этого месяца. Яхтсмены и любители яхт собираются со всех берегов Великобритании и даже Атлантики. Пролив Те-Солент переполнен судами большими и малыми, паровыми и парусными. Все новые и блестящие. Белые паруса, белая краска и начищенная до блеска медь. Море зеленое или сине-зеленое, с белыми барашками во время ветра. Небо светло-голубое, а облака, как наполненные ветром паруса. Все одеты в морские одежды и у всех отличное настроение, и нигде не видно малейших признаков того, что английские гимны называют печалью, изнурением и горем.

Это был юбилейный год регаты, и король Георг учредил юбилейные кубки за лучшие результаты для яхт различных классов. Каждый день проводилось несколько гонок на различные дистанции вокруг буев и огней за пределами гавани. Экскурсионные суда гурьбой по утрам следовали за соревнующимися, вежливо не пересекая их курс. Сторожевые суда обеспечивали порядок, обозначая себя флажками, а должностные лица с мегафонами предупреждали нарушителей. Любители стояли у борта, ощущая свой морской костюм, а также свою способность стоять на ногах, выдерживая качку. Они смотрели в бинокль на соревнующихся, которых было видно почти так, если бы любопытные были сами на борту. Старожилы знали все суда и их владельцев и результаты, которые показали они и их предшественники. Они понимали, что такое «исправленное время[79]», и даже знали, кто проектировал различные яхты. Это был классический пример того, что Веблен называл «демонстративным потреблением товаров». Яхты были построены для одной цели, чтобы нести максимальное количество парусов и скользить по воде на предельной скорости. Они стоят гигантских денег, и через пару лет устаревают, потому что другие дизайнеры ушли вперёд. Поэтому присоединение к владельцам яхт означает, что вы находитесь на вершине финансового благополучия и будете там в течение некоторого времени.

В конце дня любители возвращались в гавань своего яхт клуба, загорелые и с солью на бровях. Искупавшись и одевшись в вечерние костюмы, они, возможно, сходили на берег на ужин и танцы, или были приглашены на другую яхту, или принимали друзей на своей. Все говорили о событиях дня, оплачивали свои ставки и делали новые на победителей. В первые три дня этой регаты ветры были очень лёгкими, что благоприятствовало английским яхтам. В течение последних трех дней дули «резкие» бризы, которые благоприятствовали американцам и которые им были более привычны при пересечении океана. Так было много всего, на что можно делать ставки и что вызывало патриотическое волнение. Марджи Петрис, владелица «Петрис высшего качества», сомневалась, болеть ли ей за яхту под названием Yankee. Вспоминая, что она была также вдовствующей графиней, она будет «хеджировать[80]» свои ставки.

Всегда найдутся фанатики бриджа, которые не могут обойтись без партии или двух за вечер, и они уединятся в салоне. Молодые люди вынесут патефоны и будут танцевать на палубе. Яхтам было тесно в своих гаванях, и моторные лодки урчали там и сям. Но английский этикет преобладал даже на водах, и все танцевали под собственную музыку, и наслаждались, зная, что были социально безупречны. Король Георг ужинал на борту яхты Yankee, второй раз в истории Кауса, и это называлось «Рукопожатием через океан», признание того, что Британия готова разделить своё владычество. Ирма был настолько впечатлена, что сказала: «Ланни, а не завести ли нам такую яхту и научиться плавать на ней?» Она всегда думала о чём-нибудь, что может захватить воображение мужа, и чем оно будет дороже, тем лучше, потому что, в конце концов, если можно делать то, что никто больше не может, то это надо делать!

II

Среди гостей были те, кого Марджи называла «старой компанией», в том числе Бьюти и её муж, Софи и ее новый муж. Софи могла по европейскому обычаю сохранить свой титул, хотя развелась и вышла снова замуж, но она сказала, что Америка была для нее достаточно хорошим местом, и это считалось радикальным, почти революционное действием. Здесь была старая подруга, Эдна Фицлэнг. В детстве Ланни стал свидетелем её семейного скандала. Теперь ее хромой английский офицер умер, и она была вдовой без средств, так что Марджи проявила доброту, пригласив ее, а также пару пожилых холостяков, которых можно было бы привлечь остатками её красоты. Двух, чтобы каждый ревновал к другому!

Было достаточно игроков в бридж, и Ланни мог сидеть на палубе в вечернее время и общаться с Риком. Сын баронета и его жена были здесь, потому что Марджи знала, что это понравится Ланни и вынудит его привезти с собою наследницу, которую Марджи использует для своих дел. Это был способ быть в гуще событий и сделать себя социально значимой фигурой, понимая своих коллег-людей, их предрассудки и желания, научившись собирать их вместе и дать им возможность хорошо проводить время.

Ланни и Рик, пара социальных философов, зрелых не по годам, возлежали на шезлонгах и смотрели на золотые звезды на ясном небе, думая о расстоянии до них, и о незначительности двуногих существ, населивших очень маленькую планету. Как долго звезды были там, и как мало времени было отведено этим существам, и что они делают с этим временем? Из города привезли газеты, и можно было изучить подробности деятельности этих существ, по крайней мере, те, которые хозяева прессы считают годными для сведения читателей. И художественный эксперт, и хромой экс-авиатор были знатоками и научились читать между строк и делать выводы из прочитанного, которые отличались от выводов, которых хотели хозяева прессы.

Муссолини признавал, что послал более четверти миллиона войск в Эритрею, его плацдарм на земле Негуса, известного также как Лев Иуды и Царь царей. Ярые молодые фашисты пели песню, её можно было услышать даже на английском языке: «Из усов Негуса мы сделаем бархотку и отполируем сапоги Муссолини!» У их героя был теперь миллион под ружьём. В то время, пока прекрасные яхты скользили по синим водам Те-Солента, он мобилизовал еще три дивизии. Лига продолжала фарс, притворяясь посредником между черными усами и выдающимися челюстями, но ничего не могла сделать, потому что два итальянских члена арбитражной комиссии отказывались встретиться с двумя абиссинскими. И всему миру было ясно, что Муссолини просто тянет время до конца сезона дождей.

В женевских дебатах итальянцы имели горячую поддержку своего друга сына трактирщика из Оверни, который теперь был премьером Франции. В этой земле революционных традиций оживлённо велась классовая война. Были забастовки в арсеналах, сопровождающиеся насилием. При тайной поддержке Пьера Лаваля Круа-де-Фё проводил то, что он называл «молниеносными мобилизациями», а также переоборудование гражданских самолетов, принадлежащих своим богатым членам, для военных целей. «Меня больше не заботит законность», — сказал полковник де ла Рок, основатель этой организации. Ланни, бывавший на их митингах, мог себе представить крики, которыми его последователи приветствовали это заявление.

Американец мог рассказать о положении в Нью-Йорке. Как быстро организуются нацисты, создавая много крупных лагерей. Незадолго до его отплытия они провели митинг в Йорквилле, немецкой части города, где охранники в униформе носили револьверы. Пароходы немецких линий приходили в порт и привозили груды нацистской пропаганды, которая рассылалась в штаб-квартиры их «Бунда» по всей стране. Это вызвало гнев негодования среди антифашистов, и они заполонили пароход Бремен при его отплытии за неделю до отъезда Ланни.

III

А в Москве шли заседания Коминтерна, и на третий день регаты в Каусе, когда дул лёгкий ветер и яхта Энтерпрайз выиграла гонку на сорок миль для больших яхт класса J, болгарский делегат Димитров произнёс пламенную речь, объявив о планах «единого фронта» против фашизма во всем мире. Ланни слышал этого человека, защищавшего свою жизнь против жирного генерала Геринга на суде по поводу пожара в рейхстаге менее чем два года назад. Он нашёл убежище в Советском Союзе, и в настоящее время нацисты пришли к выводу, что они совершили ошибку, и что в будущем такие люди замолкнут сразу и навсегда.

В тот день, когда ветер посвежел и янки выиграли, согласованная пресса Нацилэнда взорвалась в яростных нападках на Коминтерн, призывая друзей порядка во всем мире присоединиться к фюреру в уничтожении этого гнезда гадюк. В последний день регаты американец Эрл Браудер призвал коммунистов расширить свои ряды и привлечь в них фермеров, рабочих и элементов среднего класса своей страны. Американская пресса пришла в возмущение, протестуя против нарушения Москвой своих обещаний, которые она дала за американское признание, не вести коммунистическую пропаганду в США. На это у Москвы был ответ: Москва не имеет ничего общего с тем, что делает Коминтерн. Коминтерн является самостоятельной организацией делегатов из всех стран мира.

Как такие дипломатические ухищрения можно назвать, ложью или домыслом? И если отказаться ото лжи и разоблачать все домыслы, то жизнь станет слишком сложной в этом мире, где были противоположные стороны революционной борьбы, да и кто во всей истории не вел войну без обмана? Конечно, не тот, кто выиграл свою войну! Разве в планах любой страны, нет стремления обмануть своих врагов? Разве каждая страна не засылает шпионов в страны противника, и разве не хитрость, суть их работы? Прежде всего, кто был Ланни Бэдд, чтобы поднимать этот вопрос, теперь на пути в Германию, где его работа требовала изощрённого обмана?

В эти несчастные времена общественное бытие столкнулось с самой серьезной из моральных проблем. Ибо, когда убраны ограничения и признано право лгать и обманывать, подрываются самые основы, на которых строится человеческое общество. Особенно, когда признано право политических партий лгать и обманывать, то, какая может быть вера в них? Как могут их собственные приверженцы знать, кем они были, или кем они станут? И все же, здесь, в старой Европе, нет ни одного идеального правительства, отвечающего надеждам граждан. Приходится выбирать наименее нежелательное среди правительств далеких от совершенства. Если решить соблюдать основные моральные принципы, то это равнозначно уединению на горных вершинах вдали от всех человеческих дел. Можно жить там отшельником, или индуистским мистиком, разглядывающим свой собственный пупок, пока пушки не начнут обстрел этой горной вершины, и бомбардировщики не возьмут её на прицел!

IV

В воскресенье утром американская пара приехала в замок Уикторп, чтобы провести там день и ночь. Это было важно для Ланни, потому что он там встретит Джеральда Олбани и других правительственных чиновников и услышит, как они обсуждают проблемы этого очень опасного времени. Если он встретит Геринга, то сможет повторить, что они говорили, конечно, удержав все, что было на самом деле секретным. Он не был пристрастен, но рассказал своим английским друзьям о своей последней встрече с жирным командующим ВВС Германии. Поведав о том, что этот словоохотливый персонаж открыл ему информацию о замечательных новых истребителях, которые он построил, о многочисленных опытных пилотах, которых он подготовил, и о том, как они собираются сбивать все вражеские самолеты в воздухе в первые часы войны. Увы, это не навредит Герингу, потому что Седди и его друзья были уверены, что жирный генерал туманит им мозги, пытаясь посеять страх в их сердцах на случай, когда Гитлер будет готов к милитаризации Рейнской области, или при другом его возможном шаге.

У Ирмы не было причин для спешки, поэтому в понедельник они поехали в Лондон. Там она занялась шопингом, привела в порядок волосы и провела время за неторопливым чаем с одной из своих подруг, в то время как Ланни занимался своими профессиональными обязанностями, рассматривая предложения различных торговцев картинами. Вечером они пошли посмотреть комедию, которая шла все лето, под названием Tovarisch. Там шла речь о русском великом князе и его жене, которые были беженцами в Париже и жили в нищете, потому что они не хотели трогать огромную сумму, которую им доверило не существующее больше правительство. Рассказывали, что герру Гитлеру очень понравилась эта пьеса, хотя он принял меры предосторожности, убедившись, что её автор был чистым арийцем!

Ланни Бэдд никогда не встречал лиц, похожих на эти романтические фигуры, среди великого множества белоэмигрантов в Париже и на Ривьере. Когда в конце из-за патриотических чувств великий князь передал деньги советской власти, Ланни порадовался «счастливому концу» сказки. В газетах на следующее утро он читал новости о Конгрессе Коминтерна, а также редакционные статьи лондонской прессы полные ненависти, в них ничего не было ни юмористического, ни романтического. Старая Европа была кипящим чайником полным ненависти, и единственный вопрос был, когда он взорвётся, и в каком направлении хлынет обжигающий поток?

Пришло письмо от подруги Ирмы княгини Доннерштайн, которая пережидала жаркий сезон в шале в Оберзальцберге, недалеко от австрийской границы. Она назвала шале «маленьким», но можно быть уверенным, что там будет несколько гостевых комнат. «Приезжайте и поглядите, как здесь», — умоляла она. — «Берлин совершенно невозможен в августе. С нашей веранды наверху можно увидеть Бергхоф, гнездо орла, где укрывается наш великий фюрер, и, возможно, Ланни сможет посетить его». Она слышала, что плейбой был удостоен этой великой чести, о которой ни один из них, ни она, ни ее муж, никогда не смели мечтать.

«Что ты думаешь об этом?» — спросила Ирма. А Ланни ответил: «Ты действительно хочешь увидеть Гитлера?» Она сказала, что это может быть забавно, и, конечно, это было бы приключением, о котором можно рассказывать своим друзьям. Ланни подумал: «Что бы я ни узнал от Ади о его планах, будет полезно для Рика, Блюма, Лонге и Рауля Пальма, возможно, даже для Труди. Конечно, они всё воспримут более серьезно, если я получу информацию из первых рук».

А жене он сказал: «Я попрошу об этом Генриха Юнга, когда мы приедем в Берлин». Он не встречался со своим старым нацистским другом в последних поездках, отчасти потому, что сам Ланни был слишком занят, и отчасти потому, что Ирма находила Генриха и его жену слишком скучными. Это была такая вещь, которую дочь Дж. Парамаунта Барнса отказывалась терпеть, и Ланни планировал воспользоваться этим в Берлине. Он должен был бы оторваться от Ирмы, чтобы увидеть Труди. А это будет не так просто, когда все ее друзья были вне города. Но если он пойдёт встретиться с Генрихом в его офисе, то этот фанатичный энтузиаст поведет Ланни на демонстрацию Гитлерюгенда, или в школу, или в оздоровительный центр. Всё это заставит Ирму сказать: «Я лучше пойду, посмотрю выставки картин!»

V

В разгар летней жары не имело смысла слать телеграммы в Адлон, чтобы зарезервировать апартаменты. Но Ланни послал, указав час своего прибытия. Ему не надо было указывать, что он хочет, чтобы там были журналисты. Каждый отель высокого класса стремится к рекламе и принимает как должное, что все его клиенты хотят того же самого. Так что, когда прибыла американская чета, пресса уже была в холле, наблюдая с уважением шествие, включавшее одну наследницу, одного принц-консорта, одну горничную и трёх коридорных загруженных четырьмя чемоданами каждый.

Сидя в гостиной их апартамента, Ланни заказал напитки для журналистов и рассказал им о регате в Каусе, о художественных сокровищах, которые он хотел купить, и о своём визите в окрестности, где отдыхает фюрер. Каждая газета Берлина имела сведения о последней встрече Ланни с кумиром нации, и это давало ему уверенность, что информация о нём попадёт в газеты в первой половине дня. «Корнмалер» увидит её, и письмо должно придти очень скоро.

Ланни полагал, что это может случиться во второй половине дня. И всё это время он будет самым внимательным из мужей, чтобы оправдать себя для последующей невнимательности. Погода была жаркая и душная, и он сказал: «Не хочешь поехать на озера и искупаться?» На этой плоской провинции Бранденбург, когда-то был болотистой лес, в котором водились зубры, медведи и варвары. Там было много озер, где могло купаться и плавать на лодках все население мегаполиса. Но в будний день утром почти все население было на работе, и приезжие американцы смогли получить и лодки, и павильоны для купания. Швейцар отеля подсказал им, где найти самое лучшее место, где они могли провести приятное утро, а потом пообедать. Ирма не переставала удивляться, чего они ждали, потому что она получала всё, что надо в ее жизни.

Когда они вернулись в отель, там их ждало короткое сообщение: «У меня есть несколько эскизов, которые я надеюсь, вам понравятся, я был бы рад, если вы пришли в двадцать два часа вечером в любой удобный для вас день». Это все. Труди никогда раньше не просила его приехать ночью, и он догадался, что это было потому, что она больше не смела появляться на улицах в дневное время.

Первая мысль была Ланни, как отделаться от Ирмы в десять часов вечера. Но судьба была более чем добра к нему. Раздался телефонный звонок от фрау Риттер фон Фибевитц, которая оказалась в городе на ее пути с гор на берег моря. Не придут ли они поужинать к ней, своего рода экспромт, так как с ней была только одна служанка? Ирма захотела пойти, и Ланни предложил: «Я привезу тебя туда и оставлю вас, а сам возьму Генриха на обед и спасу тебя от скуки. Если тебя не будет, он не возьмет свою жену. После этого я отвезу его домой, а твоя подружка без сомнения сможет привезти тебя в отель».

«Или я могу взять такси», — дружелюбно сказала молодая жена. Это выглядело немного сказочным.

VI

Сын главного лесничего Штубендорфа дослужился до высокого ранга в той части партийного аппарата, которая занималась образованием и подготовкой молодежи фюрера. Но Генрих Юнг по-прежнему глядел на Ланни Бэдда, как на любимца фортуны, который приходя, распространял ауру элегантности и занимательную информацию о великих столицах Европы. Национал-социалисты считали себя революционерами и разрушителями старой культуры Европы, но только самые грубые и наиболее фанатичные отказались от её чар. И для своего нацистского друга Ланни всё еще оставался романтической фигурой, признанным гостем в замке Штубендорф и обласканным унифицированной прессой Берлина. Перед тем как Генрих прибыл на ужин в Адлоне, он взял на себя труд заехать домой, надеть парадный мундир, слишком теплый и сильно пахнущий нафталином. Когда он встретил своего блестящего друга, его голубые нордические глаза сияли от счастья, а его розовые нордические щеки располнели и с годами приобрели две наивные и совершенно очаровательные ямочки.

«Ах, Ланни!» — воскликнул он. — «Когда вы собираетесь присоединиться к нам?»

«Что вы хотите со мной сделать?» — улыбнулся хозяин. — «Нарядить в форму?»

— Warum nicht? Она вам пойдёт, и вы бы сделали блестящую карьеру. В кратчайшие сроки вы могли бы стать гауляйтером Новой Англии. Наши люди там не всё делают так, как надо.

«Все мои друзья в Новой Англии считают меня иностранцем», — ответил Ланни. — «Они не пойдут за мной».

Он спросил, что Генрих делает в настоящее время, и, как всегда, началось извержение слов. Нацистский чиновник просил Ланни проехать с ним завтра в Нюрнберг. Там находилась Национал-социалистическая школа для избранных молодых людей, которые были привезены из всех стран мира. Полторы тысячи студентов, отобранных из-за их специальных способностей из пятидесяти одной страны. Это были будущие национальные фюреры и хозяева мира. Генрих ехал туда читать лекции им о Гитлерюгенде и том, что сделала эта чудесная организация в течение последнего десятилетия. Учебный год заканчивался, и закрытие будут сопровождаться впечатляющими церемониями, в том числе мемориальными перед Монументом войны: знамёна и транспаранты, барабаны и трубы, боевые гимны, весь ритуал, который приводит в восторг душу чисто-нордической расы господ.

— Ланни, вы не смогли бы устоять перед этим!

«Возможно, именно поэтому я туда и не хожу», — ответил непочтительный американец. — «Я не могу остепениться и работать так много, как вы, Генрих, но поэтому я восхищаюсь вами». Щеки сына главного лесничего светились от удовольствия, и Ланни дал сигнал официанту наполнить его бокал. Щедрый хозяин заказал литр лучшего французского шампанского и видел, что его друг выпил большую часть.

«В самом деле, я очень занят сейчас», — продолжал хозяин. — «Я продаю несколько картин министр-Президента генерала Геринга для него. Вы знаете, он имеет довольно необычный вкус, и я нахожу, что сотрудничать с ним поучительно, а даже выгодно». Ланни рассказал с легкой фамильярностью о Каринхалле, Эмми и о прекрасных свадебных подарках, об охотничьем мастерстве толстого генерала при охоте на кабанов, со слов охотника. После визита Ланни в угодье было сделано официальное заявление о намерении кино звезды уйти и принести немецкому народу наследника, и это возбудило в Генрихе инстинкт к продолжению рода, который характеризует расу господ на её пути к власти и славе.

Все время обеда американец внимал хорошей нацистской пропаганде. Затем он пригласил своего друга в свои апартаменты, где они пили кофе и коньяк, а Генрих говорил о печальной судьбе своего бывшего друга Уго Бэра и других, которые были так трагически введены в заблуждение, чтобы противостоять воле фюрера. Международная обстановка в настоящее время показала, как прав был фюрер. Свободу Германии можно выиграть смелостью и никаким другим способом. Генрих процитировал речь, недавно произнесённую генералом Герингом о том, что он не хочет, и не будет иметь «помойный интернационализм» в Фатерланде. Ланни, который выступал на Парижской мирной конференции против отторжения Штубендорфа от немецкой республики, воспринимался молодым чиновником, как сочувствующий всем действиям фюрера, поэтому слушателю ничего не оставалось, а только слушать.

VII

И вот появился шанс сменить тему. Ланни заметил: «Ирма и я планируем отправиться завтра в Зальцбург в гости к её подруге, живущей там в горах. И мы могли бы довезти вас до Нюрнберга, Генрих, но Ирма везёт с собой свою горничную, и машина забита всеми этими сумками».

«Все в порядке», — ответил собеседник. — «Партийный автомобиль довезёт меня с двумя коллегами».

«Мне пришло в голову», — продолжал собеседник. — «Что может будет хорошим тоном для нас заехать и высказать свое почтение фюреру, если вы думаете, что он захочет нас видеть».

— Ланни, я уверен, что он захочет. Жаль, мне тоже очень хотелось! Но вы знаете, как это, я не могу пренебрегать своими обязанностями перед нашей молодежью.

— Конечно, нет. Что бы вы посоветовали мне делать? Хотите позвонить и выяснить, захочет ли он принять нас?

— Gewiss, если вы хотите.

«Ну, почему вам не позвонить отсюда?» — Генрих был очень взволнован такой честью, и Ланни знал, что персонал отеля будет так же взволнован. Он догадался, что ещё до того, как разговор будет закончен, весь огромный отель будет знать, что происходит.

Генрих произнес знаменательные слова с гордой отчетливостью: «Hallo. Heil Hitler! Bitte, des Führers Heim, Der Berghof, in Berchtesgaden, Obersalzberg.»[81] После этого он не мог усидеть на месте в своем кресле, и не мог ни о чем говорить, ведь он просил поговорить лично с величайшим из людей, а вдруг величайший будет говорить? Ланни, кто имел опыт общения с великими мира сего, посоветовал, что правильнее было бы попросить секретаря фюрера. Естественно, что секретари фюрера находились на дежурстве круглые сутки. Не нужно передавать важные сообщения через дворецких или горничных, которые не привыкли общаться с внешним миром и могут перепутать имена, особенно иностранные. Ланни знал, что собственное имя Генриха было известно, потому что в молодости он дважды побывал в тюрьме у Ади, и это было то, что бывший рисовальщик открыток никогда не забывал.

Зазвонил телефон, и Генрих взял трубку дрожащей рукой. Ланни слушал разговор: «Hallo. Ist dort Der Berghof? Heil Hitler. Hier Heinrich Jung. Wollen Sie mich bitte mit dem Sekretär des Führers verbinden? Ja? Danke schön.[82]» Ожидание, а затем: «Sekretär des Führers? Heil Hitler. Hier spricht Heinrich Jung, Grüppenführerstellvertreter des fünften Gaus der Reichsjugendführung und ein alter Freund des Führers. Heil Hitler![83]» Так много предварительных слов, но Генрих продолжал объяснять, что американец Ланни Бэдд и его жена мультимиллионер, Генриха не предупредили о ссылке на это, будет проезжать мимо Бергхофа, и герр Бэдд, который уже дважды встречался с фюрером, хотел бы заехать с женой и отдать дань уважения. Опять было ожидание, на этот раз гораздо большее, и, наконец, сияющая улыбка появилась на круглом арийском лице чиновника Гитлерюгенда. «Ja, Ja! Bitte, Einen Augenblick».

Он повернулся к Ланни. «Фюрер примет вас завтра вечером в двадцать два часа. Вы можете быть там?»

«Конечно, я буду там». Так как Ланни не собирался заниматься картинами до своего отъезда из Германии, у него было лишь одно дело, увидеть Труди в этот вечер, завтра рано утром он может выехать. Он не был удивлен поздним приёмом, зная, что Ади страдал от бессонницы и очень поздно ложился спать.

Конечно, он не преминул поблагодарить своего старого друга за такую честь. Почти никто в Фатерланде не смог бы добиться этого, сказал он, и добавил, что он и его жена будут осторожно следить за своими словами, чтобы не побеспокоить великого человека, который уединился в высоких горах, чтобы общаться со своей душой и отдохнуть от государственных забот.

Несколько минут после девяти часов вечера, или двадцати одного часа по континентальному времени, Ланни объявил о свидании с женой, и надеется, что Генрих будет не против отправиться домой на такси. Сын главного лесничего сказал, что он вполне держится на ногах, и Ланни сопроводил его вниз, с покрасневшими щеками и чрезвычайно разговорчивого из-за смешанных напитков, и усадил в машину, заплатив шофёру вдвое больше, чем могла составить плата за проезд. «Heil Hitler fur dich und grüss Gott für die Frau!» — пожелал Ланни, зная, что полноватая супруга его друга была из Баварии.

VIII

Ланни вызвал свою машину и поехал, и ровно в двадцать два часа он был на углу, где в течение последних восьми месяцев или около того встречался со своим законспирированным товарищем. Сердце у него стояло в горле. А вдруг она не придёт, или вместо нее там будет бронеавтомобиль гестапо в сопровождении пары быстрых мотоциклистов с автоматами!

Но нет, вот она! В шляпе с широкими полями, которая затеняла ее лицо от уличных фонарей и луны, она быстро шла, и не глядя ни направо, ни налево. Ланни проехал к обочине не далеко вперед, и она быстро вскочила в автомобиль, сказав: «Поехали!» Его мощный автомобиль рванул с места, и он спросил: «Кто-нибудь за вами следил?»

Ее ответ был: «Они следуют за мной повсюду». Он повернул за угол и поискал глазами огни автомобиля позади него или автомобиль без огней. После нескольких поворотов он решил, что сейчас они были в безопасности, и сказал: «Вы можете отдохнуть некоторое время, никто не собирается обращать на вас внимание в этом автомобиле».

«О, Ланни!» — воскликнула она. — «Меня преследует ужас все время после того, как я видела вас в последний раз. Не было ни одного спокойного дня. Полиция напала на наш след, и они схватили большинство моих друзей. Об этом ужасно говорить и даже думать».

«Вы бы лучше рассказали мне немного», — мягко сказал он. — «В конце концов, я тоже в деле, вы знаете».

— Это одна из вещей, которые меня удручают. Я ждала несколько месяцев, пытаясь понять, должна ли я вернуть вас снова в Германию.

— Все нацисты рады меня видеть. У меня есть приглашение посетить фюрера в Берхтесгадене завтра вечером.

— Herrgott, Ланни! Вы могли бы убить его!

«Вы мне советуете это сделать?» — Он думал, что стоит конкретизировать этот вопрос.

— Я не имела это в виду. Я думаю, что они не позволили бы вам находиться рядом с ним, если бы вы были под подозрением.

— Я утешаю себя этой идеей. Я не думаю, что он хочет получить удовольствие, мучая меня лично. Скажите мне, что вы делали, чтобы я смог вас проконсультировать.

— Мы выпускали подпольное издание тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров. Крошечный четырехстраничный еженедельник с настоящими новостями. Они захватили наш печатный станок, нашего печатника и двух наших ключевых распространителей.

— Поэтому вы должны были бежать?

— Сейчас я боюсь выходить на улицу, потому что они распространили мою фотографию. Дважды они арестовывали людей, у которых я гостила, и это самое ужасное для меня. Я не знаю, что делать. Я несу смерть, где я иду.

«Труди, — серьёзно спросил он, — что вы действительно всё знаете о Монке?»

— Ланни, вы подозреваете его? Он один из наших самых преданных товарищей. Он морской инженер, квалифицированный человек, и в партии он с молодости.

— Как могло случиться, что нацисты щадили его так долго?

— Он ушел в подполье, как мы все сделали. Поверьте мне, я долго и напряжённо думала, кого послать к вам. Моряку легче попасть за границу, чем женщине. Я уверена, что если бы он вас предал, то сделал бы это сразу. Гестапо тоже не стало бы ждать. Они никогда бы не пустили вы вас в Германию передавать большие суммы денег подполью, если бы у них было бы малейшее подозрение.

— Вы знаете, людей, известных Монку, которые до сих пор на свободе и работают на дело?

Она думала какое-то время. — «Да, знаю. По крайней мере, я так думаю. Но никогда не нельзя быть уверенным. Это самое ужасное в нашей теперешней жизни. Вы идете к другу, надеясь найти убежище на ночь, и боитесь открыть дверь, потому что там может быть человек в форме. Бесполезно пытаться бежать. Он будет стрелять вам в ноги, чтобы потом заставить вас говорить».

«Ну, Труди, — сказал он, — я и не знаю, что посоветовать. Если вы не можете больше работать, я готов помочь вам выехать».

— Но, я не могу покинуть товарищей! Многие из них в такой ужасной беде! Мы все взяли на себя обязательство продолжать работать.

— Да, но возможно издавать и печатать газету во Франции или в Голландии и тайком переправлять копии через границу. Я бы мог помочь вам с этим, и по-прежнему держать в секрете своё участие и продолжать зарабатывать деньги.

— Об этом надо подумать, но там, где я сейчас живу, глава семьи старый печатник, и он думает, что сможет купить ручной пресс, так что мы сможем продолжить работу.

«Ладно», — ответил он. — «Если вы этого хотите, вот пять тысяч марок. Я принял меры предосторожности и купил их в Нью-Йорке и в Лондоне, так что их нельзя проследить». Он прятал драгоценную пачку в своей машине пока был в Германии, и на пути на эту встречу он её вынул. Теперь он положил пачку в её руки.

«Я не знаю, могу ли принять деньги», — возразила она. — «Я не уверена, что смогу их эффективно использовать при такой жизни».

«Забудьте об этом», — ответил он. — «Вы должны жить в любом случае, и ваши друзья тоже. А что я могу сделать лучше с деньгами Геринга?»

IX

Встречи с Труди Шульц были малочисленными, но дорогостоящими. Ланни не планировал новой встречи с ней в этот свой приезд в Германию. Поэтому он пытался обдумать все вопросы, которые нужно задать, и действия, которые он должен предпринять. Он не спрашивал о деталях ее работы или об именах тех, кто был захвачен фашистами. Он помнил многих, кого он встречал в старину, и ему было интересно узнать об их судьбах, но он воздержался от вопросов. Она спросила, знает ли его жена о его деятельности, и он ответил отрицательно. Он защищал Ирму, как мог. Она была тем, во что превратило её окружение, и она была еще слишком молода. Он сказал своему законспирированному товарищу, что собирается вернуться в Нью-Йорк, и дал ей свой тамошний адрес. Кроме того, они договорились о кодовых словах, представлявших имена художников, чтобы она могла сообщать ему о своих потребностях в печатных станках, или бумаге, или в чём-нибудь ещё. Ланни однажды привез на выставку в Германии фургон, груженный работами Марселя, и он может повторить трюк, скрыв довольно много чего под ста картинами!

Наконец она сказала: «Я боюсь ехать на метро и передвигаться пешком на большие расстояния, поэтому высадите меня в районе Шёнеберг, где я сейчас живу».

Он поехал по ее указаниям, и когда она была готова выйти, он сказал: «Вы знаете, я не хочу знать, где вы живете, но мне не хочется отпускать вас на авось, не зная, что может случиться. Давайте я провезу вас около вашего дома, а вы посмотрите?».

Она показала ему свой квартал, похожий на все другие, как во всех современных столицах. Едва они заехали в него, она поймала его за руку и прошептала: «Перед домом два автомобиля. Разворачивайтесь!»

Он увидел стоящие на его пути автомобили и знал, что они могли бы быстро догнать его, пока он разворачивался бы на не очень широкой улице. «Сидеть тихо!» — скомандовал он. — «Опуститься на сиденье! Положите голову на мое плечо!» Он сел немного вперед, так, чтобы скрыть ее лицо, но не факт, что скрыл.

В этом положении они проехали мимо двух автомобилей. За рулем каждого Ланни увидел самое страшное зрелище, форму СС, стальной шлем и черную рубашку с повязкой, на которой были череп и скрещенные кости. Одного взгляда было достаточно, и он ехал, глядя вперед, не меняя скорость. Он догадался, что человек за рулем причудливого иностранного автомобиля с молодой женщиной в летнюю ночь не вызовет особого интереса у гестапо. Когда он проехал дальше по улице и увидел в зеркале заднего вида автомобили, не двинувшиеся с места, он ускорился и повернул за следующий угол и быстро покинул берлинский район Шёнеберг.

X

Труди Шульц заходилась в рыданиях. Сначала он думал, что это была реакция на страх, но потом понял, что она думала не о себе. — «Ланни, эти бедные люди! Их затащат в темницу и будут рвать на куски, чтобы заставить рассказать, куда я пошла».

«Они знают?» — спросил мужчина, на этот раз думая о себе.

— Nein, ausgeschlossen! Я сказала им, что собираюсь встретиться с человеком, который сможет достать нам бумагу, не оставляя следов для полиции. Но, Ланни, если бы вы их только знали! Самые преданные товарищи, рабочие, которые трудились всю свою жизнь и платили свои пфенниги в партийную кассу и за литературу! Лицо отца семейства рано покрылось морщинами, и волосы поседели, и его жена тонкая и изможденная с натруженными руками, которые казались верёвками. И двое детей мальчик и девочка, эсэсовцы будут мучить их. И даже если они скажут, что ничего не знают, они им не поверят, будут бессмысленно их избивать, пока их тела не превратятся в сырую массу.

«Я знаю», — сказал Ланни. — «Я видел это своими собственными глазами». Он позволил ей немного поплакать. Затем решил, что настало время, чтобы заставить её подумать. — «Послушайте, дорогая. Вы знаете, у меня свидание с Ирмой, и я не могу разъезжать на машине всю ночь».

— Да, да, я понимаю. Я доставила вам много беспокойства. Высадите меня в любом месте.

— Ну, и куда вы пойдёте?

— Я не знаю. У меня нет места, где меня могли бы приютить, да и есть ли у меня право навязывать себя кому-нибудь?

— Могу ли я вывезти вас куда-нибудь за город?

— Что это даст? Если я пойду в отель, или сниму жилье, я должна зарегистрироваться в полиции в течение двадцати четырех часов и предъявить своё удостоверение личности, которое я давно уничтожила. Я человек, объявленный вне закона.

— Но, дорогая, вы не можете просто гулять по улицам, и вы, конечно, должны понимать, что я не могу уехать, оставив вас.

Она не знала, что ответить. И после паузы он решил, что пришло время действовать. «Послушайте, Труди», — сказал он, — «у нас есть старая поговорка, в битве, кто не погиб, а отступил, может потом вернуться и продолжить драться. Я собираюсь вывезти вас из Германии».

«Как вы можете это сделать?» — спросила она.

— Над этим следует подумать. Но сначала я хочу знать, вы поедите?

Была пауза. «Ладно», — наконец, сказала она, голос ее был низким, как будто бы ей было больно.

«Gut!» — воскликнул он. — «Первое, что я должен сделать, это рассказать жене, потому что нам понадобится ее помощь».

— А, она поможет, Ланни?

— Ей это не понравится, конечно, но ей нельзя будет отказаться.

— Я не хочу быть между вами и ею, Ланни.

— Я не думаю, что это будет так серьезно. Она разумный человек, и к тому же добрый. Когда она поймёт ситуацию, то не захочет бросить вас на съедение волкам.

— Вы расскажете ей всю историю?

— Я должен подумать об этом. Первое, что нужно сделать, так это доставить вас в отель.

— Но, Ланни! Вы собираетесь взять меня в Адлон?

— Вы будете удивлены, что вы почувствуете, когда наденете кое-что из одежды Ирмы. Она будет вам немного великовата, но мы будем по обе стороны от вас, и я не думаю, что кто-нибудь обратит на это внимание.

— Но если я должна провести там ночь, то я должна буду зарегистрироваться.

— Вы приедете поздно ночью и уедите утром, и я сомневаюсь, что они что-нибудь поймут.

— Ланни, я могу доставить вам большие неприятности!

— Я, в самом деле, сомневаюсь в этом. Мы американцы, и мы хорошо известны, и я не верю, что нацистам нужен скандал. У меня есть вполне пристойная история, если дело дойдёт до разборок. Вы художник, а я Kunstsachverstündiger. Я помог опубликовать ваши рисунки во Франции и оказал вам финансовую помощь, потому что я хотел продать ваши работы и зарабатывать на них деньги. У меня не было ни малейшего представления о ваших противоправных действиях. Кстати, вам бы лучше отдать мне деньги, пока мы не выедем из Германии. Это будет выглядеть более естественно для меня, чем для вас.

XI

Ланни смело припарковался перед отелем. Он посадил Труди на заднее сиденье, и попросил её откинуться назад, так чтобы ее лицо было вне поля зрения. Если кто-нибудь заговорит с ней, ей следует ответить, что она ждёт герра Бэдда. Но он не думал, что кто-нибудь заинтересуется, так как он не собирался слишком долго оставлять машину.

Ключи от его апартаментов были еще на стойке, так как Ирма не вернулась. Это было удобно, он прошел в её комнату, бросил в пустой чемодан платье из темно-синего шелка, не слишком заметное, подходящую шляпу, обувь и чулки. Одежда для Труди должна быть полной. Пара коричневых хлопчатобумажных чулок стала бы настолько разоблачительной, как красный значок социалистической партии. Он принял меры предосторожности и позвонил Селесте, горничной Ирмы, которая была в отеле, приказав ей идти спать, так как ее услуги в этот вечер не потребуются.

Затем он поспешил к машине и уехал. Труди опустила боковые и задние занавески и быстро переоделась. Что делать со старой одеждой стало проблемой, наводящей на мысль о таинственном убийстве. Её нельзя было оставлять ни в отеле, ни в машине. Убедившись, что в одежде не осталось никаких следов, никаких документов в карманах и меток на белье, он попросил её связать всё в плотный узел, и, когда они пересекали реку Шпрее по одному из многочисленных мостов, то он бросил узел через парапет.

Теперь Труди Шульц стала безупречной леди. Но Ланни не хотел сопроводить ее одну в апартамент, и так же не желал, чтобы она стала свидетельницей его разговора с женой. Он припарковался рядом с отелем и оставил ее в машине, как прежде. Ирма еще не приехала, хотя было уже после полуночи. Он предположил, что они хорошо посплетничали с фрау Риттер фон Фибевитц, и использовал время, чтобы тщательный поискать в ее спальне, под коврами, внутри оконных штор, под кроватью что-нибудь, похожее на провод или металлический диск, которые могут быть частью звуко-передающего устройства. Он принял дополнительную предосторожность и обернул телефон толстым банным полотенцем. После этого он был готов к «большой сцене».

Ирма провела хорошо время, включая, без сомнения, пару коктейлей. Её щеки раскраснелись, и ей хотелось рассказать массу вещей. «Ланни, я извиняюсь, что так поздно, но у меня было такое странное приключение! Ты когда-нибудь видел тинг[84]?»

«Я слыхал о них», — сказал он.

— Приехал двоюродный брат Фибевитц и повёз нас куда-то в сельскую местность, и там мы его увидели в большом театре под открытым небом. Там были тысячи людей, крестьян и сельских жителей, и я на самом деле почувствовала Германию впервые в своей жизни. Спектакль был невероятно сырой, но они все живо воспринимали его, женщины вокруг меня рыдали. Это заставило меня вспомнить о спектакле про Хижину дяди Тома, который я однажды видела, когда я была девочкой в Адирондаке. Фибевитц сравнил это со старыми английскими чудесными мистериями.

«О чем там шла речь?» — Ланни должен быть сейчас чрезвычайно вежливым.

— О Гитлере и его спасении немецкого народа. Название спектакля Немецкие страсти 1933. Там показали Гитлера на кресте. Это выглядело кощунственно, потому что там показали, что его, как Христа, распинали евреи. Потом он воскрес и вознесся на небеса, и получив инструкции от ангела, вернулся на землю в сияющих доспехах и спас прекрасную голубоглазую деву с двумя длинными льняными косами, которая олицетворяла Германию. Конечно, это выглядело глупо. Но ты не можешь себе представить, как глубоко была тронута аудитория. Я уверена, что все эти сельские женщины действительно верили, что фюрер всё это пережил.

«Послушай, дорогая», — быстро сказал Ланни. «Тебе лучше перейти сюда, если ты хочешь поговорить о таких вещах». Он провёл ее в спальню и закрыл дверь, посадил ее на стул, придвинул свой собственный и сказал: «Произошло нечто серьезное. Слушай внимательно, и, пожалуйста, все, что бы ты ни подумала, не повышай свой голос».

XII

Итак, началось изложение истории о том, что Ланни получил сообщение от молодой талантливой художницы, просящей его помощи, и как он встретился с ней, что она рассказала ему о своей деятельности и о судьбе своих соратников, и как он провёз ее мимо ее дома и что они там увидели. Это была правда, и ничего кроме правды, но, конечно, не вся правда. Он обнаружил, что Ирма совсем не помнила Труди. Художница была одной из полусотни человек, которых она встречала на приеме в школе, и они все ей не понравились. Это была прекрасная непротиворечивая история, и, рассказывая ее, он думал, что вышел сухим из воды.

Но вскоре обнаружил, что не вышел! Его молодая жена сидела с плотно сжатыми руками и стиснутыми губами. «Знаешь!» — воскликнула она. — «Я не могу доверять тебе! Ты опять связался с этими красными!»

— Нет, дорогая –

— Не пытайся обманывать меня больше, Ланни! Ты встречался с этой женщиной! Расскажи мне всю правду и прекрати относиться ко мне как к ребенку.

— Я встретил ее два или три раза, и дал ей немного денег, я не мог отказать ей в помощи, когда считаю ее настоящим художником.

— Какой к черту художник! Ты помогал ей, потому что она социалист, и ты не можешь ни в чём отказать этим людям, когда они тебя просят. Ты приехал в Германию из-за неё, а не из-за картин. И теперь ты опять попал в историю, в то самое, во что поклялся мне никогда не попадать. Ты привёз меня в Германию с этим обещанием, нарушил его и собираешься продолжать его нарушать. Что значит эта женщина для тебя, чтобы разрушить наше счастье ради нее?

«Дорогая», — сказал он, — «позволь в начале мне прояснить одну вещь, не было ни малейшего намека на любовь между Труди Шульц и мною. Я даже не коснулся ее руки. Она вся поглощена судьбой своего мужа. Она цепляется за веру, что он все еще жив в каком-нибудь концлагере, и что она помогает ему работой, которой она занята. Пожалуйста, поверь в это, Ирма».

В её глазах были слезы. — «Ланни, ты абсолютно меня не понимаешь! Если бы ты пришёл ко мне и сказал, что любишь эту женщину, у меня было бы разбито сердце, но я не стала бы на пути вашего счастья. Если бы ты сказал мне, что занимался с ней любовью, но понял, что это была ошибка и что ты действительно любишь меня, я бы тебя простила и попробовала еще раз сделать тебя счастливым. Это было бы то, что я могу понять, и если ты сказал, что сожалеешь, то я могла бы тебе поверить. Но об этом социалистическом бизнесе ты не сожалеешь. Ты считаешь его правильным, и ты собираешься продолжать заниматься этим!» Она замолчала. Он не отвечал, тогда она спросила: «Разве это не правда?»

«Да», — признался он голосом, подразумевавшим, что он сожалел об этом. Он был удивлен ее точкой зрения, впечатлён её логикой и в то же время шокирован её жёсткой предвзятостью.

«Вот почему я знаю, что я никогда не смогу быть снова счастлива с тобой!» — воскликнула возмущенная жена.

«Послушай, дорогая», — попросил он, — «об этом нужно многое обсудить».

— Нет, Ланни, ты ошибаешься. Всё это можно сказать несколькими словами.

— Пожалуйста, не говори их сейчас! Попробуй разобраться в ситуации. Труди сейчас некуда идти. Нацисты захватили рабочих, у которых она жила, пожилой печатник, болезненная мать, и двое детей. Шансы сто к одному, что в этот момент их пытают в подземельях, чтобы вынудить их сказать, где находится Труди.

— Они знают, где она находится?

— Они не знают.

— Но ты знаешь?

— Она сидит в нашем автомобиле перед отелем. И она не может сидеть там слишком долго, не привлекая внимания. Вся полиция Берлина, коричневорубашечники, эсэсовцы — вся нацистская машина имеет ее фотографию и будет охотиться за ней.

— Что ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы ты помогла ей выехать из Германии.

— Это такую малость!

— Ты должна помнить, дорогая, что для меня это не новая проблема. Я столкнулся с ней, когда обдумывал вывоз Фредди. Я разработал много разных планов.

— Ни один из которых не был достаточно хорош!

— У меня не было твоей помощи.

— Предположим, я откажусь помочь?

— Тогда я сделаю все, что смогу, сам. Я, конечно, не собираюсь выгнать эту женщину из нашего автомобиля и оставить ее на улице, чтобы её схватили эти дикари.

— А предположим, я захочу машину, чтобы на ней отправиться домой?

— Ну, тогда у меня возникнет проблема покупки другой. Как-нибудь я доставлю ее к границе. Там есть люди, которые за деньги контрабандой переправляют беженцев, и, возможно, я смогу их найти.

Наступило долгое молчание. Он понимал, какая борьба происходит в ее душе, и подумал, что лучше ей самой придти к каким-либо решениям. Наконец, она сказала: «Ты совершил нечто совершенно ужасное для меня, чего я тебе никогда не прощу. Но я не хочу, чтобы тебя убили. Я попала в положение, когда вынуждена помочь этой женщине или избежать риска твоей гибели. Если ты сможешь показать, как её вывезти, я выполню свою часть, но это никак не означает, что я примирюсь с тем, что ты сделал».

— Я на коленях благодарю тебя, дорогая, и я сделаю все, что в состоянии может сделать человек, чтобы добиться твоего прощения.

— Ты никогда не сможешь добиться моего прощения, так что не тешь себя надеждой. Я обманывалась достаточно долго, и на этот раз больше никогда не буду. Я хочу, чтобы ты понял, что я собираюсь помочь. Публично я буду делать и говорить все, что необходимо, но кроме этого я не хочу слышать ни слова от нее, и, как можно меньше от тебя. Я не хочу ставить вас в неловкое положение и проявлять дурной характер, я просто хочу избежать споров, держать свои мысли при себе и решить свои проблемы, в то время как ты будешь решать ее.

Он думал, что самое разумное, оставить всё, как есть.

Глава двенадцатая. Среди опасностей и страха[85]

I

Спокойные и выдержанные, как и подобает представителям надменных классов, Ирма Барнс и ее принц-консорт проследовали через лобби отеля Адлон и вышли к своему припаркованному автомобилю. В поле зрения величественного швейцара жена была представлена знакомой своего мужа, пожала ей руку, а затем все трое прошли назад в отель, Ланни отдал ключи от машины обслуге, чтобы один из коридорных поставил машину в гараж. Гости поднялись на лифте в их апартаменты, и когда они оказались в спальне Ирмы с телефоном, закутанным в банное полотенце, она заявила о себе следующим образом: «Мисс Шульц, мой муж сообщил мне о прискорбных обстоятельствах, и я согласилась попытаться помочь вам. Мы решили отложить разговор по всем другим вопросам, пока это не сделаем. Вы поймете, что я делаю это ради моего мужа, а не ради чужого мне человека. Так что не тратьте слов благодарности в мой адрес, и давайте приступим сразу к практическим вопросам, как действовать».

Труди сглотнула и ответила: «Фрау Бэдд, ваш муж не рассказал мне о своих планах, так что все, что я могу сказать это, что я готова сделать все, что вы и он мне скажете. Я глубоко сожалею, что поставила вас в такое положение».

«Мы не можем повернуть время вспять, так что нет смысла обсуждать это». — Ирма повернулась к Ланни, который смотрел на ее мрачное лицо и вспомнил важную и решительную мать в Шор Эйкрс, которая так старалась предотвратить этот несчастный брак. А также пирата с Уолл-стрита, чей и хмурый портрет с черными усами встречал всех в доме на парадной лестнице и до сих пор обладал властью запугивать. Во время своей недавней поездки Ланни, роясь в неисследованных ящиках библиотеки своего покойного тестя, наткнулся на пачку красиво переплетенных брошюр, содержащих речь создателя общественных коммунальных пирамид, произнесённую им на были банкете в Торгово-промышленной палате США. В ней великий человек дела выразил свое мнение о «социалистических сумасшедших и мечтателях». Таким образом, поставив принц-консорта на его место, что и делает Ирма теперь!

II

«Сегодня вечером мы уехать не сможем», — заявил вполголоса муж, — «потому что у нас нет разрешения на выезд, а также покажется подозрительным, если мы уедем из Германии, не завершив сделки по картинам, из-за которой мы сюда приехали. Я позвоню обер-лейтенанту Фуртвэнглеру и объясню, что у меня назначена встреча с фюрером вечером, он поймёт срочность, и, несомненно, сразу привезёт картины и необходимые документы. Если у нас будет купчая, заверенная в офисе генерала Геринга, то она может решить все проблемы на границе. В этом я убедился, когда выезжал в последний раз».

— Ты думаешь, что сможешь решить все проблемы без паспорта или разрешения на выезд мисс Шульц?

— Да, я так думаю. Мы оставляем Селесту здесь в отеле, объясняя ей, что мы собираемся посетить фюрера, а затем вернуться. Мы вывозим Труди по разрешению на выезд Селесты и ввозим ее в Австрию по паспорту Селесты.

— Но в паспорте есть фотография Селесты, и мисс Шульц не смотрится, как бретонская крестьянка.

— Это будет поздно ночью, и мисс Шульц будет лежать на заднем сиденье в окружении картин и сумок. Если возникнет вопрос, то я скажу, что она заболела и потеряла десять килограмм, или около того. Скажу также, что я друг министр-Президента, и занимаюсь этими картинами для него, также, что мы только что были в гостях у фюрера, и что они могут позвонить в Бергхоф, который только в паре километров от границы. Я уверен, что эти заявления введут чиновников в ступор.

— А потом, что ты думаешь делать с Селестой? Оставить ее в Германии на всю жизнь?

Ланни решал эту проблему более двух лет назад, когда собирался вывезти Фредди Робина из Германии по паспорту водителя грузовика. Он рассказал эту историю Ирме, но сейчас не стал напоминать ей об этом. Он объяснил:

— «Селеста будет жить в безопасности в этом отеле, будет посещать выставки картин и флиртовать с лицами мужского пола. Она получит от тебя письмо, говорящее, что ты неожиданно вынуждена была вернуться домой и забрала с собой её бумаги и теперь высылаешь их почтой. Ты пошлёшь ей деньги и прикажешь ей приехать к тебе в Лондон или куда захочешь. Селеста подождет, но документы не придут, и когда она сообщит тебе об этом, то ты ответишь, что они должно быть затерялись на почте. Посоветуешь ей обратиться к французскому консулу и уладить с ним формальности. Одновременно ты телеграфируешь французскому консулу, объясняя ему ошибку, и он выдаст ей новый паспорт. Ну, придется на месяц заменить горничную».

— Ты упустил одну деталь: на границе, где мы выедем, останется запись, показывающая, что выехали три человека, и один по паспорту и разрешению на выезд Селесты.

— Во-первых, в своих сообщениях Селесте и французскому консулу ты не укажешь, где и когда выезжала, но обязательно подчеркнёшь, что мы покидали Берлин поспешно, потому что были приглашения посетить фюрера, и потом решили вернуться домой. Консул покажет это письмо властям, когда будет представлять новый паспорт и получать новое разрешение на выезд. Власти вряд ли будут слишком дотошными в отношении гостей фюрера. В худшем случае ничего серьезного Селесте не грозит. Будет совершенно очевидно, что она является непричастным человеком, жертвой своих работодателей, и что она понятия не имеет, что с ней сделали. Вероятнее всего, она никогда об этом не узнает. Но если узнает, то небольшая сумма денег успокоит её чувства. Если это возможно, выдумай для нее поручение, чтобы завтра утром она не видела Труди и не имела ни малейшего представления, кто был с нами.

Ирма заявила: «Это может означать, что ты никогда не сможешь вернуться в Германию».

«Мы поглядим, что из этого выйдет», — был ответ. — «я думаю, что смогу въехать в Германии в любое время, имея на руках банковский чек на большую сумму на имя одного толстого джентльмена».

III

Ланни отдал свою спальню гостье и спал на диване в гостиной, так как Ирма не пригласила его к себе в комнату. Ланни спал, потому что он знал, что завтра придется долго сидеть за рулём и в какой-то степени привык к неразберихе с гестапо. Спали ли дамы, они ему не сказали, а он не спрашивал. Утром первым делом он позвонил благоговеющему обер-лейтенанту, который, будучи придворным толстого генерала, был на месте достаточно рано. Как и предвидел Ланни, молодой офицер был поражен известием о приглашении в Бергхоф, и предпринял всё возможное, чтобы получить картины и необходимые документы и привезти их лично в Адлон.

Ланни убрал все следы того, что он спал в гостиной, запер Труди в спальне, пока завтрак сервировали на паре складных столов и пока Ирма вызывала Селесту, которая спала в лакейской отеля. Она пришла, крепкая всегда улыбающаяся крестьянка, и, конечно, имея ни малейшего представления о планируемом с ней жалком трюке. Она резко отличалась от Труди Шульц. Было очевидно, что никакая болезнь или никакой голод никогда не уменьшит эти широкие скулы, и не изменит черты ее лица, чтобы они стали обладать утончённостью и изяществом. Но Ланни планировал запудрить мозги пограничников, и ему было интересно наблюдать, как даже француженка была в восторге от новости о визите к фюреру.

Хозяйка объяснила, что они берут с собой только две сумки и уже положила в них свои вещи. Она сказала, что приближается день рождения ее матери, и она хочет отправить ей подарок. Она поручила Селесте посетить универмаги и выбрать что-нибудь в чисто немецком вкусе, который миссис Барнс могла бы оценить. Выбранную вещь следовало бы отправить по почте или курьером. Ирма дала ей сто марок, что составляло в то время около сорока долларов, и отослала ее довольную и не подозревающую семью Бэддов в чём-нибудь плохом.

Ланни приказал подать автомобиль и поспешил в австрийское консульство, где за скромную мзду получил без промедления необходимые визы на паспортах для себя, жены и горничной. Когда он вернулся в отель, эффективный обер-лейтенант был на месте, и в одном из помещений отеля Ланни просмотрел две картины, заплатил деньги, взял купчую с магической печатью бюро толстого генерала, а также разрешения на выезд. Он обменялся обычными любезностями с его эсэсовским другом и воздержался от вопроса, не пытали ли недавно в подвалах СС редакторов и печатников социалистической газеты.

Картины были перенесены в машину и помещены на заднее сиденье, к счастью они были не очень большими. Ланни велел швейцару присматривать за ними, вернулся в отель и позвонил Ирме, сообщив, что все готово. Он оплатил счет, кстати, упомянув клерку, что направляется в Берхтесгаден по приглашению фюрера на этот вечер. Это сообщение вызвало интерес окружающих, пока Ирма и её хорошо одетая спутница вышли из лифта и пошли к машине, сопровождаемые коридорным с парой сумок. Ланни исполнил свою обычную функцию раздачи чаевых. И если когда-нибудь сотрудники дневной смены будут сверять свои записи с записями ночной смены и обнаружат, что посторонняя леди провела ночь в люксе Бэддов, то Ланни был уверен, что они не побегут заявлять об этом в полицию.

IV

Это была самая странная поездка на автомобиле, которую сейчас совершал по старому континенту Европы опытный водитель! Ирма не говорила ни слова, и Труди уважала ее желания. А Ланни держал себя, как хорошо обученный шофер. Ему надо было покрыть почти семьсот километров, не было времени на передышку. Он не отрывал глаз от прекрасного Reichs-autobahn и не снимал ноги с педали газа. Если какой-либо офицер дорожной полиции на маршруте Берлин-Лейпциг-Регенсбург-Мюнхен решился бы остановить его, то у Ланни был заготовлен самый лучший ответ. При сомнении в его словах, он был готов предъявить документ из офиса второго человека в Рейхе. Видя это, любой офицер дорожной полиции добровольно поедет впереди, очищая путь.

Это была дорога, по которой Ланни и его жена проехали более чем один раз. Плоские равнины Пруссии сейчас были покрыты зеленью картофеля и сахарной свеклы. Но часть из них была отобрана высшей инстанцией и покрыта пылью, поднимаемой марширующими новобранцами или танками, грохочущими, как стада слонов при паническом бегстве. Ланни считал, что насмотрелся на военные приготовления, но никогда не встречал ничего подобного. Практически везде на больших полянах можно было увидеть группы юношей, одетых в сандалии, шорты цвета хаки и открытые на горле рубашки, запускавших в воздух планеры. Большие самолеты выписывали круги над головой, и не раз путешественники слышали звуки выстрелов. Туристам был открыт свободный доступ в Фатерланд и дана возможность стать свидетелями этих зрелищ. Там могли быть агенты Англии, Франции и других стран, подписавших Версальский договор. Но, видимо, ни один государственный деятель из этих стран не мог ничего сделать, кроме произнесения нервных речей об этом.

Отель предоставил сухой паек в дорогу, и после того как они проехали Лейпциг Ланни отважился предложить, чтобы Ирма раскрыла его и угостила всех присутствующих. Он жевал бутерброд, сидя за рулём. Затем, ему показалось, что мертвая тишина была неуместной во время приема пищи. Он вспомнил о радиоприемнике, который Ирма установила в автомобиле, чтобы развеять скуку во время поездок. Он решился негромко включить его. Она не отреагировала, и он покрутил рукоятку настройки, находившуюся перед её коленями. Ревел нацистский оратор. Нацистский журналист осуждал недавнее британское заявление по вопросу о германских делах. И вдруг поплыла волшебная, прекрасная мелодия, оркестр играл первое движение Pastoral Symphony. «Allegro ma non molto. Радостные чувства возникают в сердце при выезде на природу» — так Бетховен написал на партитуре. Мастер имел в виду благодатную сельскую местность около Вены, где не было топота солдат, урчания бронированных машин и рева истребителей в небе.

Без сомнения за всё время музыкальной истории не было более устойчивого выражения, чем «Радостные чувства». Ланни надеялся на воздействие этих звуков на аномально молчаливую женщину, сидевшую рядом с ним. Если музыка пища любви, пусть звучит! Возможно, это был живой оркестр, может быть, «запись». Как бы то ни было, сейчас звучала музыка: «Andante con moto. Сцена у ручья». Назовите это так, если угодно вашей фантазии, но у Ланни эта музыка вызывала мысли о планерах, летящих над горами и долами, и о молодежи, сидящей там и думающей не о бомбах, сбрасываемых на людей, а о власти над природой, расширении представлений и получении радости от жизни. Что-то вроде той волшебной колесницы, переносящей от одного пейзажа к другому, превращающей пространство в элемент времени, а географию в историю и декорации в панораму.

«Scherzo. Веселое сборище поселян» Ланни знала все о этом, ибо он участвовал в торжествах крестьян Прованса, и ещё мальчиком научился танцевать фарандолу. Как много невинных удовольствий предлагает жизнь, если бы только людей смогли бы уговорить, не грабить и не убивать! Или пусть они только разрешат Бетховену научить их, как радоваться самим, а не красть радость у других! Вот на селян обрушилась гроза. И Ланни, который, как правило, не обращал внимание на программную музыку, нашел это музыкальное изображение дождя таким жизненным, что у него появилось желание включить стеклоочистители. Он не имел никакой возможности оторвать глаз от дороги, поэтому не мог угадать, разделяла ли его настроения женщина, сидящая рядом.

«Allegro. Пастушеская песня. Радостные и благодарные чувства после бури» Конечно, ни одна женщина не сможет мысленно продолжать ссориться, когда в её ушах звучит божественная мелодия! Конечно, она также должна быть благодарна за то, что просто живёт в мире, где такую красоту сочинили и записали! Конечно, она должна кричать: «О, Ланни, давай будем добрыми друг к другу. Будем счастливы, и не пропустим больше святого восторга бытия!» Но если у неё и возникали такие мысли, то она их подавляла и постоянно сохраняла непримиримое молчание, нарушаемое только практическими замечаниями, когда она обращала внимание на указатель уровня топлива или предлагала занять его место за рулем.

V

Леса Тюрингии, а затем живописная долина реки Наб, притока Дуная. В последний раз Ланни везли по этому маршруту в ночное время. Эсэсовцы везли его в Берлин по причине, о которой ему пришлось гадать. Он предпочёл бы, чтобы его везли в дневное время, хотя виды Верхнего Пфальца были довольно неприглядны, его иногда называют баварской Сибирью. Они проехали город Мюнхен немного раньше семи, им оставалось проехать ещё больше полутораста километров, и времени для отдыха не было. Ланни настаивал, что он не устал, он знал маршрут, изучив его при планировании вывоза Фредди Робина.

Спокойный подъём в предгорья Баварских Альп. Дорога стала более извилистой, вокруг бежали ручьи, и здесь и там были видны маленькие озера, которые делали этот район популярным среди туристов и отдыхающих. Солнце скрылось за горами, и спустились сумерки. Туристы ужинали, или пели свои нацистские песни. Все молодые люди носили военные знаки отличия, и все пешие походы были военными учениями, тренировка скрываться от врагов или приближаться к ним. Ланни знал, что они с Ирмой глядели на эти вещи разными глазами. Она видела «Силу через радость», в то время как для него это были деморализация, жестокость и разрушение Германии, которую он знал и любил в музыке, литературе и философии.

Последнее село Берхтесгаден назвали по имени ведьмы Берхты, которую боятся баварские дети. Для Ланни казалось уместным, что Ади Шикльгрубер выбрал это место для своего пристанища, когда замышлял околдовать Европу. До приюта фюрера оставалось еще тринадцать километров. Далеко впереди и высоко был виден мигающий, как у маяка, свет, и Ланни понял, что это пункт его назначения. «Вот где у нас будут проблемы, если таковые возникнут», — сказал он. И конечно, у въезда на дорогу фюрера стоял шлагбаум, окрашенный белыми и голубыми полосами. Рядом находились вооруженные часовые в черно- серебристой эсэсовской форме и караульное помещение.

Ланни остановился в метре от препятствия, и, когда появился капитан стражи и направил электрический фонарик на него, он вытянул руку. «Хайль Гитлер!» Все нацисты, как один отсалютовали. «Хайль Гитлер! Хайль Гитлер!»

«У меня назначена встреча с фюрером», — сказал Ланни.

— Ihr Name, mein Herr?

— Ланни Бэдд.

— Und die Dame?

— Meine Frau.

Человек направил фонарь на Ирму, а затем в заднюю часть автомобиля, в лицо Труди. «У вас еще один пассажир», — сказал он, его тон выразил удивление.

— Горничная моей жены.

— Aber, Herr Budd, у нас нет инструкций, касающихся третьего лица.

— Безусловно, никто не приглашает прислугу!

— Aber, mein Herr, это должно быть указано. Строго запрещено — strengstens verboten — пропускать тех, о ком мы не были уведомлены.

— Что вы от меня хотите?

— Горничная пусть подождёт здесь до конца вашего визита.

«Aber» — сказал Ланни, — «после визита мы собираемся отправиться в Зальцбург. Конечно, мы не собирались возвращаться сюда за прислугой?»

— Leider, mein Herr.

Ланни знал, что с подчиненными в Фатерланде разговаривают надменным тоном. Они ожидают этот тон и уважают его. «Это смешно», — сказал он, — «это противоречит здравому смыслу».

— Leider, Herr Budd. Es ist der Befehl[86].

— Ну, в таком случае, визит отменяется. Wir gehen nicht hinein[87]. Где дорога на Зальцбург?

Ужас отразился на лице офицера и окружавших его эсэсовцев. Иметь приглашение к фюреру и отказаться от него ради чего-то на свете! Undenkbar! Echt Amerikanisch!

Ланни начал разворачивать машину. «Bitte, Herr Budd, einen Augenblick!» — воскликнул офицер, — «я позвоню». Совершивший такое может быть разжалован, может быть даже обезглавлен!

«Поговорите с секретарем фюрера», — скомандовал надменный голос. — «Скажите ему передать фюреру, что у фрау Бэдд с собой горничная, и она хочет после визита ехать прямо на Зальцбург, и, естественно, не хочет ехать тринадцать километров обратно, а затем делать крюк, чтобы добраться до границы».

— Zu Befehl, Herr Budd![88]

Офицер поспешил в караульное помещение, а Ланни ждал. Он надеялся, что Труди не упала в обморок от шока, почувствовав свет фонаря на своём лице. Но он не обернулся, чтобы посмотреть.

Офицер вышел снова. «Ihnen ist’s gestattet[89]» — он сказал с облегчением в голосе. — «Необходимо понимать, что во время визита горничная должна оставаться в автомобиле».

«Конечно,» — был ответ. — «А куда ей выходить?»

Шлагбаум был поднят, и автомобиль помчался дальше.

VI

Дорога вилась в сторону Оберзальцберга. Она был вырезана в скале, что потребовало довольно много инженерной работы. Ланни ехал быстро, но с осторожностью, сигналя на всех слепых поворотах. Фары его автомобиля освещали склоны гор, покрытые соснами и пересеченными небольшими ручьями, каждый из которых был с мостиком. В мире не было лучшего инженера, чем генерал Тодт, которому фюрер поручил строительство своих военных дорог.

Ланни знал историю этого горного шале, которое служило местом уединения фюрера более десяти лет. Первоначально оно называлось Haus Wachenfels, или Дозорный утёс, и принадлежало мюнхенскому торговцу. Гитлер снял его сразу же после своего освобождения из краткого и необременительного заключения, к которому его приговорили после пивного путча. Здесь он написал, или попросил Рудольфа Гесса написать за него, вторую часть Mein Kampf. А потом он купил это место и изменил его название на Der Berghof — Berg означает гору, и Hof означает двор, ферму, поместье, особняк или отель, по выбору! Княгиня Доннерштайн сообщила, что там было сделано много перестроек. Ади Шикльгрубер, бедствующий рисовальщик открыток, в молодости жаждал быть архитектором, и теперь Германия была для него строительной площадкой, а бюджет Третьего рейха сметой. Он сейчас перестраивает Мюнхен и планирует перестроить Берлин, и здесь, в этих отдаленных горах, он слушал музыку Waldweben и Feuerzauber[90] и строил пристанище для себя и дикой ведьмы Берхты.

Подъезжая к дому, они остановились перед другим шлагбаумом и еще одним караульным помещением с эсэсовцами. Они поприветствовали, и Ланни ответил на приветствие и сообщил свое имя. Они спросили: «Кто с вами?» И он ответил: «Моя жена и служанка моей жены». Они заглянули с фонарями, а затем разрешили ему проехать.

Ланни всегда считал делом престижа прибывать вовремя на прием. Несмотря на задержки, его автомобиль появился в поле зрения шале без трех минут двадцать два часа. Дорога к дому расширилась, и там было много места, поэтому он обдуманно припарковался не вдалеке. Труди осталась на заднем сиденье, и он сказал ей держать глаза закрытыми, поспасть, если сможет, или в любом случае претвориться спящей. Странные вещи должны происходить в душе социал-демократа, объявленного вне закона, которого привезли к самой двери человека, которого она считала исчадием ада. Но не было времени, чтобы спросить, что она думает по этому поводу.

Вдоль дороги к дому ходил часовой с винтовкой, а перед домом на треноге был установлен пулемет, два эсэсовца сидели рядом с ним. Дом был оштукатурен, и в сумраке при свете луны Ланни мог видеть признаки нового строительства, но не мог разобрать детали. Когда он и Ирма приблизились к зданию, один из охранников включил прожектор, который ослепил их. По-видимому, осмотр их удовлетворил, и свет внезапно погас так же, как и появился. И, прежде чем они сумели постучать или позвонить в колокольчик, дверь открыл человек в ливрее.

Внутри шале было скромным. Деревянные части строения были темно-коричневого цвета, современная металлическая мебель была сделана из трубок. В просторной гостиной широкие окна выходили в горы, большая часть в сторону Австрии, всего в трёх километрах от шале. В комнате стоял рояль и радио центр. Центральное место занимал совещательный стол с десятком или около того стульев вокруг него. Здесь обсуждались и решались судьбы Германии. Ланни знал, что если Ади выполнит свои предначертания, то здесь настанет время и для судеб Европы.

Вышел хозяин шале с улыбкой, которая делала его привлекательным, демонстрируя его хорошее настроение. Он пополнел, Ланни подумал, что в его вегетарианские блюда кладут много масла и вареных яиц. Но щеки имели нездоровый цвет, а маленькие темные усы казались приклеенными, как у комика, который хотел следовать моде. «Willkommen, Herr Budd!» — произнёс он, приветствуя гостя первым по континентальному обычаю. Затем он приветствовал его жену и продержал ее за руку на несколько секунд дольше: ходили слухи, что он любил дамские ручки. «Мне было интересно, приедете ли вы вовремя», — добавил он. Когда Ланни назвал ему час, когда они выехали из Берлина, он воскликнул: «Ach, Ihr Amerikaner! Я должен посадить вас под арест за превышение скорости!»

Ланни сказал: «Я бы не возражал, если вы будете держать меня в таком месте, как это». Это порадовало хозяина, и, не обращая внимания на других лиц в комнате, он повел своих гостей к окну посмотреть на лунный свет в горах и долинах. «Я собираюсь построить нечто удивительное здесь!» — заявил он. — «Я хочу иметь самое большое окно во всем мире на втором этаже, чтобы можно было увидеть все. Государственные деятели прибудут со всех концов любоваться на этот вид».

«Я думаю, что государственные деятели прибудут за чем-нибудь другим», — заметил Ланни, и это вызвало смешок. Прочитав книгу фюрера и многие его выступления в течение года, Ланни знал его склонности и мог играть на них, так же, как он мог бы сыграть на фортепиано, которое стояло призывно открытым.

VII

В комнате присутствовали генерал, два полковника и майор. Ланни предположил, что здесь проводилась военная конференция, но оказалось, что все они были постоянными обитателями дома. Кроме того, там были два профессора, хотя он так и не узнал, что они изучали или преподавали. Он был уверен, что в сферу их деятельности входили доктрины национал-социализма и слава бывшего «Богемского капрала». И ещё там был суровый мрачный парень лишь немного старше, чем Ланни, с густой черной шевелюрой и бровями, с квадратной нижней челюстью и постоянно молчавший. Ланни слышал его выступление на Versammlung и признал в нём рейхсминистра Гесса, заместителя фюрера по партийной работе и одного из двух или трех нацистов, которые обращались к великому человеку на «ты». Разве вся эта компания собралась поглазеть на нью-йоркскую «звезду»? Маловероятно. Фюрер, представляя их, не упомянул богатство Ирмы, но сказал: «Герр Бэдд является другом детства нашего Курта Мейснера, и Курт говорил мне, что если бы не семья Бэддов, то его музыкальная карьера, возможно, не состоялась».

«Курт слишком великодушен, Exzellenz,» — ответил Ланни. — «Гения не так легко заставить сдаться. Наша семья была вознаграждена с лихвой тем, что он научил нас, не только немецкой музыке, но немецким Charakterstärke und Seelengrösse[91]».

Гость собирался продолжить эту тему, но был прерван приходом женщины, знакомой ему и Ирме. Фрау рейхсминистр Геббельс носила платье из бледно-голубого китайского шелка с глубоким вырезом, которое, казалось, подчеркивало бледность ее тонких черт, а также тот факт, что она сбросила вес за два года, которые прошли с тех пор, как они видели ее. Ланни и Ирма ждали, пока она не признает их, а она, по-видимому, ждала фюрера. «Магда говорила мне, что вы старые знакомые», — сказал он, и Ланни быстро ответил: «фрау Рейхсминистр была достаточно любезна, проявив интерес к нашей выставке картин Дэтаза.» Он не хотел, чтобы она рассказала о том, что он просил ее помощи в спасении еврейской семьи из тюрьмы. Потому что знал, что если будет затронута эта тема, хозяин может провести остаток вечера, осуждая проклятый род.

Магда встретила их радушно, а затем уселась и, молча, слушала. Фюрер отметил имя Дэтаза, и заметил: «Я помню портрет, который вы приносили мне в Коричневый дом. Хорошая работа».

«Ваши критики, как в Мюнхене, так и в Берлине были добры к выставке», — ответил Ланни. — «Марсель Дэтаз является художником, которого вы одобрили».

— Я был бы рад иметь образец его работы здесь, в этом доме, когда я завершу перестройку. Я понимаю, что его работа в основном пейзажи, Nicht wahr?

— Ландшафты и морские пейзажи, Exzellenz.

— Ну, предположим, что в следующий раз, когда придёте, принесите мне то, что вы считаете его представительной работой, и назначьте справедливую цену.

— Я был бы в неудобном положении, чтобы обременять вас ценой, герр рейхсканцлер.

— Nanu, что вы говорите? Если произведения предназначены на продажу, то почему не продать мне? Я обнародую факт покупки, и это не будет просто способствовать репутации достойного художника, но будет шагом к примирению Германии и Франции, которое является одним из моих заветных желаний.

— Если вы так ставите вопрос, то я не могу сопротивляться.

Слово фюрер означает лидер, и значит, что, среди прочего, ему предоставлено право вести беседу. Поэтому Ланни ждал.

— Вы по-прежнему живёте во Франции, герр Бэдд?

— Большую часть времени.

— Может быть, вы сможете мне помочь, рассказав мне, о французах: что они хотят от меня, и как я могу убедить их в моих добрых намерениях по отношению к ним?

— Это не простая задача, Exzellenz. Французы менее однородны, чем немцы, особенно, после того, что вы сделали с ними. Вы должны думать о французах, как о нескольких разных фракциях, которые не очень в ладах друг с другом.

— И все же, они все объединяются против моего Regierung, не так ли?

— Большинство из них, искренне надеюсь, не должны. Французы желают мира превыше всего.

— Тогда почему я не могу убедить их прийти к разумным соглашениям со мной, кто также желает мира в первую очередь? Вы, возможно, читали моё обращение в прошлом мае к моему Рейхстагу.

— Я изучал его тщательно, и то же сделали все мои друзья в Англии и Франции.

— В нём я очень старался объяснить обеим странам, по пунктам всё, что я делаю. Тем не менее, оказалось, что я не имел большого успеха. Можете ли вы указать мне какие-либо причины?

— Вы хотите, чтобы я ответил честно, господин рейхсканцлер?

— Vollständig often![92]

— Also! Так случилось, к сожалению, что вы написали в Mein Kampf, что уничтожение Франции является одной из целей Германии.

— Ach, der Unsinn[93]! Мы говорим не о литературе, а о политике.

— Французы обратили внимание, что книга все еще продается, и что вы никогда её не дезавуировали.

— Aber! — Это книга была написана, когда я сидел в тюрьме, с очень мрачными мыслями. Если бы у меня было время, я бы переписал её, но сейчас я нахожусь в центре событий, я больше не голодающий писатель, а человек дела, и свои идеи демонстрирую в действиях. Если я за справедливый и прочный договор с французами, разве не это надо принимать во внимание?

Ланни мог бы ответить на это заявление: «Герр рейхсканцлер, я смущен, что знаю ваше литературное произведение лучше, чем вы сами. Так случилось, что заявление об уничтожении Франции находится во второй части Mein Kampf, которая была написана не в тюрьме, а в этом самом шале, где мы сейчас находимся. У вас был целый год, чтобы оправиться от вашего восьмимесячного заключения, в котором, в любом случае, виноваты немцы, а не французы». Но где в мире можно было бы так говорить с главой правительства? Ланни хорошо знал, что для Адольфа Гитлера факты не имеют никакого смысла, если они не служат его целям. Пробовать убедить его в том, что не вписывается в его цели и желания, это всё равно, что пытаться засунуть большого и живого угря себе в карман пиджака.

VIII

Ланни не следовало бы делать какие-либо дальнейшие комментарии, он их и не делал. Фюрер приступил к своему фюрерству. Он не хотел ничего знать, он хотел говорить. Ланни по своему опыту знал, присутствуя на его как публичных, так и частных выступлениях, что, как только он начинал, ничто не могло его остановить. Для него подходила аудитория из двух человек, или из двух тысяч в Bürgerbraukeller в Мюнхене, или из двадцати тысяч в Sportpalast Берлина, или миллион на аэродроме Zeppelin во время партийных торжеств в Нюрнберге. Ланни слышал, как Ади говорил в течение двух с половиной часов, и знал записи его выступлений в течение пяти часов.

Здесь была аудитория из одиннадцати человек: четыре военных, два профессора, партийный вожак, жена рейхсминистра народного просвещения и пропаганды, франко-американский Kunstsachverstündiger, наследница и завсегдатай международных модных клубов, и последний, но не менее важный, рейхсканцлер и фюрер германского Третьего рейха. Он был тем, кого больше всего радовало красноречие и кого оно сильнее всего возбуждало. Чем больше он говорил, тем больше он становился озабоченным и пылким, тем сильнее стучал кулаками, тем громче повышал свой голос, и тем более тревожным делалось выражение его лица.

Он сообщил этой маленькой избранной компании приговор истории: заключив договор с большевистской Россией, государственные деятели Франции совершили одно из главных преступлений, а также одну из основных ошибок истории. Он сказал, что этот союз с преступной классовой войной может иметь только один эффект и только одно значение. Весь мир должен знать, что он был направлен против Германии, что это союз агрессии, так как национал-социалистическая Германия не имеет никаких сил, чтобы напасть на Францию, и не желает этого делать. Национал-социалистическая Германия желает только поднять свою экономику и решить ужасную проблему безработицы, как и обещал это фюрер своему народу. Но на восточной границе Фатерланда находится варварский деспотизм, и стоят безжалостные и жестокие азиатские орды, руководимые дьявольскими еврейско-марксистскими теориями.

И так далее. Когда Ади добавлял определение Juden к любой хорошей вещи, то она сразу становилась плохой, и когда он добавил это определение к чему-нибудь плохому, оно становилось в тысячу раз хуже. Посмотрите на этот спектакль, который они теперь разыгрывают в Москве! Может ли человек в здравом уме сомневаться, что эти красные жиды планируют завоевать не только Германию, но и весь цивилизованный мир? Они собрали своих агентов со всех концов земли и предоставили им общественную трибуну, с которой они хвастаются своими преступлениями, которые собираются совершить. Они используют все приграничные с Германией страны в качестве центров интриг и тайной войны против национал-социалистического рейха. Они напечатали литературу, пропагандирующую саботаж и терроризм, и оптом контрабандой переправляют её в Германию. У них сотни агентов, как отечественных, так и зарубежных, работающих внутри Фатерланда, чтобы подорвать и уничтожить его. «Против заговоров и интриг этих дьявольских врагов нет защиты для любого мужчины или женщины в нашей стране!» — кричал фюрер, и Ланни чувствовал, как дрожь бежит по его спине, думая, как в любой момент в дверях может появиться один из эсэсовцев и объявить: «Майн фюрер, мы обнаружили социал-демократического подпольного заговорщика, скрывающегося в автомобиле ваших американских гостей!»

IX

«Мы непримиримые противники этой людоедской банды», — провозгласил хозяин всей Германии. — «И мы призываем достойных людей всех стран помочь нам сдержать их. Мы и только мы имеем необходимые средства, я не имею в виду материальное оружие, так как в этом нас сделали беспомощными по злой воле Версальского диктата. Juden-Bolschewisten имеют армии танков, которые превосходят наши, и у них есть самая большая в мире армада самолетов, готовая напасть на наши города и уничтожить их без предупреждения. Но против всего этого у нас, немцев, есть структура нового общества, и у нас есть мужество и вера в нашу собственную судьбу. Одним из обманов в истории является утверждение, что немцев победили в последней войне с помощью оружия. Наше поражение было связано исключительно с тем, что наши душевные силы оставили нас, мы стали жертвами ударов в спину, нанесенных этими еврейскими большевистскими гадюками, которых мы взрастили в нашей среде».

Ади целый час освещал весь спектр своих идей. Он разоблачил предательство Франции и Великобритании, отказавшихся разоружиться в соответствии с легендой, которую он сам выдумал, что сделать это они обещали в Версале. Он повторил свое утверждение, что национал-социалистическая Германия была одной по-настоящему демократической страной, и что он был избран тридцатью восемью миллионами голосов. Он отверг все войны для покорения чужих народов, заявив, что Германии нужны только немцы, и по этой причине ее вооруженные силы были лучшей гарантией мира. «Friede und Freiheit für alle, das ist National Sozialismus![94]» — провозгласил оратор, чемпион мира на выносливость.

Ланни Бэдд, который выучил все это наизусть много лет назад, пробежал глазами лица слушателей. Военные сидели неподвижно навытяжку, в соответствии с дисциплиной, к которой их приучили. Профессора, теперь превратившиеся в учеников, демонстрировали уважение, которому немецких учеников научили с младенчества. Чернобровый Рудольф Гесс, самый преданный из учеников, сидел, как статуя благоговения, его губы были слегка приоткрыты, как будто он пил мудрость ртом, а не только ушами. Но для Ланни самый большой интерес представляло лицо Магды Геббельс. Её скорее приятные черты два года назад выражали меланхолию, и теперь он подумал: «Вот самая печальная женщина». Он знал, что под командой ее колченогого мужа находились все красивые молодые актрисы Третьего рейха, и то, что он делал с ними, вполне могло заставить его жену выражать на своём лице мученичество. Ланни дивился, что она делает здесь? Он знал, что до замужества она была преданным партийным работником, вложившим немалые средства в партийный фонд избирательной кампании. Получила ли она теперь новые обязанности, которые привели ее сюда для проведения встреч? И была ли она единственной женщиной в этом логове очень сомнительных мужчин? На это не было ответа и, конечно, ни Ланни, ни его жена спрашивать не будут.

X

Наблюдал ли фюрер за глазами своей аудитории? Или же он знал из своего болезненного опыта, что даже самая трепетная аудитория не сможет выдержать так много? Он вдруг повернулся к американцам и сказал: «Это позор, томить своих гостей политическими речами».

Ланни хотел было произнести какие-то вежливые слова, когда, к его удивлению, Ирма взяла слово. — «Вовсе нет, герр Гитлер! То, что вы сказали, меня очень заинтересовало. Я слышала так много обвинений, выдвинутых против вас и ваших идей, и теперь я получила возможность услышать ваши ответы. Я хочу, чтобы вы знали, что я согласна с каждым вашим словом».

Фюрер немцев просиял. «Я искренне рад слышать, что вы сказали, фрау Бэдд. Человек вашего влияния может многое сделать для исправления недоразумений в Америке».

«Нет, герр Гитлер, я не имею никакого влияния, насколько я понимаю. Но вы можете быть уверены, что всякий раз, когда у меня будет возможность, я расскажу людям то, что услышала от вас».

Какой отрадный результат пропагандистских усилий! Нужна ещё только одна вещь, чтобы это сказал и её муж. «А вы, герр Бэдд?» — спросил оратор.

Ланни быстро собрался и вынуждено улыбнулся. «Я преданный муж», — заявил он, — «и вы должны знать, что я никогда не позволю себе на публике не согласиться с тем, что говорит моя жена». Этого было достаточно, чтобы великий человек улыбнулся, а его свита последовала его примеру.

Побыв хорошими учениками, они заслужили право на награду. Хозяин дома хлопнул в ладоши, кто-то из военных нажал кнопку на стене, и в комнату вбежало совершенно круглое человеческое существо, которое когда-либо видел Ланни. Тело, как бочка, лицо, как полная луна, или как фонарь из тыквы с прорезанными отверстиями в виде глаз, носа и рта со своей ухмылкой. «Герр Канненберг», — сказал Гитлер, представляя его взмахом руки. Ланни слышал о нем. Ресторатор из Берлина, который стал фаворитом и заведовал хозяйством в Бергхофе, в мюнхенской квартире и канцелярии в Берлине. Он руководил слугами, следил за приготовлением вегетарианских блюд и безалкогольного пива, а когда под рукой не было Путци Ханфштенгля! играл роль клоуна.

«Musik!» — скомандовал хозяин, и коротышка взял аккордеон с богатым орнаментом и уселся на стул от фортепиано. Его вид по-настоящему был очень смешон, его плоть свисала со всех сторон хрупкого стула, и ноги не доставали до пола. Он начал играть и петь: «Tiroler sind lustig, so lustig und froh!» Голоса у него не было, но пел весело и таким путём нашёл свое место в жизни. Пока он пел, два официанта принесли напитки, на специальном подносе для Гитлера, который почитался святым его последователями за его привычки в еде и напитках. «Hab‘ oft die ganze Nacht an ihrer Hütten g'wacht», пел менестрель, а потом: «Z' Lauterbach hab’ mein' Strumpf verlor'n»[95]. Он пел печально йодлем об этой трагедии потерянного чулка. И Ланни размышлял, что значили эти звуки для Труди Шульц. День был теплый, и окна гостиной были открыты для прохладных бризов, доносивших ночные ароматы сосны и пихты. Она вряд ли будет спать в такой кризис, и разгул не покажется ей безгрешным. Скорее он будет для неё танцем упырей на страдающих телах ее товарищей. Настоящий социализм был убит, и этот низменный поддельный танцевал на его могиле!

XI

Веселье росло, и лицо толстяка клоуна просияло, как он начал одну из тех песен, в которых сельские жители во всем мире высмеивают умных городских обитателей: «In Berlin, sagt er, muss du fein, sagt er, and gescheit, sagt er, immer sein, sagt er, denn da haben‘s, sagt er, viel Verstand, sagt er, ich bin dort, sagt er, viel bekannt![96]»

Делая вид, что он слушает, Ланни размышлял о словах, которые только что произнесла его жена. Она действительно так думает, или это было просто частью спора с мужем и с незнакомой женщиной, которая боролась за обладание мыслями мужа? Для Ланни эти слова были, как удар по лицу, показывая ему, о чём думала Ирма в течение прошлого дня и ночи, и что он мог ожидать, когда они снова были самими собой. Очарование Pastoral Symphony не смогло успокоить ожесточенное сердце.

Наступил перерыв в веселье, и Гитлер сказал: «Друг Курта Мейснера должен быть музыкантом, герр Бэдд».

— В очень скромных масштабах, Exzellenz. Но Курт и я проиграли вместе все композиции для игры на фортепиано в четыре руки, которые мы смогли найти. Вы хотите, чтобы я сыграл для вас?

«Bitte Sehr», — сказал фюрер, и Ланни уселся за очень изящное пианино. Он не собирался вступать в соперничество с любыми придворными фаворитами. В тот момент он не ощущал в себе веселья, наоборот, он был полон печали на фоне мировой скорби. Он только что видел Локи, бога лжи, исполнившего свои трюки и одержавшего победу. И так как Ланни не мог высказать словами, что он думал и чувствовал об этом, он позволил говорить Бетховену. Бетховен был другом и спасителем Ланни во всех его конфликтах с нацистским Локи. И Ланни сыграл начальные аккорды сонаты, которая была бездарно названа Moonlight[97], но которая является выражением самой глубокой и пронзительной печали. — «Приходите и слушайте, о могучий фюрер, и узнайте, что великая душа Германии думает о вас и вашей славе! Приходите и плачьте за десять миллионов маленьких монстров, которых вы вырастили, чтобы мучить и отравить всю Европу!»

Но нет, это не сработает! Бетховен был мертв, и это узурпатор возьмёт его музыку и использует её в своих целях. Ади Шикльгрубер, услышав эти скорбные ноты, использует их как плач по своим умершим нацистским героям, как дань его «знамёнам, окрашенных кровью мучеников» и всему его ритуалу Молоха! Горе, горе, бесконечное горе, и кровь по всему плачущему миру! Одной части было достаточно. «Ausgezeichnet[98]!» — воскликнул фюрер. — «Я вижу, что вы не просто умеете играть, но и знаете что играть».

«Я буду рад приехать и помочь отпраздновать новоселье», — ответил гость. Он не был уверен, следует ли этикет этого дома королевскому протоколу, и должен ли он ждать, пока ему не разрешат уйти. Он догадался, что ему вряд ли навредит, если он возьмёт на себя инициативу своего отбытия, поэтому он сказал: «Я боюсь, что мы заняли больше своей доли вашего времени, герр рейхсканцлер».

«Вы доставили нам удовольствие своим пребыванием», — ответил хозяин, — «и надеемся, что вы оба приедете снова». Это было разрешение, и гости встали. «Я сожалею, что я не могу просить вас остаться на ночь», — добавил Гитлер. — «У нас так много народа, что здесь наши гости вынуждены спать в палатках».

«Наши друзья ждут нас возле Зальцбурга», — ответил Ланни. — «Они так обрадуются, узнав, какой чести мы удостоились». Если умеешь говорить такие слова в нужный момент, то можешь быть удостоен такой чести при всех дворах мира.

Они пожали руки всей компании, Ирма обменялись несколькими словами с фрау рейхсминистром. Когда фюрер сопроводил их до двери, Ланни спросил: «Простите, Exzellenz, у меня вопрос, так поздно граница будет открыта?»

«Граница открыта всю ночь,» — был ответ. — «Если у вас возникнут какие-либо трудности, позвоните, мы всё устроим».

Никакие другие слова не могли бы быть лучшим подарком. Они пошли к машине, влезли в неё и быстро уехали. Когда они были вне пределов слышимости, Ланни прошептал: «У вас все в порядке?» Труди ответила: «Да!» — «Кто-нибудь заглядывал в машину?» Она ответила: «Человек ходил туда и сюда все время, но он не заглядывал».

XII

До границы было всего около пятнадцати минут езды. Прежде, чем они достигли её, Ланни остановился и сказал Труди: «Опуститесь на сиденье, чтобы вас не было видно, и притворитесь спящей. У меня есть разрешение от Гитлера на выезд, и я полагаю, что они не посмеют заглянуть в автомобиль. Мы сможем выехать, не регистрируя вас».

«Но предположим, они заглянут и найдут ее?» — возразила Ирма.

— «Я скажу, что я не предполагал, что им будет интересна служанка. У Труди будет свой паспорт и разрешение на выезд, если они их потребуют.» И он протянул их ей.

«Для меня это слишком рискованно», — объявила жена, — «но это уже твои проблемы».

«Я думаю, что я знаю их», — он ответил. — «Смотри, как это делается!»

Он быстро подъехал к пограничному посту, остановился, и вышел из машины ещё до того, как пограничники появились с фонариками. «Хайль Гитлер!» — произнёс он, и энергично отсалютовал. Для каждого немца было обязательным ответить приветствием. «Хайль Гитлер!» «Хайль Гитлер!»

Без промедлений Ланни начал свою Rolle. — «Мы только что из Бергхофа, и фюрер заверил меня, что граница будет открыта».

— Natürlich, mein Herr. Die ganze Nacht[99].

— Он только что поручил мне приказать вам позвонить в Бергхоф, если возникнут какие-либо задержки, и он лично уладит дело.

— Sehr wohl, Herrschaften! Was wünschen die Herrschaften?[100]

— Я искусствовед и только что вернулся из Берлина, где мне поручили продать несколько картин для министра-президента генерала Геринга. У меня здесь купчая с печатью его офиса. Вот паспорта и разрешения на выезд для меня и жены.

— Gewiss, gewiss. Wollen die Herrschaften eintreten?[101]

— Nein, ich warte hier. Bitte beeilen Sie sich, es wird spät[102]. Немецкий Ланни было достаточно хорош, чтобы они не признали, что он был иностранцем, и его автомобиль был такого рода, что придает авторитет.

Пограничники поспешили внутрь, и через минуту или две возникли с паспортом с соответствующим штампом. Ланни сел в машину и завел мотор. Шлагбаум был поднят, и автомобиль вкатил в Австрию.

Глава тринадцатая. Огонь с небес[103]

I

В Зальцбурге был «Старый город», который представлял собой то, что существовало здесь во времена княжества-архиепископства Священной Римской империи около восьми сотен лет назад. Там располагался собор, замок на холме и другие средневековые достопримечательности. Также почти двести лет назад в одном из этих старых домов родился младенец по имени Вольфганг Амадей Моцарт. В последнее время сообразительным владельцам отелей пришла в голову блестящая мысль устроить фестиваль Моцарта. И это мероприятие переросло в детально разработанное музыкальное событие, продолжающееся в августе целый месяц. Приглашались видные дирижеры и режиссеры, и со всей Европы и Америки съезжались толпы. Для того, чтобы устроить себе настоящий праздник, необходимо было надеть альпийский костюм, который для мужчин состоял из темно-серых или коричневых кожаных штанов, поддерживаемых подтяжками с богатым орнаментом. Штаны были выше колен, обладатель которых в них чувствовал себя странно, но для комаров было раздолье. В шляпу необходимо было воткнуть какой-нибудь охотничий трофей, Gemsbart или Spielhahnfeder[104]. А альпеншток предполагал, что его владелец в горах охотился на пугливых серн.

Из-за волнений, связанных с вывозом из Германии Труди Шульц, Ланни забыл про этот фестиваль. Но когда они заехали в новый город, то увидели, как светились все магазины, и как толпы выходят из концертных залов. Тогда он сказал: «У нас могут быть проблемы с получением комнат».

Труди тихо плакала на заднем сиденье. Теперь она сказала: «Я не могу идти в отель с вами. Там обязательно будут нацистские агенты. И если они меня узнают, то информация поступит в Германию, и это вас безнадежно скомпрометирует».

Без сомнения, что предыдущей ночью Ирма плакала в подушку, и, возможно, будет делать тоже самое и в эту ночь, но она этого не покажет ни Труди Шульц, ни Ланни. И голосом, изучавшим спокойствие, она спросила: «Куда именно вы планируете направиться, мисс Шульц?»

«В Париж. Я немедленно должна отделиться от вас, чтобы общественное сознание не связывало ни вас, ни Ланни со мной».

«Про Ланни», — холодно ответила Ирма, — «мне нечего сказать. Моё собственное намерение сесть в первый же поезд, идущий в любой порт, откуда я могу отплыть в Америку. Вы можете изменить ваши планы, когда узнаете, что я собираюсь путешествовать в одиночку».

«Нет, миссис Бэдд,» ответила Труди, — «я не буду менять свои планы. Я положительно не вмешиваюсь в жизнь Ланни, и мне ужасно жаль, что послужила причиной несчастья между вами и ним». Она, возможно, продолжила бы, но чем больше бы она сказала, тем хуже бы она сделала.

II

Ланни предложил первым делом заняться выяснением, где можно найти комнату для любого из них в Зальцбурге. Он поехал в отель Австрия и узнал, что у них не было ни одного свободного номера. Ему даже не предложили мест, где он смог бы найти такие. В городе сейчас находились десять тысяч гостей. Обзвонив всех, Ланни получил ту же информацию. Когда он вернулся к машине, Труди сказала: «Позвольте мне выйти здесь и позаботиться о себе самостоятельно».

— Куда вы направитесь?

— Я возьму такси до железнодорожной станции. Там постоянно ходят поезда, и я хочу исчезнуть с вашего пути. Она протянула ему документы Селесты и вышла из машины.

Ирма могла бы сказать: «Вы мне не мешаете», но она этого не сделала. Ланни сказал: «Всё не так просто. Вам необходимо получить удостоверение личности от австрийских властей, и вам будут нужны деньги». Он взял пачку банкнот из кармана и попытался дать ей.

«Мне, действительно, не нужно так много», — заявила она, — «мне нужно только доехать до Парижа и продержаться там в течение недели или двух. Я получу работу и смогу заботиться о себе».

«Я повторяю, всё не так просто, как вы думаете», — возразил он. Он разделил пачку пополам, и втиснул резким толчком половину в её руку, как бы желая сказать: «Молчите и не глупите». Труди повиновалась.

«Миссис Бэдд», — сказала она, — «я не могу уйти, не сказав вам, как я глубоко благодарна за вашу помощь, и что всем сердцем сожалею о доставленных вам неприятностям».

«Вы можете утешать себя», — мрачно ответила Ирма. — «Если бы не было вас, был бы кто-нибудь другой. Неприятности копились в течение длительного времени».

«Прощайте, Ланни», — сказала художница. Она повернулась, чтобы уйти, но он последовал за ней по улице. — «Одно слово, пожалуйста. Когда у вас будет постоянный адрес, сообщите его мне».

«Я не должна вас видеть снова», — начала она.

— Я не выпущу вас, пока вы не дадите мне обещание.

— Это ошибка, Ланни, это разрушит ваш брак.

— Это мне решать.

— Я не хочу стать причиной

— Вы не сможете ничего изменить, и глупо даже пытаться. Я не хочу вас терять.

— Ланни, вернитесь к машине. Вы приведёте вашу жену в ярость.

— У неё есть машина, она умеет водить. Я пойду за вами сейчас и в Париж, если вы не пообещаете мне написать.

«Я напишу», — сказала она, а затем воскликнула: «Ланни, как ужасно, что я сделала это!»

III

Ирма пересела на сиденье водителя. Он подумал, что она собирается уехать без него, но всё, что она ему сказала, было: «Позволь мне вести машину. Нам надо попасть в близлежащий город, где не так людно».

«Ладно», — ответил он. Возможно, это было попыткой примирения. И когда они тронулись по направлению к Халлайну, он начал: «Я хочу сказать тебе много чего, Ирма.»

— Ты можешь говорить, что захочешь, я не хочу быть грубой, и я не хочу ссориться, но ты должен знать заранее, что тратишь слова впустую, потому что, я уже приняла решение.

— Ты собираешься развестись со мной?

— Я собираюсь домой, где я ощущаю себя на своём месте. Я пыталась убедить себя, что могу жить в Европе, но теперь знаю, что чувствую к ней отвращение.

— Ты не хочешь, чтобы я был с тобой?

— Нет, пока ты думаешь и чувствуешь, как ты это делаешь.

— Что ты имеешь в виду, дорогая?

— Ты знаешь, и это пустая трата времени говорить об этом.

— Скажи простыми словами твои условия.

— Ладно, если ты настаиваешь. Ты можешь быть моим мужем и можешь рассчитывать на мою любовь, если готов произнести одну фразу. Что никогда снова всю свою жизнь не будешь иметь дело ни с коммунизмом, ни с коммунистами, ни с социализмом, ни с социалистами и ни с чем-нибудь ещё, их напоминающим, независимо от того, как они себя сами называют.

Он закрыл глаза, как будто его ударили. — «Ты знаешь, я не могу это сказать, Ирма. У меня есть Ганси и Бесс, и дядя Джесс, и Рик, и Рауль».

— Я знаю их всех. И знаю, что нашему счастью конец. Поверь, я провела много времени, размышляя. Около двух с половиной лет, с тех пор, как нацисты пришли к власти, и мы поехали в Германию встретить Ганси и Бесс. Для меня стало ясно и становилось каждый день яснее: Ланни готов всегда поддерживать коммунистов или социалистов, но такое занятие не для меня.

Странная вещь: ему тоже стало ясно. Подавленная половина его личности распрямилась, и он был поражен осознанием того, что как приятно не врать. Как легко говорить, что действительно думаешь, и делать то, что нравится. Быть человеком, а не мышью!

Наступило долгое молчание. Наконец, Ирма сказала: «Давай обсудим практические вопросы. Утром я вернусь в Зальцбург и обращусь туристическое бюро, чтобы мне нашли самый быстрый способ добраться до парохода. Отдай мне документы Селесты, я возьму их и передам их ей или отправлю авиапочтой и напишу, где она сможет встретиться со мной. Мне отправить твои вещи в Бьенвеню, или передать их Бьюти в Лондоне?»

«Я подумаю и дам тебе знать», — ответил он, понизив голос.

— Я надеюсь, что мы не должны ссориться, Ланни. Мне было неприятно, когда я ненавидела то, во что верил ты, и подвергалась искушению возненавидеть тебя за то, во что ты верил. Но я готова уважать твоё право на собственное мнение, и я надеюсь, что ты будешь делать то же самое.

«Конечно,» — ответил он. — «Я все еще люблю тебя, ты знаешь».

— Я много думала об этом, но я не верю, что может быть любовь, где есть фундаментальное расхождение в мыслях. Конечно, в любом случае, не может быть никакого счастья в такой любви. Я не хочу быть несчастной, и я знаю, что ты тоже.

«Да», — согласился он. Одна его половина была огорчена, в то время как другая половина была рада.

— Есть вопросы, которые надо урегулировать с Фрэнсис. Если мы не договоримся и будем дёргать её в разные стороны, то научим ее не доверять любому из родителей.

— Конечно, мы не должны так делать, Ирма!

— Когда мы были в Адлоне, у меня был соблазн поставить условие за мою помощь этой женщине. Я должна бы иметь право на проживание Фрэнсис в Шор Эйкрс. Но я решила положиться на твой здравый смысл в этом вопросе. Ты всегда сможешь свободно приезжать туда и быть с ней. Если ты не будешь пытаться внушать ей свои идеи, я не буду учить ее опасаться этих идей.

Он видел, как она вела себя во время этой долгой поездки по Германии. Он не хотел признаться, даже самому себе, что вёл себя таким же образом. Он подумал: «Если бы у меня был сын, то я боролся бы за его мысли, но дочь — нет, пусть она будет дочерью Ирмы!» Ребенком стоимостью в двадцать три миллиона долларов будут управлять ее двадцать три миллиона долларов! Ланни пытался оказать некоторое влияние на воспитание Марселины, и понял, как постоянны дамы в своих отношениях, насколько абсолютна их солидарность и как крепка их дисциплина.

«Есть одна серьезная проблема», — сказал он. «Бьюти будет чувствовать себя ограбленной».

— Бьюти всегда была добра ко мне, и это не ее вина. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы она не чувствовала себя несчастной. Её всегда примут с радостью в Шор Эйкрс. Я выделю ей дом в моём поместье, так же, как она выделила мне в своём. То же самое и для тебя, пока мы не ссоримся и не интригуем против друг друга из-за привязанностей ребенка. Ты видел подобные случаи. И это самое худшее, что может случиться с молодой душой, это может разрушить всю её жизнь.

«Мы не должны допустить ничего подобного», — ответил он. — «В самом деле, Бьюти будет винить меня за всё это».

«Да, она это тебе скажет», — констатировала Ирма, — «но, конечно, это не будет соответствовать действительности». Дочь коммунального короля приобрела значительные познания в психологии за шестилетнее знакомство с бывшей любовницей торговца оружием!

IV

Халлайн был старым и бедным городом, но им удалось получить два смежных номера в гостинице. Ирма удалилась в свою комнату с вежливым «Спокойной ночи». В порядке любезности она не закрыла свою дверь на ключ, и Ланни, столь же вежливый, не стал даже приближаться к ней. Возможно, если бы он прокрался, сел на край кровати и стал ласкать её, то, возможно, вернул ее обратно и убедил ее дать ему еще один шанс. У него было очень сильное искушение. Он любил ее, и его сердце болело от ожидаемого одиночества. Было ли у неё тоже искушение? Его дверь была не заперта, и у неё была возможность прокрасться и сказать: «Ланни, я люблю тебя. Поверь, делай, что хочешь, я все еще люблю тебя!» Они, возможно, продолжали бы жить дальше жизнью кошки и собаки, как живут многие другие пары, которых они знали.

Но нет, она выдвинула свои требования и будет их придерживаться. Ланни подумал: «Могу ли я дать обещания, которые она требует? Могу ли обещать что-нибудь похожее?» Его ответ был: «Нет» По крайней мере, это был частичный ответ. Но потом он будет думать об этом прекрасном теле, которое лежит там и ждет его и, может быть, даже жаждет его. В его душе шёл поединок, как между дьяволом и совестью, который шёл в душе Ланчелота Гоббо, — «Пошевеливайся», — говорит бес. «Ни с места!» — говорит совесть.[105] В данном конкретном случае казуистам будет трудно решить, что отнести к бесу, а что к совести. Это будет зависеть от его отношения к брачным обетам мужчины и его привязанности к матери своего ребенка, с одной стороны, и с другой стороны, к эксплуатируемому пролетариату, плохо оплачиваемый труд которого обеспечил его досуг, его культуру, все те вещи, которые выделяют его из вышеуказанного пролетариата.

Они встретились вежливо утром. Беглый взгляд на ее лицо показал ему, что она плакала, а также, что она сделала все возможное, чтобы скрыть этот факт пудрой и румянами. Страдала ли она, потому что он не пришёл к ней? Причинила ли боль его гордость ее гордости? Он никогда не узнает, она вытолкнула его из своего сердца и не примет обратно. Когда хирург режет живую плоть, он никогда не режет помалу и медленно. Он острым ножом режет быстро. И сразу повреждённая плоть начинает заживать, образуя свою собственную кожу на оставшейся ткани. Ланни вспомнил слова из Короля Лира: «Они должны достать огонь с небес, Чтоб выкурить нас порознь из темницы, Как выживают из норы лисиц»[106]. Здесь был огонь, и он обжигал и причинял страшную боль.

Ирма не захотела завтракать, она попросила просто чашку кофе. Она хотела скорее добраться до Зальцбурга, чтобы успеть на утренний поезд. Ладно, он довезёт ее по всем правилам вежливости. В бюро путешествий она узнала, о чём она догадывалась, что самый быстрый маршрут был через Берлин и Бремен. Она сядет на немецкий пароход. Почему нет? Ей всегда нравились немцы, она всегда ладила с ними. И не существовало никаких причин в мире, почему ей не следует ехать через Германию. Разве она не друг фюрера после её заявления о поддержке, сделанного только накануне вечером?

Ланни осознал, что огонь с небес сделал с ними. Она пойдёт своим собственным путём. Будет жить собственной жизнью, как и он. Она будет выбирать собственных друзей, думать собственные мысли и разговаривать с друзьями несомненно с тем же чувством облегчения, которое он испытывал, но в котором он едва осмелился признаться себе. Происходило ли то же самое с ней? Очевидно, нет. Он был удивлен решительностью ее слов и поведения. Для этого нужны были усилия, и она их сделала. Может быть, она была более твёрдой, чем он. Более эгоистичной, или, во всяком случае, менее сентиментальной? Как может быть иначе, если она собирается стать нацистом или терпеть нацистов?

И вдруг он понял, что значит отказаться от своей маленькой дочери. Бедный ребенок! Она будет воспитываться в этом мире. И когда ей будет сорок, будет ли она выглядеть, как Магда Геббельс? Размышляя так, Ланни обнаружил, что может быть придет такое трудное время, когда он будет ненавидеть мать своего ребенка. Это был ненавистный мир, в котором она жила, и она станет одним из столпов этого мира, одним из его создателей. Она не интересовалась политикой до сих пор. Но Ланни заставил её измениться. Она поймет, что политика означает теперь защиту ее состояния и ее привилегий. Она знает, кто угрожает отобрать их, и как бороться против этих врагов.

Эти мысли сопровождались наблюдением, как женщина платит за поезд и пароход и заказывает по телеграфу бронирование! Потом он ждал, пока она напишет телеграмму горничной и телеграмму матери, не сказав ему, что она там написала!

V

Времени оставалось, чтобы только сесть на поезд. Он отвез ее на станцию, и они стояли на платформе, ожидая шумного чудовища, которое должно было разделить их жизни. Ланни взял себя в кулак, у них было слишком много воспоминаний о счастье, и они не должны полностью испортить их. «Если мы должны расстаться навсегда, скажи мне одно доброе слово, чтобы я его вспоминал», — так написал английский поэт[107]. Ирма сказала: «Не оставайся слишком несчастным, Ланни. И найди себе более достойную пару. Никто из нас не должен винить друг друга».

«Конечно, нет», — ответил он. — «Ты была очень добра ко мне, может быть, даже слишком добра, и я всегда буду тебе благодарен».

— Я чувствую то же самое, Ланни. Ты научил меня многому, ты даже не можешь себе это представить.

Что она имела в виду под «более достойную пару»? Имела ли она в виду Труди Шульц? Она видела, как Ланни ушёл с женщиной. Попросил ли он её подождать его здесь, в Зальцбурге, или в другом месте? Более, чем вероятно. Ирма не поверит, что Труди продолжает тосковать по Люди. Нет, Ланни Бэдд был «добычей», и любая женщина, которая сможет поймать его, схватит его. Но это уже Ирмы не касалось, и она не имела прав на него. Нельзя предположить, что любой из них будет жить всю оставшуюся жизнь в одиночестве. Когда она ушла от него, она дала ему право найти для себя другую женщину.

«Есть ещё одна вещь, Ирма», — сказал он, — «вопрос очень важен для меня».

— Да, Ланни?

— Ты знаешь, что я вёл двойную игру в Германии. Я не мог делать то, что я хотел, если бы нацисты знали мои настоящие взгляды.

— Я это понимаю.

— Я хотел бы заключить соглашение, что мы не будем говорить о причине нашего расставания. Это действительно никого не касается.

— Это честно.

— Твоя семья и твои друзья не будут слишком глубоко огорчены тем, что ты оставила меня. Им будет достаточно, если ты скажешь, что наши вкусы не совпадают, и что мы предпочитаем бывать в разных компаниях и жить в разных частях мира.

— Ты прав.

«Ты понимаешь», — продолжал он, — «что я могу попасть в серьезные неприятности, если всплывёт история, что ты оставила меня, потому что я работал против нацистов».

«Я не имею никакого желания, чтобы ты попал в беду», — заверила она его. — «Ты можешь рассчитывать на меня, что я не буду ни с кем обсуждать ни твои дела, ни твои убеждения».

Подошёл поезд. Ланни усадил свою жену в ее купе и поставил ее единственный саквояж рядом с ней. — «Прощай, дорогая, и пусть Бог благословит тебя!» На глазах обоих были слезы. Это был трагический момент. Но мир был полон всяких видов трагедий. Что люди думают об этом, и то, что они хотят делать, всё это превращает их в разных людей, которые не могут жить в одном доме или даже на одной и той же земле. Расставание между Ирмой Барнс и Ланни Бэддом было, как прощание Германии с Чехословакией, например, или, Советского Союза с Финляндией, или, приверженцев Нового курса со старой ветвью республиканцев в Вашингтоне. Это было всемирным явлением, и если Ланни, Рик и их друзья были правы, это не кончится, пока это явление не разделит весь мир пополам.

Он стоял на платформе и смотрел на отправляющийся поезд с таким чувством опустошения, какого он никогда раньше в своей жизни не ощущал. Из него вырвали часть его тела, его разума и его души. В нем осталась одна боль. Увидит ли он ее когда-нибудь снова? И что заменит ее место в его жизни? Оставшийся в его полном распоряжении автомобиль казался совершенно непохожим, как пустой дом. Сиденье, где она сидела, будет преследовать его воспоминаниями. Сидя за обеденным столом, место рядом с ним будет напоминать. А постель будет будить его память.

Он пожалел, что не настоял, чтобы Труди Шульц подождала его. Это было бы неплохо отвезти ее в Париж на машине, такая благовоспитанная поездка брата с сестрой получилась бы. Он подумал поглядеть расписание, чтобы определить поезд и, возможно, встретить ее на вокзале. Но нет, он понял, что их не должны видеть вместе. Если ей помогать, то это надо делать втайне. Этого достаточно просто добиться в Париже, но не по дороге, для того, кто имел так много знакомых, как Ланни Бэдд. Сплетни распространяются быстро, к этому надо подготовиться среди других неприятностей. Бьюти скоро услышит об этом. И, о, Боже, что за слезы, что за мучения души! Ланни тут же решил, что ему надо находиться какое-то время там, где не было бы его матери!

VI

Он был свободен. Свободен, как ветер. Он мог двигаться в любом направлении, даже обратно в Германию, если он того пожелает. У него было несколько тысяч марок наличными в карманах и прекрасный автомобиль. Не многие мужчины пропадали бы с горя при таких обстоятельствах. Правда, за ним больше не стояли миллионы Барнсов, но у него была профессия и ценная картотека. По-видимому, не все богатые откажутся от него, потому что так сделала его жена. Кроме того, он владел третью частью картин Дэтаза, которых было около ста. Он может продать одну, когда ему будет нечего есть!

Он думал, что было бы приятно встретиться с Золтаном Кертежи и поговорить о картинах. Золтан был в Париже, но он был блохой, и его можно было бы встретить идущим по улице в Зальцбурге. Если Ланни послал бы ему телеграмму, что он сел бы в самолёт и прилетел. Было бы приятно поплавать на лодке по реке Темзе и поговорить с Риком. Он был одним из немногих, кому Ланни мог рассказать о своих проблемах. Даже мысли о нем связывали его с ним. Он как бы слышал его голос, говорящий: «Это чертовски хорошая вещь. Это сделает из тебя человека!» Но Рик был далеко, и если приехать к нему, то можно было нарваться на Бьюти?

Тогда он подумал о Ганси и Бесс. Они тоже были людьми, которым он имел право излить свою душу. Он не видел их более года, и они могли бы многое рассказать ему про Южную Америку, Гавайи, Японию, а теперь и про этот конгресс Коминтерна! Сколько он продлится? Он решил, что его сводная сестра и ее муж были теми, кого он хотел бы видеть рядом с ним в этот несчастный момент своей жизни. Они были бы тоже рады, может быть, даже более рады, чем Рик. Они не любили Ирму. Он это знал, несмотря на то, что они пытались это скрыть. Они примут его с распростертыми объятиями и позволят везти себя туда, куда он только пожелает. Они вернутся в Бьенвеню и будут играть на скрипке и фортепиано в четыре руки хоть целый год, хоть целый день!

Приезды и отъезды Ганси, как правило, определялись датами концертов. Но теперь пара уже быстро двигалась через Сибирь в связи с Конгрессом. Так что у него может быть время, когда они будут свободны и могут устроить себе настоящие каникулы. Они возьмут на себя труд, чтобы сделать из него коммуниста но, конечно, он не будет возражать, он может даже позволить им добиться успеха на некоторое время. Это было бы хорошим способом, чтобы убедиться, что он освободился от Ирмы Барнс!

У него не было их адреса, но он знал, что в Советском Союзе к известным артистам относятся, как к полубогам. И это было одной из прекрасных вещей, которыми характеризовалась эта страна. Он послал телеграмму по адресу: «Ганси Робину, американскому скрипачу, вниманию Интуриста, Москва», и с текстом: «Нахожусь фестивале Ирма вернулась в Нью-Йорк несовместимости Каковы ваши планы Предлагаю вернуться через Вену Жду здесь Есть автомобиль Отвечать Зальцбург вниманию Америкэн Экспресс Ланни». Он предположил, что слово «несовместимость» скажет им больше, и ему не надо будет добавлять «одинокий» или что-нибудь подобное. «Есть автомобиль» поможет. Бесси Бэдд, которая также была воспитана на автомобилях, скажет: «О, бедняга. Мы должны ехать прямо сейчас, Ганси!». Ланни, зная их так хорошо, что мог слышать ответ скрипача: «В Зальцбурге с музыкой днём и ночью все могут быть счастливы. Давай дождёмся конца конгресса».

И, конечно, когда пришел ответ, в нём было сказано:

«Участие концертах не допускает немедленный отъезд Прибудем примерно через неделю Привет Вывод неизбежны новые горизонты Вас манят великолепные торжества Здесь конструктивные решения по вашей партийной линии Никогда не сдавайся Очень любим Гансибесс.»

Все было ясно, а также Ланни был рад видеть, что революционный пыл его сестры не полностью подавил ее чувство юмора янки. В течение многих лет Ланни сокрушался, что фракционные споры левых подвергали их всех опасности продвижения фашизма. Так что теперь, когда Коминтерн официально объявил единый фронт всех антифашистских элементов, шедевром семейного такта стало заявление, что представители пятидесяти стран, собранные на Конгресс, следуют партийной линии Ланни Бэдда! И когда гора так вежливо идёт к Магомету, он, конечно, не мог отказаться от её шествия!

VII

Ланни не собирался охотиться за номером, потому что был не против, проехаться два раза в день по прекрасным горным пейзажам. Он прошел от Резиденсплаца к Плацлю, а оттуда в кафе Базар, наблюдая живописные толпы. Дамы из Гайд-парка и Парк-авеню носили Dirndl, одеяние тирольских крестьянских девушек, состоящие из искусно вышитых цветочками фартуков над широкими юбками в сборку, доходящих до вырезов лифа с широкими полосами на плечах. Мужчины, которые сопровождали их, иногда лысые или с седыми усами, старались быть походить на Bua, крестьянского парня, и не понимали, что их выдают голые белые колени. «Salontiroler», так называли их аборигены.

Ланни Бэдд, который встречал членов светского общества в десятках столиц, поздоровался с несколькими знакомыми и, возможно, сразу бы оказался бы «в гуще событий», но это не подходило к его настроению, побыть в одиночестве и поразмышлять. Он стоял у парапета моста и смотрел на шумную реку Зальцах, разделявшую город пополам. Он осмотрел дом Волшебной флейты[108]. Он бродил по Гетрайдегассе и поднялся на три лестничных пролета к маленькой четырехкомнатной квартире, где жила семья Моцарта. Он осмотрел фарфоровую печь, на которой крошечный гений грел свои пальцы. А затем в музее Моцарта он увидел клавикорды, на которых ребенок учился своему утончённому и отзывчивому искусству.

Почувствовав голод, свободный, как вольная пташка, холостяк прогулялся к Траубе и заказал Wienerschnitzel и Gösser-Bier. Между тем он изучил программу Фестиваля. Билетов не было, но если хорошо заплатить, то можно получить всё, что захочешь, и Ланни приступил к планированию для себя недели возвышенных наслаждений, нарушаемых только редкими угрызениями совести, когда он думал об Ирме, путешествующей в одиночку и плачущей в чужие подушки. Тем не менее, у неё была маленькая Фрэнсис, ждущая ее. Также мать Фанни Барнс и дядя Гораций Вандрингам, которым Ланни был готов передать свои права на неё.

На фоне большой крепости на высокой скале находилось прекрасное место, известное как сады Мирабель. Здесь располагалось казино, и можно было играть во все азартные игры, думая, что находишься в Монте-Карло. Также здесь была скромная эстрада, где во второй половине дня можно было послушать музыку. Когда Ланни шёл мимо, цыганский оркестр играл Waldesrauschen Листа, который следовало послушать, поэтому он сел на одну из затененных скамеек, почти все из которых были пусты. Он сидел с закрытыми глазами, принимая приглашение великой души забыть заботы и суету этого злого мира.

Он почувствовал, что кто-то пришел и сел на скамейку рядом с ним. Но потом стал испытывать странное чувство. Скамейку немного трясло, как будто другой человек тяжело дышал, или, возможно, страдал параличом. Люди по-разному реагируют на воздействие музыки. После окончания этой пьесы Ланни покосился уголком глаза на полноватого джентльмена среднего возраста, и понял, что тот тихо рыдал. Тщательно подавляя каждый звук, но слезы текли по его щекам, и он не делал никаких усилий, чтобы вытереть их.

Здесь было не то место для соблюдения англосаксонских установленных норм и правил, здесь царила австрийская Gemütlichkeit[109]. Так Ланни вежливо заметил: «Schöne Musik!»

«Ach, Gott!» — Воскликнул незнакомец. — «Ein Meister der nicht genug gewürdigt ist!»[110] Так случилось, что Ланни разделял эту оценку, так что в ожидании следующего номера они обсудили аббата Франца Листа, преследовавшие его печали и мечты, которые его вдохновляли. По-видимому, это была программа Листа, так как оркестр заиграл Liebestraum, которая опять вызвала слезы. Ланни удивился, почему джентльмен проявляет все свои музыкальные чувства таким неловким образом. По его акценту, а также потому, что в его костюме не было ничего австрийского, Ланни догадался, что он был австрийцем. Из того, что его легкий летний костюм был настолько чистым, он догадался, что он был человеком со средствами.

После того как они заслушали и обсудили остальную часть программы и в соответствии с обычаями фестиваля стали друзьями, Ланни предложил ему закусить. Они прогулялись до ближайшей Restauration, и после того как они обменялись именами, герр Генсманн сломался и заплакал в свою кружку холодного Münchener. Он рассказал Ланни о самом страшном несчастье, которое могло обрушиться на человека во время фестиваля. Он привез свою жену на этот восхитительный праздник, а она переехала в жилище актера, который играл незначительную роль в пьесе Гофмансталя «Имярек»! Просто оставив ему записку, говорившую, что она больше не счастлива с ним, и надеется, что он найдет себе Glück в другом месте.

«А что я могу сделать?» — посетовал страдающий незнакомец. — «Мы больше не в средневековье, и я не могу пойти и притащить ее обратно за волосы или как-нибудь иначе, она — крупная женщина. Увы, у неё есть собственные деньги, и пока этот актерский парень не проиграет их все за игровым столом, у меня нет никакой надежды, что она когда-нибудь вернётся ко мне. Это такая прекрасная женщина, герр Бэдд — каскад золотых волос, руки и ноги, как алебастр, глаза синие, как сапфиры». Герр Генсманн выступал, как эксперт, находясь в ювелирном бизнесе в Вене. Он вошёл в подробности, касающиеся прелестей своего потерянного Schatz, которые ничего не оставили воображению другого женатого человека.

VIII

Возможно, Ланни Бэдд получил бы утешение, если бы сказал: «странное совпадение, Lieber Freund; auch ich hab' meine Frau verloren!» Но англо-саксонская скрытность сделало это невозможным. Кроме того, это дало бы пищу для сплетен. Герр Генсманн мог знать кого-нибудь, может и всех венских Hochgeborenen, у которых Ланни Бэдд скупил сокровища искусства. Нет, надо туго замкнуть свою душу, и пусть иностранец изливает свою! Ланни был настолько любезен и симпатичен, что получил важный для себя результат. Его новый друг спросил, где он остановился. Узнав, что у него нет никакого места, и что он собирается ездить туда и сюда, его экономичная австрийская душа была шокирована, и он сказал:

«Мой друг, позвольте мне предложить вам гостеприимство. У моей жены и у меня, у каждого была своя комната, а теперь — ach leider! — одна пустует! Почему бы вам не занять её?»

«Но», — возразил Ланни, — «предположим, ваша жена вернётся?»

— У меня нет никакой надежды. Она женщина доминирующих страстей. Но если она и вернётся, то вам хуже не будет, чем в настоящее время. Позвольте мне объяснить. Мы пансионеры в доме очень известной зальцбургской семьи. Герр Перглер официальный представитель городской администрации. У меня заказано проживание и питание на двоих на время фестиваля.

— Но захотят ли эти люди принять абсолютно незнакомого человека?

— Вы, возможно, не понимаете обычаи этого события, герр Бэдд. Все хотят иметь как можно больше пансионеров. Вы должны знать, что, после этой ужасной войны все в нашей искалеченной стране бедны, и в Зальцбурге многие семьи живут одиннадцать месяцев в году на то, что они выручат от обслуживания гостей в течение августа месяца. Вы встретите интересную семью, и если вы не были пансионером в прошлом, то можете получить забавный опыт.

— Это действительно очень любезно с вашей стороны, герр Генсманн, и если вы позволите мне оплатить мою половину расходов на время, пока я с вами, я буду рад принять ваше предложение.

IX

Конечно, Ланни нашел семью Перглер интересной. Они жили в одном из тех больших многоквартирных домов, которые занимают видное место в городе, имея дымоход для каждой комнаты. Улицы узкие и ночью гудели, как улей. Ланни предположил, что члены семьи спят на кухне на полу. Для ювелира отвели гостиную, а Ланни комнату за ней, отделенную занавеской. Все пользовались одной ванной комнатой и толпились около маленького столика в столовой. Ланни никогда раньше не жил в такой близости к другим людям. Но он воспринял это легко, очарованный хорошим настроением и наивностью этого семейства.

Они были молоды, или хотели казаться такими. Муттер Перглер была бодрой и веселой, с массой черных волос, с блестящими глазами и румяными щеками. Фатер Перглер был маленьким и живым, носил пенсне и маленькие темные усы. Были две дочери, Джулия и Аугуста, одной шестнадцать лет, другой четырнадцать. Они получили имена месяцев, когда они родились, но «Густи» была старше. Также был маленький Гензель, братик, который, как и все похожие братики, выбалтывал все семейные тайны. Только в этой семье не осталось ничего, чтобы выболтать. Они были чрезвычайно взволнованы, когда получили в свой дом американскую кинозвезду. Таким показался им Ланни. Все они ходили в кино и были полностью информированы о том, что есть такая чудесная стана, где бедные рабочие девушки живут в комнатах размером в бальный зал, и их волосы всегда прекрасно уложены. Ланни принадлежал автомобиль, который сделал его много раз миллионером. А когда он покатал на нём всю семью, то стал предметом восхищения за пределами воображения.

Они не только получали от него двадцать пять австрийских шиллингов в день, но и уроки английского. Они заключили семейный договор, никому не разрешалось говорить ни слова по-немецки. И это произвело удивительный эффект, потому что все они захотели говорить. Иногда несколько человек сразу, английский язык в их произношении звучал по-немецки. Порядок слов был таким же, как в немецком языке. Они не возражали, когда Ланни смеялся. Но самое приятное в них было то, что они сами смеялись над собой, а также друг над другом и над всем остальным миром. Они были самой странной комбинацией изысканности и простоты. Они были уверены, что они были самым артистичным народом в мире, но также и самым несчастным. Претенциозность была невозможна. Австрийцам остались только искусство, красота и смех.

Во время третьего ужина, который нравился Ланни в этом доме, подавали простую деревенскую пищу, с ошеломляющими деликатесами для гостей, когда все остальные делали вид, что не обращают внимание на них, Ланни увидел слезы, которые текли по щекам стройной бледный лилии, по имени Густи. Он подумал, что причиной стали взбитые сливки, которые он положил себе на фрукты. Он предложил ей сливки, после чего она заплакала и выбежала из комнаты. «Ну», — сказала муттер Перглер, — «не дать ей внимание, bitte, это просто, что она имеет в любви с вами упал».

«О, нет!» — воскликнул потрясенный пансионер.

«Не беспокойтесь», — сказала мать, утешая. — «Это просто возраст, которого она достигла».

«Она считает, что они являются принцем», — добавила Джулия, обращаясь Ланни во множественном числе, как бы она сделала это на немецком языке.

«Она становится камерой — что это такое?» — встрял младший брат. «Для того, чтобы представить, чтобы иметь для Andacht verrichten».

«Так сказать, помолиться», — объяснила мать, забывая, что Ланни знал немецкий лучше, чем Перглеры знали английский. — «Все будет хорошо, когда вы уедите, герр Бэдд. Она будет лелеять любимые воспоминания, когда есть музыка. Aber, bitte, не позволяйте ей бежать с вами».

— «О, конечно, нет, фрау Перглер!»

«Конечно, если вы, пожалуйста, не хотите на ней жениться», — вежливо предложила Джулия.

«Как он может жениться на ней», — заспорила муттер, — «когда у него в Америке жена уже есть?»

А глава семьи, который говорил довольно хорошо по-английски, сказал: «Там есть место по имени Рино, куда они могут направиться».

Он произнес это так, что звучало: Рейн-о. «Там также мокро, как здесь?» — спросила Джулия, не желая скаламбурить, но желая получить информацию[111].

X

С этими семейными сценами в качестве комедийных интермедий в шекспировской традиции Ланни посещал важные спектакли фестиваля один за другим. Он увидел Фауста в постановке Рейнхардта, также назидательно-аллегорическое представление под названием Имярек, уделив особое внимание актеру, который предоставил своё гостеприимство жене герра Генсманна! Он услышал, как Венский филармонический оркестр исполняет симфонию Мендельсона Реформация, также Четвертую симфонию Брукнера. Он прослушал Дон Жуана с дирижёром Бруно Вальтером, и Фиделио — с Тосканини. В камерном концертном зале он прослушал очень тонкое исполнение Большой сонаты для Хаммерклавира, и узнал, как он мог бы играть на пианино, если бы он когда-либо действительно приложил максимум усилий. Начало важной части адажио представило горе Ланни, потому что Ирма оставила его, и закончилась, как всегда в основных произведениях Бетховена, плачем по всем скорбям, которые тирания и жадность нанесли роду человеческому.

Иногда он брал с собой своих новоиспеченных друзей. Они сидели в летнем дворе резиденции прекрасным теплым вечером и слушали струнный оркестр, играющий Серенады Моцарта. Было темно, тусклый свет был только на пюпитрах музыкантов. Пораженная любовью Густи сидела как можно ближе к Ланни и дрожала от блаженства. Он ничего не мог с этим поделать, кроме как принять всё за биологический феномен, как это делали её родители. Все девушки вели себя так, и все Муттеры или Фатеры должны заставлять их есть, чтобы они не умерли с голода. Ланни сопровождал их всех в кафе и приказывал ей съесть бутерброды с сыром и с салями, и она повиновалась, глядя на него влюбленными бараньими глазами.

Город кишел знаменитостями, и охотники за автографами мелькали тут и там. Сборщики сплетен вострили свои уши. Множество людей попадало в разные ситуации, в плохие и не очень. И это было действительно восхитительно. Все хихикали, когда бурный Тосканини собирался открыть концерт увертюрой к Шёлковой лестнице Россини, но партитура и партии исчезли. Он взял их домой, чтобы сделать необходимые пометки, и они испарились. Пока он играл все другие номера своей программы, в его вилле шли поиски, и, наконец, недостающие бумаги были найдены на дне его бельевой корзины. Его шофер отнес их на кухню, и горничная нашла для них, как она думала, самое безопасное место.

Даже в этот храм муз пробилась грубая политика. Зальцбург стоял за свободу искусства. Город столкнулся с нацистским паровым катком и пришёл в ужас от него. Прежде всего, еврейский вопрос. Уже двенадцатый сезон Макс Рейнхардт ставил здесь свои спектакли, которые завоевали славу во всем мире и привлекали зрителей тысячами. Один из любимых дирижёров Бруно Вальтер был евреем. Также, Тосканини отказался дирижировать в Байройте в знак протеста против нацистского вмешательства в дела искусства. Музыка Мендельсона была запрещена в Германии, и маэстро возродил давно заброшенную симфонию Реформация, и исполнил её здесь несколько раз с оглушительным успехом. В ответ, Гитлер ввел плату за визу в тысячу марок, что сделало невозможным для немецких артистов и туристов посетить фестиваль. Остальная Европа отреагировала и сделала невозможным найти места в гостиницах города.

Это была война, и жители Зальцбурга вздрагивали от ужаса каждый раз, когда они думали об этом. А там, в горах жил людоед, глядевший на них сверху вниз. Прошлым летом он убил их канцлера Дольфуса, и что он будет делать этим летом? Шли серьезные разговоры о закрытии фестиваля. Но, Gottes Namen, что тогда Перглеры и тысячи других семей ели бы в течение зимы? Как они прожили бы без искусства? Каждый раз, когда гремел гром, они дрожали в своих постелях, думая, что людоед установил пушки на новой дороге, которую он построил, и собирается превратить их крошечный исторический город в руины и пепел.

В часе езды на север отсюда, в долине реки Инн, лежит город Браунау, где родился этот людоед, или, возможно, вылупился из яйца. И папа Перглер решил объяснить его, исходя из геофизических принципов. По его мнению, в районе Иннфиртель в тяжелых туманах заключались химические вещества, которые поражали его жителей странными формами безумия. Красивая страна, лежащая в предгорье, тем опаснее для своих жителей и для внешнего мира, потому что усыпляет их подозрения своим мирным видом. Там родился замечательный немецкий эпос, известный как Meier Helmbrecht, который рассказывает о деревенском мальчике, который оставил дом своих отцов и приобрел огромное богатство, как рыцарь разбойник. Он возвращается домой на прекрасном коне с целым караваном милых дам, и поражает людей своей родной долины великолепием своих подарков. «Разве это не прямое пророчество Ади?» — спросил чиновник города Зальцбург.

И это был только один из многих случаев. В том же районе Иннфиртель жил человек, который называл себя доктором. Он принимал своих пациентов в темной камере, натирал их небольшим электрическим прутом и лечил их от всех болезней. Он процветал так успешно, что правительство предпочитало брать с него налоги вместо того, чтобы посадить его в тюрьму. Был также человек, который сделал золото из солёной воды; ему удалось заинтересовать последнего кайзера этим предприятием. Он стал настолько богат, что купил замок Браунау, где находится могила Аттилы. «Выдумай себе идею, чем безумнее, тем лучше, и повторяй её миллион раз», — сказал герр Перглер и добавил, что герб района Иннфиртель содержит изображение так называемого Stierwascher, что означает «мойщик быка». На ярмарке, проводившейся в этом районе, был установлен приз за лучшего белого быка, но у одной группы фермеров не было белого быка, но был очень хороший черный. И они решили сделать его белым при помощи мыла и воды. Они упорствовали до самого конца и представили черного быка, как белого. Гостеприимный хозяин Ланни заключил: «Вы можете быть уверены, что, по крайней мере, один из тех Stierwascher носил имя Шикльгрубера».

XI

Ланни телеграфировал свой адрес «Гансибесс», и получил ответную телеграмму, сообщавшую, что они выехали из Москвы, а потом еще одну о том, на что они прибудут утром. Он их встретил и повёз в прекрасный Зальцкаммергут, летнее место отдыха и развлечений в Австрии. Они могли говорить свободно в машине, не боясь подслушивания. Также, сидя на покрытом мхом берегу грохочущего горного потока. Ланни взял с собой обед, поэтому их целый день никто не беспокоил. Они не виделись больше двух лет и могли без конца говорить друг с другом. Для Ланни их приезд был благословением. Они помогли ему залечить его душевные раны и придали ему мужество, чтобы он смог сохранить свою собственную целостность мыслей и целей.

Ланни и Ирма заключили соглашение, что никогда не будут упоминать Труди Шульц в связи с их разрывом. В противном случае это неизбежно означало бы секс-историю. Ведь кто поверит опровержениям кого-либо из них? Они собирались сказать, что они расстались из-за «несовместимости». Шесть слогов, а сколько грехов они могут покрыть! Теперь Ланни подумал, что будет достаточно сказать, что он хотел помочь подпольному движению против Гитлера, а Ирма разозлилась и решила уехать домой. Всё, во что верил ее муж, раздражало ее, и таким образом они больше не могли говорить о событиях в мире или терпеть друзей друг друга.

Бесс заявила: «Ты не можешь себе представить, какое облегчение принесла та телеграмма, Ланни. Нам казалось, что ты деградируешь. Связавшись с этой женщиной, ты попал ей под юбку. Совершенно невозможная ситуация, и мы оба надеемся, что это закончилось навсегда».

Внучка пуритан превратилась в дальновидную и решительную женщину. Ей было двадцать семь лет, и десять лет постоянной игры на фортепиано укрепили её физически. У неё были правильные черты лица, хотя нос был слегка длинным и тонким. Она сильно напоминала свою мать, которая была шокирована ее идеями и компанией, с которой она водилась, но не могла не признать у неё наличие морали Новой Англии. Бесс носила прямые каштановые волосы, подстриженные в каре, и придумала для себя простое платье для всех целей. Оно состояло было из одной части, с отверстием сверху и снимавшееся через голову. Платье было сделано из разных материалов, но всегда темно-коричневого цвета, с небольшим золотым шитьем на плечах и поясе. Других украшений не было. Она всегда выходила на сцену после своего мужа и шла прямо к роялю и садилась. Весь ее вид и манера говорили: «Не смотрите на меня, а слушайте музыку великих людей». Когда она заканчивала аккомпанемент, то сидела неподвижно, пока Ганси не подходил и не выводил её для поклонов.

Вся ее жизнь проходила в той же плоскости. Она трудилась, чтобы совершенствовать свое искусство, а также свой ум и характер. Она не терпела никакого легкомыслия или цинизма, и, когда она слышала что-либо подобное, то выражала своё неудовольствие молчанием. Она только что приобрела большой опыт и светилась энтузиазмом в отношении его. Она нашла в русских родственные души. Seriosniye ludi были заинтересованы в переделке их мира в соответствии с рациональными принципами. Там были и коррумпированные и потакающие своим желаниям лица, конечно, и корыстные политиканы. Но масса молодых людей выросла с идеей создания свободного рабочего содружества. Все они усердно трудились, обучаясь и задумываясь. Они были пионерами, не так уж отличавшимися от тех предков Бесс, высадившихся на суровом и окаймленном скалами побережье, трудившихся и терпевших испытания за право следовать своей совести.

Юноша, кого Ланни однажды назвал пастушком из древней Иудеи, теперь был мужчиной тридцати лет. Высокий и стройный, с большими темными глазами, вьющимися черными волосами, и с добродушным выражением лица. Но не без аскетизма, ибо он был потомком пророков, а его предки учили предков Бесс. Ведь со старым древнееврейским заветом в руках пуритане нашли мужество бросить вызов бурному океану, риску голода и жестокости дикарей. Таким образом, эти два были едины в своей вере, как в искусстве, так и в подтверждении своей веры, которое они нашли в Конгрессе Коминтерна, который собрал четыреста мужчин и женщин из пятидесяти стран земли. Какие там были выступления, какие парады и торжества и, прежде всего, какая музыка! Для еврейского скрипача и американского концертмейстера это стоило многих лет напряженной работы, чтобы выйти на сцену и сыграть концерт Чайковского для такой жаждущей и благодарной аудитории.

XII

Ланни слушал их рассказы, и ему захотелось иметь такой же склад ума и такую же твёрдую и ясную веру. Но в любом случае, он мог свободно их слушать, не испытывая никакого чувства вины! Он мог разговаривать с кем хотел, не думая, что может не угодить своей жене! Он рассказал им о своей беседе с Гитлером и то, что фюрер сказал о конгрессе Коминтерна, а затем то, что Ирма сказала фюреру. Ланни спрашивал себя снова и снова: «Она на самом деле так думала, что или это был просто взрыв ярости?» Он задал этот вопрос Ганси и Бесс, и Бесс ответила: «Эти нацисты будут роиться в Шор Эйкрс, а она будет держать самый элегантный салон для антисемитов».

Ланни упомянул о странной семье, у которых он сейчас проживал. Перглеры слышали о Робинах и хотели встретиться с ними. Так, к закату пансионер привёз своих родственников назад в Зальцбург. Он упаковал свою сумку и оплатил свои счета, а затем пригласил семью на большой прощальный ужин, а также на концерт уникального американского контральто негритянки Мариан Андерсон, приведшей утонченную европейскую публику в восторг своим одухотворённым пением. Идеальный вечер, за исключением того, что на прощанье влюбленная Густи упала в обморок, и Ланни пришлось везти ее и ее мать домой на машине. Он внес девочку наверх, в квартиру, и она снова упала в обморок на его руках. Это, конечно, послужило драматической кульминацией фестивальной недели.

После полуночи трое путешественников отправились в путь, и провели ночь в придорожной гостинице. На следующее утро они катили на юг через перевал Бреннер с его крутыми горными склонами, покрытыми соснами, с его ревущими потоками и небольшим зеленым озером. Здесь был основной проход в Италию, через который шли тевтонские завоеватели. В течение шестисот лет историки насчитали шестьдесят шесть императоров, которые пересекали эти двадцать пять миль. Для Ланни Бэдда наиболее реальной была императрица по имени Ирма Барнс, которую он возил по этим склонам несколько раз. В последний раз меньше, чем два года назад, после их тщетной попытки вызволить Фредди Робина из концентрационного лагеря Дахау. Ланни об этом не обмолвился суровой внучке пуритан, но половина его существа тосковала по Ирме, и он продолжал думать: «Мог ли я позволить ей уйти?»

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ: Правда всегда на эшафоте[112]

Глава четырнадцатая. Когда мы расстались[113]

I

Бьенвеню было пустым, там никого не было, кроме слуг, которым хорошо платили и предоставляли кров. Бледно-голубая краска стала выглядеть грязноватой на деревянных элементах оштукатуренных зданий. Обычно Ланни нанимал рабочих, чтобы навести блеск до начала сезона. Но теперь, когда Ирма ушла, они, возможно, станут бедными. Он проигнорировал предложения, содержащиеся в письмах своей матери, и сэкономил ее деньги. Он и его гости завладели виллой для сна и приема пищи. Остальную часть времени они проводили в студии Ланни, будя Мыс Антиб музыкой. А потом ныряли со скал в Заливе Жуан. Ганси и Бесс много путешествовали и были рады этой передышке, самой приятной, какую они могли бы себе представить. Никто не беспокоил их. И никакая компания им была не нужна. «Хорошая книга — драгоценный жизненный сок творческого духа, набальзамированный и сохраненный как сокровище для грядущих поколений». — так написал Джон Мильтон. Здесь на полках вдоль стен были книги, в том числе и Мильтона, а на свободных пространствах весели картины Марселя Дэтаза. Несколько шкафов были забиты кипами нот, как для скрипки, так и для фортепиано, накопленные Ланни с детства. Этот творческий дух не входил без разрешения, а ждал приглашения. Когда его снимали с полок, он изливал сокровища, затмевавшие блеск Сокровищниц Индийских и Ормузских И расточительных восточных стран, Что осыпали варварских владык Алмазами и перлами[114].

К сожалению, Ланни и его родственники не могли жить с поэтами и композиторами, оставив решение злых проблем времени им самим. Но Бесс была полна пропагандистского духа, приобретенного в Москве, в надежде обратить своего сводного брата раз и навсегда, посвятив его праведности, как члена Коммунистической партии Франции. Для неё всё казалось настолько очевидным и простым. У неё было множество тщательно проработанных формул, как и любая аксиома Евклида и, по ее мнению, таких же неотразимых. Надо было просто понять и принять их, а далее мысль о предмете стала бы лишней.

Это был военный взгляд на общество. Основная масса рабочих в мире были в цепях, невидимых цепях конкурентной системы оплаты труда. Надо было только добиться двух целей. Во-первых, заставить их осознать свои цепи. И, во-вторых, возглавить их, чтобы сбросить эти цепи. Эта двойная работа требовала дисциплины, известной как диктатура пролетариата. Затем, когда обе цели были достигнуты, злая государственная машина отомрёт, и рабочие будут управлять сами в свободном обществе. Все это было элементарно, и после демонстрации в Советском Союзе не было больше никакой возможности сомневаться в этом. Русские создали эталон, и рабочие других стран должны лишь следовать по их стопам.

Но Ланни всё казалось сложнее. Старая Россия не имела практически никакого среднего класса, и правящий класс был парализован поражением в войне. Но другие страны имели многочисленный и мощный средний класс, обладающий самосознанием. И, при попытках протащить пролетарскую революцию получили Муссолини или Гитлера! Так потом шли аргументы: Кто виноват, что диктаторы такие плохие? Как они пришли? Ланни думал, что он знает, ибо он был там и всё видел. Естественно, что Муссолини и Гитлер были агентами капиталистического класса, который их субсидировал для подавления коммунистов. Ничего не меняет и тот факт, что им это удалось, благодаря их опоре на нижние слои среднего класса, опасавшиеся оказаться между жерновами капитала и рабочего класса.

Ланни утверждал: «В англоязычных странах, есть, по крайней мере, частичная демократия в политической области, и почему не использовать её, чтобы получить больше и расширить её в экономическую сферу? Не было бы это мудрее, чем рисковать всем, и, возможно, всё потерять, как это случилось с рабочими в Италии и Германии?»

Но это означало бы парламентскую систему. Это означало заниматься буржуазной политикой, и так начался ярый спор. Посмотри на Рамсея Макдональда, посмотри на неэкономное расходование рабочей силы и Администрацию восстановления промышленности и другие беспорядки Нового курса! Посмотри на то, что произошло в Испании в последние четыре или пять лет! Народ сделал революцию. Они изгнали убогого Альфонсо и поставили юриста и литератора по имени Асанья. А он так уверовал в постепенный переход, что стоял совершенно неподвижно, и голодающие рабочие и крестьяне были так обескуражены, что два года спустя так называемая антимарксистская Коалиция смогла провести выборы. «Вы увидите то же самое здесь, во Франции, если вы изберёте салонного эстета в премьеры!» — воскликнула Бесс. — «Социалистический адвокат, который произносит элегантные речи, но не смеет сделать что-нибудь, чтобы ранить чувства ваших двухсот семей!»

«Это вы так видите Блюма?» — удивлённо спросил Ланни, или делая вид, что удивился. — «Я думал, ваш съезд Коминтерна только что признал front populaire?»

«Мы готовы сделать свой вклад», — ответила внучка пуритан. — «Но это не обязывает нас обманываться в исходе».

А Ланни заявил: «Я очень сомневаюсь, что кто-нибудь может эффективно сотрудничать в деле, которое, по его мнению, обречено на провал. И для вас по-человечески будет невозможным скрыть свое реальное отношение, и вы будете содействовать провалу, которого вы ожидаете».

II

И пошли споры. И после нескольких дней и ночей этих споров они были вынуждены согласиться, что не придут к согласию, и решили больше не говорить о текущих проблемах. То же самое, что произошло между Ланни и Ирмой! Было слишком трудно достичь терпимости при такой актуальности проблем и такой обострённости чувств. По всей Франции различные группы изолировались, не желая встречаться со своими политическими соперниками. Задачи salonnière, таких как Эмили Чэттерсворт, в настоящее время были выше их сил и возможностей. В старину она была в состоянии действовать в качестве посредника, и когда споры становились слишком жаркими, их можно было погасить с помощью остроты или шутки. Но теперь споры интеллектуалов доходили до драки, и более достойные и менее шумные отказывались приходить в места, где могли быть их соперники.

То же самое было и в Школе рабочих Юга Франции. Студенты социалисты и коммунисты спорили в течение многих лет, и пока Ланни был за границей, они пришли к разрыву отношений. Коммунистов обвинили в попытке саботировать школу, и они были исключены из неё. Рауль написал об этом Ланни длинное письмо, но Ланни не знал, что ответить. Теперь, в связи с принятием программы front populaire, коммунисты просились обратно. Но умеренные настаивали, что коммунисты показали себя неспособными к сотрудничеству. Они не будут и не могут быть искренними ни в чём, кроме поддержки своей партии, и, независимо от того, что они обещают. Они всегда будут «мешать изнутри».

Рауль Пальма, конечно, всегда следовал советам Ланни. Ирма уехала, и Бьюти еще не появилась, и Ланни мог пригласить его в Бьенвеню на обед, предостерегая его не поднимать вопрос в присутствии двух красных музыкантов! Нет, — сказал Рауль, он надеется, что Ганси и Бесс приедут и сыграют на вечере, который мог бы служить в качестве своего рода церемонии примирения. По крайней мере, коммунисты и социалисты будут слушать одну и ту же музыку!

Ланни пошёл пройтись со своим другом, наслаждаясь возможностью обменяться идеями с кем-то, кто не считают его лентяем и слабаком. Что в Испании? — спросил он, зная, что беженцы появляются и исчезают, а Рауль был в контакте с большинством из них. Страшная ситуация, — ответил директор школы. В так называемой республике рабочие и крестьяне были под каблуком армии и церкви, тридцать тысяч голодали и умирали в грязных тюрьмах в этой несчастной земле. Выборы должны были состояться в начале нового года, и кампания уже началась. О средствах на кампанию были запрошены все группы рабочих по всей Франции. Если товарищ Ланни мог сделать взнос — и товарищ Ланни, конечно, сказал, что он сделает.

Ситуация здесь на Юге Франции также вызывала беспокойство. Фашистские группы становятся все более и более активными, и прибегают к бандитизму, как и во всех странах, граничащих с Италией и Германией. Они получали средства не только из французских капиталистических источников, но и из-за рубежа. Итальянские агенты работали открыто, хвастаясь, что они включат все средиземноморское побережье в их систему. Четырнадцать лет назад Ланни слышал заявление Муссолини: «Fascismo не для экспорта». Тогда он принял это заявление, но сейчас понял, то, что говорит Fascismo и то, что делает Fascismo, не всегда соответствуют друг другу.

Что собираются делать рабочие в такой ситуации? Вооружиться? Но это дало противнику основу для обвинения, что рабочие планируют гражданскую войну. В руках реакции были девять десятых денежных средств, а также девять десятых прессы, которая сеяла путаницу и страх. Рауль спросил: «Крайние левые имеют Россию в качестве примера, а правые Италию и Германию, но где эта модель для тех, кто верит в демократический процесс?»

«Мы должны создать нашу собственную модель», — был ответ. — «Мы должны обучить людей и организовать их в нашем новом едином фронте. Мы должны вытеснить Лаваля и его банду, и привести во власть Леона Блюма». А что сам Ланни будет делать? Просто давать советы, которые так дешевы во всем мире? Нет, следовало бы что-то ожидать от тех немногих социалистов, которые имели деньги. Внук Бэддов должен дать, пока возможно. Он должен оплатить не только стоимость новой краски для отделки деревянных элементов домов Бьенвеню, но и то, что ему придется потратить на новую одежду, чтобы порадовать свою мать и ее модных друзей. Он должен вызвать стенографистку, изучить свою картотеку, и написать столько писем, сколько необходимо, чтобы найти клиентов для картин.

III

В Бьенвеню его ждали два письма. Одно от Ирмы, отправленное из Бремена, в котором говорилось, что она отплывает и желает ему счастья и успехов. И ни слова о ее собственных чувствах. Она собиралась заживить рану, как говорят хирурги, не нарушая, не открывая или беспокоя ее. Ланни потерял жену. Он был поражен и потрясен каждый раз, когда он осознавал этот факт. И сразу начинал думать: Мог ли я вернуть ее? И хотел ли я? Он думал: «Я ее смертельно оскорбил». Он спрашивал себя: «Я сожалею? Или я сделаю это снова?»

Ответ был иногда — «Да», и иногда — «Нет,» а иногда оба сразу. Это вводит в заблуждение, и он мог придумать подавляющие аргументы для обеих сторон. Мог ли он отказаться помочь Труди деньгами? Конечно, нет! Мог ли он оставить ее бродить по улицам всю ночь и, наконец, броситься в один из каналов? Ещё раз, нет! С другой стороны, возможно, ошибка была в том, что он не проинформировал Ирму. Откровенно и честно, как мужчина, а не как подлец и обманщик. Он слышал, как она говорит об этом, плача в подушку на немецком пароходе. Он мысленно спорил с ней: «Предположим, что я сообщил бы тебе истинную причину поездки, но какая разница? Ты бы отказалась ехать в Германию, но ты бы почувствовала себя обиженной и рассердилась. Рано или поздно ты поняла, что была пособницей социалистов, и выгнала меня из дома. Не так ли?»

Ирме придется признать, что это было так. И какая была разница на самом деле? Какой вред он ей нанёс, взяв ее в Германию? Какой вред он мог ей сделать? Нацисты, конечно, её не арестовали бы. Они могли бы задать ей вопросы, но она быстро сделала понятным, что она была не причём. И уж совсем не вред, что Ланни устроил ей свиданье с Гитлером, это зарубка на всю остальную часть ее жизни. Особенно, если она действительно чувствовала то, о чём заявила в Бергхофе, если она собиралась стать пособницей нацистов!

«Это оскорбление, которое я не приемлю» — так она ответит в этих воображаемых дебатах. Он скажет: «Скажи мне, если бы я оставил тебя в Шор Эйкрс и уехал в Германию, ты бы сказала своей матери, зачем я туда поехал? А твоя мать рассказала бы это твоим дядям? И, ты знаешь, как далеко это, возможно, зашло? Можешь ли ты сказать, что это не могло появиться в светской хронике? Или что её не мог прочесть любой член Бунда в Нью-Йорке? Принц-консорт светской дамы находится в Германии, финансируя подполье, пытаясь помочь свергнуть фюрера нацистов!' Сколько часов потребовалось бы этой информации достичь Берлина? Сколько минут прошло бы до того, как гестапо включилось в работу?»

«Нет, нет, Ирма! Ты должна признать, что, если твой муж решил стать тайным агентом, то он должен действовать тайно». «Но я не хочу такого мужа», — отвечает Ирма. — «и прощай, и наилучшие пожелания». Это как раз будет ее фраза: «Я желаю тебе успехов». Но что это будет означать для неё? Скажет ли она то же самое Гитлеру и его агентам в Нью-Йорке? Конечно, она не может сказать то и другое. Ибо, если фюрер нацистов получит то, что он хочет, то внук Бэдда потеряет все, что он имеет. И наоборот! Дочь коммунального короля, возможно, пожелает быть вежливой с обеими сторонами в этой войне, но придет время, когда даже ей придется выбирать!

IV

Другое письмо было от «Корнмалера», и оно тоже было кратким и формальным. «Только два слова, чтобы дать знать, что я в Париже, и еще раз сказать, как я благодарна за вашу доброту. Я сообщу вам, когда у меня появятся несколько эскизов, чтобы показать вам, и когда у меня будет постоянный адрес».

Содержание было абсолютно понятно. Труди продолжала пользоваться своим псевдонимом, хотя была в безопасности во Франции. И что это значит? Она собиралась заняться работой, о которой немецкие агенты в Париже не должны были узнать. Для этого ей придется держаться подальше от других беженцев. Во всяком случае, от всех, кроме одного или двух, которым она могла бы доверять. Возможно, она хотела использовать Ланни, как свой контакт с Германией. Или, возможно, она хотела время от времени возвращаться туда. Она, возможно, даже хотела, чтобы он помог ей вернуться обратно. Ланни вздрогнул, когда он подумал об этом, но он знал, что он должен был бы помочь ей. Что бы Труди не потребовала от него, его стесненная совесть заставила бы его это сделать.

Она не дала ему адрес. Это означало, что она не хочет, чтобы он приехал, пока она не будет готова. Пока не будут готовы «эскизы», то есть, не будет разработан какой-то план, требующий денег или другой помощи. Ну, это было то, что он хотел, не так ли? Конечно, он не собирался ехать в Париж и пить с ней кофе, или взять ее на шоу, или покатать её в Булонском лесу! Он не собирался одеть ее в презентабельную одежду и ввести ее в круг друзей своей матери! Что привязывало его к ней, было именно то, что она отличалась от других женщин, которых он знал. Она была суровой дочерью гласа божьего, которого воспел Вордсворт. Она и ее друзья — Ланни вспомнил еще раз строчки из старой немецкой поэмы, которые заставили его упасть духом: «Wir sind all des Todes Eigen.» Мы все принадлежим смерти. А там принесли телеграмму из Нью-Йорка: «благополучно прибыла после приятного путешествия Фрэнсис чувствует хорошо и счастлива Удачи Ирма». Как они и договорились, она проявляла вежливость. Её долгом было сообщить отцу о дочери. Но сообщение, что ребенок «счастлив» в отсутствии своего отца, может быть воспринято, как намёк отцу продолжать отсутствовать. Ведь легко было бы написать: «Фрэнсис в порядке, но скучает по тебе»! А если бы она написала так, что бы он сделал? Купил бы билет на пароход? Или направил телеграмму с вопросом: «Хочет ли Фрэнсис, чтобы я приехал и увидел ее?»

Никто из них не экономил на телеграфных расходах, но это ее сообщение мужу было, пожалуй, самым коротким, которое Ирма Барнс когда-либо отправляла. «Приятное путешествие», — отметила она. Но не экономия удержала ее от высказывания: «Приятное, но одинокое». Ланни подумал: «Она на самом деле собирается всё закончить!» А потом: «Интересно, мысленно она спорит со мной об этом, как я. Интересно, какие мысли она не написала». Не желая отставать в вежливости, он ответил: «Ганси и Бесс здесь играют Любовью дочери Нежные приветы Прости». Он мог бы сказать меньше, но и мог бы сказать больше. Он хотел встретиться с ней примерно на полпути.

V

Музыкальная пара отбыла на пароходе из Марселя. Они собирались найти себе дом где-то на берегу штата Коннектикут, недалеко от остальной части семьи. Также, они собирались заиметь ребенка. Мама написала Бесс, умоляя её об этой величайшей из всех милостей. Это было не первая просьба такого рода, но наиболее настойчивая. Они были женаты девять лет! Мама отметила, что Фредди ушел, и упомянула, что Рахель была заинтересована в молодом человеке, который был способным помощником папы. И какая хорошая еврейская мать не хочет, чтобы ее первенец имел сына, и самое совершенное сопровождение на фортепиано не может заменить место того долга, который Бесс задолжала Богу, и который был Богом ее предков, а также Богом Ганси. Итак, поклянись мне Господом, что ты не искоренишь потомства моего после меня и не уничтожишь имени моего в доме отца моего[115]!

У покинутого Ланни было слишком много времени для размышлений о своих потерях. Так что он разыскал своего старого друга и наставника Джерри Пендлтона, который слишком не беспокоился о судьбах мира, а хорошо играл в теннис, любил поплавать и половить рыбу. Его маленькая французская жена вела Пансион Флавин в Каннах, и пансионеры, как всегда, рассчитывали поесть рыбу. Ланни развлек своего друга рассказом, как он был пансионером в Зальцбурге. Джерри, в свою очередь, рассказал, что мать его жены умерла, а тетка, которой принадлежит половина пансиона, не очень хорошо ладит со своей племянницей. «Повесить всех женщин!» — был комментарий бывшего учителя, и Ланни согласился бы, если это только было намеком на Ирму.

Обязанностью Ланни было оповестить мать и отца о своём семейном положении. Как они отреагируют? Робби будет огорчен, но, вероятно, не сильно удивлен. Робби знал непредсказуемость своего сына, и ему не следовало бы ожидать постоянной рациональности от него. Ланни был грехом юности Робби, и грехи отцов распространяются на детей. Робби уже заплатил много, но должен быть готовым платить ещё больше.

Но Бьюти была иной. Бьюти не хотела платить за свой грех. Бьюти ненавидела платить за что угодно. Бьюти хотела то, что она хотела, и не выносила, когда у неё это отнимали. Короче говоря, Бьюти собиралась устроить скандал, а Ланни старался придумать, как от этого увильнуть. Должен ли он совершить кругосветное путешествие, как это сделали Ганси и Бесс? Или он должен поехать и посмотреть Россию, так как они ему советовали? Возможно, он может быть внезапно вызван в Лондон, в тот самый день, когда Бьюти отправится в Бьенвеню!

Он написал обоим родителям, рассказав о своих успешных сделках в Германии, о его встрече с Ганси и Бесс, и их посещении. В конце он добавил: «Ирма соскучилась по Фрэнсис и решила отплыть в Нью-Йорк из Германии. А мне пришлось приехать сюда в связи с некоторыми проблемами в школе». Он догадался, что это не обманет самого проницательного мужчину и самую проницательную женщину в мире. Робби позвонит Ирме и, узнав, что беда была серьезной, поедет в Шор Эйкрс и узнает всё. С Бьюти начнутся припадки. И конечно, сразу пришло письмо авиапочтой: «Ланни, что это значит? Что произошло между тобой и Ирмой? Ради Бога, напиши мне всю правду, потому что я глубоко обеспокоена».

Правда, вся правда и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог! Ланни согласился бы с первой и последней частью, но никак со средней. Он писал: «Ирма и я расходимся во взглядах, как ты знаешь, на наших друзьях и на наши цели. Мы подумали, что может быть мудрее, если мы перестанем спорить некоторое время. Тебе не о чем беспокоиться, пожалуйста, успокойся».

Не о чем беспокоиться! Ланни мог себе представить, как его милая мать, прочитав это предложение, разразится истеричным смехом. Не беспокоиться, в перспективе потерять самую яркую звезду, какая когда-либо светила в диадеме тёщи! Не беспокоиться о потере влияния на двадцать три миллиона долларов, не говоря уже о ребенке стоимостью двадцать три миллиона долларов, в котором, конечно, Бьюти имела свою долю! А престиж, а слава! А все эти красивые платья, которые Ирма отдала ей, надев их только два или три раза. А их только надо было немного расширить! А защита против паники и долгов. А, как Ирма спасла от разорения Робби во время краха на Уолл-стрите, и как она помогла Робби поднять авиа бизнес! Не о чем беспокоиться!

Бьюти и Марселина были гостями Марджи в её загородном поместье. Они встречались со светской публикой, катались на лошадях, танцевали, прекрасно проводили время. И всё пошло прахом перед лицом надвигающегося бедствия. Бьюти села и написала телеграмму: «Должна видеть тебя немедленно Приеду Бьенвеню если не приедешь север Пожалуйста телеграфируй свои планы».

Ланни ответил авиапочтой: «Было бы глупо попытаться вмешаться в наши отношения между Ирмой и мною. Поверь, дорогая, ты абсолютно ничего не сможешь сделать. Я собираюсь быть в Париже в ближайшее время для бизнеса с Золтаном, и после этого я заеду увидеть тебя, если ты только не уедешь на юг. В то же время я прошу тебя не волноваться. Ирма и я не собираемся ссориться или устраивать скандал. Она специально поручила мне уведомить тебя, что она примет тебя Шор Эйкрс в любое время и предоставит тебе дом там, как ты предоставляла ей. Мы договорились, что мы решительно не собираемся обсуждать наши личные дела ни с кем, так что ты должна простить меня, если я не вдаюсь в подробности. Достаточно сказать, что у нас различные взгляды на то, что мы хотим делать, и на компании, с какими нам нравится водиться. К сожалению, ни ты, ни я, никто другой не может изменить тот факт».

Так продолжалось, туда и обратно. Бьюти, конечно, никогда не поверит, что причиной расставания мужа и жены стали вопросы философии. Если такое когда-либо случалось, то это было в какой-то части земли, которую никогда не посещала Бьюти Бэдд. Она написала: «Ланни, ради Бога, скажи, это другой мужчина или это другая женщина?» Для того, чтобы оставить ее навсегда в неведении, сын ответил: «Не существуют ни мужчина, ни женщина, если только ты не считаешь Гитлера за мужчину, а Статую Свободы за женщину!» Что может понять замученная мать из такого заявления, как это?

VI

Однажды утром, когда Ганси музицировал в одной студии, а Ланни и Бесс в другой, британский флот метрополии прошёл на всех парах мимо Мыса Антиб по пути к Суэцкому каналу. Его нельзя было увидеть, он шёл в открытом море слишком далеко от берега, но газеты об этом рассказали, а британский сосед по Мысу был так взволнован, что зафрахтовал катер, взял свою семью и отправился наблюдать зрелище. После он описал его с патриотической гордостью. «Британский лев никогда не блефует!» — гордо объявил он. И Ланни в свою очередь тоже пришёл в восторг, поверив ему, и находился в состоянии эйфории, как никогда до этого. Казалось действительно маловероятным, что огромная военно-морская машина будет расходовать топливо и человеческую энергию впустую. И так один из безумных диктаторов будет остановлен!

Муссолини начал свой славный рейд на Абиссинию, и всё лето дипломаты сновали из одной столицы в другую, спорили, умоляли, угрожали, интриговали. Лига Наций издала свои важные декреты, её комитеты посредничества и арбитража трудились в поте лица, но все напрасно. Дуче был исполнен решимости получить свой фунт темного мяса, и испытать удовольствие нарезать его сам. Он перебросил своих чернорубашечников в Эритрею. Детей, которых он обучал в фашистской молодёжной организации петь песни, восхваляющие ненависть и насилие. Через пару недель дожди прекратятся в Северо-Восточной Африке, а затем настанет il giorno di gloria[116].

Ланни Бэдду было бы трудно ответить на вопрос, какой из двух диктаторов ему нравился меньше. Но он знал Муссолини несколько больше и, возможно, этого было достаточно. За полтора десятилетия этот несчастный хвастун убивал или изгонял свободолюбивых людей своей страны. Весь этот год он отравлял воздух Европы своими бессмысленными высокопарными заявлениями, так что Ланни испытывал к нему глубокую личную ненависть. Остановить его! Остановить его сейчас, пока не стало слишком поздно! Если позволить ему уйти с этим пренебрежением приличиями, то это означало бы впустить фурий жадности и ненависти в Европу. Там не останется цивилизации, только яма, в которой сражались бы звери и рвали друг друга на куски. Все, что было необходимо для Англии, это занять позицию, закрыть Суэцкий канал для узурпатора, запретить ему получать нефть, и он окажется беспомощен, его околесица умрет у него в горле.

Дуче заявил, что это будет означать войну. Он выдвинул челюсть и свою увешанную медалями грудь, бросая вызов всему миру, желавшему остановить его. — Блаженный Маленький Недовольный Голубок, так его называл Ланни. Голубок хвастался своими тысячами самолетов, с которыми он мог бы сокрушить и британский флот. Мог ли он это сделать? Посмел ли он попробовать? Или это просто еще один из его блефов? Об этом спорили, встречаясь на берегу моря, которое диктатор называл фашистской собственностью. Спорили и в каждом учреждении армии и флота. Воздушное оружие новое, и кто может быть уверен, что оно может сделать? Рано или поздно оно будет испытано, и ответ получен — но каждая страна предпочитала, чтобы другие позволили на себе это испытание.

Третьего октября вторжение началось. И на один вопрос ответ получен. Дуче его дал. А теперь, что же будет делать Британия? Что Женева? Последняя дала свой ответ через четыре дня. Совет Лиги единогласно осудил Италию и объявил её агрессором. Отлично! Это выглядело как бизнес! Американский наблюдатель стал настолько взволнован, что не мог оставаться дома, играть на фортепиано и читать книги. Он хотел быть в Париже, где каждый день выходило несколько изданий газет, были парады и речи, крики, и, возможно, беспорядки в прокуренных кафе. Он хотел услышать, что скажет дядя Джесс о ситуации. И Блюм, и Лонге, де Брюины и все его другие друзья. Он организовал переадресацию своей почты, сел в машину ярким осенним утром. Вечером он прибыл в Париж и, в соответствии с его программой экономии, разместился в отеле умеренных цен: в том же самом, где шестнадцать лет назад его мать прятала Курта Мейснера от Sûrete Générale и вовлекла себя в восьмилетний роман.

VII

Ланни видел Париж в суматохе много раз, но он думал, что он никогда не видел такого накала политических страстей, никогда не такой путаницы в мыслях людей. Он видел чёткое различие между правыми и левыми, но обнаружил, что его социалистические и коммунистические друзья этого не видели. Они ненавидели фашизм, но они также ненавидели войну, а здесь эти два их врага находились на противоположных сторонах противостояния. Слишком мало левых разделяли энтузиазм Ланни по поводу британского флота метрополии, и они даже подвергали сомнению мотивы Энтони Идена. Такими колебаниями в полной мере воспользовалась про-итальянская пресса. «Вы хотите умереть за Негуса?» — был их лозунг, и французский рабочий спрашивал себя: хочет ли он? Кроме того, если Франция позволит Англии ввязаться в войну, чтобы спасти воду озера Тана для британского Судана, что будет делать Гитлер в это время? Они воображали фюрера, ухмыляющегося и потирающего руки от восторга в связи с перспективой захвата Рейнской области, когда французские войска будут заняты в Приморских Альпах.

Основная часть прессы Парижа и даже всей Франции была на стороне премьера Лаваля и других про-итальянских политиков. Была и ещё одна причина, самая важная, но редко упоминаемая: прямой подкуп. Здесь была трагедия Франции, коррупция органов, от которых публика получала новости и идеи. Если иметь достаточно много наличных денег, то можно заказать не только вброс новостей, но редакционное мнение почти всех газет Парижа. Говорили, что теперь у итальянского посольства было шестьдесят миллионов франков, предназначенных для разрыва франко британского союза в этом кризисе. В этих газетах размещалась откровенная клевета и ложь, доходившая даже до самых гнусных непристойностей. А цена позволяла редакторам и владельцам покупать драгоценности и меха для своих любовниц и демонстрировать их в опере и в кабаре.

Ланни обнаружил, во что бы люди ни верили, они верили неистово. И ему стало необходимо решить для себя, какую роль выбрать. Политического пропагандиста или секретного агента и источника средств? Конечно, если следовать его нынешним побуждениям и говорить всем и каждому то, что он думал и знал, то он окажется в центре внимания той самой прессы. И станет персоной нон-грата для большинства своих богатых клиентов. Он был так счастлив от мысли, что теперь был в состоянии говорить, что ему вздумается. Но очень короткий опыт убедил его, что это оказывается дорогостоящей роскошью для эксперта в области искусства.

Золтан Кертежи был в Париже, готовый дать полезный пример своему младшему партнёру. Гениальный венгр ненавидел насилие и произвол, как любой художник и любитель искусства. Но он держал язык за зубами. Когда люди выражали свои политические взгляды, он вежливо слушал и только делал умеренные замечания. Кто-то должен был поддерживать огонь, горящий на алтаре культуры. И он выбрал эту роль и надеялся, что она не может быть полностью бесполезной. Горячие участники политических баталий будут глядеть на это лицо с седыми усами и беспристрастными голубыми глазами и чувствовать, что их мягко порицают. И они тоже захотят обитать на тех же высотах и дышать холодным чистым воздухом.

Ланни всегда впечатлительный, был впечатлен. Но когда он отошёл от впечатлений и подумал над этим, то не мог увидеть, как любовь к искусству изменит фанатизм Муссолини и Гитлера, или фашистских и нацистских юношеских организаций. Он поехал в Буковый лес, как всегда, когда бывал в Париже. И обсуждая существующий кризис, заметил, что эти два диктатора взращивают десять миллионов маленьких демонов, которых готовят на убой. Его старый друг Эмили была в ужасе, и умоляла его не произносить такие слова снова. Ланни подумал и решил, что его слова были научно точны, но их произнесение вслух вряд ли совместимы с ролью секретного агента.

VIII

Из Бьенвеню переслали долгожданное письмо от Труди Шульц. Она сообщала своему патрону, что у неё теперь были несколько эскизов, достойных его рассмотрения. И попросила его черкнуть пару строк, сообщив ей, где она могла бы встретиться с ним, как и раньше. Адрес был на почтовое отделение в тринадцатом рабочем квартале Парижа. Он ответил сразу, назвав угол улицы в этом районе и назначив точное время через два дня, чтобы она могла подготовиться. Он приехал туда, и всё было так же, как в Берлине, за исключением того, что нестрогого вида жандарм, наблюдавший, как она садилась в машину, не носил повязку со свастикой, и его интерес к этому эпизоду был чисто сексуальным.

Она была одета в темно-синее платье, которое Ланни взял из гардероба Ирмы, и оно было несколько великовато для нее. Она была бледна и, очевидно, худее. И он заявил: «Послушайте, Труди, вы не соблюдаете нашу договорённость о молоке».

«Я очень много работаю», — ответила она.

— Я боюсь, что борьба с Гитлером будет долгой. Совсем нехорошо извести себя и умереть раньше его. Я получил много неприятностей, вывозя вас из Германии, и поэтому имею к вам претензии.

«Да, Ланни». — Она была серьезным человеком, и не всегда понимала его игривую американскую манеру. — «Я хочу показать вам что-то важное. Давайте поедем в безопасное место, где можно остановиться и прочитать».

«Здесь везде безопасно», — ответил он. — «Вы не в Гитлерлэнде, вы знаете».

— Я думала, что кто-то может узнать вас.

«Вряд ли в этой части Парижа». — Они проезжали мимо грязного здания завода с окнами покрытыми пылью, и он остановился у тротуара.

«Здесь будет хорошо», — сказал он, и она дала ему в руки крошечную книжку десять сантиметров в высоту и семь с половиной в ширину, содержащую около двадцати страниц на очень тонкой бумаге без обложки. Он прочитал первую страницу:

Авраам Линкольн: Sein Leben und Seine Ideen[117]

а затем, в нижней части страницы:

Leipzig: Deutscher Nationalsocialistischer Kulturbund

Он повернул страницу и начал читать по-немецки текст:

«Авраам Линкольн был одним из великих людей истории, а его жизнь и учение может представлять интерес и сослужить службу немецкому народу, если их правильно представить и понять. Известный как Великий освободитель, он отдал свою жизнь, чтобы избавить негритянский народ североамериканского континента от рабства и ликвидировать политический контроль помещичьей плутократии над южными штатами, но партия, которую он основал, была захвачена элементами финансового капитала этой страны, которые используют его имя и влияние, чтобы сохранить своё псевдо-республиканское правление. Немногие понимают, что в Гражданской войне победу армиям севера принесли немецкие лидеры и крепкие солдаты немецких иммигрантов, и что освобождение черных рабов этой страны является одним из достижений Тевтоно-арийской расы, которые перехватила и извратила банкиро-большевистская диктатура, окопавшаяся в Нью-Йорке и Вашингтоне».

«Жуть!» — воскликнул Ланни. — «Где вы взяли эту чепуху?»

«Читайте», — скомандовал собеседник.

Он повиновался; и к середине второй страницы дошёл до следующего:

Североамериканская плутократическая империя, конечно, не только правительство, которое заявляет, что служит воле народа, а на деле служит интересам богатой верхушки. Республиканская партия США не единственный случай партии, которая обещает освобождение простым людям, которых любил Авраам Линкольн, а сама встаёт на путь воинствующего империализма. Это опасность, с которой столкнулись массы на протяжении всей истории, и против которой они должны быть постоянно начеку. Милитаризм всегда был врагом культуры и настоящего процветания, потому что средства, израсходованные на создание машин для убийства, не могут быть использованы для конструктивных целей. Если ресурсы и рабочая сила потрачены на создание велосипеда, то на нём можно будет ездить по дорогам, но плавать по морю на нём будет нельзя. Таким же образом, если народ превратит всё своё железо и всю свою сталь в винтовки, пистолеты, снаряды, танки, подводные лодки и боевые самолеты, то этому народу будет недоставать продуктов питания, одежды и домов. Кроме того, такая нация будет автоматически вовлечена в войну, потому что она должна будет использовать то, что она имеет, и не сможет использовать того, что она не имеет. Придет день, когда производство страны будет находиться на пике, и стране придется действовать, иначе ей придется признать тщетность всех своих усилий.

Таким образом, представляется, что большая пушка, подводная лодка, боевой самолёт являются таким же мощным деспотом, как, любой южный рабовладелец или надзиратель с кнутом. Для работы такого оружия требуется высококвалифицированный штат. Для замены убитых потребуется такие же люди. Кроме того, для транспортировки оружия и людей, для снабжения боеприпасами и топливом также потребуется персонал, а ещё рабочие на ремонт и замены поврежденных частей. А где взять людей для строительства заводов, выращивания пищи и производства одежды и ботинок для них всех. Таким образом, для ведения современной войны тысячи людей осуждены на непроизводительный труд в течение всей их жизни, а их дети и внуки осуждены на процентное рабство, которое Национал-социалистическая рабочая партия Германии с самого начала поклялась отменить.

Авраам Линкольн был другом простых людей, и в своей дискуссии по проблеме рабства, он говорил:

«Этот вопрос будет обсуждаться в этой стране, когда мы, судья Дуглас и я, будем молчать. Это вечная борьба во всем мире между этими двумя принципами, правдой и неправдой. Эти два принципа столкнулись между собой с начала времён. Один является общим правом гуманности, другой божественным правом королей. Это тот же принцип, который может принять любую форму, но по сути он гласит: Вы трудитесь, работаете и производите хлеб, а я буду его есть.»

«Человек, который это сказал, основал Республиканскую партию Соединенных Штатов Америки, но сегодня, эта партия находится в руках крупных банкиров, промышленников и землевладельцев. Так вырождаются политические партии. Так простые люди доверяют им и понимают слишком поздно, что их предали. Во многих странах сегодня политические лидеры, которые торжественно клялись упразднить монополии и процентное рабство, сидят на спинах рабочих, едят свой хлеб, живут во дворцах, одеваются в шикарные формы и ездят в дорогостоящих легковых автомобилях. Разве вы не знаете такие страны и таких лидеров?»

IX

«Я начинаю понимать», — произнёс Ланни. — «Очень умно!»

«Читайте все, если вы не возражаете», — ответила Труди. — «Это важно для меня».

Она сидела, молча, пока он читал подробное и хорошо документированное обвинение нацистской программы прекращения безработицы путём накопления госдолга и расходов на перевооружение. Германия больше не обнародует свой военный бюджет. Но другие страны были способы выяснить, как он вырос, и автоматически пропорционально увеличили свои вооружения. Таким образом, в конце концов, целый континент, а на самом деле весь мир, занялся безумной гонкой, концом которой должна стать самая страшная в истории война. Авраам Линкольн осудил милитаризм. Какие потери понесла человеческая культура из-за того, что его партия была предана и стала инструментом плутократии Северной Америки! Такая трагедия этого великого человека из народа, этого великого дела, которому немцы отдали свой труд и свою кровь, не должны признаваться в качестве немецкого поражения а, наоборот, служить славе Тевтоно-арийской расы!

В этот момент Ланни понял, что он был почти в конце брошюры, которая заканчивалась в обычном нацистском тоне, так что любой взглянув на последнюю страницу, не получит представления об опасных мыслях, скрытых в средней части.

«Ну, что вы думаете об этом?» — с тревогой спросила Труди.

— Брошюра выстроена как медвежья ловушка. Кто это сделал?

«Я» — Он посмотрел на нее и увидел, что её щёки немного порозовели.

— Мне кажется, что это очень ловкая работа, и она должна заставить немцев много подумать. Я согласен с каждым словом, за исключением, конечно, начала и конца.

— То, что я сделала, была только попыткой вспомнить то, что вы сказали по вопросу милитаризма и его последствий.

— Спасибо за комплимент. Но это не мои оригинальные идеи, но они здравы, и вы изложили их доступным языком, понятным простому человеку.

— Это моя первая попытка. Я старалась написать то, что вы нашли бы стоящим.

Ланни завёл свою машину. Безопаснее говорить во время движения. — «Скажите мне, что вы сделали с этой брошюрой?»

— У меня было отпечатано несколько экземпляров, так чтобы вы и другие могли увидеть идею. Я могу изменить её, если вы найдете что-нибудь не так.

— Нет, мне нечего добавить.

— Ну, тогда, я могу отпечатать двадцать тысяч экземпляров на деньги, которые мне удалось сохранить из того, что вы дали мне в Зальцбурге.

«В том числе и из того, что вы сэкономили на еде?» — спросил он.

Она не ответила, а он отложил этот вопрос на потом. — «Есть ли у вас план, как распространить их в Германии?»

— У меня есть несколько планов. Есть тысячи рабочих, которые пересекают границу в Германию каждый день, и туда ввозится много видов товаров. Они будут среди них.

— Гестапо сразу узнает, откуда они прибыли, Труди.

— Они придут из разных мест, при условии, если мы сможем собрать деньги.

«Я внесу свою долю», — сказал он. — «Скажите мне, есть ли такая организация, как Deutscher Nationalsocialistischer Kulturbund?»

— Организация появилась и умрет вместе с этой брошюрой. Следующая будет иметь другой вид и будет напечатана в Амстердаме или Женеве.

— Я вижу, что вы нашли работу для себя. Вы предполагаете, что о вас не узнают в качестве источника?

— Я буду работать до тех пор, пока смогу. Пока у меня есть только два контакта здесь, в Париже, и я уверена, что они не предадут меня. К сожалению, я думаю, что французская полиция будет помогать немцам.

«Конечно, пока Лаваль остаётся премьером Франции», — прокомментировал он.

— Даже больше, Ланни. Полиция не меняется, когда меняется правительство. Полиция служит двумстам семьям.

X

Ланни ехал в сторону Версаля, рассказывая: «Это дорога, по которой рыночные торговки в дождливый день тащили короля и королеву обратно в Париж. Она в те дни была не так хорошо замощена, и домов по обеим сторонам не было, но вряд ли Мария-Антуанетта это заметила. Вы когда-нибудь читали историю графа Ферсена, молодого шведского дворянина, который был ее любовником, и который сопровождал ее на этом гибельном пути?»

«Я знаю только то, что было в школьных учебниках», — ответила она. — «Там не говорилось о любовниках».

— В моей памяти эта дорога осталась окружённой строем кирасир в латунных шлемах с плюмажем, охранявших пожилых джентльменов в цилиндрах и сюртуках. Они постоянно пользовались ею, чтобы попасть на конференцию, а мы подчиненные пылко высказывали предположения, что происходит под их цилиндрами. Большинство из нас были разочарованы, потому что оказалось, что президент Вильсон изучал теологию, когда ему надо было изучать экономику.

«Договор был плохой», — согласилась Труди, — «но на половину не так плох, как его представляет Гитлер».

«В день, когда он был подписан», — продолжил Ланни: «Я был под стражей в старом Консьержери в Париже, и услышав салют, я понял, что он означает. После мои друзья рассказали мне о процедуре. Вы когда-нибудь видели большую Зеркальную галерею?»

— Я никогда не была здесь раньше.

— Эту достопримечательность не пропускает ни один турист. Поедем?

— Ланни! Не следует рисковать!

— Уверяю вас, никто не обратит на нас ни малейшего внимания. В такие яркие солнечные дни, как этот, там будут сотни американцев.

— Но некоторые из них, возможно, вас знают!

— Ну, если и так, то что? Я буду там с солидной на вид молодой леди и показываю ей достопримечательности. Она может быть дочерью одной из сестер моей матери, которых она оставила в Новой Англии около сорока лет назад.

— Но начнутся сплетни, Ланни!

— Нет способа остановить их, поскольку моя жена переехала в Нью-Йорк.

— Она действительно переехала?

— Переехала и прислала мне вежливую телеграмму с пожеланиями мне успеха в жизни.

— Ланни, я так горько сожалею, что была причиной этого несчастья!

— Позвольте мне рассказать вам небольшую историю о том, что произошло в Бергхофе в то время, как вы сидели в машине и, несомненно, почувствовали, что ждали долго.

— Я признаю, что это длилось долго

— Это было несколько меньше, чем два часа. И в течение часа Гитлер закатил нам такую речь, какую миллионы немцев вынуждены слушать по радио под угрозой отправки в концентрационный лагерь. Он рассказал нам всю историю, начиная с 1919 года и до настоящего времени: о злобном Версальском Диктате и предательстве союзников под воздействием еврейско-большевистских плутократов. Вы все слишком хорошо знаете, я уверен.

— Ach leider!

— Ну, Ирма слушал его целый час, а когда он закончил, она шагнула вперед и сказала ему: Я хочу, чтобы вы знали, что я согласна с каждым вашим словом.

— Ланни, как страшно!

— Вы понимаете, что её никто не вынуждал так говорить. Её никто не спрашивал, это была ее собственная инициатива.

— А не потому, что она была разгневана на нас?

— Нет сомнений, это заставило ее говорить, но это не определило содержание её высказываний. Причина, почему я сдался и отпустил ее, стала ясна позже, в Зальцбурге, она поставила мне свои условия на будущее: чтобы я согласился не иметь больше ничего общего с коммунистами и коммунизмом, или с социалистами и социализмом. Учитывая, что моя сводная сестра и ее муж, а также мой дядя коммунисты, и что некоторые из моих старых друзей социалисты, то вряд ли она ожидала, что я соглашусь.

— Вы не собираетесь вернуться к ней?

— Я собираюсь увидеть мою маленькую дочь, и я полагаю, что увижусь с Ирмой, но я не думаю, что мы вернемся к этой теме. Мы договорились не устраивать скандала. Что касается вас, особенно, она обещала не говорить о вас.

— Как вы думаете, она сдержит обещание?

— Она получает все, что попросит, и она не мстительный человек. Она предложила мне деньги, при условии, чтобы я не тратил их на социализм. Но, конечно, это единственное, на что бы я их взял, и она знает об этом.

— Разве вы не чувствуете себя одиноким?

— Порой, но не более, чем вы, и чем многие люди, которых мы знаем. Просто трудно ожидать от жизни чего-то идеального в такое время, как это.

XI

Они бродили по прекрасному парку Версаля, бывшего в течение долгого времени местом отдохновения короля-солнца и его преемников и одной из мировых туристических достопримечательностей. В Малом Трианоне они осмотрели часовню, в которой молилась Мария-Антуанетта, и клавесин, на котором она играла аккомпанемент для флейты Ферсена. Они прошли, осмотрев Бельведер и Оранжерею, Карусель для игры в кольцо и Храм любви. Перед входом в сад Ланни заметил: «Существует широко распространённое мнение, что, если придти сюда десятого августа, то можно наблюдать паранормальное явление и увидеть Марию-Антуанетту, сидящую на свежем воздухе в широкой шляпе с полями и розовом платье, также можно увидеть много людей того времени, одетых в соответствующие костюмы».

Труди улыбнулась и ответила: «Возможно, здесь в этот день была съёмка кинофильма».

— Десятое августа является датой взятия Тюильри в Париже, которая была, конечно, ужасным событием для бедной Туанетты. Возможно, она приходит сюда, чтобы избежать болезненных воспоминаний.

Дальше были озерцо и ручей, и на одном из грубых деревянных мостов Ланни остановился. — «Вот место, которое сыграло свою роль в опыте, в который вы можете не верить и считать его рассказом о призраках. В моей библиотеке есть книга под названием An Adventure, написанная двумя уважаемыми английскими леди, преподавателями колледжа и дочерьми священнослужителей. Они приехали сюда в начале века и прогуливались в этих местах, движимые праздным любопытством, как вы и я. Это случилось десятого августа, хотя эта дата ничего не значила для них. Они никогда не интересовались паранормальными явлениями и понятия не имели, что с ними происходит. У них было то, что я полагаю, можно было бы назвать коллективной галлюцинацией. Они увидели людей ancien régime и разговаривали с некоторыми из них. Всё это казалось очень странным, но они не знали, что это означало. Только после этого, когда они начали сравнивать воспоминания, они поняли, что одна видела вещи, которых, по мнению другой, там не было. Они начали искать старые данные и обнаружили, что они видели место, каким оно было столетия полтора назад, но не таким, как во время их посещения».

— Вы принимаете такие вещи всерьез, не так ли, Ланни?

— Большая их часть не соответствует моим представлениям, но я был вынужден отнестись к ним серьёзно. Мне кажется, что существует возможность того, что время может не быть фиксированной и постоянной системой, к которой мы привыкли, а может быть продуктом наших собственных мыслей, форма которых зависит от нашего опыта.

Труди не сделала никаких замечаний, и они прошли дальше. Затем Ланни спросил: «Вы просили меня организовать вам сеанс с нашим польским медиумом».

«Да», — ответила она. — «Она все еще с вами?»

— Она гостит у Захарова в его замке близко отсюда. Я не повезу вас туда, но я могу привезти мадам в какой-нибудь отель и ей взять номер, а затем пригласить вас к ней. Было бы лучше, если бы меня там не было, потому что, я раздражаю ее «духа контроля» моими скептическими вопросами. Вы видите, я не любим обеими сторонами. Марксисты думают, что я дурак и простофиля, а духи считают меня непочтительным.

«Я постараюсь быть объективной», — сказала эта марксистка, — «но я не могу обещать, что смогу убедиться».

Мне было бы глупо на самом деле просить такое обещание. А я обещаю, что не дам мадам малейшего намека о вашей личности.

— Я вам верю, Ланни.

«Кроме того», — добавил он, — «я надеюсь, что вы позволите мне видеть вас изредка, когда я буду бывать в Париже. Я совершенно уверен, что за мной не следят, а вы можете легко проверить, следят ли за вами. Мы можем встречаться на этом углу, как мы сделали это сегодня, а я могу отвезти вас в другую часть Франции, где никто не проявит ни малейшего интереса к нам. Вы не можете все время работать, а если попытаетесь, то от этого будет страдать ваша работа. По крайней мере, я могу делать то, что я надеюсь сделать в этот вечер, найти тихое auberge и убедиться, что вы нормально поедите. Позволит ли ваша совесть такое баловство?»

«Ланни», — сказала она, — «я не аскет, но просто, когда я думаю о том, что происходит с нашими товарищами, то еда сдавливает мне горло».

— Знаю, моя дорогая, я имел такое ощущение много раз. Но мы здесь, в этой старой измученной Европе, и там никогда не было ни часа с тех пор, как я родился, когда по этой причине мне не нужно было бы голодать. Я вдруг осознал это в конце июля 1914 года. В начале моей жизни я должен был выработать философию, которая позволила бы мне есть, спать и даже играть на фортепиано. Жестокость и страдания не закончатся в течение нашей жизни, и это часть мудрости, чтобы взять за правило, никогда не расходовать больше энергии в один день, чем можно восстановить в течение одной ночи. Так что теперь пойдем и найдём наше auberge, и я расскажу вам, как вести себя с Мадам Зыжински, если вы собираетесь получить какие-либо значительные результаты.

Глава пятнадцатая. И какая нам забота[118]

I

Бьюти Бэдд не могла больше выдержать ожидания. Она телеграфировала, что приедет, и на следующее утро была здесь. Она появилась в отеле сына, полная странных воспоминаний об отеле, и даже не останавливаясь, чтобы снять шляпу и пальто, приступила к его обработке. — «Теперь, Ланни, ради Бога расскажи мне, что случилось!» Он репетировал эту сцену в уме. Зная ее так хорошо, что был в состоянии сказать все ей, как самому себе. Теперь, терпеливо и ласково он рассказал матери, что он и Ирма поняли, как их раздражают мнения друг друга, и как им скучно с друзьями друг друга. Они, наконец, решили, что не было никакого смысла продолжать всё это.

«Скажи мне», — настаивала она, — «что ты сделал Ирме в Германии?»

— Ничего другого, чем где-либо еще. Это та же старая история. Я хотел встретиться со своими друзьями –

— Друзья мужчины или женщины?

Он ожидал этого, и у него был готов юмористический ответ. — «И те, и другие, чтобы там их было как можно больше».

— Не глупи, я не могу поверить, чтобы Ирме был интересен любой другой мужчина. Я знаю, что там должна быть какая-то женщина. Скажи мне, это что молодая немецкая художница, чьи работы тебя так заинтересовали?

Это его удивило. Он не представлял себе, что она держала в памяти все его дела. Но Бьюти Бэдд был такой. Её никто никогда не убедит, что любой мужчина может заинтересоваться эскизами любой женщины. Или поэзией, или музыкой, или идеями, или чем-либо ещё любой женщины. Женщины существовали только для одной цели, которой мужчины были всегда обеспокоены, и каждая женщина в своем сердце понимает это, независимо от того, как сильно она может пытаться обмануть себя.

Ланни должен был собраться в малые доли секунды. Он вполне серьезно заявил: «Прости, дорогая, если ты хочешь продолжать эту линию, то я не собираюсь обсуждать это. Я думаю, что ты смогла бы обсудить это с кем-то еще, кто хочет обрушить на нас сплетни».

Слезы закапали из её глаз. Он знал, что они должны были появиться рано или поздно. Пусть она выплачется, прежде чем всё это закончится. И это было бы лучше, пока они были одни, и ей не придется беспокоиться о своём макияже.

«Я знаю, какое горькое разочарование это должно доставить тебе», — более мягко продолжил он. «Ты просто должна понять, что в этом ты не сможешь помочь. Ирма и я знаем друг друга и всё тщательно продумали. Она будет жить в Шор Эйкрс, а я собираюсь жить здесь и там, как и прежде. Мы договорились, что мы не собираемся поднимать какой-либо ажиотаж, и в этом я надеюсь получить помощь своей матери. Когда люди спросят об этом, надо просто ответить, что ей, кажется, нравится Лонг-Айленд, а мне, кажется, нравится Европа, ничего не поделаешь, так-то вот».

— Ланни, там появится другой мужчина, и ты потеряешь ее.

— Я надеюсь, что кто бы он ни был, он будет в состоянии сделать ее счастливой. Я понял, что нет счастья в любви, где люди отличаются в своих основных убеждений, так полностью, как Ирма и я.

— Ты её окончательно бросил, а дальше?

— Это именно она меня бросила, а я согласился с ее решением, потому что не смог иначе.

— А ты не собираешься увидеть ее снова?

— Я, вероятно, увижу ее, потому что она является матерью моего ребенка, и я, конечно, не намерен отказываться от ребенка.

— А что о моей внучке?

— Ирма всегда была твоим другом, и нет никаких причин, почему она должна перестать им быть. Езжай туда, когда захочешь, и она будет относиться к тебе, как ты относилась к ней, когда она была твоей гостьей. Там огромное место, и никто не будет мешать друг другу. Играй в бридж с Фанни Барнс, и не возражай, если она тебя немного обманет. Ирма всё исправит щедрым чеком, и все будет, как надо.

II

Бедная душа! Она пыталась читать лекции своему сыну о святых узах супружества, но это было довольно поздно в их обеих жизнях. Вскоре он пошутил над ней из-за этого и заставил ее говорить о фактах. Это стало, утверждала она, совершенно ужасным ударом по престижу семьи, как его, так и её, и, особенно, по престижу Марселины. Прямо сейчас, именно в это время. Такая жестокая вещь, когда молодую девушку надо выдавать замуж! Бьюти планировала с окружением Эмили и ее других светских друзей устроить ей грандиозный дебют на Бьенвеню в начале сезона в январе. Но теперь, конечно, это было бы фарсом. Ничто не может спасти их социально. Они должны будут спуститься с верхней ступени до третьестепенной роли или даже ниже.

«Слушай, старушка», — сказал он, — «будь разумной и напиши Ирме хорошее письмо. Расскажи ей, как ты сожалеешь, и что ты хочешь остаться друзьями. Объясни, как скандал повредит шансам Марселины, и предложи ей устроить приём в Шор Эйкрс, чтобы показать, что все в порядке. Ирма поймет всё без твоих уточнений, и я уверен, что она будет рада сделать это».

— Но, Ланни, я не хочу, чтобы Марселина вышла замуж в Америке. Я хочу, чтобы она вышла замуж здесь и жила бы в Бьенвеню, чтобы мне не было так одиноко.

— Неужели она совсем порвала с Альфи?

— Они ссорятся половину времени, а потом вторую половину мирятся. Мне кажется, это была бы очень глупая партия, потому что Альфи в ближайшие четыре года будет учиться в колледже, и он не имеет никакого дохода. Марселине будет восемнадцать в этом месяце, и она должна выйти замуж за более пожилого человека, который сможет дать ей то, в чём она нуждается в настоящее время.

«В чём ты научила ее нуждаться», — так у него был соблазн сказать, но это прозвучало бы плохо, и было бы бесполезно, так как он не мог изменить свою сводную сестру. «Слушай, Бьюти», — сказал он, — «мы должны принять то, что мы можем получить в этом мире, и не выть на луну. Мне кажется, твой муж, это тот человек, который может дать тебе совет на данном этапе твоей жизни. Ты говорила о духовности, и почему её не применить прямо сейчас?»

«Ланни,» — заплакала она, — «что хорошего говорить мне такие вещи? Ты знаешь, что не веришь в это».

«Это показывает, как мало ты знаешь своего сына», — ответил он. — «Парсифаль знает лучше, я уверен. У него есть своя вера, а у меня своя, и каждый из нас живёт по ней. Я не думаю, что она остановит наемное рабство и войну, не позволит людям грабить и убивать друг друга. Она просто идеал, как его видишь ты или твой Создатель. Я, кстати, думаю, что моя мать была всю жизнь очень разумной леди. У тебя есть много того, чему можно позавидовать, и это часть мудрости, чтобы быть счастливым с этим, а не мучить себя тем, что теряешь то, что действительно тебе не нужно».

Это суровый разговор немного напугал ее, и она попыталась вытереть свои глаза. — «Ланни, я только думала о счастье своих детей!»

— Ну, если это так, постарайся понять, где лежит мое счастье. Мне не совсем радостно, что я теряю жену, которую люблю. Но у меня есть вера, с которой я живу, и я не намерен отказываться от неё, чтобы жить во дворце, где на тебя глазели бы, как на принца Фортуната.

— Ланни, ты творишь такие страшные вещи, которые пугают нас, женщин, и сводят нас с ума.

— Я сожалею об этом, дорогая, но не я не создал систему прибыли, и не я не создал войну.

Она смотрела на него сквозь слезы, которые не прекращали катиться. «Ланни», — она разразилась внезапно, — «Ты действительно не занимался любовью с другой женщиной, не так ли?»

— Конечно, нет.

— И Ирма знает, что ты не занимался?

— Она знает это хорошо.

— Тогда я скажу тебе, что я действительно думаю. Она бессердечная и эгоистичная женщина, и то, что она делает, шокирует и непростительно! Он не мог удержаться от смеха. — «Ну, дорогая, не считай своим долгом рассказать это ей. В мои планы не входит сделать из тебя социального борца. Просто помни, что Ирма мать твоей внучки, и что, права или неправа, она босс. Так, чтобы не случилось, поддерживай с ней дружеские отношения».

— Когда ты собираешься увидеть ее?

— У меня нет каких-либо определенных планов.

— Ты не собираешься попросить ее вернуться к тебе?

— Не на ее условиях. Как я могу?

— Пойми её самолюбие, Ланни, и утешь ей его немного. Женщинам почти всегда ничего не достается, ты знаешь.

— Я скажу ей, конечно, что я сожалею. Я написал это в телеграмме, но она не сочла нужным это заметить.

— Не жди слишком долго, дорогой. Знай, сколько мужчин слетится на её деньги!

III

Он отвёз мать в Буковый лес, где она могла тщательно обсудить создавшееся положение с Эмили и выяснить удалось ли Эмили выудить из него что-нибудь, что не смогла сделать его мать. (Эмили не удалось.) Когда Ланни вернулся к себе в гостиницу, там его ждала телеграмма от Робби, сообщавшая, что тот должен приплыть этой ночью в Шербур. И Ланни стал раздумывать, был ли это заговор с его матерью, или попытка примирения с его женой, или всё вместе, или ничего. И, конечно, скорее всего, что Робби прибыл по делам. Его завод работал, и его самолеты взлетали, садились и парили над аэродромом, который он выстроил на берегу реки Ньюкасл. Их технические характеристики соответствовали обещанным, и Робби ликовал, но в то же время кипел от злости по поводу волокиты бюрократов и немоты вояк. Могли они себе представить, как производственное предприятие может функционировать, тратя время и труд, пока те возятся с запятыми в контрактах, настаивая повторить демонстрации, уже однажды проведенные, для какой-то новой комиссии? Робби всегда переживал из-за таких вещей с тех пор, как Ланни помнил его. А теперь можно было ожидать, что он будет пробовать французские рынки, пользуясь своим личным влиянием и влиянием своих акционеров во Франции. Особенно с учетом нового кризиса, и возможности, что у Муссолини действительно есть превосходство в воздухе, которым он похвалялся.

Встреча Робби не будет требовать такого напряжения, как встреча с Бьюти, Робби был разумным человеком и с ним можно было договориться, что никогда нельзя было сделать с его бывшей amie. Кроме того, Робби разговаривал с Ирмой, и Ланни было интересно узнать об этом. Ожидая отца, он обсудил картинный бизнес с Золтаном. Они осмотрели работы старых и новых мастеров и написали письма клиентам. Ланни решил уступить Золтану часть коллекции Геринга. У Золтана было много своих клиентов, и он может уделять время искусству, пока Ланни изменял мир.

Он решил организовать встречу с мадам Зыжински по дороге, и он позвонил Шато де Балэнкур и сообщил, что заедет за ней утром через два дня. Затем он написал записку «Корнмалеру», говорившую ей, что медиум будет ждать её в конкретной дешевой гостинице в тринадцатом квартале в определенный час. Ланни будет ждать её в своей машине через дорогу от отеля. Он порекомендует мадам после сеанса пообедать и посетить кинотеатр, таким образом дав Труди время встретиться с Ланни и сообщить ему результаты.

Так Ланни приехал в департамент Сена и Уаза дождливым и холодным ноябрьским утром и взял старуху. Кстати, дворецкий сообщил ему, что хозяин будет рад видеть его по возвращении. Бедный старый командор, сидел в своем замке в ожидании старой дамы с косой, и мечтал тем временем о женщине, которую он любил и которой доверял. Тосковал по любому слову о ней, малейшему аромату ее присутствия! Приди и скажи мне, что происходило во время сеанса, Ланни!

По пути в Париж эта тупая старуха испытала час своего счастья с сыном своей фантазии. С другими людьми она всегда молчала, но ему она рассказала о странных индуистских служащих и как трудно с ними разговаривать. Она рассказала о своем детстве в Польше, где она жила в крестьянской избе, и однажды вырастила теленка, которого ей поручили родители. Она называется его Куба, и она относилась к этому телёнку, так же, как Захаров к герцогине. Если бы кто-нибудь рассказал бы ей, что Текумсе принёс сообщение от духа Кубы, то ничего больше не принесло бы старухе такого счастья.

Ланни рассказал ей, как она должна была провести свой день, и дал ей денег заплатить за ее гостиничном номер, а также за колоду карт, чтобы она могла разложить пасьянс Терпение, в случае если посетитель запоздает. Имя посетителя было мадемуазель Корнмалер, и Ланни уже её проинструктировал, как вести себя: не говорить ни одного лишнего слова, пока медиум не впала в транс, и после того относиться индейскому вождю с величайшим уважением, отвечать на его вопросы быстро и правдиво, но не говорить ему больше, чем необходимо. Ждать, пока мадам не выйдет из транса, а затем вежливо поблагодарить ее, сказав ей, что все прошло хорошо, и уйти без лишних разговоров.

IV

Он высадил свою подопечную и припарковался на другой стороне улицы чуть дальше по ходу. Он сидел и читал книгу Рише Тридцать лет исследований паранормальных явлений, которую он собирался дать почитать Труди. Он никогда не возражал ждать, потому что у него в автомобиле было всегда что-то почитать. Через час или более неожиданно появилась Труди и скользнула на сиденье рядом с ним. Он бросил книгу, завел двигатель и спросил: «Ну, как это было?»

«Я ничего не услышала от Люди», — были ее первые слова.

«Очень жаль!» — он ответил. — «Так бывает».

— Но я услышала много других вещей. Ланни, это создаёт сверхъестественное впечатление!

— Вы уверены! Расскажите мне все.

— Ну, во-первых, он сказал, что там была моя мать, она высокая, у неё были седые волосы, и она носила черное платье. Это все верно, потому что мой отец был убит в войне, но вы видите, Ланни, я довольно высокая, так что можно догадаться, что моя мать, возможно, была такой же.

— Она назвала своё имя?

— Текумсе сказал, что оно звучало, как Грета. Её звали Гретхен.

«Очень распространенное имя», — прокомментировал Ланни, который знал, что делать с новичками в этой странной области, — «так что вы могли бы подумать, что это тоже догадка. Она что-нибудь сообщила?»

— Она хотела, чтобы я узнала, что с ней всё в порядке, она здорова и счастлива. Я, конечно, была бы рада узнать, что моя мать здорова и счастлива в любом месте, если бы я была уверена, что это была моя мать.

— И что потом?

— А потом было странно: Мне сказали, что пришёл большой, грузный человек, который назвался Грегором. Я сказала, что когда-то у меня был учитель с таким именем, но, по его словам, это был не он, он сказал, что хочет передать сообщение Отто, но я не знаю никакого Отто.

— Что за сообщение?

— Я должна передать, что Грегор работал с ним, и что деспот будет свергнут, но это займёт долгое время.

— Это ничего не значит для вас?

— Я подумала о Штрассере и его брате, который основал Черный фронт против Гитлера. Вы знаете о них, без сомнения.

— Я когда-то находился рядом с Грегором. Я был в комнате с ним, когда Гитлер сделал ему страшный разнос в своей квартире в Берлине. У меня был такой хороший случай изучить его. Так что я всегда чувствовал, что я его знал. Я также слышал, как он выступал с речью на митинге в Штутгарте. Когда его убили во время Ночи длинных ножей, я был в тюрьме Штаделхайм, но мне после этого рассказали об этом, но это было всё в обычном порядке. Так что Грегор Штрассер занимает видное место в моей памяти, возможно, это сообщение было предназначено для меня.

— Вы знаете, где Отто?

— Не имею представления, хотя я слышал, что он находится где-то в Европе, работает против нацистов. Мне он не интересен, потому что я не стал бы доверять человеку, который когда-либо был одним из них.

«Я с вами согласна», — сказала Труди. — «Но странно, что эта старуха знает о Штрассерах».

«Она не знает», — заявил Ланни. — «Держу пари на все, что у меня есть, она не имеет никакого представления о политике. Пока я вёз ее сюда, она рассказала мне все о теленке, которого она растила, как о ребенке. Что ел теленок, какие звуки издавал, и какие странные чувства она испытывала, когда она, опустив пальцы в ведро молока, давала теленку их пососать. Продолжайте. Что еще?»

— Был старик, который сказал, что он ваш дед.

— Он часто посещает все мои сеансы. Сейчас он был очень зол, я полагаю.

— Да, он сказал, что хочет, чтобы вы знали, что вы нарушаете человеческие и божьи законы. Он повелевает вам вернуться к своей жене.

— Я не знаю ни одного закона, который обязывает меня жить с моей женой, когда она отвергает меня. Видите, старый джентльмен хотел, чтобы Ирма и я имели детей, и он заявил об этом нам на простом библейском языке перед тем, как умер.

— Как вы думаете, это действительно сейчас ваш дед, Ланни?

— Я не знаю, что это за дьявол. Я знаю, что Зыжински ничего о моем деде никогда не слышала, и ничего о моем разрыве с Ирмой, потому что она была в Балэнкуре в течение нескольких месяцев. Что-нибудь еще?

— Была Леди — Леди птица?

«Это довольно пикантно», — сказал Ланни. — «Я сожалею, что я никогда не думал об этом, пока она была жива. Это Леди Кайар, по имени Птичка».

— Это имя.

— Она приходит часто. Она разговаривает с Захаровым, и говорит ему, что она на небесах.

— Она передала сообщение от жены для Захарова. Она ждет его, и он скоро придет. Это не самое приятное сообщение, не так ли?

— Для него приятное. Он уйдёт с удовольствием, если будет уверен, что она там. У него мало причин, чтобы любить этот мир, насколько я знаю его жизнь.

V

Так закончился весь список появившихся духов, странная компания. Ланни переспросил своего друга о различных эпизодах, и отвечая на его вопросы, она добавила деталей. Он посетовал, что не был там и не сделал заметок. «Мадам знает, что вы связаны со мной», — сказал он, — «и этим можно объяснить сообщения, адресованные мне, и обо мне. Но это не объясняет ее сведений о том, что Ирма и я разошлись, или о моем особом интересе к Штрассерам.»

«С другой стороны,» — возразила Труди, — «то, что мы называем духами, знал ли Грегор Штрассер, что это были вы, когда он получал нагоняй от Гитлера?»

— Вполне возможно, что он спросил кого-то из обслуживающего персонала о странном молодом человеке, который стал свидетелем его унижения, или опять же, может быть, что духи знают больше, чем они знали, когда они были людьми. Я всегда возвращаюсь к идее телепатии. Ведь в любом из этих сообщений ничего не было, чего не было в моих или ваших мыслях.

Она задумалась. — «Трудно сказать, как передаётся информация кому-то, кто не знал о ней раньше».

— Именно так. Возьмите известный случай с аббатством Гластонбери, который описывается в книгах об исследованиях паранормальных явлений. Давно умершие монахи сообщили детали архитектуры давно похороненных руин. Раскопки доказали правдивость этих сообщений. Но кто может быть уверен, что не существовали старые записи, и что какой-либо ученый не изучил их в то время?

— Кому-нибудь и когда-нибудь удалось получить ответ на это?

— То, что вы могли бы назвать искусственным фактом, может дать ответ. Например, я сделал узкий вырез на листе бумаги, и сунул наугад этот лист между страницами книги. Очевидно, что, когда я открою книгу, через вырез будут видны какие-то слова или буквы, но пока книга закрыта, никто не узнает этих слов или букв. Теперь опечатаем книгу и положим её в сейф, а люди в Нью-Йорке и Австралии с помощью медиумов попробуют посмотреть, смогут ли они узнать, что видно через вырез.

— Что-нибудь подобное когда-либо было сделано?

— Публикации британского Общества паранормальных исследований полны отчётами всех видов экспериментов по этой линии, но беда в том, что никто, кроме членов общества, их никогда не читает. Средний ученый просто знает, что такого быть не может, и, следовательно, такого и нет, и это решает дело. Как только кто-то обнаруживает, что это происходит, он сразу становится чудаком, как и другие, и его свидетельство не имеет значения.

VI

Он высадил Труди на улице с книгой Рише под мышкой, вернулся в отель и отвёз мадам обратно в замок. Не часто Захаров хотел видеть кого-нибудь, но он попросил Ланни Бэдда, и поэтому искусствовед прошел в библиотеку с большим камином и рассказал ушедшему на покой королю вооружений Европы, что от герцогини получено еще одно сообщение через подругу, имени которой Ланни не назвал. Он мог бы поиграть со стариком, часто принося или отравляя такие сообщения. Но он играл честно, и задавал себе вопрос, оценил ли этот факт сэр Бэзиль. Вероятно, он доверял Ланни так же, как доверял всем остальным в этом мире. Он никогда не мог избавиться от мысли, что от этого живого молодого американца, сына бизнесмена, следует ожидать, что он помогает своему отцу играть в его игры. Никто не знал эти игры лучше, чем командор, и когда другие пытались играть с ним, то он смотрел на них с печальной грустью.

Он сидел, согревая свои ноющие старые кости огнём поленьев из своих огромных старых лесов. Он плотно сжимал вместе свои вставные зубы, чтобы посетитель не смог видеть или слышать трясущихся челюстей. Руки твердо лежали на коленях так, чтобы посетитель не мог видеть их дрожь. Но эти старые руки все еще держали огромное состояние, размер которого был известен только ему. В его голове была постоянно мысль, что скоро эти руки лишатся жизни, и состояние достанется другим, которые его растратят.

Этот замок когда-то принадлежал очень старому королю с белой бородой, как у Захарова. Потом принадлежал любовнице короля, которую тот нашёл её на улице и купил через агента, как любое другое произведение искусства. Кто будет жить в нем следующим? И сидеть перед огнем и рассказывать сказки о хитром греческом пожарном и гиде по борделям, который приобрел большинство крупнейших оборонных заводов Европы и продавал всем странам, не отдавая никому предпочтения, средства взаимного уничтожения. Знал ли грек, что они будут рассказывать о нем? Главным образом, ложь, правда была бы еще хуже, если бы они знали её! Будут ли их рассказы волновать его? Вызовут у него дрожь, поднимут его кровяное давление, как это случалось, когда он сейчас натыкался на самые безобидные сообщения о себе в парижской прессе, которую он свободно скупал в прошлом? Или он будет сидеть в каком-либо прекрасном саду, глядя на тюльпаны герцогини, зная их различные сорта и наблюдая странные неисчислимые прихоти природы?

Вот пришел этот льстивый молодой человек, который знал герцогиню и восхищался ею, говорил о ней ласково, и приносил редкие сообщения от нее. Что это значит? Невозможно поверить, что он действительно заботится о медленно умирающем старике! Действительно он интересовался параномальными исследованиями? Или он просто помогал отцу получать контракты? У него самого богатая жена. Но разве, кому-нибудь когда-либо хватает его денег? Может он просто хочет, чтобы старый друг вспомнил его в своем завещании? Это самая большая трагедия богатого человека в возрасте. Разве у тех, кто когда-либо приходит к ним, нет таких омерзительных мыслей? Кто ещё мог бы терпеть их немощи, их непристойности, за исключением тех, кто ищет шанс выиграть. Самый дешевый и простой шанс? К черту всех гиен, они не получат ни гроша от меня!

VII

Марш в Абиссинию продолжался, а в потаенных комнатах продолжалась дипломатическая дуэль. Ланни питал надежду, но не долго. После того, как он прибыл в Париж, для всех «своих» стало ясно, что никто не собирался испытывать блеф дуче на себе. Лига ввела «санкции» очень мягкого характера, не достаточного, чтобы остановить итальянцев, но достаточного, чтобы привести их в бешенство и заставить сжечь чучело Энтони Идена. Англичане пытались свалить вину на французский отказ поддержать политику действий. Это взбесило французов, которые знали, как еще в сентябре англичане не пожелали закрыть Суэцкий канал или прекратить поставки нефти. Только эти две меры могли стать эффективными. Так Дени де Брюин сказал Ланни, получив информацию прямо от Пьера Лаваля.

Дипломаты встретились, взаимно обвиняя друг друга. Рик назвал их кухней воров. Они все были империалистами, по его заявлению, и вели перепалку, деля добычу. Британские всеобщие выборы должны состояться через несколько дней, и Рик вёл кампанию против правительственных кандидатов, поэтому мог писать только кратко. — «Тори должны претендовать на поддержку Лиги, но на следующий день после выборов они будут грызть горло Лиги. Они даже позволили итальянцам провезти ядовитый газ через Суэц. Представь себе, газ был заявлен в декларации для транзитных сборов!»

В Александрии стоял великолепный флот. На самом деле, два, флот метрополии и флот Средиземноморья. В ушах Ланни звенело гордое хвастовство: «Британский лев никогда не блефует!» Но Рик сказал, что государственные мужи дрожали при мысли, что безумный диктатор какой-то темной ночью отправит свои бомбардировщики, подводные лодки и полчища крошечных морских катеров, а утром там уже не будет британского льва. Были даже слухи, что у флота не было достаточно боеприпасов, но как можно знать, во что верить?

В разгар этого затянувшегося кризиса Робби Бэдд и его правая рука, Йоханнес Робин, прибыли в Париж. Для них это было время сбора урожая. Робби, предвидя это, хорошо смазал маслом свою уборочную технику и прогрел её двигатели. Он привез с собой один из своих новых истребителей, Бэдд-Эрлинг Р7. На борту грузового судна вместе с ним находился экипаж, готовый распаковать и собрать его. Также пилот испытатель, который собирался продемонстрировать чудо для французского правительства, и перелететь в Англию и повторить всё это там. Французы были жадными людьми, по мнению Робби, и не хотели платить деньги за самолеты, которые они надеялись воспроизвести через год или два. Но в воздушном бою нельзя использовать то, что возможно будет в следующем году, а только то, что есть сегодня. Робби угрожал каждому военному министерству, что если они не купят Бэдда-Эрлинг P7, то его получит следующая страна.

Человек великих дел не мог позволить себе селиться в отеле второго класса, где остановились Ланни и Бьюти. Он и его верный Пятница должны быть в отеле Крийон. Мать и сын зашли пообедать с ними и нашли их настолько занятыми, что едва успели рассказать новости из дома. Робби не собирался тратить время на второстепенных чиновников и попросил де Брюина свести его с французским премьером. Бьюти предложила: «Я думаю, что я смогла бы устроить, чтобы вы познакомились на социальной основе». Она объяснила, что на одном из приемов Ирмы она встретила титулованную французскую леди, которая была любовницей одного из ближайших соратников Лаваля. Она предложила увидеть эту даму и договориться, чтобы та устроила обед в своём доме, где Робби может встретить две или три ключевых фигуры французского правительства и имеет шанс поговорить с ними, пока они будут чувствовать себя расслабленными.

«Сколько она ожидает?» — спросил Робби, и Бьюти ответила: «Не очень много, я думаю, скажем, пять тысяч франков».

«Ладно», — сказал человек дела. «Посмотри, что сможешь сделать, но я должен знать всё сегодня, потому что этот кризис может закончиться в ближайшее время».

VIII

Это было как в старые времена, которые Ланни отчётливо помнил, когда разразилась мировая война, и он должен был стать секретарём своего отца в возрасте четырнадцати лет. Теперь Робби привёз секретаря с собой, тот хорошо знал французский. Ланни сидел и смотрел, как делец читал телеграммы, диктовал ответы и говорил по телефону с важными людьми. Наступил конец дня, прежде чем он сказал: «Теперь, сынок, у нас будет время для себя. Как насчет немного свежего воздуха?»

«Отлично!» — ответил сын. — «Пешком или на машине?»

«Пешком, если ты выдержишь», — шутливо сказал отец, который пытался согнать вес, и это ему не всегда не удавалось. Они прошлись по большой площади Согласия, где Ланни в дни войны видел солдат, живущих в палатках, трофейные немецкие пушки, выставленные в первые дни перемирия, и толпы коммунистов или фашистов, дерущихся с жандармами по любому случаю. В апартаментах отеля, который занимал его отец, был балкон, на котором погибла служанка, наблюдавшая с него за беспорядками менее два года назад. Горечь этой ночной битвы еще отравляет общественную жизнь Франции.

«Ну, сын», — начал Робби, — «я имел несколько бесед с Ирмой и мне не нужно говорить, что дело кажется печально».

— Она рассказала тебе всю историю?

— Она говорит, что всю, но я, конечно, хочу услышать и твою сторону.

— Да, но я мало что смогу добавить, Робби, Ирма и я расходимся в наших идеях, и это делает ее несчастной. Она хочет, чтобы я отказался от них, а я не могу. Вот и все об этом.

— Твои идеи значат для тебя больше, чем твоя жена и ребенок?

— Они означают для меня больше, чем что-либо еще, в том числе и жизнь.

— Это серьезный разговор, Ланни. Ты должен понять, что выступать против таких людей, как нацисты, это не детские забавы, и это не оставляет много шансов для счастья мужниной жене.

— Я понимаю это в полной мере, и не виню Ирму, ни публично, ни в своём сердце. Ей просто здорово не повезло, она не понимала, с кем связалась. Я объяснял ей, прежде чем попросил ее выйти за меня замуж, но она была слишком молода и не поняла.

— Ты все еще любишь ее?

— Конечно, я люблю ее, но какая может быть любовь, когда нет гармонии в мыслях. Я знаю, что я сделал ее несчастной в прошлом и сделаю ее еще более несчастной в будущем. Стоит ли обманываться?

— Ты не собираешься попытаться помириться?

— Как я могу, когда она поставила условием для меня, что я должен был порвать с всеми своими друзьями?

— Она злилась, когда она это говорила, так что, я не думаю, что она будет придерживаться своих условий буквально.

— Она сказала тебе об этом?

— Она сказала именно так.

— Ну, почему она не сказала это мне?

— Она сказала мне, что она написала тебе.

— Да, но ничего подобного. Она написала о Фрэнсис и пожелала мне счастья.

— Я думаю, что ты должен поехать и увидеть ее, Ланни, и обсудить всё честно и откровенно.

— Я понимаю, что звучит разумно, но только потому, что ты не знаешь, сколько всего мы не переговорили. Мы просто не договоримся о любой из вещей, которые для меня что-нибудь значат. Ты знаешь, как это происходит между тобой и мною. Мы спорим, но у тебя есть чувство юмора, и мы подшучиваем друг над другом, и всё обходится. Но у Ирмы нет чувства юмора, по крайней мере, не там, где касается ее интеллектуального престижа. Она думает, что я считаю её абсолютно несведущей в политике и экономике, что соответствует действительности. И ей становится больно, а я ничего не могу с собой поделать. Это просто чертовски донимает, когда ты не в состоянии сказать, что думаешь, а другой парень может. Возьми дядю Джесса. Я могу спорить с ним, и он выдает мне столько, сколько получает, и это конец. Но Ирма, Господи, это как выпускать газету под цензурой. У меня накопился длинный список вопросов, которые я никогда не должен упоминать в ее присутствии. Я должен прикусывать язык с десяток раз в день. Я не могу сказать тебе, какое это облегчение было, когда я получил возможность идти куда угодно и встречать кого угодно, не чувствуя, что совершаю преступление.

Робби был тактичным человеком, и знал своего необычного сына в течение длительного времени. «Я думаю, что ты должен поехать, Ланни», — сказал он. — «Ведь ты не хочешь, чтобы Фрэнсис полностью забыла тебя».

— Конечно, нет. Я планирую увидеть Фрэнсис в скором времени, но я не вижу, что Ирма и я можем сказать больше, чем мы уже слишком много раз сказали.

IX

Робби хотел знать о международном положении, ему это было и срочно, и важно необходимо. Ланни рассказал ему всё, что сумел узнать в Париже. Босые черные солдаты Негуса вели трудную борьбу за свою свободу. И некоторые из левых друзей Ланни лелеяли надежду, что в их дикой горной стране они могли нанести поражение захватчикам. Робби сказал: «Бедные негры, они не понимают, что произошло с момента сражения при Адуа. Поверь, сын, самолет изменил мир, и странам или народам, которые теряют господство в воздухе, остаётся только спасаться бегством».

Ланни слышал высказывания своего отца о публичных мероприятиях, и его оценки были далеки от положительных. «Ты должен что-то продать!» — с усмешкой ответил он, и отец согласился: «Ты прав на двести процентов».

Робби стал чувствовать себя еще более уверенно после того, как отобедал с fripon mongol и другими ведущими французами. Он рассказал сыну, что абиссинский гусь уже зажарен и готов для разделки. «Великобритания и Франция собираются идти на компромисс», — заявил он. — «Они четко понимают, что они не могут себе позволить, чтобы Муссолини разгромили. Это было бы поражением белой расы. А после произошла бы революция в Италии, и коммунисты победили бы по всей стране».

И вот снова: фашизм оплот против красных! Коммунистическая революция будет катастрофой, в то время как фашистская контрреволюция станет необходимостью! Робби сказал, что французские армейские генералы откажутся воевать с Италией. Они скорее свергнут политиков. Ланни слышал это раньше, и знал, что это обычная фашистская риторика. Кто бы мог сказать, что это правда?

Он не хотел спорить с отцом больше, чем с женой. Он поставил себе задачу задавать вопросы, получать информацию и передавать её своим друзьям социалистам. Так что теперь он узнал, что в то время как члены лиги в Женеве канителились со своей программой применения санкций по нефти, французский премьер и министр иностранных дел Великобритании выработали план, чтобы позволить Муссолини получить большую часть того, что он смог заграбастать. Эта перспектива беспокоила американского торговца смертью, и он заметил: «Надо приниматься за дело и подписать контракты до того, пока эта неразбериха не уляжется».

Они вышли на летное поле Вилакубле к югу от Парижа посмотреть испытания Бэдда-Эрлинг P7. Робби прибыл в причудливой штабной машине с ВИП-персонами, носящими золотые галуны, а Ланни привез свою мать и титулованную французскую леди, которой было заплачено пять тысяч франков (около двухсот долларов) за обед. Увлекательно и в то же время страшно было смотреть, как рукотворная птица выруливала и взмывала в небо быстрее, чем любое создание, когда-либо двигавшееся до этого момента по земле, по морю или в воздухе. Видеть, как самолёт исчезает из виду, а потом обрушивается вниз с ревом мотора, от которого закладывает уши и надо широко открывать рот, чтобы не повредить перепонки. У всех захватывает дыхание, считая, что всё кончено и человек внутри уже мёртв. Но вдруг самолёт в последнюю минуту выравнивается и проносится над полем, как ураган. Пилот испытатель не без помощи вылез из самолета с кровью, текущей из его рта и носа. Всё это выглядело довольно ужасно, но это была война. Американский военно-морской флот изобрел этот новый метод атаки, и говорили, что немцы и итальянцы взяли его себе на вооружение и собирались с ним выиграть войну. «Собирается ли Франция без него проиграть войну?» — спросил президент Бэдд-Эрлинг, обращаясь к офицерам ВВС Франции.

X

Робби оставил Йоханнеса в Париже и отправился в Лондон, Бьюти последовала за ним, чтобы помочь ему своими связями, а Ланни повёз их вместе, это было как воссоединение семьи. Ланни хотел увидеть Рика и рассказать ему об Ирме, а также проконсультироваться с ним, что сможет сделать повзрослевший плейбой, чтобы помешать нацистам и фашистам получить контроль над Европой.

Он остался на выходные в поместье «Плёс», и это было как дома. Он провел здесь так много счастливых часов, и этот левый писатель оказал на его жизнь такое мудрое и здравое влияние. Рик только что закончил предвыборную агитацию. Его участие в ней означало путешествия по разным местам и выступления перед аудиторией, по большей части рабочей, в тёмных залах. Рик вкладывал всю душу в дело, стараясь заставить их осознать необходимость обезвредить фашистскую змею, прежде чем она вырастет до размеров, грозящих смертью человечеству. Труд его был не оплачен, и, как события показали, бесполезен. Из-за разногласий между оппозиционными силами, тори получили почти две трети мест при менее половины от общего числа голосов. Поэтому народные надежды по-прежнему не сбывались. Лицо Рика покрылось морщинами, и на его волосах появились следы преждевременной седины по бокам. Он воспринял результаты выборов как личную трагедию. А бедствия, которые еще не обрушились, его ясный ум уже ясно предвидел.

Они прогуливались в саду, и Ланни рассказал новости, которые он собрал в Париже, о тайных переговорах между Лавалем и британским министром иностранных дел, сэром Сэмюэлем Хором. Рик сказал, что его отец слышал слухи о сделке. Как предполагается, это является важнейшим государственным секретом. Теперь он узнал, какие именно провинции «бедных негров» собирались передать дуче, и как остальные будут управляться итальянскими «советниками». Рик сказал: «Вот ужасное предательство общественного мнения в истории этой страны!» После того, как он узнал, что Ланни был уверен в правдивости полученной информации, он добавил: «Не сделал бы ты мне одолжения и не позволил бы мне передать эти новости газетчикам?»

«Именно на это я и надеялся», — ответил американец. Плейбой немного подумал и сказал: «Я встретил нью-йоркского журналиста недавно, если история придёт оттуда, то до тебя никто и никогда не сможет докопаться. Давай съездим вместе в город утром, и сам всё увидишь».

Ланни рассказал о своих домашних проблемах. Советы, которые он получил, не порадовали бы его отца и мать. Рик никогда не любил этот брак и боялся, что он будет стоить ему друга. Он сказал, что состояние, например, такое как у Ирмы Барнс, представляет собой скопление социальных преступлений и является развращающей силой, которой очень немногие могут противодействовать, и уж, конечно, не дружелюбный и уступчивый любитель искусства. Он посоветовал: «Держись подальше от Ирмы, пока не заживёт рана, пусть она найдёт другого мужчину, или ты найдешь другую женщину, которая верит в то, во что веришь ты, и будет помогать тебе в том, что ты будешь делать». Ланни понял, что это был мудрый совет. Но что-то в нем вздрогнуло, когда его друг добавил: «Я не удивлюсь, если ей не подойдёт Седди Уикторп. Была бы замечательная пара с точки зрения их обоих».

Правила умных интеллектуалов требовали, чтобы Ланни воспринял это легко. «Моя мать пыталась мне намекнуть об этом год или два назад» — заметил он. — «Видел ли ты какие-либо признаки этого?»

«Они не позволят тебе видеть какие-либо признаки», — заявил Рик; — «но ты можешь довериться интуиции Бьюти в вопросах такого рода. У Седди чертовски трудное время, чтобы продержаться в условиях роста налогов, а состояние Барнсов будет манной небесной для него. Ирма могла бы модернизировать замок и стать самой грандиозной графиней в Королевстве. Тебе следовало бы убедить Огастеса Джона или Джеральда Брокхерста нарисовать ее портрет».

«Я думал о них обоих», — сказал Ланни с улыбкой. — «Но разве они доросли до этого?»

«Они дорастут при случае. А, что до ее возведения в дворянский титул, просто держись в стороне и оставь это экономическому детерминизму!»

Анти-нацистский заговорщик был не в праве даже намекнуть о своей соратнице в Париже. Все, что он сказал, было: «Я делаю кое-что для дела, о котором я обещал никому не говорить, но я хочу, чтобы ты знал, что я не просто бью баклуши».

«Браво! молодцом!.. дружище!» ответил англичанин. Он обнял Ланни, что не часто позволял себе.

XI

Ланни вернулся в Лондон и появился в светском обществе со своей светской матерью. Это возвращение ко времени пребывания его за жениной юбкой, конечно, не осталось без комментариев. Три месяца прошло с момента расставания наследницы и ее принца-консорта, и это событие было отмечено в тех газетных колонках, которые занимаются деяниями богатых. Блестящие молодые дамы и господа, чей бизнес состоял в порхании с цветка на цветок и сборе меда сплетен, подошли к Ланни с хитрыми и вкрадчивыми вопросами. Они ожидали, что он ответит тем же тоном, что он и сделал. «Моя жена имеет свои причины оставаться дома в настоящее время. Я здесь по картинному бизнесу и планирую скоро уехать в Нью-Йорк». Он сказал это с усмешкой и добавил: «Ничего больше». Телеграммы лавиной обрушились на Нью-Йорк, с вопросами об аистах на обширных красных черепичных крышах Шор Эйкрс. Телефонные звонки звенели в поместье, и Ирма была в ярости. Ланни, который не сказал ничего, кроме правды, думал, что он имеет право на небольшое развлечение из-за своих злоключений.

В городском доме Марджи Петрис готовился грандиозный вечерний прием с танцами в честь выхода в свет Марселины Дэтаз, которой только что исполнилось восемнадцать, и которая была одним из самых красивых юных созданий. Ее мать решила, что дебют в Лондоне будет безупречен, и его лучше провести до скандала. Здесь Бьюти была в своей стихии, работая сразу на два фронта, продавая самолеты и дочь. Между её усилиями не было никакого конфликта, один человек может избрать и купить и то, и другое, и все осталось бы в семье.

По виду матери, манерам и разговору нельзя было догадаться, что в ней было что-нибудь «духовное». Но наверху, в комнате этого огромного жилища, полного историческими воспоминаниями, отошедший от дел продавец недвижимости из маленького городка в штате Айова сидел часами перед своим камином с закрытыми глазами. Он делал то, что он называл молитвой, формой психического упражнения, которое состояло в сосредоточении его мыслей на образах хорошего, правдивого и красивого, на отрицании мира, полного плохим, лживым и безобразным. Метод наверное работал. Всякий раз, когда Бьюти входила в эту комнату, она выходила со светом надежды в своих глазах и чувством любви в ее сердце. Разве это не любовь к Марселине, которая побуждает ее найти ребенку правильного мужа? Разве это не любовь к Робби и другим акционерам, в том числе и к Марджи, гостеприимной хозяйке, которая побуждает её пытаться продать истребители англичанам, которые, по-видимому, в них очень нуждаются? Действительно, это было бы ужасно, если бы английский флот метрополии и средиземноморский флот были бы уничтожены. Что бы тогда могло защитить этот красивый старый городской дом и большую загородную усадьбу, и все другие очаровательные места, где Бьюти Бэдд проводила хорошие времена более, чем тридцать лет, с тех пор владелица «Петрис высшего качества», ставшая леди Эвершем-Уотсон и не приютила её здесь и не представила ее как бывшую жену владельца Оружейных заводов Бэдд?

Трогательно и умилительно видеть дочь Марселя в этот важный момент в ее жизни. Прекрасная хрупкая бабочка только что вышла из своей куколки, размахивает крыльями на солнце и готовится отправиться в большой мир. Замечательный розовый туалет был готов, и Ланни было позволено увидеть его заранее. Не стоит настраиваться на серьезный разговор, который он приготовил в уме. У него было время только на несколько слов: «Ты хочешь порвать с Альфи, дорогая?»

— Ланни, он такой привереда! Ему не нравится все, что я делаю. Он думает, что я только глупая девчонка.

«Разве нет?» — хотел он спросить. Но это, возможно, испортило бы вечер. — «Ты пригласила его?»

— Конечно, я написала ему любезную записку, хотя он был чучелом, когда я его видела в последний раз, я полагаю, что он придет, если позволят его очень важные занятия. Но я не верю, что ему здесь понравится, потому что он думает, что подобные вечера являются пустыми, и что я должна учиться медсестринскому делу или чему-нибудь ещё.

«Ну», — сказал Ланни, — «он думает, что будет еще одна война, и он собирается стать летчиком, поэтому ему, возможно, потребуется уход».

— О, Ланни, ты говоришь о таких удручающих вещах! Я полагаю, что это ты научил его им!

XII

Бьюти нашла время предупредить своего своенравного сына. Одним из людей, которых он может встретить на этом вечере, может стать Розмэри Codwilliger, произносится Кулливер, хотя это можно и не произносить после того, как она стала графиней Сэндхэйвен. Ланни ответил: «Рик рассказал мне, что она в городе».

— Скажи мне честно, ты собираешься опять связаться с этой ужасной женщиной?

— Если она не сильно изменилась, то она уж не такая ужасная, Бьюти. Она была нежной и доброй и научила меня очень многому.

«Она соблазнила тебя, а потом отвергла тебя два раза», — заявила эта суровая моралистка. — «Этого достаточно для матери любого человека».

«Если бы она вышла за меня замуж», — возразил этот человек, — «она была бы такой же несчастной, как Ирма, и кому из нас от этого было бы лучше?»

— Скажи, ты собираешься начать всё снова?

— Если это тебя утешит, то знай, что я собираюсь жить в бедности и целомудрии и посвятить себя улучшению человечества.

Тем не менее, он так не говорил с Розмэри, когда встретил ее в бальном зале. Прошло семь или восемь лет, и он был готов к разрушительному действию времени, но его там не наблюдалось. Она была на год старше его, но это не так много значит на четвёртом десятке, как это значит у подростков. Она жила в Аргентине, а затем на Дальнем Востоке. Очевидно, она заботилась о себе там, где она была. Она всегда была спокойной, неторопливой и беззаботной. Она унаследовала все самые лучшие качества. Ее тяжелые льняные волосы ничуть не утратили свой блеск, её плечи и спина их гладкой белизны. На ней было кремовое атласное платье с тёмно багровой орхидеей на V-образном вырезе впереди. Была ли орхидея предназначена для него?

«Ланни!» — воскликнула она. — «Как приятно тебя видеть! Я пришла только из-за тебя».

«Я должен был прийти, так или иначе», — ответил он, — «но я рад, что ты здесь. Ты нисколько не изменилась. Где Берти?»

— Он в канадских Скалистых горах, пытается стрелять горных баранов. Как Ирма?

— Хорошо. Она в Нью-Йорке.

— Ты счастлив, Ланни?

— Кто сейчас счастлив полностью?

— Мы все надеялись ими быть, и ты это заслужил, потому что был так добр.

— Счастье не всегда приходит с добротой. Оно дикое, как горный баран.

Они танцевали, и всё было просто, как в старые времена. Они двигались вместе и чувствовали себя одним целым, у них были тысячи приятных воспоминаний: ночи на берегах Темзы, звезды на воде и игра Курта на фортепиано; ночи на берегу Залива Жуан, звуки далекого оркестра, играющего Баркаролу из сказок Гофмана. Belle nuit, O nuit d’amour, souris à nos ivresses; nuit plus douce que les jours, O belle nuit d’amour![119] Ночи гораздо позже, десять лет или больше, когда они сидели перед камином в её вилле, а он читал ей все стихи, какие знал.

Она была одной из самых очаровательных женщин, и если он захочет утешения, то ее грудь будет мягкой и теплой. Она сказала: «Берти уже покинул дипломатическую службу, ты знаешь, они вытянули из него всё, не давая ему никакого реального продвижения, и так или иначе, он захотел быть свободным и дать себе волю». Ланни знал, что это означало: «Мой муж предпочитает стрелять баранов, чем заботиться о своей жене.» «Дать себе волю» означало другую женщину, как это понималось в старые времена. Это, возможно, могло звучать и так: «Я свободна, Ланни, если ты хочешь меня».

Хотел ли он ее? И да, и нет. Такие проблемы не так просты в тридцать шесть, как в шестнадцать лет. Он успел всё обдумать, конечно, они не могли танцевать вместе весь вечер. Это было бы скандалом. Он прошелся по террасе, был тихий вечер и не слишком холодно. Молодой Альфред Помрой Нильсон мерил шагами террасу в плохом настроении. Он только раз станцевал со своей возлюбленной и не мог ожидать большего в ее дебютный вечер.

«Привет, Альфи!» — сказал старый друг его семьи. — «Как ты находишь Модлин?»

«Там хорошо», — ответил юноша на английский манер. Затем во внезапном порыве: «Скажи мне, ведь ты скажешь, Ланни?»

— Все, что мне известно, старик.

— Марси действительно любит меня?

— Ну, на этот вопрос нельзя ответить простыми да или нет. Она слишком отличается от тебя, и то, что она подразумевает под любовью, может отличаться от того, что ты имеешь в виду.

— Она держит меня в замешательстве все время. Иногда я думаю, что это моя вина, а иногда думаю, что её. Я представлял себе, что любовь будет означать мир и понимание, но я обнаружил, что это борьба воль. Это правда?

«Очень часто то, что есть на самом деле, и то, что должно быть, резко отличаются друг от друга». — Ланни взял руку высокого стройного молодого человека, который в это время прожил на свете половину того, что прожил сам Ланни. Своими темными волосами и острым умом он, казалось, напоминал Рика, каким его видел Ланни, когда тот был летчиком и приехал в Париж в двухдневный отпуск.

Движимый внезапной жалостью, старший сказал: «Альфи, я скажу тебе кое-что, что знает твой отец и мать, но для других является секретом. Мой собственный брак прямо сейчас разбит вдребезги».

«О, Ланни, я так сожалею!» — Альфи стало не по себе, отчасти потому, что он считал, что это был действительно счастливый союз, а частично из-за уважения, проявленного к нему другом его отца, оказавшим ему доверие.

«Это может объяснить мои пессимистичные оценки», — Ланни пошел дальше. — «Но это то, что я думал о любви и браке в течение многих лет. Что наиболее незаменимой вещью является интеллектуальная гармония. Ницше где-то говорил, что самым важным вопросом для мужчины является, не скучно ли ему то, что женщина говорит ему на завтраке каждое утро, ибо это причина того, почему брак идёт к концу».

— Я признаю что, это новая мысль для меня, Ланни.

— Об этом надо думать заранее, а не после, и это избавит от многих сожалений.

— Тогда вы не думаете, что я должен попробовать жениться на Марси?

Ланни улыбнулся. — «Не возлагай на меня эту ответственность! Я рассказал тебе, что вызвало мое несчастье, а ты реши, значит ли это что-нибудь для тебя».

Они вошли внутрь дома, потому что Ланни обещал показать демонстрационный танец со своей сестрой. Они представили Maxixe, салонный танец, который был популярен, когда Ланни был мальчиком, но для современного вкуса требующий слишком много усилий. Они заняли весь зал, а светская компания сидела в креслах вдоль стен. Сводный брат и сестра были прекрасной парой, и знали друг друга настолько хорошо, что им не требовалась репетиция. Робби Бэдд был там. Он смотрел и думал, что его семечко юношеского увлечения произвело два прекрасных цветка. (Он принял Марселину за свою, потому что он поселил Бьюти в Бьенвеню и поддерживал как художника, так и ребенка.) Бьюти тоже наблюдала, её распирало от гордости, то, что эти цветы были ее, не вызывало споров, и кто бы мог сейчас сказать, что они ничего не стоят? Видимо никто, ибо там были бурные аплодисменты, и пара выступила на бис.

Это был наиболее эффективный способ показать дебютантку. Матери, имеющие подходящих сыновей, сидели, глядя через их драгоценные лорнеты, и взвешивали проблему дочери французского художника, которая вряд ли может быть так хороша, как она выглядела. Внук баронета смотрел и взвешивал, так же, как его мать. Розмэри смотрела, ничего не зная об Альфи и его проблемах, но думала о Ланни: «Выйти за него замуж? Или лучше остаться графиней?»

Она снова танцевала с ним. После чего они сели в одну из боковых комнат, и он принес ей еду и питье, и они болтали. Дав хороший совет, Ланни теперь решил применить его для себя. Известие о договоре Хор — Лаваль, так его назвали, появилось в Нью-Йорке утром, а в лондонских газетах во второй половине дня. Обращаясь к жене бывшего дипломата, Ланни заметил: «Что скажешь, Розмэри, о сделке с Францией по Абиссинии?»

«Мне рассказали об этом», — ответила она. — «Жаль, что это просочилось в газеты раньше времени. Это наделает много суеты».

«Полагаю, что так», — признался он.

«А что мы можем сделать?» — продолжала она. — «Мы, конечно, не хотим ввязываться в войну за место, как то. Но если у нас есть там жизненно важные интересы, то мы должны быть в состоянии договориться».

«Я полагаю, вы могли бы вышвырнуть Муссолини без особых проблем», — заметил он, — «но могли бы получить что-то похуже на его месте».

«В точку!» — воскликнула его старая возлюбленная. — «Скорее всего, красного с дикими глазами».

Так Ланни решил, что ему придётся воспользоваться своим собственным советом. Когда Розмэри спросила: «Зайдешь ко мне?» он ответил: «Я боюсь, что я не успеваю, старушка, я сейчас усиленно работаю на своего отца, а потом я должен вернуться в Нью-Йорк. Я не свободен, как ты, увы!»

Глава шестнадцатая. Выживание сильнейших[120]

I

Ланни никогда не видел такого общественного негодования, возникшего в результате публикации Пакта Хора-Лаваля о сдаче Абиссинии Муссолини. Рик выступил на огромном митинге на Трафальгарской площади, а потом на другом в Альберт-Холле, и в обоих местах публика ревела, выражая свое возмущение этому предательству общественного доверия. Глубина чувств была связана с недавними выборами. Никто не забыл обещания, сделанные правительством. Одной из особенностей кампании был плакат, показывающий кулак Болдуина, опускающийся на Устав Лиги Наций, с лозунгом: «Наше слово твёрдое». А теперь, прежде, чем прошли три недели, они предавали Лигу, и превращая её процедуру в фарс!

Ланни подумал: «Ну, тут и я немного помог». Он сказал это своему другу детства, который ответил: «Продолжай в том же духе, дружище, и приноси нам все, что сможешь достать». Это было приятно Ланни в некотором смысле, потому что он переживал боль разрыва с окружающей его средой. Огорчение вызывало другое, потому что его переживания стали предельно сильными. Он должен был повторять формулу Золтана: «Я являюсь любителем искусства, и не принимаю ничью сторону в политических вопросах». Для себя он сказал: «Это именно то, как жить с Ирмой!»

Он повёз своих родителей обратно в Париж. Марселина ехала с ними, потому что она и Бьюти собирались в Бьенвеню по делам сезона. Что касается Робби, то он ожидал заказов от обоих правительств Англии и Франции, но они были меньше, чем он ожидал. И он больше, чем когда-либо, испытывал отвращение к бюрократическим бездельникам. Он был обязан из вежливости доложить обо всём Захарову, и Ланни повёз его туда, и наблюдал, как старое человеческое существо возвращается к жизни, слушая о торговле инструментами смерти. А тот усмехнулся и проговорил: «Я помню свою первую продажу подводной лодки Норденфельда, которая в те дни была так же сложна, чиновники вели себя так же, как с самолетами теперь. Я продал одну для моего греческого правительства, а потом я поехал к туркам, которых я ненавидел, и сказал: „Греки имеют подводную лодку, и теперь над всем вашим флотом нависла страшная угроза. Вы должны иметь две, если хотите чувствовать себя в безопасности“. Таким образом, они купили две, и после этого ни одно правительство в Европе не могло устоять передо мной».

Робби знал эту историю, и сообщил, что старый паук был классиком в их отрасли. Услышав это, паук остался доволен. «Вы должны прямо сейчас посетить Муссолини», — сказал он, но американец ответил: «К сожалению, мои руки связаны, потому что мое правительство издало идиотскую Декларацию о нейтралитете, запрещающую продажу вооружения любой воюющей стороне».

«Ну, тогда, поезжайте к Герингу», — предложил командор. «Это, безусловно, разбудит их».

«Он приглашал меня», — был ответ Робби. — «Я ждал, пока я смогу сказать ему что-нибудь определенное о том, что делают другие».

«Скажите ему, что бы то ни было», — сказал сэр Бэзиль. — «В мое время я сделал себе правилом рассказывать людям, как должно быть, а потом шёл и делал, как сказал. Когда я обнаружил, что пулемет Максима лучше, чем Норденфельда, я сказал миру, что это был мой пулемет, показавший лучший результат. Это было незадолго до того, как я купил Максим, так что какая разница?» Мало кто когда-либо видел оружейного короля Европы смеющимся, и теперь, когда Ланни увидел его, то подумал, что это неприятное зрелище.

II

Ланни догадался, что его отец не упустит немецкий рынок, и был подготовлен к просьбе отца представить его командующему немецкой авиации. Но сейчас он узнал, что Геринг послал агента к Робби в Париж, и что Робби собирается в Берлин в ближайшие несколько дней. Вот так всё случилось, Золтан получил заказ на одну из картин генерала. А Ланни получил письмо от торговца в Берлине, одного из старых компаньонов Йоханнеса, сообщавшее, что трудные времена и повышение налогов заставили его последовать совету Ланни и назвать цены на несколько работ старых мастеров. Так, на обратном пути от Захарова, Ланни спросил: «Хочешь, я отвезу тебя в Берлин?»

— «Я не думаю, что я должен терять время, сын, я должен лететь. Почему бы тебе не полететь со мной?» Это было в середине декабря, но авиационная техника была уже так усовершенствована, что пассажирские самолеты редко выбивались из графика. Ланни сказал: «Ладно», ибо он не должен забывать, что его отец дал ему наводку на сделку Хора и Лаваля. Возможно, жирный генерал будет говорить более откровенно с крупным бизнесменом, чем с любителем искусства. Конечно, если собираешься стать антигитлеровским шпионом, лучшего отца не выбрать, чем президент Бэдд-Эрлинга.

Робби предупредил Захарова, что Геринг, вероятно, захочет получить лицензии на американские патенты. Но Робби не будет рассматривать это предложение, так как собирается сохранить весь бизнес в своих руках, и старый оружейный специалист решил, что это было мудро. «Заставьте его заплатить за каждый самолет», — предложил он.

Ни один из них, казалось, не рассматривал возможность того, что жирный генерал может украсть конструкцию Робби. На обратном пути в Париж, Ланни поднял этот вопрос, и отец ответил: «Деловые люди не делают такие вещи, потому что они не окупаются в долгосрочной перспективе, ведь никто с ним больше не будет иметь никаких дел».

— Ты воспринимаешь Геринга, как делового человека, Робби?

— Он быстро становится одним из самых крупных. Мне сказали, что он строит крупнейший сталелитейный завод в Германии, и он в частной собственности.

— Да, Робби, любой пират или бандит может войти в бизнес после того, как он награбил достаточно денег. Я полагаю, что Аль Капоне тоже мог бы, если бы правительство оставило его в покое.

— Ну, если бы он мог, то действовал бы, как деловой человек. Он узнал бы, чтобы получать прибыль, надо вести бизнес в большом масштабе, а для того, чтобы это делать, надо держать своё слово с людьми, у которых покупаешь, и кому продаешь. То, что ты называешь капитализмом, платит намного лучше, чем любое пиратство или бандитизм.

«О, я знаю об этом», — ответил блудный сын, и улыбнулся, думая, как наивен его отец, как и любой нацист! Ланни знал, что ничего хорошего не выйдет, если развивать эту тему, потому что этот человек великих дел не обратит внимания на высказывания социалиста. Робби, как и Ирма, отказывался верить, что нацисты были так плохи, как они показывали себя, и он находил оправдания для всех и каждого злодеяния, которые дошли до его сведения. Они ограбили Йоханнеса Робина. Да, конечно, но тогда Йоханнес был недобросовестным Schieber, и, следовательно, должен был принять меры предосторожности и выехать из Германии сразу, а не пытаться плыть на яхте.

Робби, естественно, не сказал бы это Йоханнесу. Он редко упоминал нацистов своему компаньону. Но оба они были всю свою жизнь деловыми людьми и принимали как должное, что их долг перед акционерами Бэдд-Эрлинга перевешивают их ответственность перед такими отвлечёнными понятиями, как истина, справедливость, гуманность, или перед любой другой блестящей банальностью. Робби справится сам с немецким рынком, которому не нужно показывать еврейские имена. После получения прибыли, ну, pecunia non olet, деньги не пахнут, и Йоханнес, миноритарный акционер, положит эти дивиденды на свой банковский счет, и не будет их нюхать.

«И, кроме того», — сказал Робби, продолжая свою мысль, — «как я могу удержать Геринга от кражи моих проектов, если он захочет? Ведь он может купить одну из моих новых моделей через посредника, и, когда есть образец, считай, что он имеет всю конструкцию».

— Что бы ты сделал, если бы он украл их?

— Я угрожал бы подать в суд на него, и он знал бы, что правда на моей стороне. Я, возможно, не добился бы справедливости в его судах, но я бы довёл бы дело до делового мира Великобритании, Франции и Америки, и это бы стоило ему гораздо больше, чем он получил бы. Видишь, сын, наши деловые люди торгуют с немцами все время, независимо от политики. Стандарт Ойл сотрудничает по патентным правам с ИГ Фарбен, трестом по производству красителей, то же делают и Дюпоны. А.Е.Г, электрический трест, в том же положении, и я не сомневаюсь, что Герман Геринг Штальверке имеет много таких же договоренностей в Америке. Во всяком случае, люди, которые владеют крупными немецкими трестами, являются боссами Геринга, ты этого никогда не забывай. Они заставят его вести себя, не как бандит, а как капитан промышленности.

«Полагаю, что это так», — сказал покорно Ланни. Он тоже должен сыграть свою игру в соответствии с правилами.

III

Отец и сын рано позавтракали в Париже и поздно пообедали в Берлине, после чего штабной автомобиль отвёз Робби к жирному генералу, а Ланни отправился на встречу со своим клиентом, осмотрел его картины и согласовал список цен. Когда он вернулся в отель, был звонок от Курта Мейснера. Ланни телеграфировал ему в Штубендорф, и телеграмма была переадресована в Берлин. Курт был здесь у своего музыкального издателя. Ланни сказал: «Herrlich! Приходи на ужин!» Он позвонил Генриху Юнгу, который был не менее рад и начал рассказывать Ланни по телефону все чудеса нового иллюстрированного учебника, который его организация распространяла среди немецкоязычной молодежи во всем мире. Ланни должен был напомнить себе, что является нацистским неофитом, и что достижения нового порядка были его собственными.

Двадцать два года назад в то Рождество три мальчика резвились на снегу в Штубендорфе и слушали старого графа, вещавшего своим людям о deutsche Treue und Würde. Как Ланни любил немцев в те дни! Ему казалось, что это изменились немцы, а он остался истинным учеником Бетховена и Гете. Но он никогда не мог позволить им это увидеть. Если бы они могли читать его мысли, то они считали бы его гадюкой, которую вскормили у себя на груди. Догадывался ли Курт? Ланни не мог быть в этом уверен, он наблюдал за Генрихом, считая, что Курт не преминул бы предупредить молодого чиновника. Но Генрих появился, как всегда наивным и восторженным и разговаривающим с Ланни, как будто бы тот был пловцом, балансирующим на берегу и нуждающимся только малейшего толчка, чтобы очутиться в воде.

Ланни рассказал ему о своем визите в Берхтесгаден, и о тех, кто был там, и обо всём, что слышал из уст обожаемого Адольфа. Ланни подчеркнул, что мог удостоиться такой чести только с помощью Генриха, и сын главного лесничего был так рад и так поглощен повествованием, что почти забыл о большом жирном фазане, которого хозяин заказал для него. Ланни рассказал, зачем его отец был здесь, и о характеристиках нового истребителя Бэдда-Эрлинг. Хорошие новости для Фатерланда. Ланни забыл упомянуть, что Робби также собирался продать самолет Великобритании и Франции. Генрих рассказал о сложной программе подготовки сотен тысяч юношей в Германии управлять планерами. Поэтому из них будет легко готовить пилотов самолетов. Ланни подтвердил, что видел эту подготовку этим летом, проезжая на автомобиле. Генрих добавил, что его организация выпустила много литературы об этом, и он пришлет Ланни полный комплект.

Курт рассказал, что планирует приехать в Париж прежде, чем закончится зима. Он не хотел выглядеть провинциальным в своих вкусах, и решил изучить французскую музыку, а также дать концерты в Париже, что может стать способом укрепления дружбы между народами двух стран, что так сильно желал фюрер. Это звучало так, как говорил Курт в старые добрые времена, и Ланни был доволен. Он никогда не оставлял мечты, которую он приобрел в Геллерау, что искусство может стать средством международного объединения. Любители искусства, хорошие европейцы, будет учить братству и человечности все народы. Einen Kuss der ganzen Welt[121]!

Ланни описал свой визит в Зальцбург, который, казался ему другим Геллерау. Но он обнаружил, что его двое друзей не желают воспринимать этот фестиваль, как проявление немецкого Geist[122]. Для них он выглядел, как жалкие потуги диссидентствующих элементов поддержать сопротивление немецкой солидарности. Курт и Генрих хотели не просто политического и экономического Anschluss с Австрией, но и интеллектуального и художественного. Также, у них не вызвало радости сообщение о толпах, которые сделали невозможным для Ланни и его жены найти место в гостиницах города.

Ланни не рассказал им о разрыве с Ирмой. Он сообщил, что она находится в Шор Эйкрс, а он планирует туда отправиться в ближайшее время. Он может вернуться в Париж позже, и будет рад видеть Курта и сделает всё, что сможет, чтобы содействовать его музыкальным усилиям. Эмили Чэттерсворт также поможет. Курт спросил, как она поживает, и выразил своё восхищение ею. Что именно он имел в виду? Ланни не мог забыть, как Курт прибыл в Париж в качестве немецкого агента и использовал интерес Эмили к музыке в своих целях. Прибудет он сейчас в качестве агента нацистов? Конечно, он понимает, что Ланни будет думать об этом. И их отношения будут сложными.

IV

Робби Бэдд явился к концу вечера, довольный собой, по-видимому, сумевший заинтересовать жирного генерала. Он был приглашен остаться на ужин в резиденции министра и обсудил с несколькими штабными офицерами развитие авиации, и что в этой области делается в различных странах. Робби собрал много информации, и не считал нужным скрыть этот факт от старых друзей своего сына. Ему не нужно было лицедействовать, его позиция была ясной и простой. Он верил в выживание сильнейших, и как раз в настоящее время сила была доказана способностью оценить и готовностью приобрести Бэдд-Эрлинг P7. Поскольку Германия, по-видимому, будет располагать этими машинами первой, то информация удовлетворила Курта Мейснера и Генриха Юнга.

Американский воротила полагал, что за свою жизнь он повидал кое-что значительное, но признал, что когда его провели по новому зданию в Берлине, где размещался штаб ВВС Германии, то он был поражён. Три тысячи кабинетов, постоянная связь с каждым аэропортом и военным объектом в Германии. Представьте себе, какие силы потребуются, чтобы руководить всем этим! Робби сыпал техническими подробностями, а немецкая пара внимала, затаив дыхание, даже не понимая деталей. Ланни наблюдал и подумал: «Нет, Курт, ты собираешься в Париж не для того, чтобы узнать о французской музыке, и не для того, чтобы помочь распространению общеевропейской культуры».

После того, как гости ушли, Робби рассказал о своих делах. Как он и предвидел, жирный генерал хотел лицензии на его патенты. Если Бэдд-Эрлинг выдержит испытания, запланированные на завтра, то генерал был готов предложить ему годовую выплату, с двадцати-процентным увеличением каждый год на весь период, пока используются патенты. Эта выплата должна была заменить отчисления за каждый самолёт, так как количество изготовленных самолётов была военной тайной. Робби сказал, что эта выплата будет неожиданной прибылью для компании и инвесторов. Для компании это обещало лёгкую жизнь, и Ланни мог видеть, что его отец был склонен принять предложение. Он не думал о моральной стороне сделки. Если британские и французские самолеты когда-нибудь будут сбиты истребителями Бэдд-Эрлинг, научит ли это чему-то этих чиновников и вояк, с которыми Робби Бэдд боролся со времён последней войны. Что, кроме пулеметной пули, может проникнуть в их бронированные черепа?

«Строго между нами», — заметил производитель, — «Я считаю, что Геринг делает серьезную ошибку, ему-то нужны бомбардировщики, иначе он не достанет Британию. Это британцам будут нужны истребители для защиты. Но видишь, Геринг был летчиком во время последней войны, и его мысли одержимы этими воспоминаниями. Он говорил в течение часа или более о своих подвигах, и дал понять, что считает воздушную войну серией индивидуальных воздушных боёв. Он видит, как стаи молодых немцев зарабатывают славу победами, как он сам. И качества, которые он хочет для своих самолётов, это скорость и маневренность. Он не ожидает появления тяжелых самолетов с броней и большей огневой мощью. Но, конечно, не мне учить ему бизнесу. У меня нет бомбардировщиков для продажи!»

«Заставь его платить!» — воскликнул сын, и отец ответил: «О, мальчик, будь уверен!»

V

Ланни мог пойти посмотреть испытания, но ему было достаточно одного раза. Ему был неприятен вид массового истребления, разговоров об этом и особенно о прибылях, получаемых от этого. Ему казалось, что он родился в наиболее неприятном времени, месте и не в той части общества. Он тосковал по какому-то далекому и мирному острову в Южных морях. А так как достичь его было невозможно, он договорился о встрече с обер-лейтенантом Фуртвэнглером, теперь повышенным до звания гауптман. Он хотел встретиться с ним и получить картину. Потом он упаковал её и передал на попечение Америкен Экспресс. Кроме того, он послал телеграммы, касающиеся картин другого своего клиента. Возможно, он будет иметь заказы, прежде чем Робби уедет. У него будет немного денег, чтобы передать их Труди Шульц, а также много данных, которые Рик может превратить в серию статей.

Он пожалел, что не пошел вместе с отцом, который вернулся в конце дня с прекрасной историей. Самолет выдержал самые взыскательные испытания, и жирный генерал был так рад, что он показал создателю самолета строго охраняемые секреты новых ВВС Германии. Робби был доставлен в Кладов, деревню недалеко от Берлина, которая была превращена в центр авиационных исследований. Центр занимал место тринадцать километров в окружности, четыре тысячи человек день и ночь трудились над его зданиями и площадями. Он походил на огромный университет, на самом деле два, один — военно-воздушная академия, другой — военно-воздушная инженерная академия. Там были модели всех известных самолетов. К ужасу Робби жирный генерал показал ему копии всех семи моделей Бэдда-Эрлинг, и стоял, дрожа от смеха, глядя в лицо американца.

Также там были модели различных военных целей, и студенты, занимающиеся их бомбардировкой. Были там и одна из самых мощных радиостанций в мире, и даже яхт-клуб на берегу озера. Посетителя с выпученными глазами провели в один из подземных ангаров. Такого глубокого, что его не могла достать никакая бомба, а входы были так замаскированы сетями и другими устройствами, что не обнаруживались с воздуха. Под землей было всё необходимое, жилые помещения для оперативного и обслуживающего персонала. Читальный зал с новейшими техническими журналами и блокнотами, чтобы читатели могли делать записи. «Чёрт подери!» — добавил охваченный трепетом деловой человек. — «Они даже положили заточенный карандаш рядом с каждым блокнотом!»

Что заставило хозяина этой магии открыть свои тайны чужаку? Что побудило его похвастаться тем, что Германия в настоящее время тратит на военные приготовления в пять раз больше, чем Великобритания, и в два с половиной раза больше, чем Англия и Франция вместе взятые? Был ли это внезапный порыв хвастуна? Робби догадывался, что это была продуманная политика. Нацисты хотели напугать своих оппонентов и распространяли легенду о своей непобедимости, чтобы получить время, когда фюрер может быть готов сделать свой следующий ход. «Ты видишь, как это работает в случае с Италией», — заметил Робби. — «Англичане боятся выстрелить даже из ружья в Суэце, потому что они не могут быть уверены, что дуче не лжёт о своей воздушной мощи».

«А он лжёт?» — спросил Ланни. И отец ответил: «Как я могу быть уверен?»

Конечно, Кладов был «просто приманкой» для Робби Бэдда. Он мог вернуться в Париж и Лондон и рассказывать ужасные истории о том, что видел. Они естественно подумают, что он преувеличивает, но не смогут знать на сколько, и смутное беспокойство заползёт под их медные лбы. «Эта война», — скажет им Робби, как уже это говорил, «эта война будет отличаться от последней, она будет идти прямо над вашими головами, и все вы, дипломаты, бюрократы и офисные крысы будете должны копать глубокие ямы». Они не оценят его грубый американский юмор.

VI

На этот раз Ланни был согласен с желанием отца, что Англия и Франция должны иметь истребители. Его огорчило, что нацисты должны получить такие же. Но ответ Робби всё объяснил: «Если бы я не получил заказы Геринга, я был бы не в состоянии продолжать, и Америка не смогла бы иметь мой прекрасный авиазавод. С океаном между нами и нашими врагами, нам не нужно большое количество самолетов, но мы должны иметь возможность производить их быстро. Если я продам партию Герингу, то я вернусь домой и вложу деньги в строительство лучшего самолёта. У меня уже начали работу над проектом, и через год я буду иметь лучший самолет, а у Геринга не будет ничего».

— Если Геринг не использует твои самолеты, чтобы получить то же самое в это же время, Робби?

— Ну, он не сможет ничего получить из Америки, и это, о чём ты и я должны беспокоиться.

Робби отклонил предложение продать лицензии на свои патенты. Он объяснил, что был здесь, чтобы продавать самолеты, и на следующий день он продал двадцать штук, по $ 21 500 каждый. Договор был подготовлен с помощью Ланни в качестве переводчика, услуги, которые дали ему право отнести свои берлинские расходы за счёт компании. Это была первая большая сделка Робби на его новом поле, и там было много ловушек, которые надо было обойти. Длинный документ должен был быть изучен слово за слово, и несколько раз в день Робби вёл телефонные переговоры с Йоханнесом, кто знал немецкий язык, а также контракты и нацистов.

«Ты видишь, что творится», — сказал отец. — «Геринг знает, что он хочет, и он вкладывает деньги и получает то, что хотел. Но какая разница в Вашингтоне! Наши армейские видели то же самое, что видел Геринг, и они знают, что ни один самолет не может сравниться с нашим. Но они должны пройти через фарс объявления технических условий и проведения аукционов!»

«Я признаю, что нацисты знают, как добиться цели», — ответил упрямый сын. — «Но разве это правильные цели?»

«Ты можешь быть уверен, что в данном случае это правильная цель», — ответил спокойный отец. — «Ты заметил, что генерал настаивал на получении своих самолетов вперед других клиентов. Я так понимаю, что что-то произойдет весной этого года».

VII

Ланни обещал нанести визит в офис Генриха Юнга, что казалось неоправданно дешевым возмещением телефонного звонка Генриха в Бергхоф. Конечно, Генрих рассказал повсюду историю посещения фюрера своим другом, и теперь все сотрудники Reichsjugendführung хотели удостоиться чести пожать руку, которая касалась руки фюрера всего лишь четыре месяца назад. Это было чем-то духовным, что не могло быть затронуто мылом и водой.

Когда Ланни сидел рядом с письменным столом своего друга, его глаза заметили среди бумаг, лежащих там, одну, которая показалась ему знакомой. Это была крошечная тонкая брошюра, десять сантиметров в высоту и семь с половиной в ширину. Он смог прочитать слова, написанные крупным шрифтом, и угадать другие: «Авраам Линкольн: Sein Leben und Seine Ideen.»

«Я заметил это название, Генрих», — сказал он, указывая на брошюру. «Могу ли я её посмотреть?»

«Конечно», — ответил его друг и передал ему брошюру.

— Авраам Линкольн. Вы распространяете литературу о нем?

— Это не наша литература.

Ланни снова прочитал: «Лейпциг: Deutscher Nationalsocialistischer Kulturbund».

Я убедился, что такой организации нет, — пояснил чиновник. — Брошюра напечатана нашими тайными врагами и предназначена для того, чтобы обмануть людей, которые прочтут её.

— Ausserordentlich! Как она к тебе попала?

— Её засунули в обеденный судок молодого фабричного рабочего, который прошёл подготовку в нашей организации. Он передал ее своему гауляйтеру, который направил её нам.

«Я подумал, что это случай для гестапо,» — осмелился посетитель.

— Natürlich. Я звонил им и узнал, что у них уже есть копии. У нас есть основания полагать, что брошюра была напечатана за рубежом, она появилась недалеко от границы сразу в нескольких местах.

«Они что не понимают, что за этой последуют следующие!» — воскликнул американец.

«Эта является особенно порочным документом», — заметил чиновник. — «Сначала начинаешь читать совершенно реальную историю Авраама Линкольна. Я признаю, что не знаю много о нем, и мне сразу было интересно, но вскоре я начал понимать, что стиль документа изменился. Стали попадаться ядовитые замечания, всё довольно расплывчато, но средний несведущий рабочий может не понять, что читает измену. Но он может воспринять сомнения в искренности нашего режима и реальности наших достижений».

— Это может быть очень опасно, Генрих.

— У нас не займет много времени, чтобы отследить всё до конца. Существует целый ряд схем, каждая хитрее предыдущей, но все преступники будут обнаружены и помещены туда, где они не смогут причинить никакого вреда. По большей части эта пропаганда ведется на иностранные деньги, и наша задача найти, откуда это идёт.

— «Я думаю, что Курт может быть полезен для вас в таких делах», — решился Ланни.

«Нет, у Курта нет нужных контактов для такой работы.» — Ярко-голубые арийские глаза Генриха смотрели в карие Ланни с совершенной искренностью.

— Может быть, я бы это сделал. Ты знаешь, я встречаю много этих людей, и мои родственники среди них. Они говорят свободно в моем присутствии, и я мог бы понять намек.

— Herrlich, Lanny! Если услышите что-нибудь, и дайте мне знать, я наверняка использую это, и вы заработаете мою вечную благодарность.

«Вы уже заслужили мою», — сказал американец после того, как положил враждебную брошюру назад на стол нациста.

VIII

Так у Ланни появилась интересная история, чтобы сказать её Труди, когда он прилетел обратно в Париж. Он получил десять процентов с продаж двух картин, чтобы предать их ей, а у неё были гранки новой брошюры, прославлявшей Бисмарка, как основателя современного немецкого государства. По крайней мере, брошюра прославляла его на первой странице и на половине второй, и после этого она превращалась в тщательно документированный обвинительный акт силы, в качестве основы прогресса государства в современном мире. Почему нацистский режим хранит в тайне свой бюджет военных расходов? Чтобы обмануть соседние государства Германии, или немецкий народ, которому не разрешалось знать, что его правительство теперь тратит в три раза больше на вооружения, чем Великобритания?

Ланни прервал чтение и сказал: «Здесь можно усилить. Расходы в пять раз больше, чем у Великобритании и в два с половиной раза больше, чем у Англии и Франции вместе взятых. Так Геринг сказал моему отцу несколько дней назад».

«Так лучше», — сказала Труди. Она училась принимать точку зрения автора!

«Товарищи, которые распространяют материалы, достойны похвал», — сказал Ланни. Он повторил то, что сказал Генрих, и добавил: «Никогда при мне не говорите об этих людях. Я могу проговориться во сне, но я не смогу ничего сказать о том, чего я не знаю».

«Вы могли бы получить эту информацию по телепатии», — улыбнулась она своему другу.

Он взял ее на прогулку, и они пообедали в отдаленной auberge на голом и морозном берегу одной из семи рек, которые протекают через окружающие Париж равнины. Он установил правила о её пище и сне. И она следовала им. В результате чего она частично восстановила потерянный вес, и на её щеках появился румянец. Она всё еще беспокоилась о судьбе своего мужа и друзей, но больше не опасалась за свою физическую безопасность. А человеческое существо так устроено, что это даёт большое облегчение в подсознание, если не в сознание.

«Мой отец хочет, чтобы я вернулся в Нью-Йорк с ним», — сказал он ей, — «но я думаю, отговориться».

«Вы должны поехать, Ланни», — настаивала женщина. — «Ваша жена, возможно, передумала.»

«Существует почта», — ответил он.

— Я знаю. Но тут надо считаться с ее гордостью. Она не хочет потерять свой статус из-за принципа. Она должна быть желанной, если любовь что-то значит.

— Я поеду немного позже; я обещал провести Рождество в Бьенвеню и танцевать с моей сестрой на вечере, и, кроме того, я должен признать, что разговоры моего отца испытывают мое терпение. Слушать в течение двух недель об уничтожении людей и зарабатывании на этом денег мне трудно и притом ещё оставаться вежливым. Я много философствовал о том, что мне кажется ужасным извращением мысли. Мой отец хороший человек во многих отношениях, он человек реальной творческой энергии. Он должен быть образованным, он окончил Йельский университет, где его выучили социальному кодексу, который мог бы подойти для Древнего Рима. Там говорится о выживании наиболее сильных, и принимается, как должное, что они самые жадные. Но он совсем на них не похож. Он щедр и внимателен к своим друзьям. И только тогда, когда он думает о социальных классах и странах, его можно принять за другого Германа Геринга.

Ответ Труди звучал необычно: «Интересно, а если Геринг такой же».

IX

Рождество в Бьенвеню. Но оно отличалось от прежних, потому что там не было детей. Ланни понял острее, что он потерял свою семью. Конечно, там была Марселина, которая осталась ребенком, даже играя в юную леди. Он любил ее и был рад видеть ее счастливой. Он пытался научить ей тому, что может ей пригодиться, и продолжал делать это, хотя, к сожалению, осознавал, что большинство из того, что он говорил, влетало в одно ухо и вылетало из другого. И не потому, что у нее не было мозгов. А потому, что она получила воспитание от Бьюти и её друзей, куда входила и Ирма. Шесть лет она жила в лучах славы состояния Барнсов, и хотя она не признавалась в этом Ланни, она мечтала выйти замуж за богатого и стать grande dame, чьи деяния будут освещаться в газетах. Ланни мог бы расстроить и мучить ее своими антисоциальными замечаниями, но он был бессилен изменить ее.

Он не захотел жить в Коттедже, будившем у него тысячу воспоминаний об Ирме и Фрэнсис. Он поставил кровать в своей студии, и оставался там большую часть времени, играя на пианино и читая книги своего пра-пра-дяди, которые украшали стены в течение многих лет. Кроме того, он усиленно занимался картинным бизнесом, чтобы поддерживать поток нелегальной литературы в Германию. Это было оправданием его жизни. Но он тревожился, потому что был женатым человеком, а теперь он был тем, что называют соломенным вдовцом, и ему не хватало того, к чему он привык.

Все время его мать внимательно следила за ним, оказывая давление на него нежно, но твердо. Она высказывала только небольшую часть своих мыслей, но Ланни знал их все. Он должен был вернуться в Ирме, извиниться и пообещать быть «хорошим» и исправить свой ужасный промах, прежде чем это станет слишком поздно. Бьюти умоляла его написать и сообщить, что он приедет. Чтобы успокоить ее, он сделал это. Он написал Ирме о своей поездке с Робби, о том, что Курт и Генрих просили передать ей, и о том, что обер-лейтенант стал гауптманом. Он рассказал о приёме в Лондоне и о другом приёме, что готовится в поместье «Семь дубов». Он послал выражения любви своей маленькой дочери и обещал приехать и увидеть ее до конца января. Он добавил: «Я сожалею, и я все еще люблю тебя». Но он не последовал хитрому предложению своей матери и не упомянул, что танцевал с Розмэри на дебютном приёме своей сводной сестры.

X

Сразу после Нового года приехала Эмили Чэттерсворт и привезла с собой всех слуг в соответствии с своими обычаями. Она предложила провести приём в своем поместье, и теперь Бьюти проводила там время, отдавая приказы и обсуждая списки гостей со своим старым другом. Ривьера была местом, куда люди приезжали и откуда уезжали, и необходимо было смотреть газеты, а затем звонить своим друзьям, чтобы узнать, кем были новоприбывшие. Друзья могли просить пригласить Такого-то, и ценным друзьям нужно было сказать, да, а перед другими извиниться, и, пожалуй, нажить себе врагов. Список не должен быть слишком длинным, чтобы быть изысканным. С другой стороны, слишком короткий указывал бы на скупость. Робби дал Бьюти чек за ее услуги, и добавил десять тысяч франков Марселине, говоря её матери не стесняться, так как у девушки будет только один шанс. Нанимать «талант» не было никакой необходимости, так как у Марселины и Ланни его хватало с избытком. Но необходим был самый лучший негритянский джаз на Ривьере, и еда и питье без ограничений.

Ланни никогда не принимал участие в подготовке такого рода с тех пор, как он мог себя помнить. Он выполнял поручения и давал советы. Сначала его мать не принимала их в серьёз, но потом кардинально изменила своё отношение. Ведь он был не просто сыном Бьюти, но мужем Ирмы, а это означало, что он был авторитетом в делах высшего света. И было бы нехорошо запереться и играть на пианино и отказываться принимать участие в обсуждении вопросов: был ли князь Димитрович бывшим дворянином или только своего рода бывшим помещиком, и была ли миссис Пакингэм из Чикаго социально важной, потому что в настоящее время живет здесь постоянно на сравнительно небольшие алименты.

Марселина никогда не несла никакой ответственности. В ее роль входило быть красивой, весёлой и открытой, и она выполняла её превосходно. Начав выходить в свет под самым лучшим покровительством в Лондоне, она получала приглашения отовсюду. Ей советовали, какие приглашения принять, а от каких уклониться. Ей не говорили просто, что у некоторых лиц были деньги, а у других их не хватало. Ей говорили изысканно, что некоторые семьи были «желательны», и что некоторые партии, то есть, кандидаты на брак, были «вряд ли пригодны», в то время как другие были «выгодной партией». Если партия была из Европы, то члены его семьи, либо адвокат семьи найдут правильный подход к Бьюти или к Ланни. А если он американец, то будет действовать самостоятельно. Девушке, которой только что исполнилось восемнадцать, необходимо знать, как иметь дело с этими различными видами мужчин: с какими было безопасно флиртовать, каких опасаться, а с какими нужно быть «холодной». Ривьера была полна всех видов претендентов и паразитов, безденежных дворян и беженцев от революций, которые могли быть постоянными, или не могли, так что замужество дочери стала политической, а также экономической проблемой.

Среди многих кандидатов был племянник маркизы ди Сан-Джироламо, которая жила очень скромно в немодной части Канн. Маркиза принадлежала к одной из самых старых тосканских семей, где произошёл скандал, о котором никто, казалось, не знал, и она появилась на Лазурном берегу, как раз перед Муссолини. Совсем недавно прибыл этот племянника, фашистский летчик в чине капитана. Он возглавлял первую атаку итальянской авиации в Абиссинии, и после славной бомбардировки туземных войск и деревень и награждения за это приземлился в горной местности из-за неисправности двигателя. Он был близок к смерти, спрятавшись в пещере, но был спасен от дикого врага только наступлением армии дуче. В качестве награды за все это он получил несколько медалей, покрытое шрамами тело, бескровное бледное лицо и пустой левый рукав. От счастливых дней до несчастного случая у него остались аристократические черты и крошечные остроконечные черные усы. Также гордость, романтический шарм и бесшабашный дух.

Опасный человек на взгляд любой компетентной матери. И от острого материнского глаза не ускользнуло, что этого elegantissimo сильно привлекает ее несравненная дочь. Витторио ди-Сан-Джироламо не мог танцевать, как другие женихи. Но он мог прогуливаться на террасе при лунном свете или сидеть у горящего камина и рассказать истории, от которых волосы встают дыбом, о самостоятельных полётах по горным пропастям, о бомбардировках крепостей, которых никогда не видали глаза белого человека, в такой близости от мишени, что взрывы подбрасывали самолет в воздухе. О пролёте в таких узких каньонах, что концы крыльев задевали листву, об уничтожении из пулемётов диких врагов, которые привыкли наносить страшные увечья военнопленным.

Когда Марселина пришла домой и повторила эти сказки, то встревоженная мать ответила: «Не забывай, моя милая, он, вероятно, имеет пенсию в несколько сотен лир в месяц, около шестнадцати долларов, а его тетя должна собрать свой доход с двух десятков крестьянских семей, которые царапают голый камень на склонах гор».

XI

Ланни получил удовлетворение, узнав об отставке британского министра иностранных дел в результате фиаско сговора Хора и Лаваля. Но Рик написал ему, чтобы тот слишком не обольщался. «Тори согнется перед бурей, но его не сломить», — сказал англичанин. — «Общественное мнение в этой стране может предотвратить какое-то особенно вопиющее преступление, но оно бессильно вызвать любое благоразумное положительное действие. Муссолини продолжит свои завоевания, и, в конце концов, наверное, получит больше, чем ему хотели дать Хор и Лаваль.»

Протесты во Франции были так же активны и направлены против Лаваля. Ланни не мог отстраниться от всего полностью. Когда он узнавал о митинге где-то по соседству, то решал, что он должен знать, о чём люди думают и говорят. Он незаметно проскальзывал и тихо сидел в углу, и когда он обнаруживал, что выступающие не знают, что они должны знать, у него появлялось желание встать и сказать всю правду. Он пригласил Рауля на обед и повёз его в сельскую местность, где их никто не знал. Он понимал, что немецкие агенты роились как мухи на Ривьере, и не хотел жертвовать частью своей двойной роли.

Французские национальные выборы должны были пройти весной, и вся энергия левых сил была сосредоточена на избавлении от fripon mongol и его банды. Программа народного фронта теперь действовала, и две могущественных рабочих партии, Коммунистическая и Социалистическая, перестали иронизировать друг над другом. Это было тем, о чём американский социалист мечтал в течение многих лет, и он призвал своего испанского друга стараться сохранить существующее положение, несмотря на все трудности. Рауль сказал, что в школе делают все возможное. Он считает, что усилия увенчаются успехом, по крайней мере, на период выборов, но было трудно действовать вместе с коммунистами, потому что их философия оправдывала интриги и обман. Разве коммунисты действительно верят в парламентские методы? Ланни вспомнил, что сказала Бесс, и замолчал.

Выборы в Испании должны были пройти еще раньше, в феврале. И на них Рауль возлагал большие надежды. Единый фронт работал там также, и огромная кампания образования проводилась среди крестьян и рабочих в городах. Ни тюрьмы, ни избиения, ничто не могло остановить её. «Мои соплеменники ярко выраженные индивидуалисты», — сказал директор школы. — «На самом деле, Ланни, вы должны поехать туда и узнать их лучше. Человек может быть одет в лохмотья и носить сандалии из веревки, но он имеет чувство собственного достоинства, и теперь он узнал, кто его эксплуатирует».

«Я собираюсь отплыть в Нью-Йорк в течение нескольких дней», — объяснил Ланни. — «Когда вернусь, я хотел бы совершить такую поездку. Не могли бы вы поехать со мной в качестве переводчика?»

— Я боюсь, что поехать в Испанию для меня было бы рискованно, Ланни. Они должны были занести меня в расстрельные списки.

«Нет, если вы путешествуете с богатым американцем», — с улыбкой ответил другой. — «Я художественный эксперт и возьму вас во дворцы ваших врагов. Они расскажут вам о всех своих планах, как они это делают здесь на Ривьере. Я должен сообщить болезненный факт, что они не собираются подчиниться народному волеизъявлению, если оно будет направлено против них. Это относится к Испании, как и к Франции. Если их принудят, то они найдут человека, как Муссолини, чтобы держать вас в подчинении и обеспечить им место на ваших спинах».

«Я знаю», — печально сказал Рауль. — «Вот почему я стараюсь не ссориться с коммунистами, несмотря на все их провокации. Мы должны иметь их как своего рода последний резерв. Всё может быть решено не мирным путем».

XII

Марселина Дэтаз, наполовину француженка, наполовину американка, была воспитана в одной стране и набралась идей от другой. Она хотела жить, как американская девушка, на Побережье удовольствий: иметь собственную машину и ездить, куда ей понравиться, назначать свидания, и, прежде всего, выбрать себе мужа без утомительных консультаций со своими родителями. Она была нежной натурой, но, видимо, только на поверхности, а не на том уровне, с которого исходили все ее действия. В ней было странное упрямство: она могла дружелюбно слушать все предупреждения и увещевания, а потом идти и спокойно делать всё, что ей заблагорассудится.

Она любила компанию Витторио ди Сан-Джироламо. Она заявила, что идея о её влюблённости в него была глупой. Она не собирается влюбляться в любого мужчину, она собирается хорошо проводить время в течение очень долгого, долгого времени. Она будет иметь ухажёров, всех видов, и помногу из каждого. Чтобы сделать лучше для нее и позволить ей развлекаться у себя дома, Бьюти пригласила молодого летчика в Бьенвеню. Он пришел на обед и провел день. И когда наступило время переодеваться к ужину, Марселина попросила его остаться, и он был там весь вечер, практически как член семьи.

Для Ланни это было неприятным событием, а капитано Сан Джироламо был неприятнейшей личностью. Ему было всего лишь двадцать четыре, и он много не читал, но думал, что было мало вещей, которых он не знал. Он был заполнен до краев фашистской идеологией и его уверенность, что эта идеология была всеохватывающей, раздражала ещё больше, потому что была выражена с такой учтивостью и спокойным достоинством. Он знал, что фашизму суждено править Mare Nostrum, нашим морем, и землями, к нему прилегающими. Он жалел людей, кто ещё этого не понял. Что касается его личного будущего, оно для него было ясно: его раны, награды, а также позиция его семьи давали ему право на дипломатическую карьеру, и стать губернатором провинции в этой новой Римской империи, созданием которой был занят дуче.

Sacro egoismo был фразой. Но можно сделать себя святым, если создать своё собственное Божество. Итальянцы были грядущей нацией, и фашизм был созданием их гения. По праву их вновь обнаруженной силы и под руководством своего великого вождя они возьмут всё, что им заблагорассудится, как другие нации делали это в прошлом, как их собственная нация делала более двух тысяч лет назад. Создание империи, которая прожила на протяжении веков и возродилась ещё на века. Витторио изучал свою историю по какому-то фашистскому учебнику. В учебнике, видимо, не говорилось, что Священная Римская империя была в значительной степени мечтой, а то, существовало в реальности, управлялось франками и германцами, и никак не итальянцами.

Этот славный пилот, бомбивший босые черные войска и глиняные хижины, по-видимому никогда не слышал об эксцентричных идеях хозяина этого дома. Он считал само собой разумеющимся, что Ланни верил в то, во что верили другие любимцы фортуны на Ривьере, и поэтому он говорил свободно. Ланни молчал, наблюдая, как его сводная сестра заглатывала крючок, леску и грузило. Это было ее первое приобщение к миру идей и ее первая мечта о славе. Когда они остались одни, он старался терпеливо и ласково показать ей, что это было фальшиво, как самая дешевая цирковая мишура. Но он обнаружил, его усилия были тщетны, по той причине, что Марселина слышала с детства, что ее сводный брат стал жертвой утончённой красной пропаганды, и теперь он пытался передать эту болезнь ей! Нет, Витторио был настоящим героем, и он доказать это делом. В битве за идеи Марселины Ланни проиграл, прежде чем начал.

XIII

Он поговорил с матерью об этом. — «Этот парень выглядит, как охотник за приданым под фашистским знаком. Вся та карьера, которую он нам изложил, зависит от денег, и он не имел наглости утверждать, что его собственная семья их имеет».

— Но, Ланни, он не может себе представить, что они у нас есть!

— Конечно, он так и представляет. Он думает, что мы американские миллиардеры. Мы живем в большом поместье, и все светские люди знают, что мы планируем грандиозный приём. Что еще он может предположить?

— Он должен увидеть мои неоплаченные счета!

— Все богатые люди имеют неоплаченные счета, это одна из их привилегий. Он, несомненно, слышал, что Робби начинает новое производство, прежде всего, он знает об Ирме. Ты дала возможность своим друзьям предположить, что она возвращается сюда, так что… естественно Витторио воображает все это в семье.

— Что ты хочешь делать, Ланни?

— Я должен прямо поговорить с ним. Он из Европы и рассчитывает на приданое. Он не будет рассчитывать, если я объясняю, что у Марселины его нет.

— Он тебе поверит?

— Я ясно объясню, что у меня нет денег, кроме тех, что я зарабатываю, что у тебя есть только пособие от моего отца, и что я порвал со своей женой, и у меня не осталось ни цента её денег.

— О, боже, Ланни!

— Ты увидишь, как это сработает! Капитано сложит свои палатки, как арабы, и тихо уберется восвояси.

— Но, Ланни, это скандал!

— Нам придётся столкнуться с ним, что хорошего откладывать его изо дня в день?

— Ах, ты обещал мне, что поедешь и увидишь Ирму!

— Я это сделаю, но я сказал тебе, что из этого ничего не выйдет, и ты только обманываешь себя, когда тешишь себя надеждой.

Бьюти начала плакать. — «О, Ланни, Ланни! Мы были такой счастливой семьёй! А я думала, что все наши проблемы были решены!»

Она пыталась, но не могла принять эту жестокую реальность. Нет! Нет! Ни слова! Держите скелет запертым в семейном шкафу! Она сама поговорит с молодым летчиком, и расскажет ему о бедности, которая преследовала её всю жизнь. Она расскажет ему, что никогда не брала ни цента от Ирмы и ничего от неё не ожидает. Что поместье заложено и перезаложено. — «Он не сможет узнать об этом, не так ли, Ланни?»

— Он может узнать это в любое время, когда захочет, и тогда он подумает, что ты всё лжёшь.

— Я могу сказать ему, что поместье принадлежит Робби, и что он угрожал выгнать меня и продать его. Робби поддержит меня, потому что он, конечно, не захочет, чтобы Марселина вышла за бедного калеку макаронника, ведь так он назовёт его!

XIV

Прибыла Марджи Эвершем-Уотсон, чтобы занять коттедж на весь сезон, а друзья Софи взяли в аренду резиденцию. Так у Бьюти сложилась большая компания, и для бриджа были всегда четыре игрока под рукой. Всем был интересен наступающий приём, все помогали, чем могли. Когда великий вечер настал, Ланни надел белый галстук и фрак, а Марселина розовый тюлевый костюм, купленный на деньги Робби. Седовласая Эмили смотрелась величественно и благородно в черном бархате, а у золотисто-рыжей Бьюти Бэдд в белом атласе спрашивали, не она ли была дебютанткой. Музыка, смех и запах цветов наполнял воздух роскошной виллы. У легко танцевавшего Ланни было тяжело на сердце. Испытавший чувства во времена радости, он мог воспроизвести их и в горе. Элегантная компания ничего не знала о состоянии его сердца и аплодировала с энтузиазмом. Это важное событие было основанием для шумного успеха семьи Бэдд-Дэтаз-Дингл.

Существует старая песня, рассказывающая о грустном, которое происходят после того, как закончится бал. Так происходило с отречением принца-консорта. Он упаковал чемоданы перед отъездом в Марсель с домашним шофером, который вернёт автомобиль. Совсем перед отъездом он обнял Марселину, отвёл ее в сторону и убеждал: «Помни, сестрёнка, если ты выйдешь замуж за итальянского фашиста, то попадёшь под их правила, который не оставляют женщине ничего, кроме как стать воспроизводящим животным, и у тебя будет только одна обязанность, рожать детей, чтобы у дуче было много солдат для его новой империи».

Ответ младшей сестры был: «Фу!»

Глава семнадцатая. Пустой венец[123]

I

«Правила поведения очень важны для богатых» — так заметил персонаж в одной из драм Рика. «Если бы не было правил поведения, бедные, несомненно, овладели бы своими богатствами». А теперь навещающий муж обнаружил, что в Шор Эйкрс приличия соблюдались. Ирма привезла ребенка встретить его пароход. И ребенок продемонстрировал всю теплоту, подобающую такому случаю. Она была в том возрасте, когда дети растут быстро. А полгода приносит массу сюрпризов. На пять сантиметров выше, на несколько кило тяжелее, новая лексика, набор новых идей и новых вопросов. «Папа, почему тебя так долго не было? Папа, ты останешься на мой день рождения?»

Он рассказал ей о чудесном вечере, который они провели в поместье Семь дубов, и как он танцевал с Марселиной. У Фрэнсис был учитель танцев и учителя пения и игры на фортепиано. И она рассказала ему о них всех. Она болтала немного на зачаточном французском, и он научит ее. В этих вопросах она была в его руках. Она не слышала ни намека, что с ним было что-то не так. О трагической вещи, которая должна была случиться. Оба родителя, сидя в машине с нетерпеливым малышом между ними, чувствовали, как дрожат их сердца. В Шор Эйкрс он нашел ту же отчаянную решимость соблюдать приличия. «Другая мать» и дядя Гораций подошли к двери поприветствовать его. «Мать» поцеловала его, а ее брат тепло пожал ему руки. Ни один из слуг не должен видеть никакого признака того, что его статус был снижен. Прожив в свете в течение тридцати шести лет, Ланни был знаком с тем, что люди часто говорят одно, когда они имеют в виду другое. Они весело смеются, когда их сердца плачут. Они выражают радушие, когда в действительности они вас не любят, и начнут пренебрежительно о вас отзываться, как только вы выйдете из комнаты. Так что теперь в улыбающихся лицах этих пожилых брата и сестры он читал беспокойство, а в их голосах слышал фальшивое смирение.

Он понимал ситуацию. Он был отцом самого дорогого ребёнка и не совершил никакого преступления, которое позволило бы Ирме лишить его прав отцовства. Он может брать и увозить с собою малыша на срок в шесть месяцев каждый год, и ни один суд в мире ему не откажет. Он может просто взять ее в автомобиль и посадить ее на борт парохода до Франции, и как только они будут за пределами территориальных вод, они навсегда будут бессильны вернуть ее. Так, склонимся перед ним! Изучим его прихоти, спросим, что он хочет, и попытаемся удовлетворить его, дадим ему почувствовать, что это его дом, в котором он может пользоваться всем, и даже духовными преимуществами любви и привязанности, радушия и восхищения. Если он выразит неприязнь к любому человеку, то не будем приглашать этого человека. Если он выразит своё мнение в отношении перспектив рынка, то дядя Гораций, который считает себя ведущим специалистом на Уолл-стрите, поспешит согласиться.

Что они чувствовали по-настоящему, на что они надеялись, как молодая пара будет себя вести? Ланни никогда не узнает. Ирма был боссом в поместье. Она решала всё, и старики, вдова и изгой, приспособятся, как смогут. Так установил коммунальный король, когда он готовил своё завещание. Вдову вниз и дочь наверх, а сам, стоя наверху огромной лестницы, хмурился вниз на сцену. Зная, что нанятые им лучшие адвокаты обеспечат выполнение его воли.

II

Малышка была отослана к своей гувернантке, и Ланни остался один на один со своей женой в ее апартаментах. Он посмотрел на нее, а она на него. «Ну, Ирма?» — сказал он. И она ответила: «Ну, Ланни?»

«Я много думал об этом, дорогая». — Он ждал, и когда она не ответила, он сказал: «Это ты ушла».

«Я знаю, а это ты не был долгое время». Так они препирались. Он спросил: «Ты не передумала?» а она ответила: «А ты?»

Кто-то должен был сломать лед, и он обещал своей матери попробовать. «Я все еще люблю тебя, дорогая», — сказал он, и она ответила: «Я все еще люблю тебя, но ты передумал?» Он сказал: «Нет», и она сразу ответила: «Я не изменила мое мнение».

Это был тупик, и всё. Ирма имела долгий разговор с Робби после его возвращения из-за рубежа, и Робби, разумный человек, знал, что не было никакого смысла пытаться обмануть ее о взглядах Ланни. Робби был человек, которому можно было полностью доверять, и они оба доверяли ему. Он пытался действовать в качестве арбитра, и лучший компромисс, какой он мог бы предложить, было оставить всё без изменений. Они останутся друзьями, будут вежливыми друг с другом, но жить по-своему и не быть мужем и женой.

У Ирма были апартаменты с сантехникой из чистого золота в ванной комнате, а у Ланни из чистого серебра. Апартаменты разделяла большая дверь из эвкалипта, который во времена Дж. Парамаунта Барнса называли «черкесским орехом» и ценился очень высоко. Эта дверь оставалась открытой и днем, и ночью, но никто из них не переступил через её порог. Ланни лежал в своей роскошной кровати с голубым шелковым покрывалом и пытался угадать: «Что она действительно хочет?» Мужские и женские чувства не просты, и он догадывался, что ее эмоции были двойственны, как и его собственные. Хочет ли она быть желанной, хоть и напрасно? Если он подошёл бы к ее постели и попытался соблазнить ее, будет ли она тайно довольна или же сочтёт это нарушением доверия?

Самое большее, что он мог бы сказать: «Я хочу, чтобы ты знала, что я не занимался любовью ни с одной другой женщиной. Я не думал ни о какой другой женщине, кроме тебя». Он мог бы сказать: «У нас есть много общего, дорогая, и ради ребенка, мы должны придти к какому-нибудь соглашению». Она была бы готова обсудить это с ним, но что он мог бы ей предложить? Откажется ли он от своей увлечённости левыми идеями? Откажется ли он от помощи Труди Шульц и другим, таким же как она, когда они попросят его? Скажет ли он, когда анти-нацистам или антифашистам будет угрожать смерть, что не будет помогать им избежать угрозы их жизни? Нет, он не скажет и не откажется. Если начать такой разговор, то это приведет к спорам и закончится потерей не только любви, но и даже дружбы. Что касается Ирмы, скажет ли она: «Я готова продолжать тебя любить, даже когда я знаю, что ты занимаешься тем, что я ненавижу и чего я боюсь»? Ну, если она была готова сказать что-нибудь подобное, пусть она даст ему намек! Любая женщина знает, как это сделать.

III

Он играл на рояле для Фрэнсис и наблюдал ее уроки музыки. Он учил ее провансальским песням и танцевал с ней под музыку патефона. Он резвился с ней на снегу и таскал ее на санках. Она редко выходил из поместья, так как там было все, что мог пожелать ребенок почти шести лет, а также дети нескольких сотрудников, с которыми она играла под присмотром надёжной мисс Аддингтон, которая раньше занималась с Марселиной. Приезжали друзья Ирмы. Они предполагались быть и его друзьями, и они играли в сквош, бильярд и бридж, они плавали в закрытом бассейне, они танцевали дома друг у друга и в домах по дороге, построенных для их развлечений. Ирма всегда была сдержанной женщиной, а Ланни вообще был странным типом, так что никто и не подозревал, что между ними были проблемы. Когда они посещали зрелища, то брали с собой стариков, которые были сама доброта и в то же время избавляли раздельно проживающую пару от искушения вести задушевные разговоры.

Ланни поехал в Ньюкасл и провел некоторое время с семьей отца, посетив новый завод. Там выпускали самолеты для генерала Геринга, а также тренировочные самолеты для армии Соединенных Штатов и спортивные самолеты для богатых. Авиация распространялась повсюду, и неутомимый Йоханнес искал новый бизнес. Он летал в Канаду, где в настоящее время самолеты перевозили грузы для изыскателей в северные необжитые области. В Центральную Америку, где самолеты летали над джунглями и до крутых гор. Робби Бэдд был полностью поглощен своей большой новой работой. Эстер доверено сообщила Ланни, что ее муж больше не катится вниз. Он еще употребляет виски, но не увеличивая количества, а игра на фондовом рынке была заменена игрой в покер со своими дружками раз в неделю.

Ланни навестил дом, который купили Ганси и Бесс на мысе побережья Коннектикут. Пара ездила в город и давала там концерты часто в пользу беженцев или рабочих агитаторов, у которых были неприятности с полицией. Это вредило репутации двух выдающихся артистов, и их агент протестовал, как только мог. Внучка пуритан говорила: «Мы не должны быть богатыми». Довольно скоро ей придется на время прекратить свою деятельность в связи с ожидаемым ребенком.

Ланни был свободным человеком. Он мог поехать в Нью-Йорк, когда ему вздумается, и он не должен отчитываться, где был или кого встретил. Если он хотел остаться на ночь, не было никого, кто бы беспокоился. Он мог позвонить в редакцию социалистического журнала, пообедать с их редакторами в кафетерии социалистической школы Рэнд и слушать все их социалистические разговоры, сколько ему угодно. Он мог даже пойти на коммунистический митинг и тихо наблюдать единый фронт в действии. Довольно не совершенного действия, грустно признавал он.

IV

Однажды утром он прочитал в газете, что Терри Хаммерсмит был в городе. В газете была его фотография, полное лицо, нос с очками и самая доброжелательная улыбка. Ланни не видел этого многообещающего чиновника с июня 1919 года, когда они вместе входили диссидентствующую группу, которая обедала вместе, обсуждая недавно заключённый Версальский договор. У них на повестке дня стояло, должны ли они подать в отставку в знак протеста против многочисленных отступлений договора от Четырнадцати пунктов. Терри был одним из тех, кто произносил уклончивые речи и решил остаться для улучшения ситуации. Теперь он заслужил свою награду, получив пост координатора P.D.Q., или какой-то другой комбинации букв, призванной объединить шесть других различных групп, которые приводили в замешательство друг друга другими буквенными сочетаниями за прошедший год или два.

Ланни подумал: «Вот шанс узнать о Новом курсе!» Он позвонил, и после некоторых трудностей добрался до занятого чиновника, и они словесно похлопали друг другу по спине. Терри, наверное, слышал об Ирме Барнс, и, конечно, был впечатлен. «Давай пообедаем вместе», — предложил принц-консорт, — «и ты расскажешь мне о вашей работе».

Гость опоздал, потому что был на важной конференции. Его переполняла энергия и энтузиазм. Он переделывал весь мир, и счастье многих тысяч зависело от его усилий. Это возбуждало его. Ланни получил от его разговора впечатление, что Новый курс состоял из многих благонамеренных людей, тянущих и толкающих, каждый в свою сторону и против других. Терри только что вышел победителем из титанической борьбы за власть. Он сумел добраться до «Большого шефа» и представил план реорганизации своего бюро и других организаций.

— Честно говоря, старик, я был просто ошарашен, когда я узнал, что мой план был принят, и что я должен был всё возглавить! Конечно, проблемой в настоящее время является, смогу ли я убедить других сотрудничать, или как набрать новый персонал.

Ланни пытался выяснить, о чём шла речь, но из описаний многочисленных деревьев он так и не увидел леса. Поэтому не был уверен, что его друг видит этот лес сам. Вскоре он был удивлен предложением: «Слушай, парень, а почему бы тебе не поработать с нами?»

— Ты собираешься взять меня на работу?

— Я был бы рад взять тебя, и ты мог бы быть чрезвычайно полезным.

— Но, Терри, у меня нет никакого опыта!

— Очень немногие из нас имеют его в работе такого рода. Мы учимся по мере того, как идем вперёд. Конечно, зарплата не высокая, но тебе, вероятно, это не так важно.

— Я боюсь, что я не приспособлен к оседлому виду работы, Терри. Я не особенно хорошо разбираюсь в людях, и я не верю, что я имел бы успех, отдавая приказы.

— Главное, что ты честен, и будешь болеть всем сердцем за работу. Мы должны подготовить целый штат людей к бескорыстной государственной службе, и если они ошибутся, ничего не поделаешь. Ты знаешь хорошо, как я, что к прошлому возврата нет, все частные предприятия должны стать на государственную службу, но мы не можем сделать это, пока мы не обучим людей и не сделаем их, готовыми взять на себя ответственность, когда возникнут чрезвычайные ситуации. Это тяжелая работа, но она на самом деле приносит удовлетворение.

Одна половина Ланни это слушала в то время, как другая думала: «Вот шутка была бы для Робби! Интересно, как он воспринял бы это!» И затем: «Интересно, как бы это повлияло на наши отношения с Ирмой. Это может стать решением нашей проблемы, если я получу работу от правительства, то стану респектабельным и произведу впечатление на нее». Но потом он подумал о Труди в Париже, и откуда она возьмёт средства? Она не сможет продолжать свою работу на то, что Ланни может выделить от шести или восьми тысяч долларов, которые правительство будет платить ему за работу. Он думал о Рауле и школе, и о Рике, и других людях, которых никогда не увидит, если бы он привязал себя к столу в Вашингтоне.

«Мне очень жаль, Терри», — сказал он. — «Все это звучит заманчиво, и когда-нибудь я клюну на твое предложение, но сейчас я получил работу, которая, как я думаю, очень важна, я дал обещания, которые не оставляют мне свободу маневра. Я как-нибудь забегу, когда буду в Америке, узнать, как у тебя идут дела».

V

Вернувшись в Шор Эйкрс молодой хозяин нашел только что доставленную телеграмму. Сообщение от его матери было, как удар в его сердце, и гласило:

«Марселина сбежала с Витторио Оставила прощальную записку не указывая куда Я ужасе Что мне делать?»

Ланни казалось, что его мир разваливается на куски. Он не мог себе представить вещи хуже, чем случилось с тем, кого он по-прежнему считал ребенком. Он чувствовал угрызения совести, потому что не попытался предотвратить это. Потому что он уехал и оставил ее в опасности. Он пренебрегал всеми своими семьями, своими домами, пытаясь решить проблемы мира, который не хотел его помощи и его советов. Он колебался всего несколько минут над ответом. Он ознакомился с брачными законами континента, когда собирался жениться на Ирме, и знал, что Марселина не могла выйти замуж в Западной Европе без согласия своей матери. Также требовалось свидетельство о рождении, и в разных странах варьировался период задержки. Эта не подходящая друг другу пара будет заметной, куда бы она не отправилась. И была возможность их найти. Он телеграфировал:

«Советую сообщить полиции принять усилия перехвата Предотвратить бедствие Пренебречь скандалом Абсолютно необходимо предотвратить крушение жизни ребенка Действовать можешь только ты».

Отослав это, Ланни позвонил отцу. Он уже рассказал Робби о капитано, и поэтому много разговоров не потребовалось. Робби согласился со своим сыном и послал срочное сообщение. Несколько часов спустя Ланни получил ответ о том, что его мать сделала то, что он советовал. На следующий день газеты Нью-Йорка принесли восхитительную новость из Канн о тайном бегстве в высших кругах этого социально заметного города. Нельзя ожидать, что побыв в центре внимания в то время, когда счастлив, мгновенно его лишишься, попав в беду. Сделав все возможное, чтобы поставить себя и свою дочь в центр внимания всего только две или три недели назад, Бьюти Бэдд не могла увернуться от последствий сейчас.

Будучи замужем за братом тайно сбежавшей дебютантки, Ирма Барнс Бэдд попала в новости, и ее телефон в настоящее время обрывали журналисты. Выросшая в светском обществе, она не обращала на это внимание. «В конце концов, Ланни», — заметила она, — «убежать с армейским капитаном, героем войны и племянником маркизы, это не совсем то же самое, что убежать со своим шофером. Правильно, остановить их надо, но если ты их найдешь, им все сойдёт с рук, мой совет не принимать близко к сердцу». Ланни понял, что фраза «фашистский авиатор» в ушах Ирмы отличается от того, что было на его губах. Для него она была ненавистна, и бомбардировка беззащитных «негров» была далека от геройского поступка. Но Ирма нашла оправдания Муссолини, как она это сделала для Гитлера, и не было никакого смысла снова поднимать вопрос.

В течение дня пришел другое сообщение из Бьенвеню:

«Пара отплыла из Марселя пароходом Firènze курсом Нью-Йорк женятся в море Встретьте их Вероятно без гроша».

Это было еще одним ударом по сердцу Ланни. За шесть или семь лет история о том, как Ирма и он перехитрили архиепископа Кентерберийского, появившись на борту судна более чем в двадцати километрах от берега в море и соединившись в браке капитаном, этот восхитительный анекдот стал частью семейной легенды Бэддов. Конечно, Марселина вспомнила это и рассказала своему любовнику, как обойти строгие законы, которые придумал Наполеон Бонапарт для защиты французской семьи и её имущества. Молодая пара узнала об итальянском пароходе и наскребла на билеты. Вероятно, они взошли на борт, как супружеская пара, и после того, как судно было уже в море и вдали от французской юрисдикции, они обратились к капитану или подкупили его, чтобы он сделал их пребывание законным. Но лучше всего, с точки зрения мошеннической пары, было то, что Ирма и Ланни будут полностью лишены права критики. Если кто-либо из них и решился, то они бы глянули невинно и сказали: «Но мы думали, что это был правильный поступок».

Что посеешь, то и пожнёшь!

VI

«Конечно, ты обязан встретить их» — так заявила хозяйка Шор Эйкрс. — «Я должна пойти с тобой — это единственный способ избежать скандала».

«Это довольно тяжело для тебя, Ирма», — заметил он.

— Я жила в доме твоей матери около половины моей семейной жизни и со мной обходились, как с дочерью. Как бы я выглядела бы, если бы отказала в убежище моей младшей золовке?

— Ты собираешься пригласить ее сюда?

— А что еще я могу сделать?

— Ну, это тебе решать, Ирма. Я хочу, чтобы ты знала, что я этого не прошу.

— А что ты мог бы предложить?

— Я хотел бы ясно сказать этому парню, что он должен взять ее обратно в Италию и зарабатывать себе на жизнь и на ее тоже.

— Но ты говорил, что он был ранен на войне, Ланни! Неужели ты считаешь, что он должен идти работать, пока не выздоровел!

— Он выздоровел достаточно для занятий любовью, и он прибыл сюда, потому что ему сказали, что у тебя много денег, и ты ими не скупишься.

— Ты уверен, что у тебя нет предубеждения против этого человека? Мне кажется маловероятным, что ты одобришь действия фашиста либо на войне, либо в мирных условиях. Я непредвзято встречусь с ним и посмотрю, что я могу сделать из него, и есть ли шанс, что он может сделать Марселину счастливой.

Не шутка для Ланни Бэдда, который был рад сбежать из Бьенвеню, потому что ему сильно не нравился sacro egoismo, а теперь эта проклятая вещь объявилась в его другом доме, где он хотел насладиться компанией своей маленькой дочки. Он понимал, и в какой-то степени предвидел, что с ним происходит, его выгоняли из его мира. «Дайте мне точку опоры и достаточно длинный рычаг, и я переверну землю», — так сказал Архимед. Ади Шикльгрубер сделал себе длинный, длинный рычаг, а вместе с ним он протянул руку и вывернул Ланни Бэдда сначала из дома Мейснера, а затем из постели жены. А теперь появился Блаженный Маленький Недовольный Голубок с ломом, чтобы вывернуть его из Шор Эйкрс, и, возможно, позже из Бьенвеню. Безусловно, Ланни не будет испытывать никакого удовольствия жить там, если Витторио ди-Сан-Джироламо собирался быть там петухом на насесте.

VII

Американская наследница посетила фюрера в его орлином гнезде и обещала своё сочувствие и поддержку. Разве такой компетентный и неутомимый пропагандист, как Ади, смог бы пропустить такой случай? Разве он мог не сообщить об этом своему человеку, ответственному за пропаганду, колченогому маленькому рейхсминистру доктору Геббельсу, который также знал наследницу и ее принц-консорта и принимал их в качестве гостей в своем доме? Конечно, нет! Ланни предвидел результаты той сцены в Бергхофе и думал, какие формы они примут.

Пока они ждали парохода Марселины, жена сказала: «Ланни, я пригласила компанию на ужин в этот вечер, и хочу быть уверенной, что она будет приятной для тебя».

«Господь с тобой!» — ответил он. — «Я не подвергаю цензуре список твоих гостей. Кто это?»

— Форрест Квадратт[124], поэт.

— Никогда не слышал о нем, но это может быть моя вина.

— Он хорошо известен в Нью-Йорке, как мне сказали. Он явился ко мне с письмом от Доннерштайн.

— Немец?

— Американец, родившийся от немецких родителей. Он делит свое время между двумя странами, пытаясь объяснить одну страну другой.

— Он нацист?

— Я полагаю, что ты назовёшь его так. Он предпочитает называться литератором.

— Это понятно. Ты рассказала ему о моих взглядах?

— Ни слова. Я обещала, и я сдержала обещание.

— Ну, я вполне готов встретиться с ним. Если ты не хочешь, конечно, чтобы я пошел в город.

— Вовсе нет, мне интересна твоя реакция на него, но я не хочу, чтобы ты скучал без предупреждения.

«Спасибо, дорогая», — поблагодарил он. Всё это напоминало нормальные отношения между мужем и женой. — «У тебя есть его сочинения?»

— Он дал мне книгу, но я только на неё глянула. Это в основном о любви, и я думаю, тебе не понравится.

«Я должен выдержать, если можно», — с улыбкой ответил он. Она взяла тонкий томик, Раскрепощённый Эрос. Ланни посмотрел на дату и увидел, что книге было больше тридцати лет. — «Он старик?»

«Около пятидесяти, я думаю. У него есть жена и несколько детей, выросших в Нью-Йорке». — Ирма не сказала, видела ли она их, но такт запретил Ланни спросить.

Это была поэзия юношеского декаданса, плод сгнил, прежде чем он созрел. Поэт воспевал тщетность жизни, прежде чем он успел начать жить. Он отождествлял себя со всеми павшими империями, с увядшими до их цветения розами. Он был печален без слов, но выбирал слова с осторожностью и знал, что выбрал их правильно. Он был мелодичен, и воспевал в мелодичных стихах тщетность пения. Короче говоря, он был продуктом больного общества, которое ничего не знало, кроме своей собственной болезни.

Сам Форрест Квадратт оказался довольно небольшого роста, худощавым, близоруким в очках с толстыми стеклами. Его рука при рукопожатии казалась мягкой. Волосы были седыми, манеры благородны, а голос скорее грустным. Это было очарование старого мира, которое так хорошо было знакомо Ланни. Этот человек Ланни не понравился, но было видно, что он пользуется успехом у женщин, и что романтические приключения, которыми была полна его поэзия, могли легко иметь место. Его широко читали, он обладал чувством юмора, говорил быстро и нервно, как будто он боялся, что можно было предвидеть его остроты. Что он хотел от женщины, которая была на половину его моложе и обладала очень малым культурным багажом? Её богатство, или отсутствие мужа в момент, когда его позвали в гости?

Форрест Квадратт принял, как должное, что очутился среди сочувствующих. Он объяснил, что когда-то был поэтом, возможно, величайшим для своего времени, но пламя выгорело, и он об этом знал, и не пытался возродить его. Теперь он был тем, что мир пренебрежительно называет «пропагандистом». И как наследник двух культур, он пытается объяснить свою страну стране своих предков, и наоборот. Он хотел познакомить Эмерсона с Гете и Гете с Эмерсоном. Два главных народа, каждый из которых предназначен привести в порядок и руководить полушарием. Две страны, которые должны не соперничать, а сотрудничать, и это произойдёт, когда они поймут идеалы и судьбы друг друга.

И так далее: старая нацистская пустая болтовня, но облеченная в красиво подобранные слова, произнесённые изысканным голосом без следа акцента. У Ланни мелькнула мысль: «Геббельс сделал хороший выбор! Интересно, сколько он за это платит?» А потом в голову пришли другие мысли: «Он получит деньги Ирмы и станет душой салона, о котором она мечтает. Добьётся ли он также ее любви? Конечно, он попытается, жена и дети не будут стоять на его пути». Из всего, что было, возник ещё один вопрос: «Стоит ли остаться и помешать? Нужно ли попробовать, или это только приведёт к другой ссоре?»

VIII

Прибыл пароход Firènze, Ирма и Ланни были на пирсе, но выяснили, что беглецов на борту не было. От капитана судна они узнали, что пара поженилась, но у новобрачной не было паспорта или каких-либо документов, поэтому они были задержаны на острове Эллис, и Марселину могут отправить обратно при возвращении парохода. Газетные репортеры встречали судно в гавани, и пара стояла на палубе и её фотографировали. Это было незадолго до полудня, а во второй половине дня газеты были на улицах с живописной историей.

Ирма была возмущена. Она восприняла всё, как оскорбление своей семьи. Её родственница, пусть даже через брак, была задержана как обычная крестьянка. Она вызвала своего адвоката по телефону и поручила немедленно приехать с ней на остров Эллис. Ланни последовал за ними, потому что его уклонение было бы воспринято, как отказ от собственной сестры. Фашистский летчик был героем в глазах большинства итальянцев в Нью-Йорке, а также всех любителей газетной романтики. Как только журналисты узнали, что наследница и бывшая светская львица была заинтересована в этом случае, история вышла на первые страницы. В прессе каждый час комментировали развитие событий. Дочь знаменитого французского художника не совершила никакого преступления против августейшего правительства Соединенных Штатов и была женой, состоящей в законном браке. Поэтому она, безусловно, имеет право на гостеприимство на родине своей матери!

Компетентный адвокат и иммиграционный комиссар в общении между собой обнаружили забавный набор осложнений. По итальянскому законодательству она была гражданкой Италии. В рамках французского законодательства она была гражданкой Франции, а в соответствии с законодательством Соединенных Штатов она была в деликатном и неловком положении. Ее статус регулировался законодательством Соединенных Штатов Америки 1907 года, и, если в момент ее рождения мать была замужем за отцом, она была гражданкой Франции. Но если, с другой стороны, она претендует на незаконнорожденность, она могла бы получить гражданство своей матери, которая была американкой. Тот факт, что она только что вышла замуж за итальянца, не будет иметь никаких последствий, потому что в соответствии с законом 1922 года брак не влияет на ее статус гражданства. «Согласно этому закону женщина становится гражданином в своем собственном праве, и не получает или теряет своё гражданство по браку», — так заявил августейший комиссар.

Ланни должен был признать, что он присутствовал на свадьбе своей матери с французским художником за два года до рождения Марселины. Так ситуация выглядела действительно темной. Дать право Марселине войти в большой порт Нью-Йорка может только Конгресс, который примет закон, предоставляющий ей американское гражданство. Ирма была готова взять на себя все хлопоты, но, к сожалению, это может занять значительное время. Тем не менее, небо расчистилось, когда было сделано предложение, что Марселина может быть здесь в качестве гостя. Она и ее муж могут остаться в течение шести месяцев, и это разрешение может быть продлено Генеральным прокурором.

Поскольку муж имеет в своём паспорте надлежащую визу, то его жене потребуется «проездной документ». Комиссар сказал, что его удовлетворит заявление под присягой капитана судна о том, что брак пары был зарегистрирован им. Тогда, если миссис Ирма Барнс Бэдд согласится внести залог в пятьсот долларов, как гарантию, что ее родственница по браку не будет пытаться навсегда остаться в стране, то комиссар выдаст гостевую визу на шесть месяцев. «Я готова внести залог в пятьсот тысяч, если необходимо», — надменно заявила наследница. И, наконец, преследуемая молодая пара вышла из своего островного узилища.

Это было похоже на тщательно режиссированный выход на сцену. Много неопределенности и задержки, чтобы искры любопытства раздуть в пламя. Все друзья Ирмы хотели встретить беглую пару. Если они посещали загородный клуб, все на них оглядывались, если они входили в ночное заведение, на них направляли прожектор. Марселина была на седьмом небе, вдруг получив всё, о чём мечтала. Репортеры преследовали её. Когда они узнали, что она была танцовщицей, то сделали множество её фотографий. Она могла бы получить приглашение на сцену, если бы не медовый месяц. Она ожидала, что Ланни будет танцевать с ней, и ему нельзя было отказаться.

Между тем здесь был раненный фашистский герой, величавый, аристократичный, принимающий почести не для себя, а для дела, которому служил. Его разговор был похож на речи Квадратта, но он видел иное будущее мира. У него были не две великих империи, а три. Немцы должны двинуться на восток, чтобы уничтожить большевизм, оставив Балканы и области Средиземноморья для вновь пробудившейся итальянской нации. В конечном счете, Германия будет иметь Азию, а Италия будет иметь Африку. Это оставило бы для Соединенных Штатов не только Канаду и Мексику, но и всю Центральную и Южную Америку, а чего больше могут хотеть разумные люди? Так всё объяснил капитано тем дамам и господам, которые выслушали его, казалось, с полным удовлетворением. В их число входила наследница состояния Барнсов, которое он считал по существу своим.

IX

Теперь уже два лома обрушились на принц-консорта, и ему казалось, что они подрубили все корни, которые связывали его с этим роскошным поместьем. Все, кроме маленького бедного корешка Фрэнсис! Хочет ли он увести ее в Бьенвеню и заботиться о ней? Был ли он готов отказаться от всей своей деятельности и посвятить себя воспитанию ребенка? Он понимал, что воспитанием будет заниматься Бьюти. И Марселина ему показала, каков будет конечный результат. Ребенок был счастлив там, где был, и он не имел иного выбора, кроме как оставить ее здесь.

Ланни читал в газетах, что Frente Popular одержал великую победу в испанских выборах. Он представил, как Рауль ликует по этому поводу. Кроме того, Лаваль был свергнут во Франции, и Front Populaire, как его называли по-французски, готовил избирательную кампанию, которая должна быть многообещающей. Пришло сообщение от Труди, говорившее, у неё были новые эскизы, чтобы показать ему. Он посетил несколько своих клиентов и получил заказы и комиссионные, так что появились деньги. Не пришло ли время, чтобы двигаться дальше.

Неужели он уедет без каких-либо попыток примирения с женой? Он продумал десяток вариантов, но отбросил их один за другим. Форрест Квадратт, кажется, полностью удовлетворял её в качестве наставника, а обретённый зять и его новобрачная в качестве товарищей по развлечениям. Она нашла, что капитано отвечает качествам героя, неумеренно хвалила его всем своим знакомым и была удовлетворена их согласием с её оценкой. Да и в чём заключалась вина этого человека, разве, что он был не согласен с подрывными идеями Ланни? Конфликт между тевтонской и латинской мечтой не произвел никакого впечатления на Ирму. Её таланты не лежали в сфере мирового искусства управления государством, и она была удовлетворена смутным положением, что Италия и Германия были бедными перенаселёнными странами, вынужденными искать место, куда расшириться.

Ланни, конечно, мог признать своё поражение и покаяться: «Я виноват, старушка, я вёл себя довольно глупо, и я готов всё бросить. Мне, конечно, придется быть вежливым с моими красными родственниками, но я не буду оказывать им поддержку. Я порву со всеми другими людьми, которые делают тебя несчастной». Он мог сказать это с достоинством, и Ирма открыла бы ему сердце. И всё станет, как было в начале. Как будто не было никаких обвинений, и он не совершал никаких непростительных действий. Он даже мог бы предложить сделку: «Я откажусь от своих коммунистов и социалистов, если ты откажешься от своих нацистов и фашистов, вручишь молодоженам чек и отправишь их в Италию. Скажешь Квадратту, что ты занята. Давай уберём все субъекты и объекты спора».

Что бы ответила Ирма? Он представил ее счастье и облегчение. «Эти люди ничего не значат для меня», — сказала бы она. — «Я просто хотела, чтобы ты увидел, как я себя чувствую, когда вижу тебя с людьми, которых я не люблю и боюсь». Они запечатлели бы их сделку поцелуями, и Ланни остался бы принц-консортом на всю оставшуюся жизнь с приятной побочной профессией эксперта в области искусства и принёс бы спокойствие всей своей семье и друзьям. Он мог бы иметь частную яхту, частный оркестр, личное ещё что-нибудь. Он мог бы заняться благотворительностью, помогая достойным бедным. Он мог бы заняться исследованиями паранормальных явлений и, возможно, сделать открытия, которые имели бы мировое значение. Он мог бы заняться всем, чем угодно, что не подрывает устои состояния короля коммунальных предприятий и что не уменьшает ценность тех кип акций и облигаций, скрытых на сотню метров ниже тротуара в одном из крупных банков Уолл-стрита.

Но нет, он не принимал этого богатства, он вообще не признавал любое большое состояние или другую форму наделения привилегиями. Поэтому он должен отречься от престола и уйти в отставку, и сделать это изящно, по-современному, беззаботным образом. «Ну, дорогая, мне пора двигаться. У меня были прекрасные каникулы, и я в долгу перед тобой. Я хотел быть лучшим мужем, но ты знаешь, мы, леопарды, не можем изменить свои пятна. Береги себя и не позволяй гоблинам обидеть себя!» Ему не нужно было конкретизировать. Она сама могла догадаться, что «гоблинами» были нацисты и фашисты, и она отнесётся к его предупреждениям так, как сделала его «сестрёнка».

X

Золтан был в Лондоне, и у Ланни там было дело. Так что он телеграфировал, что приезжает и взял билет до Саутгемптона. Он думал сэкономить деньги для Труди и плыть вторым классом. Но нет, ему придется видеть «правильных» людей, и пароход был, вероятно, таким местом. А пассажир второго класса превратится в эксперта по искусству второго класса, а теперь, как никогда, он должен был высоко держать свой боевой дух.

Он никого не знал на борту, и был этим доволен. Он читал, гулял по ветреной палубе и размышлял о своем будущем. Но другие скоро узнали, кем он был, и дамы пытались заарканить его для бриджа и разговора. Молодые с яркими глазами болтушки, или с коровьими глазами застенчивые. А среднего возраста не теряли надежду. Они знали, что он был женат, но они также знали про Pино и были готовы рискнуть. Красивый молодой человек, путешествующий в одиночку, и говоривший, что занимается покупкой живописных работ старых мастеров. Ну, они были бы рады узнать об этом выдающемся занятии, и, когда он дал им понять, что он работает только с очень богатыми и взыскательными, они были впечатлены. Перед самой швартовкой парохода богатая вдова из Чикаго умоляла его ознакомить её с прекрасным искусством в Лондоне и готова была заплатить любую цену учителю.

За два дня перед отъездом из Шор Эйкрс, Ланни заехал а Ньюкасл попрощаться и узнал, что последний Бэдд-Эрлинг Р7 погружен в тот день на скорое грузовое судно, идущее в Бремен. Толстый генерал так хотел ускорить поставку, что он направил своих людей на завод наблюдать за производством и торопить отгрузку. Они отменили большинство обычных испытаний, заплатили деньги и взяли в свои руки работу по загрузке самолетов. Робби Бэдд не знал, зачем все это, но Ланни об этом узнал утром по прибытии в Лондон. Газеты выпустили плакаты с буквами в четверть метра высотой: «ГИТЛЕР ВЫСТУПИЛ!»

Это было давно запланированное и тщательно подготовленное вступление фюрера в Рейнскую область. В субботу[125], как обычно, чтобы британские государственные деятели были парализованы! Он двинул свои войска на рассвете и сделал публичное заявление перед собранным рейхстагом в полдень. Как всегда, всякий раз, когда он двигал войска, это делалось во имя мира. На этот раз он повторил: «Мир! Мир!» С совершенно серьезным лицом он заявил: «Мы не имеем никаких территориальных требований в Европе». Он призвал членов немецкого Рейхстага «дать две святые клятвы: Во-первых, мы клянемся не уступать силе при восстановлении чести нашего народа и предпочтём с честью подвергнуться самым суровым лишениям, чем капитулировать. Во-вторых, мы исповедуем, что сейчас более, чем когда-либо, мы должны стремиться к пониманию между народами Европы, особенно с нашими западными соседями».

То, что он делал, было очевидно: он готовился укрепить эту стратегическую границу, чтобы сдержать французов во время нападения на Польшу и Чехословакию. Ланни Бэдд, вместе с любым мыслящим человеком в Европе, знал, что судьба старого континента решалась в эту субботу. Собираются ли Великобритания и Франция остановить его или они сдадутся? По условиям Версальского договора Великобритания, Франция, Бельгия и Италия были обязаны предотвратить эти конкретные действия. «Постоянно или временно поддержка и сосредоточение вооруженных сил» были объявлены «враждебным актом» против всех стран, и они были обязаны противостоять. Гитлер знал, это очень хорошо, поэтому он дал своим командирам приказ отступить сразу, если они встретят сопротивление французов. Хотя в то же время, он провозглашал в рейхстаге: «Клянемся, не уступать любой силе».

XI

Ланни был так взволнован, что забыл свой собственный бизнес, и позвонил Рику, который прибыл в город следующим поездом. Он попытался позвонить Уикторпу на Даунинг-стрит, но ему ответили, что его светлость уехал на выходные, а позже, что он был уже в пути в город. Рик хотел послать телеграммы всем, кого он знал. Он хотел созвать митинг и выступить с речью, организовать шествие и нести транспарант. Но в то же время он был в отчаянии. Он сообщил: «Это все обговорено. Лорд Лондондерри был в Берлине и обедал с Риббентропом и Герингом, а затем и с Гитлером, и они убедили его, что только они могут подавить большевизм. Друг отца имел беседу с Лондондерри всего пару дней назад, и тот утверждал, что ратификация франко-советского пакта французским Сенатом является актом агрессии против Германии и освобождает Гитлера от выполнения Версальского договора и соглашения, подписанного в Локарно».

Единственная надежда была на призыв к трудящимся и другим антифашистским силам. Но беда была в том, что это был призыв к войне, а трудящиеся были пацифистами и косились на всех «поджигателей войны» — особенно на тех, чьи отцы продавали военные самолеты! Ланни выяснил это в Лондоне и в Париже: правые были воинственны, в то время как левые занимались говорильней. Как будто Гитлер обращал внимание на их слова! У Гитлера было тридцать пять тысяч войск в Рейнской области в воскресенье ночью, и девяносто тысяч к середине недели. Он расхаживал по комнате своей канцелярии, потирая руки с ликованием, в то время как французские государственные деятели спорили в муках страха и неуверенности. Они боялись немецких бомбардировщиков над Парижем. Они боялись нескольких миллиардов франков, стоимости мобилизации Армии. И пока они стремились сохранить франк, то каждый день теряли золото!

Поздно вечером в субботу французский Кабинет заявил, что Франция обращается к Совету Лиги. Весь мир узнал, что это означало: Гитлеру всё сошло с рук! В воскресенье утром Ланни и Рик мучительно прочитали ликование прессы Тори в Великобритании. Это была практически фашистская пресса. В ней звучали редакционные гимны, празднующие тот факт, что «Локарно» был мертв, как и «санкции». Британцы не собирались умирать, чтобы помочь союзнику советской России. Несколько месяцев назад они радовались, потому что британцы не собирались умирать, чтобы открыть путь для красных в Италию. В понедельник свиновод, курящий трубку, премьер-министр Британии, заявил в палате: «У нас нет большего желания, чем сохранять спокойствие, не терять головы и попытаться сохранить дружбу Франции и Германии».

Трагические часы для двух проницательных левых! В понедельник Совет Лиги осудил действия Германии. После чего начался долгий обмен протоколами и направление требований Германии, тошнотворные в их бесполезности. Сколько формальностей и затяжных и скучных процедур они могли придумать, как много поводов для задержки и говорильни! А в это время Гитлер направил свои трудовые батальоны в Рейнскую область и приказал днём и ночью возводить укрепления. Можно было видеть белые пылающие огни строительных работ через реку, и через несколько недель они отгородят Германию от французских войск, и вся остальная Европа будет принадлежать нацистам. Французский премьер и министр иностранных дел прибыли в Лондон со своими штабами и получили именно то, что они дали англичанам пять месяцев назад. Вы подвели нас в вопросе озера Тана, и теперь это око за око. Как вам это понравится, messieurs les mangeurs de grenouilles?[126]

XII

Ланни вернулся к своему картинному бизнесу, а затем написал Труди Шульц, назначив ей встречу в Париже. Она была первым человеком, которого он хотел увидеть, и только одного во всей Франции, с которым он мог бы поговорить с полной откровенностью. Он нашел ее всю в слезах из-за того, что случилось. Он не смог её успокоить информацией, связанной с отношением Великобритании. Жесткие, жестокие люди управляли этой империей. Дикари в шелковых шляпах, так Рик назвал их. Они думали о своем классе и своих сословных привилегиях, своём имуществе и своей системе собственности, и мало о чём другом в мире. Их система была под угрозой в каждой стране, и они испугались, и ненавидели то, чего они боялись. Класс стал для них выше страны, и враг у себя дома был ужаснее, чем кто-либо за рубежом.

Успех действий Гитлера нанёс, конечно, удар по Труди и ее друзьям, и, возможно, добавил годы к работе, которую они должны были сделать. Ланни сказал: «Не надо обманывать себя, может быть, никто из нас не доживёт, чтобы увидеть конец того, что строит Ади. Эта победа сделает его в глазах немцев хозяином, умеющим творить чудеса. Мы должны вернуться, принять новый старт и планировать долгую войну».

Ланни выслушал историю своего друга о её деятельности, и рассказал ей о результатах своего визита в Шор Эйкрс. Очень печально, но ничего не поделаешь, и эта книга закрыта. Он не мог жить в мире Ирмы, а она не могла жить в его, и никто не хотел попробовать.

Они выехали за город, прогулялись и увидели признаки весны под ногами и над головой. Жизнь обновляла себя, даже на берегу реки Марна, которая дважды в недавнем прошлом наполнялась красной кровью французских патриотов. Ланни был уверен, что это повторится. Человеческий разум был не способен управлять гигантскими организациями, которые создал человек. Его нравственное чувство не было достаточно мощным, чтобы сдержать оружие разрушения, которое он выдумал. «Мы, социальные организаторы, крошечная группа», — сказал Ланни, — «и нас раздавят танками».

Что Труди собиралась делать? Она не могла жить в полном одиночестве, скрываясь в трущобах и не думать ни о чем, кроме сочинения и распространения анти-нацистской литературы. Так, она, несомненно, попадёт под подозрение своих соседей. Ланни посоветовал, что ей будет гораздо безопаснее, если она вернётся к нормальной жизни, хотя бы в качестве прикрытия. — «Разве рисование вас не интересует больше?»

«Интересовало бы», — сказала она, — «если бы оно служило бы делу».

«Так и занимайтесь делом, не афишируя его», — предложил он. — «Используйте немного хитрости, как делают наши враги. Почему бы вам не получить студию на Монмартре или на Левом берегу и затеряться среди тысячи художников? Назовите себя австрийкой, если вам нравится, и никто не обратит на вас внимания ни во время войны или мира. Время от времени вы может исчезнуть на несколько часов и встретить ваших подпольных друзей. Это будет удобнее для меня, потому что я всегда могу прийти к вам, когда буду в Париже, и нам не нужно будет встречаться на углах улиц».

— Что вы планируете делать, Ланни?

«Мой дом на Мысу будет тихим местом некоторое время», — ответил он. — «Моя мать смирится с тем, с чем она не может поделать, а я буду писать письма и делать столько денег, сколько я смогу для нашей пропаганды. Я буду проводить свободное время в компании Бетховена и Листа и некоторых других старых друзей. У меня есть в библиотеке книги, которые хотел прочитать: Республика Платона и Утопия Мора, Война и мир, и Жан-Кристоф — я мог бы составить целый список. Мы должны огородиться и научиться зимовать, как медведи. Продолжать жить нашей собственной интеллектуальной и духовной жизнью. Впереди нас долгая зима, а может быть целый ледниковый период, кто может знать?»

КНИГА ПЯТАЯ: Дела людей подвержены приливу и отливу[127]

Глава восемнадцатая. Страхи смелого[128]

I

Жизнь была мирной и приятной в Бьенвеню этой ранней весной 1936 года. Природа устроила ежегодную демонстрацию своих чудес, и двор виллы был клумбой для цветов и пристанищем пчел и бабочек. Плодовые деревья по всему поместью тихо взорвались розовым и белым. В своей студии Ланни играл свою музыку и читал свои книги. Парсифаль бродил, размышляя, или сидел в тенистом уголке, шепча молитвы. Бьюти играла в бридж с друзьями и боролась всю жизнь со своим неутомимым врагом, демоном полноты. Ее вклад в развлечения сезона был скромен, потому что у неё больше не было кошелька Ирмы. Эмили чувствовала себя не достаточно хорошо, чтобы управлять большими приёмами, поэтому Бьюти поднималась к поместью Семь дубов и организовывала обеды и танцы, тем самым помогая поддерживать доброе имя Берега удовольствий.

Ланни Бэдд, временный холостяк, игриво уклонялся от всех вопросов, касающихся его дел. Это раздражало дам, которых он встречал. Они не знали, как к нему относиться. Ни им самим, ни своим дочерям. Он был подходящим мужчиной, при условии, что он собирается остаться в стороне от своей жены, и разрешить ей получить развод в обычном порядке. Но собирается ли он? Или она? Никто, казалось, не мог быть уверенным. Канны и Лонг-Айленд находятся в пяти тысячах километрах друг от друга, но связаны проводной и беспроводной связью, и жёлтая пресса на каждом конце провода озаботились этой проблемой. По-видимому, пара тихо разошлась и собиралась жить, как если бы не было такого понятия, как любовь и брак в мире. Но все авторы светской хроники знали, что дело обстоит не так.

Ланни оставался бы дома столько, сколько смог. Но когда его мать упрашивала достаточно настойчиво, он одевался и вёз ее на вечеринку. Он танцевал с ней и с хозяйкой дома. Считая, что выполнил свою обязанность, он прогуливался по лоджии или шёл в курительную комнату и участвовал в беседе с господами, которые были в курсе дел. Какие были перспективы на предстоящих выборах? Был ли шанс победы у этих canaille, и если это произойдёт, то что обладатели недвижимости собираются делать по этому поводу? Каковы были последствия новых законов, запрещающих политическим организациям носить униформу или оружие? Каков был эффект заявления полковника де ла Рока, пообещавшего Круа-де-Фё законность в её процедурах? Правда ли, что Молодые патриоты быстро вышли из конкурирующей организации в результате оплошности полковника?

Потомка Бэддов сильно подозревали в склонности к левым, так как он имел обыкновение делать циничные замечания по поводу статус-кво. Но теперь, как он объяснил, он пришел к выводу, что политика не является полем деятельности для любителей искусства. И он принял роль зрителя в Великой Европейской игре по перетягиванию каната. Это было нормальное развитие для возраста тридцати шести лет, и особенно после женитьбы на состоянии. Члены двухсот семей, отдыхающие на Ривьере, не нашли ничего подозрительного в нем, и свободно признали свое намерение ни при каких обстоятельствах не подчиняться господству «своры», независимо от того, какое большинство голосов она может получить. Они жаловались на жадность их политических представителей, которые в политических целях, назвали себя «радикал-социалистами».

Если позже кое-что из этой информации просочилось в парижскую газету Le Populaire, а оттуда в другие менее известные политические издания и в выступления на собраниях, то никто никогда не подумал в этой связи о Ланни Бэдде. Политические деятели высказывались перед многими людьми, а для гражданских войн характерны частые утечки, ведь антагонисты так смешались вместе, что шпионаж и интриги стали так просты. Во всяком случае, никто не читает того, что появляется в розовом и красном тряпье. Они делают смелые догадки и не стесняются продвигать их, как факты. Они говорят? Что говорят? Пусть говорят!

II

Рик в одном из своих писем написал: «Седди поехал в Вашингтон. Я полагаю, мы пытаемся получить, на всякий случай, какие-то действия в поддержку санкций. По крайней мере, это то, что отец слышит в клубах».

Когда Ланни прочитал это своей матери, она сказала: «Чепуха. Он поехал туда за Ирмой!»

От Фанни Барнс пришло сердечное письмо, приглашавшее другую бабушку провести лето в Шор Эйкрс, предлагая ей коттедж. Ланни отметил: «Вряд ли они это делали бы, если бы Ирма собиралась принимать другие ухаживания».

Ответ матери был: «К лету она будет в Рино».

Бьюти взяла это на заметку, и получила печальное удовлетворение, когда несколько друзей в Англии и на континенте прислали ей вырезку из Татлера, сообщавшую, что четырнадцатый граф Уикторп был гостем миссис Ирмы Барнс Бэдд на Лонг-Айленде, Нью-Йорк, в то время как её муж проводит время в имении своей матери в Жуан-ле-Пен, на мысе Антиб. «Ты видишь, что я говорила тебе!» — воскликнула Бьюти. — «Ты ее теряешь, Ланни!»

«Как гора с плеч свалилась», — ответил неисправимый сын. — «Я боялся, что это может быть немецко-американский поэт».

— Ланни, это грубо!

— Ирма обязана выйти замуж снова, я соглашаюсь с этим. А Седди джентльмен, немного туповатый, но одного поля ягода с Ирмой. Когда соберешься подумать, то поймешь, что для Фрэнсис не так уж и плохо стать падчерицей графа. Я не знаю, как это отразится на тебе, но это должно быть своего рода титулом.

Бьюти сочла нужным проигнорировать эту неблаговидную легкую шутку. — «Ты окончательно решил потерять ее, Ланни?»

— Она решила, и этого достаточно. Я могу только сказать, что я хотел бы видеть мать Фрэнсис скорее счастливой, чем наоборот, и советую тебе ехать туда и показать им savoir-faire[129], что сделало тебя знаменитой.

У Бьюти было полгода, чтобы привыкнуть к этому бедствию, и она не хотела признать, что ей это удалось. Тем не менее, она решилась. — «Ланни, ты не можешь заставить себя говорить откровенно со своей матерью?»

— Я хотел бы, если только ты поймёшь, что я собираюсь быть тем, кем я есть, а не тем, кем ты хотела бы меня видеть.

— Прекрати бранить меня и честно отвечай: Долго ты собираешься жить без женщины?

— У меня нет такой долгосрочной программы. Случилась так, что я получил передозировку такого брака, когда я позволил другим людям затолкать меня туда. Теперь я собираюсь отдохнуть, и когда я начну искать снова, то это будет женщина, которую хочу я, а не та, какую кто-то еще думает, я должен хотеть.

— И что эта за женщина будет?

— Это так просто, что звучит по-детски: женщина, которую интересуют те же вещи, какие интересуют меня.

— Скажи честно: это женщина, которую ты помог вывезти из Германии?

Ланни догадался, что она получила информацию от его отца. «Господь с тобой», — ответил он, — «у этой женщина есть муж в концлагере, по крайней мере, так она считает, и ее жизнь сосредоточена на идее спасти его».

— Ты планируешь помочь ей?

— Я бы помог, но я думаю, что шансы сто к одному, что он мертв.

— И если она когда-нибудь решит, что он мертв, то что тогда?

Ланни думал некоторое время.

«Пожалуйста, дорогой», — умоляла она. — «Доверься своей матери, как ты это делал в старину!»

— Дело в том, что я даже не могу объяснить, настолько это конфиденциально.

— Ланни, я даю честное слово не говорить об этом ни с кем, кроме тебя. Я хочу знать влюблён ли мой сын, и если да, то что это за женщина.

— Я не влюблен в нее. Естественно, я много думал об этом. Я осознал, что во мне два человека, живущих в двух мирах. Мне нравится так играть, как я всегда делал. Но иногда у меня появлялось желание поработать на дело. Я спросил себя: Хочу ли я делать это все время? Я читал про Жанну д'Арк, и я был чрезвычайно взволнован, я думаю, что её жизнь свята и чудесна. Но если бы я влюбился в Жанну д'Арк, то стал бы сомневаться, выдержу ли я. Я не подхожу, я устану от ее голоса и захочу выйти и послушать себя какое-то время.

— Ты так высоко ценишь эту женщину?

«Иногда я думаю о Флоренс Найтингейл[130], а потом снова о Барбаре Пульезе, итальянской синдикалистке, которая произвела такое впечатление на меня, когда я был молод. Она тоже была освященная душа, и я хотел походить на нее. Но сейчас я сомневаюсь, что достаточно хорош. Я на протяжении многих лет вел слишком легкую жизнь, и я боюсь, что моя моральная устойчивость стала шаткой». — Ланни помолчал, а затем добавил: «Ты должна понять, потому что ты чувствовала то же самое с Парсифалем. По крайней мере, ты так говорила».

«Я действительно чувствовала это», — смиренно заявила мать. — «Но так трудно всё бросить!»

— Я попал в затруднительное положение, либо стать хамом, либо помочь этой женщине. И поэтому я сделал то, что я мог, но я спрашиваю себя: «Хочу ли я продолжать делать такие вещи?» Или сразу начинать оправдываться и говорить себе это не моя война.

«Но, Ланни, как это может быть?» — Испуганная мать занялась в этом крике.

— Это продолжает прибывать всё ближе и ближе. Я не удивлюсь, если, прежде чем мы успеем оглянуться, это не станет войной каждого порядочного человека.

III

Итальянская Ривьера, французские и испанские Ривьеры представляли один непрерывный участок побережья, выходивший на одно то же синее море. Участок побережья, укрытый от северных ветров горами. Тот же самый климат и те же виды деятельности, ловля той же рыбы, выращивание тех же оливок, апельсинов и винограда. Одни и те же люди, хорошо перемешанные в течение столетий и говорящие на диалектах той же латыни. Кроме того, в каждой из трех стран шла та же самая смертельная и непрерывная борьба между богатыми и бедными. Между теми, кто владеет землей и оборотным капиталом, и теми, кто продавал свой каторжный труд за нищенскую заработную плату.

Естественно, эти страны интересовались чужими делами соседей. Когда дамы и господа мира Ланни уставали говорить о французских политических перспективах, они говорили о том, что происходит в Италии и в Испании. Вдоль этого побережья проходила железная дорога, и курсировали по морю большие и малые суда. На протяжении веков существовал обычай у беженцев, изгнанных из одного участка побережья, бежать в другой. Франция, находясь в середине, получала большинство этих жертв преследований. За последние полтора десятка лет это были бедняки и их сторонники, бежавшие из Италии. Теперь, после поворота колеса фортуны, из Испании бежали богатые.

Споры в кругу Ланни были горячими и становились горячее каждый день. Что нужно делать классам, живущим в комфорте? В Италии они нашли себе защитника и отдали свои дела в его руки. То, что он когда-то был самым красным из красных, было к лучшему, ибо он знал их жаргон и умел обмануть их. Он восстановил порядок, очистил улицы и заставил поезда приходить во время. Теперь, установив на родине порядок, он приступил к расширению своей территории. Для большинства людей в мире Ланни это считалось нормальной процедурой. Дикари должны быть покорены и поставлены на работу. А для чего они вообще были нужны? Когда сыновья дуче бросали горчичный газ с самолетов на босых черных солдат и, таким образом, обращали их в бегство, они доказывали, что являются высшими существами. И стремительный марш их армии к горным вершинам еще раз доказывал, что выживают сильнейшие.

Чтобы увидеть другую сторону картины, надо ехать на запад вместо востока вдоль этого Лазурного берега. Испанский диктатор был не достаточно «жёсток», вежливый способ сказать, что он не убил достаточное количество крестьян и рабочих. Красным было разрешено провести политическую кампанию и выиграть, а теперь посмотрим на результаты!

Юрист с розовым оттенком, Асанья, стал президентом, а тридцать тысяч агитаторов и смутьянов, брошенных в тюрьму старым режимом, вдруг были спущены с цепи на сообщество. Результаты можно было предвидеть. Газеты Франции рисовали сожженные монастыри и крестьян, делящих землю, распахивающих и засевающих её. Крупные испанские помещики собрали свои семьи и отправили их во Францию. В Каннах они расположились в гостиницах и виллах и были готовы к чаепитиям, званым танцам и другим формам элегантных развлечений.

Так получилось, что Ланни Бэдд, без всяких усилий с его стороны, был в состоянии узнать об испанских правящих классах, о чем они говорят, что делают и планируют. Они сказали ему, что они не собираются постоянно проживать за границей или терять свои поместья и другие льготы. Они собирались бороться за свои права, на этом было построено их воспитание. Они оставили своих молодых и активных мужчин дома, и их старшие и мудрые представители отправились с конфиденциальными миссиями в Париж и Лондон, и особенно в Рим и Берлин, где они ожидали получить сильную поддержку. Те, кто был на Ривьере, получали письма и свободно говорили об их содержании. В конце концов, мы люди du gratin[131] представляем одно братство, из какой части мира мы бы не были. У нас те же вкусы, те же радости и та же боль. Было бы странно, если бы мы не могли доверять друг другу, и получить, по крайней мере, моральную поддержку в трудные времена несчастий и опасности.

IV

Ланни вызвал Рауля Пальма и повёз его в горы, подальше от посторонних глаз и ушей. Он спросил: «Ваши друзья в Испании знают о том, что происходит в их армии и даже в их правительстве? Знают ли они, что депутация реакционеров из Мадрида в настоящее время сидит с Муссолини и разрабатывает детали мятежа? Выясняют, сколько денег они должны собрать и на какие поставки вооружения они могут рассчитывать. Знают ли они, что генерал Санхурхо в Берлине с тем же поручением, и что, когда они решат все проблемы, то в Испании произойдёт государственный переворот? Это неотвратимо, как завтрашний восход солнца».

— Я слышал об этом, Ланни, и написал всем товарищам, которых я знаю. Нет сомнений, что они слышали это от других источников, но вы знаете наших людей. Мы не желаем насилия, и нам трудно поверить в него. Очень печально, но я начинаю сомневаться, не зажмут ли нас, социалистов, между двумя жерновами и не сотрут ли в порошок. Мы считаем, что, когда мы обучили людей и получили большинство голосов, то решили вопрос. Предполагается, что это правило в политической игре.

— По этим правилам не играли ни Муссолини, ни Гитлер, и они только начали свою карьеру. Муссолини не уступил Лиге по санкциям, говоря: есть способ сделать это, напугать недоумков, и у них коленки подкосятся.

— Вы действительно верите, что Англия и Франция позволят Муссолини и Гитлеру свергнуть законно избранное наше правительство в Испании?

— Мы не должны зависеть от капиталистических государственных деятелей. Мы должны сами влиять на массы и учить их защищать свои интересы.

— Но, Ланни, мне сказали, что англичане имеют большие инвестиции в испанских шахтах, железной руды, меди и ртути.

— Капиталисты заключают джентльменские соглашения и уважают интересы друг друга. Посмотрите, как французы и немцы защищали стальные заводы в бассейне Брие во время войны. Английские капиталисты не хотят левого правительства в Испании. Они боятся разорительных налогов. Они хотят, что они называют, сильное правительство, которое прижмёт трудящихся и перенесёт налоги на потребителя.

— Ланни, вы должны поехать в Испанию и предупредить людей в правительстве об ожидающих их опасностях. Вы могли бы достучаться до них.

— Я в этом не сомневаюсь, но история вернётся обратно домой, и я буду занесён в чёрные списки и потеряю все свои источники информации. Поэтому я говорю с вами, и позволяю передать им всё.

— Но когда я не указываю источники моей информации, товарищи думают, что это просто сплетни бездельников на Ривьере. Всем известно, как беженцы обманывают друг друга. Они не верят тому, что разрушает надежду.

— Вы можете рассказать своим друзьям, что на Мысу есть родственники Хуана Марца. Слыхали о «табачном короле» из Майорки? Мне сказали, что он начинал контрабандистом табака, а теперь вложил несколько миллионов песет в мятеж. Говорят, что генерал Франсиско Франко выбран Каудильо.

— Но я читал, что наше правительство выслало Франко на Канарские острова!

— Может быть и так. Но, сколько часов потребуется ему долететь оттуда в Марокко? Спросите себя, что Франко будет делать, если он узнает, что некоторые из его офицеров были в заговоре с целью свергнуть его и выгнать его из армии

«Вот в каком невыгодном положении находимся мы, интеллектуалы», — заметил подавленный директор школы. — «Наши оппоненты могут совершить убийство в любое время, когда захотят, но если бы мы сделали это, что стало бы с нашими идеалами?»

«О да!» — ответил не слишком бодро художественный эксперт. — «Мы не можем совершить убийство, поэтому мы терпим!»

V

Рауль повторил свои настойчивые просьбы, чтобы Ланни посетил Испанию. Но Ланни ответил, что в настоящее время ведёт важные переговоры по поводу картин. Директор школы заметил, что весна прекрасное и приятное время года, а лето будет жарким. Ланни согласился, заявив, что не возражает против жары, так как вырос в ней. Он послал запрос нескольким клиентам об их заинтересованности в испанской живописи. Так позже он сможет совместить бизнес с социологическими удовольствиями.

Директор школы использовал предупреждения Ланни в статье, которая была опубликована в одной из левых газет в Барселоне, а также в социалистических газетах во Франции. Эта же информация была использована Риком в лондонском еженедельнике, также статья появилась и в Нью-Йорке. И Ланни смог почувствовать, что он действительно служит демократическим силам, и может продолжать играть свою роль в светском обществе с меньшими приступами совести. Его мать видела, как он встречается с важными персонами и с изяществом ведёт беседу. Он собрал имена тех, кто работал на фашистов и нацистов на Ривьере, и получил представление о количестве денег, которые они тратили, чтобы повлиять на французские выборы. Насколько два диктатора не любили друг друга, настолько вместе они выступали против общих врагов. Риббентроп, продавец шампанского, стал странствующим дипломатом Гитлера. Он встретился с зятем Муссолини графом Чиано. Они согласились прекратить атаки прессы своих стран друг на друга.

Ко времени начала французских выборов Ланни был так перегружен информацией, что ему пришлось прыгать в свою машину и ехать в Париж для беседы с Леоном Блюмом. В мирные старые времена встреча проводилась в каком-нибудь кафе, но теперь Ланни тайно пришёл домой к лидеру социалистов на острове Св. Людовика и просил его, не рассказывать никому об этом. Блюм был в разгаре изнурительной избирательной кампании и демонстрировал ее последствия. Всегда худой и довольно хрупкий, теперь он близок к истощению. Это было одним из трагических последствий демократической системы. Чтобы получить шанс сделать что-нибудь, человек должен пройти через испытания, которые лишают его сил, чтобы сделать задуманное. Реакционные лидеры, имея большую финансовую поддержку и девяносто процентов прессы, могут легко переносить все трудности, в то время как народный защитник должен тащиться с одной встречи на другую, кричать до хрипоты и сидеть большую часть ночи на заседаниях комитетов.

Если Леон Блюм мог быть, кем хотел, он стал бы поэтом и коллекционером произведений искусства. В этом старом доме, полном безделушек, он смотрел с завистью на молодого человека, которому, несмотря на социалистические убеждения, удалось каким-то образом сохранить время для всех муз. Смелый и дерзкий на трибуне, Блюм был застенчив и довольно скромен в личной жизни. Ему казалось, что его партия берёт лишнюю тяжесть на свои плечи, поставив еврея у себя во главе. Но партия думала иначе, так что ему пришлось выдержать бой. Он почти заплатил за это своей жизнью. Фашистские хулиганы навалились толпой на него в его машине и порезали стеклом его яремную вену.

Ланни нашел его переживающим о международном положении. Но большую часть своего времени он посвящал внутренним проблемам. Он собирался пресечь фашистские организации и сломить силу великого Банка Франции, реального правителя Республики. Он заявил, что намеревается национализировать военную промышленность. На что Ланни ответил: «Это чудесно, но вы уверены, что она сможет произвести больше вооружений в более короткие сроки?»

Миролюбивый государственный деятель был, пожалуй, потрясен, обнаружив, каким милитаристом стал его американский приятель. Ланни должен был заверить его, что это не так, и не потому что его отец производит истребители. А потому, что он много узнал о том, что могут сделать самолеты и, как их планировали использовать диктаторы. Ланни не нарушая никаких обязательств, отметил, что генерал Геринг закупил новые истребители Бэдд-Эрлинг. Он мог быть уверен, что французская разведка знала об этом, хотя не удосужилась проинформировать об этом лидера народного фронта и вероятного следующего премьер-министра своей страны. Возможно, было секретом, что нефтяные компании Соединенных Штатов Америки брали деньги Гитлера и строили огромные нефтеперерабатывающие заводы авиационного бензина в Гамбурге. Также, что американские производители магния продавали его Гитлеру для изготовления боеприпасов. Но это были секреты Гитлера, но не Ланни Бэдда!

VI

Труди Шульц последовала совету Ланни и завела студию на Левом берегу, недалеко от знаменитого художественного училища. Помещение было одним из самых крошечных, потому что она занималась только рисованием, и ей ничего было не нужно, кроме стола и бумаги. Она уже познакомилась и стала частью студенческой жизни Парижа. Её приняли и не трогали. Она делала рисунки рабочих по соседству, весьма их радуя. Работы повесили в ближайшем кафе, но некоторые были проданы по пятидесяти франков, около двух долларов, за каждую. Труди была довольна, потому что, она заработала на квартиру и еду, а все деньги Ланни могли пойти на дело.

Считалось нормальным, что её посещал друг джентльмен. Если этого не было, то её признали бы эксцентричной. Она сделала какао, и предложила на ужин хлеб, сыр и маслины с салатом из эндивия. Между тем Ланни рассказал об Испании и о бедствиях, которые ей угрожали. На этот раз ему было легко убедить аудиторию. Он рассказал о Блюме и своих опасениях, что этот любезный идеалист взял задачу не по своим силам. Труди рассказала о своих соседях, и как они принимают участие в политической борьбе. Многие из студентов носили береты басков, которые являлись символом фашистов во Франции. Другие носили красные кепки, и между ними были бои и разбитые головы.

Мать Ланни заострила своё внимание на вопросе, был ли он влюблён в Труди. В этой студии было уютно, в открытые мансардные окна дул мягкий бриз. В весенний вечер молодой человек романтического склада думал, как хорошо обратить чердак в студию, развивать свои таланты и готовить свои собственные блюда с крестьянской едой. Помещение Труди отличалось от комнат французских студентов-художников, которых Ланни знал в этой округе, здесь всё было в порядке и чисто. То же самое можно было сказать и о ее персоне. Наблюдая её нежные точеные черты, откровенные голубые глаза, светлые волнистые волосы с отблесками на них, Ланни захотелось найти художника, чтобы тот сделал ее портрет, как настоящего арийца, а не того, которого осквернили нацистские пропагандисты.

Труди была чужой в этой чужой земле. Она наблюдала людей вокруг себя и рассказывала о них, но в конце концов её разговор возвращался на родину. Ее мучили мысли о концлагерях, подземельях пыток, ужасах, постигших не только немецких рабочих и интеллигенцию, но и немецкую цивилизацию, немецкие идеалы, немецкую порядочность. Когда она говорила об этом, ее нежные губы начинали дрожать, и на глаза наворачивались слезы. То, о чём она хотела говорить, было не искусство, даже ее собственное, а то, что она собиралась поместить в своем следующем обвинении нацистских извергов. Ланни понял, что, если он когда-либо займётся любовью с Гертрудой Шульц, она же Мюллер, она же Корнмалер, то он должен будет узнать, как есть свой хлеб со слезами и как познакомиться с теми небесными властями, которых воспел Гете[132].

Он только что вернулся из парижской квартиры Золтана, полной разного рода художественных сокровищ. Рисунками и фотографиями с автографами на стенах, произведениями литературы и искусства в красивых переплётах на полках. Там было фортепиано, и Ланни провел вторую половину дня, играя скрипичные сонаты Моцарта со своим другом. Они находили удовольствие в исполнении этих бесконечно разнообразных и изысканных мелодий. При анданте, их души наполнялись тоской, но прекрасной и очаровательной, ушедшей в прошлое, и не имевшей ничего общего с грубыми и жестокими реалиями утренних газет. При аллегро, были весёлые танцы весенних ветров над цветущими полями с молодыми ягнятами, кроликами и другими быстроногими созданиями. Музыканты были переполнены удовольствием, чувством триумфа своей квалификации и единства со всем живым и радующимся жизни. Seid umschlungen, Millionen![133]

Но если Ланни воспылает любовью к Труди, то он должен будет отказаться от таких невинных удовольствий. Он должен научиться оплакивать несправедливость мира, рассматривать праздность и поиск удовольствий, как измену своих замученных товарищей. Даже его приход сюда и разговор о Моцарте могут быть представлены как искушение для Труди. Ей вряд ли удалось избежать мыслей о возможности полюбить этого приятного американца, или, по крайней мере, заняться с ним любовью. И будет ли она чувствовать себя с ним, как он чувствовал себя с Розмэри?

VII

Он пошел к дяде Джессу специально рано утром, чтобы поймать старого борца, прежде чем тот увязнет в своих предвыборных обязанностях. К своему удивлению обнаружил действующего депутата, лежащим сражённым гриппом. Самое неподходящее нападение, держащее его беспомощным, в то время как враги ворвались в его политические угодья. Верная жена Джесса сидела у его постели, пока он нашептывал ей свои заказы на день. После этого он обрадовался компании племянника, чтобы отвлечься от мыслей, что делают эти проклятые фашисты и почти проклятые социалисты.

Народный фронт во Франции работал в своеобразной манере. На выборы все стороны выставили своих отдельных кандидатов, а затем через неделю был второй тур, где боролись два кандидата, получившие максимальное число голосов. Это означало, что до двадцать шестого апреля коммунисты и социалисты были непримиримыми соперниками. А потом до третьего мая они будут дружить, объединившись против общего врага. После этой даты «Ну, мы увидим, как это всё сложится», — сказал Красный депутат. Верой и правдой служивший пролетариату парижских предместий все четыре года общего предательства, Жесс Блок-лесс требовал поддержки, и его мучила мысль, что социалист канареечного цвета может воспользоваться его больным состоянием и украсть его голоса и его служебный пост.

Пациенту было запрещено говорить, Ланни в этот раз говорил один. Он рассказал новости из Бьенвеню и Коннектикута, из Англии, Италии и Испании. И обнаружил, что его дядя знал все о последних. У коммунистов тоже были свои каналы информации. Вся полученная информация прекрасно укладывалась в коммунистические формулы. Они частично звучали, как старая патефонная пластинка, которую Ланни слушал с детства. Ансальдо и Фиат поставили деньги на Муссолини, с некоторой помощью от дома Моргана. Тиссен и другие стальные короли финансировали Гитлера. А в настоящее время экс-контрабандист, который владел правительственной табачной монополией, собирается победить волю испанского народа и восстановить реакцию на Пиренейском троне!

Для художника, ставшего политиком, это было положительным доказательством тщетности политики, за исключением случаев, когда он проводил её в целях агитации и пропаганды. Привилегированные классы никогда не сдадутся без боя, и нельзя ожидать, что это несерьезно, как это делает племянник Джесса или еще настоящий предатель рабочих, как тот социалист, который пытается сместить Джесса. Больной забыл приказ врача и начал рассказывать о вещах, которые он узнал во время своего четырехлетнего пребывания в Палате. О том, как двести семей контролировали законодательство страны посредством организации под названием «Союз экономических интересов», но которую нужно называть «Главный взяточник Франции». Все деловые люди лишались средств, и, когда организации нужно было принять какие-то меры, то соответствующий депутат мог оплатить свои карточные долги и купить бриллиантовый браслет для своей подружки.

Ланни прокомментировал: «Я знаю, об этом от Дениса де Брюин, так что не волнуйся и не усугубляй свою болезнь». Он наблюдал страдание морщинистого, лысого и жалкого старика, и подумал: «Да, человек может отказаться от удовольствий, человек может броситься в бой. Что заставляет его это делать?»

Очевидно, что глубина убеждений. Джесс Блэклесс знал, что он был прав, у него был ответ на каждый вопрос, и если бы мир следовал его указаниям, то он мог бы быть спасен. Человек с этой уверенностью превратил свой ум в острый меч, чтобы пронзать умы других. Он не мог бы это сделать, если бы он позволил мечу затупиться оговорками или колебаниями. Это было так же, как преуспел Ади Шикльгрубер с обманутым и несчастным немецким народом. Он заучил несколько простых идей и рассказал им их миллион раз без остановки или отдыха. Когда у двух таких людей были противоположные идеи, то возникала война, какая шла сейчас между коммунистами и нацисто-фашистами. Трудно себе представить, что такие люди могут когда-нибудь прекратить боевые действия и урегулировать свои споры в открытой дискуссии и подсчётом голосов. Но, по мнению Ланни, кто-то должен рекомендовать эту процедуру и довести её до общественного сознания с такой же решимостью, какой обладают фанатики.

VIII

В дождливое воскресенье десять миллионов французских мужчин без женщин отправились на выборы и проголосовали. В районе дяди Джесса красные рабочие преданно отдали голоса за него, и он получил большинство. Но большинство не абсолютное, так что пришлось проводить второй тур. На этот раз все врачи Парижа не смогли удержать старого боевого коня от выхода на трибуну. Он взобрался на неё не без помощи, и был в состоянии говорить только в течение нескольких минут, но этого было достаточно, чтобы взвинтить толпу. Он заявил о своей вечной войне с капиталистической реакцией во всех её формах и своей лояльности народному фронту, пока тот придерживается этой программы. В следующее опять дождливое воскресенье избиратели его переизбрали. Они избрали семьдесят два депутата коммуниста, а не десять, как в прошлый раз. Это было почти невероятно!

Народная коалиция набрала больше шестидесяти процентов депутатских мест, что означало, что Блюм может быть уверен, что станет премьером. Сделав свой вклад в несколько тысяч франков в избирательный фонд Блюма, Ланни почувствовал своё участие в победе и решил, что может вернуться в Бьенвеню с чистой совестью. Он так и сделал и был рад найти своих праздных друзей на Ривьере, пораженных тяжелым страхом о своих доходах и своей безопасности. Сюда входили и испанцы. Как они могли надеяться на государственный переворот, когда французской внешней политикой руководил еврей социалист, а также он ещё и командовал французской армией и военно-морским флотом?

Бьюти приняла приглашение провести лето в Шор Эйкрс, а в июне она будет оказывать помощь Марджи в организации следующего лондонского сезона. Бьюти была практичной женщиной, несмотря на всё её безрассудство. Она понимала, что на шестом десятке она не могла рассчитывать на приглашения из-за своей внешности, и поэтому она взяла на себя труд быть полезной своим друзьям. Консультации о списках приглашённых, выполнение трудных поручений, быть приятной для всех. Теперь она жаждала использовать свои социальные навыки для поправки поврежденной судьбы своего сына, и она попросила его поехать с ней в Лондон. Ланни точно знал, что это значит. Она хотела представить его молодым женщинам, у родителей которых были деньги.

Бьюти Бэдд не следовала всем заветам древних еврейских писаний, но там был один, который она горячо одобряла. Он гласил, что не хорошо, когда мужчина должен жить в одиночестве. Она была уверена, что коварные женщины ухватят Ланни, возможно, даже прежде, чем Ирма юридически разорвёт брачные узы. И если должен был быть кто-то, пусть это будет та, кого освидетельствует Бьюти. Делая все возможное, чтобы соответствовать странным фантазиям своего сына, она выискала «синий чулок», одну из тех несчастных, которые носят очки и кому, в соответствии с не-библейской легендой, люди редко делают пассы. Эта была дочь удалившегося от дел банкира, которая имела на своем счету пару опубликованных романов. Бьюти взяла на себя труд познакомиться с ней и пригласить ее на обед, а затем оставить ее наедине с Ланни. После мать сокрушалась, узнав, что романы были так называемым потоком сознания, которые Ланни счёл верхом пустоты и признаком снижения жизнеспособности паразитических классов. Сделав несколько тщетных усилий, чтобы найти линию разговора, Ланни пригласил даму играть в крокет!

IX

Но был кто-то в Лондоне, с кем он знал, как говорить. Это была Розмэри, графиня Сэндхэйвен. И, когда он думал о ней, то чувствовал, как по нему бегут мурашки. Он жил без любви почти год и теперь снова начинал смотреть на женщин и думать о них. Современная любовь является сложным изобретением, и немногие знали это лучше, чем неправильный потомок Бэддов. Он вошёл в возраст, когда начинают подсчитывать стоимость. Не в деньгах, этот вопрос на повестке не стоял. На Ривьере был избыток дам по любой цене от десяти франков до десяти тысяч. Многие из самых благородных, тех, кого встречаешь в светском обществе. Цены не указываются, но прежде чем уйти, надо оставить надлежащую сумму на каминной полке. А как узнать надлежащую сумму, это всё равно, как, сколько денег передать дворецкому после проведения недели в доме друга.

Ланни беспокоили эмоциональные затруднения, интеллектуальные и социальные обязательства, которые придётся брать. Больше нельзя будет оставаться дома, и читать или играть на пианино. Надо водить даму в казино и кабаре. Если она будет спортивной, придётся играть с ней в теннис. Хотя играть с Джерри Пендлтоном было интереснее и приятнее. Если попытаться улизнуть на машине с Раулем Пальма, она будет уверена, что это другая женщина, и отплатит с другим мужчиной. Если посетить Париж, или Лондон, или Берлин, то она захочет сопровождать. И тогда можно ожидать объявления о предстоящем бракосочетании в газетах!

Но с Розмэри все было бы просто. Розмэри была страстной, но в то же время она была спокойной. Она принимала вещи легко, в том числе и в любви, и может быть, так и надо, чтобы избежать неприятностей. Социальное положение Розмэри было таково, что никто не мог её обидеть. Для Ланни она была хорошей компанией, она будет молчать и разрешит ему говорить, и в него не будут заталкивать никакие её идеи. Действительно приятная возлюбленная. Он убедился в этом, когда ему было шестнадцать лет, и опять десять лет спустя, и вот колесо фортуны ещё раз повернулось! Он послал телеграмму: «Могу ли я приехать в гости?» Она ответила: «Буду рада». Она поехала в Лондон, чтобы подготовить место. Ланни никогда не забудет первый раз, когда на город падали бомбы. Он все еще хранил осколок бомбы, как воспоминания о belle nuit d’amour.

Но были осложнения, даже при этих условиях. Берти может возмутиться. Розмэри никогда не могла быть уверенной, что ее муж будет вести себя в соответствии с современными стандартами аристократизма. А Ланни должен был думать о маленькой Фрэнсис и своих правах на нее. Он не мог поставить себя в невыгодное положение в любом споре, который мог возникнуть с Ирмой по поводу опеки над ребенком. Наконец, было его желание принести себя в жертву ради дела, и светская интрижка вызовет у него призрение. Отсюда возникал вопрос, что он должен найти женщину, которая сотрудничала бы с ним в борьбе против фашизма. Он сразу начал думать о Труди. Что она делает, и как жить с ней, и будет ли в его силах сделать ее счастливой?

X

Когда пришло время для отъезда Бьюти, она не захотела оставить сына одного в Бьенвеню. Её нельзя было убедить, что плавание, парусный спорт и рыбалка с бывшим учителем будет достойным времяпровождением. Она попросила его отвезти её в Лондон, и он понял, что это означало. Его привезут в Блюграсс, загородное имение Марджи, а через пару дней там появятся приглашенные на чай, обед или ужин очаровательные барышни.

Ланни не смог отказать матери, и они тронулись и провели пару ночей и день с Эмили в поместье Буковый лес. Это произошло в начале июня в день, когда Леон Блюм стал премьером Французской Республики, красный день календаря Ланни. Он мог говорить откровенно с Эмили об этом, и он сказал ей, среди прочего, что он только что получил письмо от Курта Мейснера. Тот собирался прибыть в Париж на нескольких недель. Ланни считал своим долгом предупредить Эмили, в строжайшем секрете, о своих подозрениях относительно целей Курта. Если salonnière была не против развлекать нацистского агента, то это был ее выбор, но Ланни не хотел, чтобы она делала это с мыслью, что содействует международному взаимопониманию или искусству музыки.

Ланни рассказал о Форресте Квадратте, который играл ту же роль в Штатах. Немцы раскинули свои сети по всему миру, и был ли это изысканный и тонкий художник, скромная кухонная прислуга, или грузчик с мозолистыми руками в доках, вся их работа была тщательно продумана и выполнялась с фанатичной преданностью. Бьюти получил письмо от своей дочери, которая уже охотно устроилась на неопределенный срок в Шор Эйкрс. Витторио стал близким другом Квадратта, и Ланни заметил: «Это, без сомнения, в соответствии с приказом. Следствие встречи Риббентропа и Чиано». Для Бьюти Бэдд это было признаком патологического состояния ума сына. Чуткая Эмили не сказала, что она думала, но обещала уважать доверие подруги.

Ланни доставил мать в Блюграсс, но улизнул от очаровательных барышень. В Лондоне у него были дела, надо было разобраться с парой картин и собрать кое-какие деньги. Затем он отправился в «Плёс» и провел несколько дней с Риком. Они покатались на лодке по Темзе и согласились, что состояние Европы было очень плохое. Ланни рассказал все новости, которые собрал. И это было услугой инвалиду, который мог только сидеть за машинкой и настучать статью, которая дойдёт до тысячи и, возможно, сотни тысяч читателей. Это был способ функционирования и защиты демократии. Они оба согласились о первостепенной важности гласности.

XI

Ланни рассказал своему лучшему другу о состоянии своего сердца. Ирма ушла из его мыслей. Её место заняла Розмэри. Не было ни дня, ни ночи, чтобы он не думал о ней. Его постоянно тянуло позвонить ей и увидеть ее. Он был уверен, что они возобновят свои старые отношения почти без предварительных переговоров.

Рик сказал: «Из этого ничего не выйдет, Ланни. Ты пробовал, и это ни к чему не привело».

«Зато нам было хорошо», — ответил он.

— Я знаю, но ты не можешь всегда ходить вокруг да около. Ты знаешь, что она никогда не оставит Берти, если её не вынудят. Она любит свой большой замок и свой титул, и все, что это приносит ей. Тебе не на что надеяться, кроме как быть вечным любовником.

— Мне жестоко не везёт, я выбираю неправильных девушек.

— Ты выбираешь не там. Вступи в социалистическую ячейку, и там встретишь женщин другого сорта.

— Я не могу, Рик, потому что я запятнал себя и растерял все свои связи.

Среди приглашённых в этот день в «Плёс» был молодой профессор из Университета Лондона. И это Рик прокомментировал так: «Вот то место, где можно встретиться с женщинами, которые заинтересованы в наших идеях. Прочти там пару лекций, и вокруг тебя их соберётся целый рой».

Ланни не мог удержаться от смеха. — «Я и лекции в университете? Когда у меня нет вообще никакого образования?»

— Они часто приглашают специалистов по необычным предметам. Можно поучительно рассказать о создании больших коллекций произведений искусства в Америке. Поделись с ними своим опытом, и за тобой последует десяток начинающих художественных экспертов.

Ланни не считал, что это так заманчиво. Он не хотел десяток, а только одну с нежной улыбкой Моны Лизы, с тяжелыми гладкими волосами цвета соломы и выражением Минервы, богини мудрости. Розмэри сделала эти вещи желанными для него в детстве, и чары до сих пор не рассеялись.

«Но ты не можешь сделать это!» — воскликнул Рик. — «На самом деле, старина, это будет позорно. Это только снова отвлечет тебя от движения. Это ничего не добавит к твоей жизни, а ты можешь чертовски запутаться».

И это решило всё. Ланни не мог ничего делать, что Рик считал позорным. В вопросах социалистической этики и английского хорошего тона Рик всегда был авторитетом. Теперь более молодой собеседник ответил: «Я полагаю, мне лучше уехать из Англии на некоторое время. Рауль просил меня поехать в Испанию, и, возможно, это будет моя следующая работа».

«Хорошо!» — воскликнул сын баронета. Затем он добавил: «Но не привези оттуда андалузскую сеньориту!»

XII

Ланни заехал обратно к Марджи, чтобы попрощаться с матерью. Из вежливости ему пришлось остаться на пару дней и встретиться, по крайней мере, с одной очаровательной молодой леди. Находясь в весьма влюбчивом настроении, он попал сразу под ее чары. Но когда он начал говорить с ней о мировых событиях, то решил, что лучше завести канарейку. Он был рад, когда пришло письмо от клиента со Среднего Запада с просьбой о представительной работе Грёза, чтобы добавить её к французской коллекции. Воспользовавшись своей картотекой, которую всегда возил в своей машине, Ланни нашёл портрет женщины, который видел в Женеве более десяти лет назад, принимая участие в одном из заседаний Лиги. «Прекрасный и сентиментальный», — были слова, которые он записал, и цена была шестнадцать тысяч долларов. Теперь он телеграфировал в Женеву, чтобы узнать, доступна ли картина была по-прежнему, и ответ пришел: «Да». Он телеграфировал своему клиенту, предложив ему эту работу. И снова он получил еще одно «Да». Так появился изящный способ побега от Марджи и Бьюти, которые хотели вывести перед ним больше кобылок. Марджи из Кентукки разводила чистокровных лошадей, чтобы не тосковать по дому. Так Ланни пришел к идее сравнения брачного рынка и конной ярмарки.

Чудесный способ зарабатывать деньги, катаясь на автомобиле в высоких Альпах в июне! Ланни пересек Рейн в Страсбурге, городе ужасных воспоминаний для него. На этом мосту нацисты передали ему изломанное тело Фредди Робина. Теперь они не пригласят его осмотреть укрепления, которые они торопятся завершить. Но он прибыл ночью и наблюдал вспышки электросварки на сооружениях вдоль всей реки и слышал скрежет и рев больших машин. Прошло только чуть больше трёх месяцев с тех пор, как Гитлер ввёл туда свои войска. Но он уже сделал столько, сколько не сделали французы на своей стороне за много лет. Такова была немецкая эффективность, и трагедия, которой не видно конца!

Снежные пики становились розовыми на рассвете и при заходе солнца, а в сумерках превращались в фиолетовые. Громадное озеро было бордово синим, лебеди и экскурсионные катера выделялись белыми, а платаны и каштаны ярко зелеными. Ланни думал, не в первый раз, что ему нравилась любая панорама, но только человек был мерзок. Великолепный новый дворец Лиги Наций был почти завершен. И редко история ухитрилась продемонстрировать больше иронии. Это было, как если бы монарх построил себе пышное место увеселений, и, как только оно было построено, его внесли туда в гробу и замуровали.

Легионы дуче вошли маршем в Аддис-Абебу, и Лига ничего не смогла сделать, как склонить голову в поражении. Когда Ланни прибыл в старый город Кальвина, государственные деятели мира собрались на специальное заседание Ассамблеи, на котором они будут потворствовать преступлению, снимая санкции. Ланни Бэдд, который присутствовал при рождении Лиги, может теперь стать свидетелем её похорон. Сама мысль об этом сделала его больным. Он мог представить себе банальное лицемерие британских тори, и неубедительное заявление бедного Блюма о разоружении и коллективной безопасности. Плач о мире, в то время как внизу в долинах нацистские трудовые батальоны работали день и ночь, готовясь к войне. В душе любителя публициста не осталось ни малейшего следа того наивного энтузиазма, который охватывал его на десяти международных встречах и заставлял его перемещаться туда и сюда вместе толпами, глядя на государственных деятелей в цилиндрах и сюртуках и слушать их обещания о разоружении и коллективной безопасности.

XIII

Ланни был здесь для покупки картины. Он осмотрел её и телеграфировал своему клиенту её описание и мнение, что она стоит своей цены. Два дня спустя деньги для него были в банке, он заплатил их, получил расписку в двух экземплярах и попросил снести картину в свою машину. А затем всё пошло по накатанной стезе: её упаковывают, страхуют и отправляют. Это все. Теперь вниз в долину Роны, а через Бург в Париж. Маршрут, по которому он возил Мари де Брюин, прежде чем он достаточно повзрослел. Воспоминания Ланни о дорогах в Европе были связаны с любовью и поисками удовольствий, с деланьем денег, политической борьбой и дипломатическим торгом, войной и бегством от неё, страданиями, страхом и ненавистью. Вкратце, душа Ланни Бэдда была душой этого старого континента.

Большую часть пути он думал о Труди, и решил, что будет говорить с ней о любви. Она была умной и просвещённой женщиной. Она будет знать, что было у него на сердце, и они могли говорить откровенно о том, что означало бы это для них обоих. Он прибыл в вечером и поехал прямо к ней.

Наступило лето, был теплый вечер. Весь Париж, который из-за бедности не смог выехать за город, сидел на своём пороге или бродил в поисках прохлады. Ланни до приезда дал телеграмму, и Труди ждала его в своей студии. Он предложил проехаться на автомобиле. Нет, он не устал, он привык к дальним поездкам. Он повёз ее в Булонский лес и усадил под вентилятор. Он рассказал ей о Монблане на закате, и о лебедях на озере Леман и о степенном старом протестантском городе часовщиков и ростовщиков. Они делали деньги на Лиге, используя её в качестве туристической приманки, но мало доверяли её деятельности. Каждый человек в этой горной стране был снайпером, их свобода более четырех сотен лет зависела от их умения целиться, и они не боялись доверять своему населению оружие. Сейчас они выполняли подробный план хранения пшеницы и других продуктов питания в огромных кессонах, опускаемых на дно их озер, где пища будет храниться при низких температурах на случай, если нацисты или фашисты пойдут искать проход через горные перевалы. Швейцарцы затруднят им сделать это, насколько это возможно.

Труди рассказала о том, что она делает, насколько ей позволяет осторожность. Ланни рассказал об Англии, и том, что Рик думает о ситуации в мире. Он отдал ей деньги, которые он смог выделить. Затем, по внезапному наитию, он решил, что она, возможно, хотела бы услышать о Розмэри, не по имени, а как своего рода историю, которой интересуется каждая женщина в мире. Он не рассказывал ей о своих искушениях, но только то, что его старая жизнь манила его, а он хотел избавиться от неё. Он рассказал о своей матери и Марджи, и об их интригах, в том числе о леди с «потоком сознания». Вообще у Труди могло сложиться впечатление, что он был молодым джентльменом с широким диапазоном выбора в области любовных отношений, но она не могла не понять, зачем он говорил о таких вопросах с ней.

Труди отнеслась к проблеме с тактом, который получил бы одобрение даже у Бьюти Бэдд. Она начала рассказывать ему о своей жизни с Люди. Как они встретились в художественной школе и ходили на экскурсии в летнее время и купались в озерах. Ее родители были против брака, потому что Люди был рабочий парень, который сам выбрал свой собственный путь, став студентом и коммерческим художником, в то время как родители Труди были из государственных служащих. Он был добрым и умным, но очень зависел от нее, и её мучила его трагическая судьба. Она просто не могла заставить себя поверить, что он был мертв, но видела, как он возвращается к ней, в состоянии, как Фредди Робин, и она должна ухаживать за ним.

Ланни увидел, что она щадила его смущение. Она не могла предложить ничего хорошего, чтобы помочь ему найти жену, как хотели это сделать старые дамы. Вероятно, она не знала никого подходящего здесь, в чужой земле. Но она сказала, что Рик был прав, он должен встречаться с женщинами собственного образа мышления и не поддаваться чарам паразитических классов, которые, очевидно, все еще воздействовали за него. — «Эти женщины очень красивы, Ланни, но сохранить свою красоту занимает очень много времени и усилий, и не оставляет ничего для развития их мышления». Труди была решительно сурова в том, что она сказала, хотя вроде и по-матерински.

Ланни согласился. Она была права, и именно поэтому он был сейчас на пути к Бьенвеню вместо Лондона. Возможно, он найдёт там ожидавшую его почту, открывающую рынок для испанских картин. Если это так, он бы съездил с Раулем Пальма и заработал больше денег на дело. Он не повторит едкое замечание Рика об андалузской сеньорите!

Глава девятнадцатая. Где гибнет человек[134]

I

На холмах Ниццы в районе, известном как Калифорния, довольно роскошную виллу сняла испанская дама. Сеньора Вильярреал, так ее звали, вдова, принадлежала сразу двум старым помещичьим семьям. Когда Ланни прибыл в Бьенвеню, местная газета отметила этот факт, и пару дней спустя он получил записку от этой дамы, напомнившей ему, что он был представлен ей в доме баронессы де ла Туретт. Теперь Сеньора приглашала мсьё Бэдда к чаю на беседу, представляющую обоюдный интерес.

Статная смуглая дама с юга Испании выглядела, как и многие, имевшие мавританскую кровь. С ней были две прекрасных дочери на выданье, с бархатистым цветом лица и длинными ресницами. Они пили чай и краснели, когда Ланни обращался к ним. Они заставили его вспомнить двух дочерей герцогини Захарова, встречи с которым он удостоился в дни мирной конференции, когда оружейный король пытался завербовать молодого секретаря-переводчика в свой отдел разведки. Ненадолго Ланни задумался, неужели существование города Рино в штате Невада стало известным в Севилье, если американизированная испанская дама была готова представить своих дочерей на рассмотрение мужчине, который еще не был юридически разведён с женой!

Но нет; Испания оставалась крепостью приличия и девичьей добродетели. Две краснеющих барышни удалились, а мать приступил к демонстрации, что это был бизнес, а не ярмарка невест. Она сослалась на беспорядки, которые охватили ее родную страну. Крестьяне глупо отказались платить арендную плату и стали безвозмездно пользоваться урожаем. Гражданскую гвардию лишь с трудом убедили стрелять в них. Ланни сообщил хозяйке, что он слыхал эту злую новость, и может понять финансовые затруднения, причиной которых она могла стать. — «С двумя такими прекрасными дочерьми вам было бы трудно снизить уровень жизни». Сеньора оценила эту простую манеру разговора и без дальнейших задержек объяснила, что в особняке в одном из ее имений находятся прекрасные картины. Услышав, что Ланни был экспертом в этой области, она подумала, что он сможет оценить их и, возможно, ссудить ей немного денег под них.

Это не было новым опытом для мужа наследницы и потомка Бэддов. Он любезно объяснил, что собственных денег у него мало. То, что он зарабатывает, он быстро тратит, из-за своего расточительного нрава. Он также не знает никого, кто мог бы ссудить деньги под залог картин. Это достаточно хлопотное дело, ибо картины должны быть переданы в распоряжение кредитора, или, во всяком случае, в условное депонирование. Упаковка, отправка, хранение и страхование сделает всю операцию дороже. Лучше для Сеньоры выбрать одну или две работы, которые она ценит меньше, установить цену на них и поручить Ланни попытаться избавиться от них. Эта услуга ей ничего не будет стоить.

Сеньора ответила, что картины являются фамильными реликвиями и частью наследства дочерей. Ей действительно будет трудно с ними расстаться. Само собой разумеется, это была старая песня. Все grandes dames так говорили, и нужно было быть специалистом и обладать временем, чтобы убедиться, насколько это соответствует действительности. Делать было нечего, кроме как начать терпеливую осаду, требующую столько времени Ланни и его дипломатического искусства, сколько потребовалось бы, если бы он захотел заняться любовью с этой дамой. Он должен быть воплощением вежливости и доброты, но в то же время, надменности, присущей вдовам вельмож. Он должен дать понять, что его профессия является одной из самых уважаемых, и что у него есть жесткие принципы. Кроме того, он должен был довести до её сведения, что американские миллионеры были отнюдь не «простофилями», а, напротив, умными и изворотливыми деловыми людьми. Они всегда хотят знать, что они покупают, и становятся постоянными клиентами только в том случае, если они будут удовлетворены, когда получат то, что им было представлено.

Сеньора Вильярреал описала свои сокровища: голову работы Антониса Мора, которая, по её свидетельству, была подлинной. Очень живой Лукас, сцена урожая кисти Соролья и три работы Сулоага, при упоминании которых она стала красноречивой. Кроме того были несколько французских работ, в том числе, к удивлению Ланни, Дэтаз, которого она приобрела у дилера в Каннах двадцать пять лет назад. Ланни заверил леди, что все работы отвечают стандартам и могут быть проданы по справедливым ценам. Он заметил, что новое испанское правительство приняло постановление, аналогичное итальянскому, запрещающее вывоз национальных сокровищ искусства. Он не знает, насколько строго оно выполняется, но Сеньора уверила, что нет необходимости принимать его слишком серьезно, потому что те, кто имеет авторитет в Севилье, были среди ее друзей.

По ее настоятельной просьбе он сделал оценку, сколько может принести каждое из произведений. Она заявила ему, что его цифры были гораздо меньше, чем ей говорили о стоимости её картин. Он ответил, что те, кто делают такие замечания, как правило, не занимаются поиском покупателей предметов искусства. — «Необходимо иметь в виду, что имел место мировой финансовый кризис, и я сомневаюсь, если старые мастера когда-либо снова будут стоить то, что они стоили до 1929 года. По крайней мере, не на протяжении вашей жизни или моей».

Так он говорил плавно и убедительно, как учил его Золтан. И, в конце концов, он обнаружил, что Сеньора была не настолько глубоко привязана к своим реликвиям, как она хотела его убедить. Она хотела, чтобы он отправился в ее имение и назначил бы справедливую цену, по меньшей мере, двум из ее картин. Она передала ему записку своему управляющему, поручив ему разрешить сеньору Бэдду изучить коллекцию так тщательно, как он пожелает.

II

Так что теперь Ланни не мог больше откладывать поездку в Испанию. Он направился сразу в школу и рассказал обо всём Раулю, который был в восторге и готов ехать незамедлительно. Не так давно директор школы женился на одной из ёё выпускниц, компетентной арлезианке, которая в его отсутствие позаботится обо всём. Ланни решил, что они тронутся утром и пошел домой писать письма, телеграммы и паковать чемоданы. Это был старый и знакомый вид забавы. В любое время, когда наступала скука, или уныние, или подозрение, что печень работает не должным образом, можно было бросить свои вещи в сумки, убедиться, что автомобиль заправлен топливом, маслом и водой, и отправиться в какую-то новую часть старой Европы.

Испанский интеллектуал был отличным спутником. Он был неиспорчен и благодарен за малейшее одолжение. Он был горячим сторонником дела Ланни. И кстати считал, что сам Ланни был самым замечательным человеком. Что, безусловно, не мешало удовольствию ехать вместе с ним. В их паспорта были должным образом проставлены визы, а в кошельке Ланни у них было достаточно денег. Они собирались расслабиться, делать остановки, где захотят, осматривать дворцы и соборы, и, прежде всего, познакомиться с людьми Испании.

Эта земля древних тираний теперь стала безопасным местом для Рауля Пальмы. Левые беженцы толпами устремились домой, встречая правых беженцев, покидавших страну. Ланни объяснил, что их поездка должна носить неполитический характер, потому что у него были письма владельцев частных коллекций, и он не должен давать повод для подозрений. «Тем не менее», — добавил он, — «мы можем использовать наши глаза и уши».

Сначала в Барселону, а затем в Валенсию и Севилью, а оттуда до Мадрида: таков был маршрут. Ланни обещал, что они заедут в маленькую деревню, где рос Рауль, сын скромного школьного учителя, который был застрелен «при попытке к бегству», после того, как был арестован за протест против марокканской войны. У Рауля был старший брат, который плавал в Аргентину в качестве матроса и недавно вернулся к себе домой. Рауль рассказал о своем детстве и унизительной нищете, в которой существовала его семья. Он был стройный и несколько низкорослый человек с тонкими чертами лица, которыми так восхищался Ланни. Возможно, это было связано с тем, что в детстве Рауль всегда был голоден. Сила чувств, заставлявшие его ноздри дрожать при рассказах, была вызвана избиениями крестьян, которые он наблюдал, совершенными гражданской гвардией, строгой и жестокой вооруженной силой, которая верой и правдой служила землевладельцам. Хозяева называли их la Benemérita.

Но все, что было в прошлом, в настоящее время изменилось. По крайней мере, Рауль надеялся на это. Он хотел немедленных изменений без задержки, и обнаружил, что его желания трудно согласуются с понятием Ланни, что политики должны были иметь время, чтобы самим усесться в седлах, прежде чем начать ездить. Люди, которым хорошо платят за их время, могли позволить себе не напрягаться, но безземельные земледельцы, у которых не было хлеба для детей, ждали немедленной помощи, и если они её не получат, то прибегнут к прямому действию. Ланни с улыбкой заметил: «В соответствии с марксистскими принципами, я тоже за прямые действия. Они выведут старых мастеров на рынок!»

III

Испанию узнаешь сразу при въезде, потому что дороги становятся беднее, как и люди, идущие по их обочинам. Два социолога-любителя приступили сразу к обсуждению причин. Рауль, рационалист, заявил, что причиной была католическая церковь, которая держала массы с завязанными глазами в цепях суеверий. Рауль, марксист, добавил, что церковь была одним из крупных землевладельцев и банкиров Испании. При монархии иезуиты владели Государственным аграрным банком со многими отделениями, и когда крестьянин просил кредит на финансирование своего урожая, то его не спрашивали, насколько он был честен и трудолюбив, а спрашивали, был ли он республиканцем или социалистом. Четыре года назад иезуиты были юридически распущены. После чего они передали свои авуары фиктивным владельцам, которые придерживаются той же старой системы.

Ланни, кто считал, что Маркс был бесспорной истиной, но не единственной, отметил, что манерой поведения цивилизованного человечества было оголять холмы и берега рек от деревьев, которым природа предназначила расти там. Таким образом, верхний слой почвы был смыт, и там не стало ничего, что могло бы удержать воду. Наводнения приходили весной, а засухи летом. Чем старше становилась цивилизация, тем больше это можно наблюдать: в Китае, на Ближнем Востоке, в древних империях, располагавшихся вокруг Средиземного моря. Тот же самый процесс происходит в Соединенных Штатах. И в конце будут голые холмы и пустыни с населением, цепляющимся за жизнь среди скал и умирающим от голода.

Законченный марксист сказал: «Возможно. Но есть ли какая-нибудь причина для разрешения одному герцогу владеть ста тысячами гектаров земли, независимо от её качества?»

Ланни сказал: «Это может быть преимуществом, если он будет применять методы современной науки к восстановлению земли и получению максимальной её производительности».

«Но он этого не делает!» — воскликнул другой. — «Он поручает землю надсмотрщикам, которые сдают её в аренду и думают только о том, как выжать каждую песету из крестьян и чем их пнуть, когда они не успевают. Герцог приезжает в Канны, чтобы играть в баккара и поло и стрелять голубей».

«Я полагаю, что удостоен чести быть знакомым с одним из них», — улыбнулся американец. — «Я полностью в пользу новых аграрных законов». Эти законы ограничивают количество земли, которым может владеть одно лицо, передавая излишки крестьянам, компенсируя владельцам, и позволяя крестьянам платить государству из своих урожаев.

«Помещики сумеют обмануть этот закон», — сказал Рауль. — «Они передадут по договору дарения части своей земли своим сыновьям, дочерям и другим родственникам, которым они могут доверять. И, таким образом они покажут, что не владеют большим количеством земли».

Ланни позабавило, видя, что его друг забыл, из какого источника он получил эту информацию. Ланни не напомнил ему, но сказал: «Там должен быть налог на всю расчетную арендную плату за всю землю. Что должно положить конец спекуляции и сделать землю доступной для тех, кто готов её обрабатывать».

IV

Они въехали в Барселону, которая была, по заявлению Рауля, наименее испанским из всех городов Испании. Это был большой порт, возможно, такой же, как Марсель. Ланни наблюдал много раз ранее, как современная техника и коммерция ставят свою печать на все доступные части земли. Здесь были те же корабли, те же трамваи и автомобили, те же моды для всех, кто мог себе это позволить, те же всемирно рекламируемые товары.

Они припарковали машину и пошли вниз по Рамбла, широкому, усаженному деревьями бульвару, который проходил по старому городу. Его оживляли продавцы цветов и клеток с певчими птицами. Посетители с деньгами в их кошельках могли купить товары из любого крупного порта земли. Они могли бы посмотреть фильм об американской наследнице, сбежавшей из дома отца и вышедшей замуж за красивого молодого механика гаража, или об американском газетном репортере, который обставил полицию и победил целую банду гангстеров сам. Из этих фильмов барселонцы могли узнать о сотнях различных устройств, от паровых катков до зажигалок, и если бы они поискали, то смогли бы найти большинство этих устройств в продаже в своем городе. В киоске на углу они могли приобрести газету и узнать о событиях, которые произошли несколько часов назад в Нью-Йорке или в Сингапуре. Если они захотели бы попасть в эти места, и имели бы деньги, то это можно было бы организовать в течение нескольких минут. Если они захотели бы попасть туда быстро, система авиасообщений уже действовала с Сингапуром, а с Нью-Йорком уже была в процессе завершения.

Но Ланни туда не хотел. Он хотел увидеть Испанию. Они ушли с бульваров и пошли вниз в сторону доков, в район с именем Барселонета. Там они нашли кафе на берегу, посещаемое рабочими. Голые деревянные столы и опилки на полу, табачный дым в воздухе, и каракатицы, обжаренные в оливковом масле. Такое меню тоже могло бы быть в Марселе, Генуе или Неаполе, портах, в которых Ланни ужинал с любопытством и удовольствием.

Двое мужчин, одетых, как они, не могли не привлечь внимания. Extranjeros, естественно. de dónde bueno? Крепкий, небритый рабочий через стол вежливо задал этот вопрос, и когда он услышал волшебное слово americano, то понял, что он наступил великий момент. Он был в кино, ну, много, много раз, и знал все об этой стране чудес. Также у него был кузен в Сан-Франциско, и может быть, сеньор знает его? Ему было не так легко общаться, потому что он был каталонец и говорил только немного по-испански. Но это продолжалось не долго. Докер из Мурсии с тяжелыми черными усами и в красной рубашке перешел с соседнего стола, чтобы помочь. «Él es americano», — облетело всё кафе. И всем захотелось послушать. Закончив есть свой рис с сосисками или треску с помидорами, они вместо того, чтобы идти по своим делам, собрались вокруг стола. Ланни заказал дополнительную бутылку красного вина, а потом еще, и вскоре разговор пошёл свободно.

Без малейших колебаний они рассказывали о политических делах в Каталонии. Революция идет полным ходом, и она началась с предоставлением права говорить, что хочешь, и стучать по столу, говоря это. В каждой группе этих рабочих и рыбаков был кто-то, кто недавно освободился из тюрьмы, и использовал это право. Большинство из них были анархисты. Все они являлись членами профсоюзов синдикалистского толка. Правительство нужно было убрать в сторону, и профсоюзы должны были взять под контроль промышленность и управлять ею. Это была не теория, а прямое наблюдение за политиками и за тем, что они делали, когда их избрали, или вернее за тем, что они не сделали. Al hacer puñeta[135] с ними! Здесь они были у власти в течение четырех месяцев, и что они сделали, кроме говорильни? При таком раскладе, сколько жизней потребуется, чтобы убрать patrones и выдвинуть trabajadores?

Нет большего заблуждения в мире, что рабочие могут изменить своё положение путем опускания куска бумаги в урну! «Мы не будем делать это», — сказал каталонец, который начал разговор и застрял в кресле в пределах досягаемости бутылки вина. «Мне самому заплатили пятьдесят песет за исполнение гражданского долга. Агент C.E.D.A. заплатил мне деньги, чтобы я проголосовал за них, а я взял деньги и проголосовал за республиканцев». Был смех и аплодисменты, и Ланни сделал вывод, что здесь был открыт новый метод экспроприации экспроприаторов. Так как его исследования находили такие же методы в стране первых колонистов, то он был не слишком сильно потрясен.

V

Эта поездка принесла Раулю Пальме новый опыт останавливаться в самом дорогом отеле в каждом городе или городке. И не потому, что Ланни привык так делать это, и не потому, что они хотели обезопасить себя от насекомых в этих местах. Причина была в том, что могут подумать о них клиенты. Создание картин было искусством, а их продажа была изобретательностью. Ланни рассказал, как вся его карьера началась со случайной встречи с женой питтсбургского производителя зеркального стекла в одном из отелей класса люкс в Лондоне. Для того, чтобы чувствовать себя комфортно в таких местах, надо иметь правильную одежду. И это относится также к сопровождающему секретарю или переводчику. Так, прежде чем заехать в отель Ритц, Рауль был доставлен в магазин, где его снабдили рубашками, галстуками и тремя костюмами из белой чесучи, чтобы он не обливался потом в жару в середине испанского лета. «Не дайте всему этому развратить вас», — сказал с усмешкой хозяин. А испанец со всей серьезностью ответил, что он не позволит. Он ненавидел всё это с истинным пролетарским жаром. Но Ланни наблюдал отношение многих учеников школы к обычаям праздного класса, и это было, как с чудовищем порока: «Чудовищен порок на первый взгляд, И кажется, он источает яд, Но приглядишься, и пройдет боязнь, Останется сердечная приязнь,»[136]

Они собирались утром по предварительному уговору навестить богатого отошедшего от дел судовладельца. Много лет назад, во время посещения Канн, этот джентльмен купил через Ланни Святую Деву кисти одного из незначительных итальянских художников. Теперь эксперт, делая ему любезность, спросил, что был бы рад увидеть его коллекцию. Сеньор Аменголь мог захотеть избавиться от какой-либо своей картины, или он мог что-нибудь знать о работе Лукаса, принадлежащей сеньоре Вильярреал, кто мог сказать? Рауль был не нужен, потому что старый джентльмен хорошо говорил по-французски. Но Ланни объяснил, что секретарь производит впечатление, и Раулю будет невредно узнать о нравах, костюмах и внутреннем убранстве буржуазии Каталонии. Рауль должен вежливо кланяться, часто улыбаться и внимательно слушать, но ему не запрещалось думать все, что ему заблагорассудится.

Они въехали в пригород, и на холме в большой вилле встретили розового полного джентльмена, который мог служить моделью представителя эксплуататорских классов для любого карикатуриста. Но он был любезен и экспансивен, и, видимо, понял, что американский эксперт по искусству был влиятельным персонажем. Он был так доволен оценкой Ланни своей коллекции, что пригласил их на обед. Он выставил свои лучшие блюда и вина и заставлял своих гостей их есть и пить с тем же пылом, с каким их пил и ел сам. Весь обед он развлекал их наиболее мрачной оценкой состояния родной земли, в будущем которой он не видел ни проблеска надежды. Это была другая сторона картины, которую они получили накануне вечером. Пожилой работодатель передал бизнес своим сыновьям, но по-прежнему нес ответственность в душе. Он отругал imbéciles, которые без образования и абсолютным незнанием финансов и торговли собираются диктовать своим работодателям, как вести бизнес, и какую заработную плату платить. Он бушевал еще более яростно на тех canallas коммунистов и других красных, приехавших из-за границы и подстрекавших рабочих к недовольству и бунту против их законных хозяев.

Сеньор Аменголь объяснил, что мрачность его настроения была вызвана требованием профсоюза стивидоров повысить заработную плату и тем, что они имели поддержку политиков в правительстве. Когда Ланни тактично спросил, есть ли возможность смещения этого левого правительства, то судовладелец не высказал никакой надежды, по крайней мере, когда речь идёт о Каталонии. Он заявил красные будут жечь и убивать из-за слепой ненависти к богатым. Далёкий от всякой мысли о покупке новых картин, старый джентльмен собирался паковать те, которые имел, и пытаться переправить их через границу в более цивилизованную Францию. «Но во Франции в настоящее время также есть левое правительство», — заметил Ланни. Сеньор, по-видимому, не услышал это, и его круглое лицо опустилось ниже. В течение минуты или двух он забыл о смеси курицы, риса и красного перца, которые лежали на блюде перед ним.

На протяжении всего приема пищи Рауль Пальма не сказал ни слова, за правильное поведение его почтили приглашением сесть со своими хозяевами. Ланни направлял разговор таким образом, чтобы вытянуть побольше из старого буржуя, и усмехаясь про себя, знал, как его друг будет разрываться от гнева. «Ah, le sale cochon!» — воскликнул Рауль, когда они оставили виллу на безопасном расстоянии позади. — «Он жрал за десятерых, а вы видели, как оборванные, полуголодные малыши на улицах выпрашивали у нас сентаво!»

VI

Прогуливаясь в одном из парков Барселоны, они натолкнулись на зрелище, вид которого восстановил надежды Рауля на пролетариат этого города. Под раскидистым дубом был небольшой помост, а перед ним полдюжины скамеек. На помосте стоял высокий худой мужчина среднего возраста в темных очках от яркого солнца, а на скамейках сидел десяток или более тощих и рваных беспризорников. Они учил их читать, чтобы они могли в дальнейшем сумели прочитать социалистические газеты, листовки и манифесты и узнать, как эксплуатировали их родителей. По крайней мере, так казалось Раулю, и он захотел остаться и услышать каждое слово, а потом поговорить с учителем и узнать были ли школы на открытом воздухе обычным делом и как давно они были созданы.

Ланни, в то же время, пошел посмотреть Барселонский собор, мрачный, таинственный и великолепный с его витражами пятнадцатого века. Впоследствии он скажет, что собирается в каждом городе внимательно изучать религиозное искусство, а Рауль пусть ищет школы и собирает данные для отправки домой и использования их в серии статей для социалистической прессы. Компромисс, Рауль абсолютно не испытывал ни малейшего интереса к бесконечно размноженным мадоннам или бесконечно распятым Христам, хотя он был первоклассным ценителем и мог указать на детали техники. Молодой человек больше ценил реалистическое искусство, особенно когда речь шла об униженных и бедных. Но католическое искусство было одним из проклятий Испании, которое только превосходили в своём злом воздействии католическое образование, католическая политика, католическое землепользование и банковская деятельность.

VII

Автомобиль прибыл в Валенсию, очень старый город синих, белых и золотых крыш и куполов, что заставило Ланни вспомнить Константинополь и другие города Леванта. Здесь были старые римские руины, к каким он привык на Мысе Антиб, и современные здания, построенные из древних камней. Это был город Сида, героя войн с маврами, о которых Ланни читал много в детстве. Теперь здесь выросли целые отрасли промышленности, разместившиеся, в основном, в старых зданиях, слабо к ним приспособленных. Рабочие ютились в переполненных многоквартирных домах, по несколько человек в одной комнате. За городом росли рощи оливок и апельсинов и бесчисленное количество чрезвычайно высоких пальм. Это была самая плодородная часть Испании, где земля была несправедливо поделена. Крестьянские дома были примитивными, но люди казались хорошо накормленными. Они были довольно коренастыми и носили blusa, холстяную рубашку, почти всегда черную.

Искусствовед получил письмо от Эмили Чэттерсворт к её старой школьной подруге, которая вышла замуж за испанского помещика в этом районе. У неё было несколько прекрасных картин. Так как не было никакой необходимости в переводчике, Рауль был отправлен изучать образование. Ланни поехал в имение, где его встретила дама старой школы, добрая и симпатичная. Вражда и страдания, которые она видела в стране своего мужа, делали её несчастной. Но она была беспомощна. Муж принимал активное участие в местной C.E.D.A., реакционной политической коалиции, которая только что потерпела поражение, а один из ее сыновей был лидером в Falange, испанской фашистской группировке, финансируемой из Италии, как это делалось и во Франции. Сеньора Артьеда была счастлива увидеть любителя искусства из внешнего мира, но в то же время она не могла говорить откровенно при кратком знакомстве. Она только сказала, что боится кровопролития и выразила сожаление по поводу нежелания идти на компромисс, что было вызвано изъяном врождённого темперамента, обусловленным всей своей долгой и трагической историей.

У неё было несколько красивых французских и испанских произведений искусства. И когда он спросил в своей обычной тактичной манере, готова ли она расстаться с каким-либо из них. Она ответила ему, что это решение принимает её муж. Он может согласиться, потому что времена стали слишком трудными и неопределенными. Как обычно, у неё было смутное представление о том, сколько картины могут стоить, и Ланни пришлось дать прикидочную оценку. Он подготовил список в двух экземплярах её картин со своими оценками, и она пообещала ему дать знать, прежде чем он покинет Валенсию.

Рауль нашёл еще одну школу и завёл знакомство с учительницей, молодой женщиной. Он рассказал ей о школе в Каннах и прелестях обучения взрослых рабочих чтению. Это было похоже на обучение слепых зрению, с той лишь разницей, что этого можно всегда добиться. Тот, кто мог выговорить слово, мог научиться его прочитать. Испанская учительница попросила Рауля поговорить с группой её друзей, и он захотел выяснить у Ланни, насколько это было бы «политично». Ланни пришлось разъяснить ему, что во времена противостояния, как это, разговоры о рабочем образовании почти наверняка дойдут до сведения местных властей и вызовет за ними слежку. Тот факт, что реакционеры потеряли контроль над национальным правительством, ни в коей мере не означает, что Валенсия стала республиканской. Для Рауля оставалось только взять адрес учительницы и отправить ей литературу о школе после того, как они благополучно выедут из страны.

VIII

Еще много километров вдоль средиземноморского побережья, потом длинное и трудное путешествие через засушливые горы по разбитым и пыльным дорогам, а затем вниз к долине реки Гвадалквивир. И они прибыли в Севилью. Наиболее испанский из городов, так её называли, что означало узкие улицы и старые белые перенаселенные здания. Здесь находился самый большой собор в стране. Но Ланни обнаружил, что его изучение художественных ценностей собора постоянно прерываются бесчисленными мелькающими женскими фигурами, головы которых покрыты черным кружевом мантилий. Мантильи должны были скрыть лицо, но дамы должны были видеть, куда они шли, чтобы не столкнуться с огромными каменными колоннами. И это давало возможность на взгляды по сторонам откровенными темными глазами и другими приманками. Дамы пришли сюда просить прощения их грехов, но создавалось впечатление, что некоторые из них еще их достаточно не накопили.

Рауль принялся рассуждать о положении женщин в Испании, которое в настоящее время быстро меняется, но это зло уступает только бедам бедняков. Этот визит к исповеди был единственной формой общественной жизни, которой пользуются женщины из среднего и высшего классов, но мантилья была обязательна. Остальное время они проводят в стенах дома, в которые мужчины, не являющиеся членами семьи, редко приглашаются. Рауль показал своему другу rejas, тяжелые железные прутья на низких окнах, через которые разрешалась девам принимать вздыхания своих ухажёров. Секс и суеверие составляли их жизнь, если верить страстному марксисту. Священники и женщины удерживали Испанию от современного прогресса.

Ланни читал стихи и слушал музыку про Севилью и был готов слушать звон гитар, стук кастаньет и голоса, поющие в эти жаркие летние ночи. Но мелодии были редко весёлыми, и внешний вид певцов производил на него впечатление, что им требуется искусственное стимулирование. Люди на улицах носили обычные европейскую одежду, если они не одевались на фестиваль. Рабочие носили блузы или рубашки, которые могли бы быть и на заводах Нью-Йорка или Лондона, и почти все выглядели выцветшими и грязными. Ланни решил, что поэты солгали, и понял, почему Платон исключил их из своей идеальной республики.

Путешественники остановились в отеле Альфонса XIII, невзирая на расходы и нелюбовь Рауля к этому имени. На следующее утро они поехали в имение сеньоры Вильярреал через знаменитые пойменные болота, на которых разводили быков. Особняк был на удалении от реки в несколько километров, но имение тянулось на многие километры в горы, некоторые из которых были покрыты оливковыми деревьями, а на других паслись стада овец и коз. Управляющий делал свой утренний объезд, и gañán, слуга, который приглядывал за быками, был посажен на заднее сиденье автомобиля и показывал им путь через долины и горы, пока Ланни не почувствовал, что был в самом сердце Испании. Тут и там были обычные красно-глинистые лачуги. И полуголые дети с черными волосами, глядевшие на странное явление, возможно, на первый экипаж, какой они видели двигавшимся по собственной инициативе. Мужчины, трудившиеся на полях, редко поднимали глаза на то, что их не касалось. Они жили на хлебе и луке, диете, которая позволяла им держаться, но не прибавляла им лишнюю каплю плоти. Ланни вспомнил дневник англичанина Артура Янга о своём путешествии по Франции в последние дни старого режима, и предположил, что это время очень скоро наступит в Испании.

IX

Управляющий, крепкий черноусый всадник, носил traje corto, длинные узкие брюки с zahónes, коротким кожаным фартуком спереди, белую льняную рубашку с узким воротником, короткий жакет с широкой лентой вместо ремня и серую фетровую шляпу с широкими полями. Он поприветствовал гостей с официальной учтивостью и поскакал в особняк вместе с ними. Он открыл здание и приказал gañán отодвинуть ставни окон и отдернуть шторы в гостиную.

Весь солнечный свет провинции Севилья устремился туда, и на стене перед Ланни засветилась картина урожай винограда в Валенсии, родине Сорольи-и-Бастида, который оживил искусство родного края. Произведение переливалось всеми цветами радуги, и, возможно, Испания однажды была такой с ее радушным и смеющимся народом. Но теперешний, конечно, не был похож на тот, и Ланни с трудом мог убрать социологию из своего искусствоведения.

Для надлежащего маркетинга этих картин были необходимы фотографии. Так что был вызван еще один слуга, и они вдвоем снимали по очереди каждую картину со стен и помещали её в правильное освещение. Ланни установил свою камеру на стул и фотографировал каждую по очереди. Управляющий смотрел в тяжелом молчании, пока посетитель измерял каждый холст и записывал данные в свою записную книжку, а иногда изучал манеру письма через лупу. Он должен был убедиться, что каждая из этих картин была подлинной. Но он знал, увы, как много ложных подписей наносятся на холсты. Также многие картины были подменены и приукрашены.

Процесс занял время, и когда закончился, управляющий пригласил их в свой коттедж, где горничная подала хлеб, вино и оливки, а также вкусные спелые дыни, охлажденные в мокрых салфетках. Сеньор Лопес не говорил ни на английском, ни на французском языках. Но со способным переводчиком можно было без труда узнать, что он думает по поводу состояния его страны. По его мнению, с сельским хозяйством не было проблем, которые нельзя было решить твердыми командами, подкрепленными пистолетом немецкого производства. Что касается более широкого взгляда, то на это была гражданская гвардия, конные группы которой Ланни замечал верхом здесь и там, одетые в серую форму с желтыми полосами и в черные шляпы из лакированной кожи. Что касается страны в целом, то этот верующий в закон и порядок был уверен, что власть замаскированных анархистов надоела. Он получил информацию, что её дни были точно сочтены. Он и его соседи были готовы внести свой вклад, когда пробьёт час. Он рассказал это без всякой утайки, потому что он разговаривал с другом сеньоры, un hombre rico, который, несомненно, всё понимает.

«Если мы захотим вывезти любую из этих картин из страны, то это может начаться в ближайшее время», — предположил Ланни. — «Нужно ли мне сообщить об этом сеньоре?»

«У нее есть еще две или три недели» — ответил управляющий. — «И вообще, я не думаю, что будет серьезная неприятность в этих частях. Наши друзья высадятся в Кадисе, и вся страна будет в наших руках в течение нескольких часов. Мы никогда не позволим perreíra захватить лучших из нас здесь в Севилье».

Вот так всё и было. Ланни поехал обратно в город и отстучал на своей маленькой портативной пишущей машинке доклад владелице картины. Он переезжал в Мадрид и написал ей, что она может связаться с ним в отеле Палас. Он отослал письмо, и по вечерней прохладе прогулялся со своим другом в международный курзал насладиться андалузской музыкой и танцами, и узнать лелеют ли испанцы мечту о счастье при такой скучной и горькой их реальности.

X

Рано утром путешественники проследовали вверх по долине реки в Кордову, где они поделили свое время между собором и школами, а на следующий день тронулись к Мадриду через страну, известную как Ла-Манча. Всю дорогу, пока они ехали через эти раскалённые пшеничные поля и одинокие холмы, впереди них верхом на костлявой кляче следовала тощая фигура в тяжелой броне с длинным копьем. Пожилой джентльмен покинул свой уютный дом и пустился в этот непривлекательный мир в стремлении изменить некоторые из его многочисленных несправедливостей. Ланни чувствовал себя братом по крови этого горестного рыцаря. Таким же бесполезным, и, по мнению многих, в равной степени тронутым в голову. Как невезучий Дон Кихот Ламанчский, он не смог на этом camino real спасти ни одной прекрасной девицы. А современных великанов-людоедов и угнетателей нельзя было победить одному даже самому доблестному странствующему рыцарю.

Компаньон Ланни не был Санчо Пансой, чтобы удерживать его, а был ещё одним мечтателем, рожденным на страдание, как искра, которая устремляется вверх. Рауля мучила совесть, потому что он спал на королевских кроватях и катался, как сыр в масле, в то время, как его страна была на краю гибели. Он спросил, не следует ли ему расстаться с Ланни и попытаться предупредить народ об ожидающей их опасности или, возможно, сесть на самолет в Париж и предупредить окружающий мир. Ланни успокоил его, обещая, что, как только они прибудут в Мадрид, он отстучит на своей машинке о том, что узнал, и перешлет авиапочтой всё Жану Лонге, редактору Le Populaire. Сообщение не будет подписано, Ланни вставит ключевое предложение, по которому его легко опознают, как старого знакомого.

Отлично. Младший Дон Кихот принял эту программу. Они ехали так быстро, как позволяли дороги, и уделили только часть дня, чтобы осмотреть Толедо, древний город, похожий на крепость на скале над рекой Тахо, вытекающей из ущелья и окружающей город с трех сторон. Дома были построены как крепости, многие с глухими стенами и тяжелыми железными воротами. Улицы были таким узкими и извилистыми, что казалось, будто все время находишься в одном здании. На многих улицах, остановка автомобиля вызывала остановку всех других. Но, как правило, никаких других не было. Толедо славился производством острой стали, предназначенной для проникания в человеческие тела, а туристам город говорил о жестокости и страхе.

На высоком холме стоял Алькасар, мавританская крепость, построенная на фундаменте арабской крепости, огромное квадратное строение, в котором сейчас размещалась военная академия. Ланни смотрел на её массивные гранитные стены и считал их еще одним порождением страха. Не обладая паранормальными способностями, он мог только представить себе старинные сражения и осады. Все пятьсот километров между Севильей и Толедо были только воспоминаниями о Сиде и его врагах, о Рыцаре Печального Образа, о жестоких и фанатичных монархах Кастилии. Но он не мог услышать ни грохота современных сапог по сухой и пыльный дороге, ни лязганья тяжелых пушек, ни гул грузовиков и танков. Стены Толедского Алькасара отражали только эхо шагов туристов. Не дрожали башни, не рушились гранитные блоки. Завеса будущего была более непроницаемой, чем все укрепления, построенные маврами или испанцами, а через нее не было слышно ни взрывов снарядов, ни стонов или криков умирающих фалангистов.

XI

Удобно устроившись в апартаментах отеля Палас, Ланни достал свою портативную пишущую машинку и настучал письмо социалистическому редактору в Париж. Первое предложение звучало следующим образом: «Вам пишет друг, который принес вам эскизы молодой немецкой художницы». Читая письмо вслух Раулю, Ланни опустил это, объясняя: «Я указал на личные обстоятельства, которое будут понятны Лонге». Он наклеил марку авиапочты на письмо, вышел на улицу и бросил его в почтовый ящик, установленный на трамвае, который остановился на углу. Это был один из вкладов Мадрида в цивилизацию, почтовые ящики на каждом своем древнем трамвае. И он удивился, почему американские города не приняли эту идею.

Мадрид в июле был таким же, как и другие большие столицы Европы: в городе не было «никого». В это «никого» входили почти все, кто был достаточно богат. У кого их дети с удовольствием играли на пляже, у того была вилла в Сан-Себастьяне, или Биаррице, или, возможно, на побережье Нормандии. Кто любил лазать по горам, те имели дачу в Гуадарраме или, возможно, шале в Швейцарии. Ланни разослал свои рекомендательные письма по почте, и тем же путём к нему поступили разрешения для просмотра частных коллекций.

Но многие в этой большой столице не владели ни виллами, ни дачами, ни шале, но должны были выходить из дома, несмотря на жару. Магазины закрывались с полудня до трех часов, у всех была сиеста. Когда заходило солнце, и тротуары, и стены домов отдавали тепло, люди выходили наружу, сидели на своих порогах и общались, или прогуливались по бульварам, приветствуя своих друзей. Они громко разговаривали, яростно жестикулируя, и слушали рев громкоговорителей. Час ужина наступал в девять или десять часов вечера, а театры и развлечения начинались в половине одиннадцатого или двенадцатого.

Два путешественника покинули свой отель и пошли по ярко освещенным улицам, осматривая достопримечательности, которые оба видели впервые. Рауль родился и вырос в ста километрах от этого города, но бедные не путешествуют по Испании, и он покинул родное село только тогда, когда его отца убили в дни диктатуры Примо де Ривера. Нищий юноша прошёл в одиночку через снежные перевалы Пиренеев. На Ривьере он зарабатывал свой хлеб, как обувной служащий, и выучил сам французский и английский, записывая слова на листках бумаги и запоминая их в ожидании клиентов.

Теперь эти двое осматривали Мадрид и находили его скорее европейским, чем испанским городом. Здесь не было скученного средневекового «старого города», как в Севилье и Толедо. Здесь пригороды располагались на обширной равнине. Здесь были широкие бульвары, метрополитен и другие современные черты, которые можно было называть усовершенствованием или чем-либо ещё. Во всяком случае, можно было водить машину с удовольствием, а при встрече некоторых людей угадать, что у них были ванные комнаты. Люди машинного века получали новые впечатления, разглядывая реликвии и руины, подземелья и орудия пыток, мечи, копья, доспехи и тому подобное. Но потом и они возвращались в мир, который знали, и который оставлял им некую надежду для их детей.

XII

В той или иной форме франко-американскому туристу удалось вступить в контакт с членами преуспевающих классов. Некоторые из них были старомодны и остались запертыми в своих каменных особняках. Был один увядший аристократ, который прикатил в город встретиться со сказочно богатым американцем, маскировавшимся, по его представлению, под искусствоведа. Младших сыновей, которые занимали посты в правительстве или армии, можно было убедить говорить о политике, и мало кто из них сказал доброе слово о существующей власти, которая к настоящему времени управляло страной в течение пяти месяцев. Наиболее снисходительные называли правительство некомпетентным, но то, что власть хотела бы сделать, считалось совершенным злом. Все соглашались, что власть нужно как-то заменить, и побыстрее, потому что страна дрейфует к банкротству и хаосу. Но они были менее свободны в высказываниях, чем люди на юге. Либо заговорщики им не доверяли, либо они были более осведомлены о необходимости осторожности.

Ланни и Рауль решили не питаться в модных ресторанах, ибо там им предоставлялся столик на двоих, и там было бы верхом неприличия говорить с незнакомцем. Но если питаться в дешевых кафе, то соседи считали само собой разумеющимся обратиться к соседу, а услышав волшебное слово americano, начнут тут же изливать свои сердца. Здесь тоже много ругали правительство, но по противоположной причине, что оно не может выполнить своих обещаний. Оно состоит из вежливых старых джентльменов, которые не в силах нарушить обычаи или вызвать неудовольствие своих подчиненных, бюрократов, чиновников, которые остались прежними независимо от результатов выборов. Чиновники современной Испании напоминали духовенство в золотые дни славного короля Карла, которые пели:

Какой бы в Британии не правил король

В церкви Брэя я буду всегда играть свою роль[137]!

Путешественники были рады обнаружить, как хорошо информирован средний мадридец о делах родной страны. Они вообразили, что стали носителями больших секретов, но выяснили, что рабочие всех сортов, даже служащие и учителя, знали, своих врагов по именам и титулам или армейским чинам. И как можно было не знать, когда эти люди открыто встречались в шикарных кафе, произносили речи и пили тосты за контрреволюцию? Как можно было не знать, что они имели в виду насилие, когда ночь за ночью их молодые гангстеры подстерегали друзей Республики и расстреливали их на ступеньках их домов?

Жизнь в Мадриде превратилась в кошмар. Люди были сбиты с толку и беспомощны. Цивилизованные мужчины и женщины обычно считают сохранение законности и порядка делом правительства. Могут ли рабочие, служащие и учителя выйти сражаться? Как бы они это делали? Где бы они получили оружие, и кто бы показал им, как из него стрелять?

XIII

Прогуливаясь по улице Санта-Каталина, Рауль заметил вывеску: «Arte Popular Español» и сказал: «Это должно быть магазин Констанции де ла Мора.» Он пояснил, что это была внучка Мора, лидера консерваторов и премьера во времена короля Альфонсо. Она порвала со своей семьёй и стала социалисткой. «О да!» — воскликнул Ланни. — «Я помню. Та, что развелась с мужем. Испанцы на Ривьере занервничали от этого. Они сказали, что такая вещь произошла в Испании впервые».

«Теперь она состоит в браке с армейским офицером, который командует авиационным корпусом и может быть нам полезен, если дело действительно дойдёт до разборок с фашистами. Она зарабатывает себе на жизнь, продавая изделия крестьянского ремесла».

«Давайте войдём и повидаем её», — сказал Ланни.

Рауль был удивлен. Он был знаком с обычаями, существовавшими среди рабочих, но не знал, как вести себя с внучкой премьера. «Вы скажете ей, кто вы такой?» — спросил он.

— А зачем? У неё есть вещи для продажи, и мы желаем их изучить. Этого будет достаточно.

Высокая смуглая женщина лет тридцати или около этого встретила их, любезно говоря: «Buenos dias, Señores». Когда Ланни спросил, говорит ли она по-английски, она ответила утвердительно. Она не упомянула, что получила большую часть своего образования в Англии.

«Я посещаю вашу страну впервые», — пояснил он. — «И хотел бы приобрести что-то характерное для подарка маме».

В магазине были выставлены многие виды крестьянских изделий: вышивки, белье, посуда, мебель, все в испанской манере. Внучка премьера не проявляла рвения, а предоставила клиенту возможность смотреть и выбирать. Когда он сказал: «Я думаю, что столовое белье всегда будет приемлемым подарком, потому что оно такое прочное», она ответила: «Это на всю жизнь».

Ланни выбрал полдюжины тонких скатертей и пару дюжин салфеток. Он мог себе представить Бьюти, говорящей своим гостям: «Мой сын привез их из Мадрида». Они будут говорить о них, и, возможно, Бьюти добавит: «Он купил их в магазине Констанции де ла Мора, вы помните, ту, что получила развод и вышла замуж за офицера авиации».

Это было обычным делом для титулованных французских и английских дам участвовать в благотворительных базарах. Их друзья подумают, что это шикарно и окажут покровительство из-за принципа. Туристы придут, чтобы увидеть, как выглядит графиня или герцогиня, и, чтобы иметь возможность рассказать своим друзьям, что она говорила. Но создать магазин в Мадриде, а затем до кучи получить развод. Для испанских консерваторов казалось концом целой эпохи. Вклад Ланни в феминистское движение составил около тысячи песет, достаточный, чтобы отметить красным день в жизни любой внучки премьера. Сеньора Констанция не проявила никакого восторга, а выдала сдачу и поинтересовалась, куда доставить пакет. Ланни ответил: «Я приеду за ним на машине».

XIV

Этот эпизод два авантюриста обсудили на улице. Ланни заметил: «Всё нормально, честная женщина. Ей вы могли бы доверять. Вы говорите, её муж командует ВВС?»

— Так мне сказали.

— Ну, тогда он будет ключевой фигурой. Мы должны убедиться, что он знает, что происходит. Когда Рауль согласился, Ланни добавил: «Я рискну и попробую с ней договориться. Вы будете ждать в машине, а я попрошу её поговорить со мной наедине».

Он взял свою машину и поехал в магазин. Входя в магазин, он сказал даме: «Сеньора, я иностранец, путешествующий по вашей стране в течение последних трех недель, и у меня есть информация, которая должна представить интерес для вас, могу ли я поговорить с вами без свидетелей?» Он вёл себя почтительно, и она не удивилась. Она жила в мире заговоров. В магазине была еще одна женщина, по-видимому, служащая. Ни слова не говоря, сеньора провела клиента в небольшой кабинет в задней части магазина и закрыла дверь.

Ланни сразу перешёл к делу. — «Я действую по внезапному побуждению, потому что я сочувствую вашим идеям и почувствовал к вам доверие. Я не имею права раскрывать свои взгляды другим, это может закрыть все мои источники информации. По этой причине я надеюсь, вы не спросите мое имя, и никому не расскажите про меня. Вы можете делать, что захотите, с тем, что услышите от меня. Но забудьте про меня».

— Конечно, сеньор, как пожелаете.

— Почти все, что я знаю, я узнал от тех, кто замышляет против вашего правительства, прежде чем я прибыл в Испанию. Путешествуя по югу, я собрал столько подтверждений того, в чём я был уверен. Готовится восстание против вашего правительства, финансируемое Хуаном Марцем, герцогом де Альба и другими того же сорта. Генерал Франциско Франко выбран их лидером и собирается вылететь с Канар в Марокко, а оттуда в Кадис, чтобы возглавить движение. Времени почти не осталось.

Женщина не выразила почти никаких эмоций. «Мы получили эту ужасную новость уже давно», — сказала она ему. — «Мы сильно обеспокоены этим, и мы сделали всё, что смогли, но, к сожалению, не так много.»

— Но, Сеньора, у вас же есть правительство, не так ли?

— Увы, у нас нет никакой власти. Мы были щедры и оставили правительство старшим и мудрым, как их считали, а мы поверили. У нас левых нет ни одного представителя в правительстве. Вы наверняка слышали, что правительство осуждают, как анархистское или коммунистическое.

— Я слышал об этом везде.

— В правительстве нет ни одного анархиста, ни одного коммуниста, ни одного социалиста. Мы левые хотели быть вежливыми и умеренными, двигаться постепенно, не допуская провокаций. Наше правительство состоит из юристов и ученых, либералов и демократов старого времени, людей, посвятивших свою долгую жизнь делу испанского просвещения и испанской республики, но теперь они устали, и их нельзя слишком резко беспокоить. Они любезны и доверительны, они не хотят верить в пороки человечества. Мы их предупреждали, мы их умоляли, мы делали все, разве, что не падали на колени перед ними, но мы не смогли поколебать их веру в мирный ход развития и их убеждение, что решение, вынесенное через голосование, священно, что воля испанского народа является и должна быть неприкосновенной.

— Но люди, Сеньора! Разве их нельзя поднять и организовать?

— Наша единственная надежда, что рабочие будут защищать правительство, несмотря ни на что. Но они не могут сделать это, пока на них не нападут, в противном случае их назовут мятежниками и преступниками.

— А ваш муж?

— Мой муж постоянно общался со своим начальством, он рисковал своим влиянием и авторитетом. Он использовал всю свою власть. Он убрал всех известных фашистов из авиации, и считает, что те, кто сейчас на службе, лояльны. Мы надеемся, что это даст нам немного времени.

— Но ваши враги получат самолеты из Италии и Германии, и они подавят вас.

— Вы действительно верите в это, сеньор?

— У меня есть информация, которая не подлежит сомнению. Они пошлют транспортные самолеты и привезут войска из Марокко, и ваши рабочие будут подавлены, прежде чем смогут выступить. Вы видели, как они делали это в своих собственных странах, и они будут стремиться сделать это в других, до тех пор, пока существуют демократические правительства, противостоящие им, или рабочее движение, им угрожающее.

Ланни ожидал увидеть на лице этой испанской леди выражение беспомощного горя и отчаяния, которые он видел на лицах тех, кто бежал из Италии, а затем из Германии. Но вместо этого он увидел гнев: она принадлежала к нации, которая так легко не сдается. «Наши люди будут бороться!» — заявила она. — «С любым оружием, которое мы сможем найти! Мы никогда не позволим свергнуть наше правительство!»

— Тогда вы должны начать действовать сейчас, сеньора.

Констанция сказала: «Я поговорю с моим мужем, я еще раз встречусь с друзьями, какие у меня остались».

— Если правительство желает выжить, оно должно арестовать заговорщиков. Оно должно арестовывать их сотнями: Франко, Санхурхо, Годеда, Молу, всех их. Оно должно действовать немедленно!

— Они не будут действовать, сеньор. Они неспособны к самостоятельным активным действиям. Они слишком хороши или вы можете сказать, слишком глупы, слишком одурманены, слишком слабы! Это могут назвать переворотом, а они боятся скандала, волнений, злоупотреблений.

Когда он встал, чтобы уйти, она сказала: «Спасибо, сеньор. Если у вас будет новая информация, то передайте её мне, и будьте уверены, что я сделаю всё, что смогу, чтобы её использовать».

«Очень хорошо», — ответил он. — «Я дам вам кодовое слово, чтобы вы знали, кто вам пишет. Пусть это будет Popular» Он произнес его как испанское слово, с ударением на последнем слоге. Оно означало народный, но не имело никакого отношения к Ланни Бэдду, но оно соответствовало его мечте, и ее тоже. Arte Popular Español означало больше, чем изготовление белья испанскими женщинами и его продажа богатым дамам, оно означало, что испанские рабочие должны владеть большими кооперативами с отличными машинами и создать для себя достаток и изобилие. «И будут строить дома и жить в них, и насаждать виноградники и есть плоды их. Не будут строить, чтобы другой жил, не будут насаждать, чтобы другой ел; ибо дни народа Моего будут, как дни дерева, и избранные Мои долго будут пользоваться изделием рук своих[138]».

Глава двадцатая. Зловещий полусвет[139]

I

Одной из достопримечательностей Мадрида, о которой Ланни слышал с юности, был большой Музей Прадо. Здесь было около двадцати пяти сотен картин, собранных королями Испании под одной крышей в здании постройки восемнадцатого века. Это была не просто испанская, а европейская коллекция: Мурильо, Эль Греко, Веласкес, каждый со своим собственным залом. Гойя в Ротонде. Ван Дейк и Рубенс в длинной галерее. Рафаэль и Корреджо, Тициан и Тинторетто, каждый в своём помещении.

Нельзя понять энергию и огонь Веласкеса, пока не придёшь сюда. В этом зале и ведущих к нему коридорах содержится более половины его произведений, начиная с юности и до самой его смерти. Здесь были портреты, пейзажи, исторические сюжеты, религиозные и мифологические сюжеты. Выделял ли он в глубине своего сердца эти последние? Здесь было его Поклонение волхвов, обычный религиозный сюжет. Здесь также была представлена его Кузница Вулкана, в которую небесный вестник приходит к древнегреческим кузнецам. Как предполагается, Аполлон рассказывает им о неверности Афродиты. Но Ланни предпочел другой сюжет, что громовержец просит их прекратить ковать смертоносное оружие. Сам Ланни был бы готов принять культ «метателя молний», если бы только тот принял такое поклонение.

А потом Триумф Вакха, Пьяницы, крестьяне, поклоняющиеся богу виноделия, которому Ланни никогда не благоволил. И знаменитый портрет королевской принцессы с ее фрейлинами и самого Веласкеса в зеркале, рисующего картину. Потом Сдача Бреды, историческое полотно конца боя, о котором Ланни никогда прежде не слышал. Имена принцев ничего не значили для него, но он заметил, что они вели себя друг с другом с такой вежливостью, о которой мир уже забыл. В те дни война была игрой, а победители благодарили побежденных за прекрасное состязание. Но в эти дни война велась со смертельной ненавистью в клубах ядовитых газов в мыслях.

А также Гойя, художник разлюбивший свое время. Здесь было представлено много портретов его кисти, среди них Карл IV и его семья. Экстраординарная вещь, которая продемонстрировала вырождение человеческого тела и позволила осознать, насколько оно сопровождалось вырождением интеллекта. Этот портрет королевской семьи был жестокой и горькой карикатурой. И все же они заплатили за него и любовались им! Эта одна картина рассказала больше о королевской Испании, чем все дворцы, которые посетил Ланни.

А потом нежный Мурильо, со своими прекрасными мечтами о небесных существах. Это были образы, которые женщины в черных вуалях несли в своих сердцах на их пути к собору в Севилье, родине художника. Ланни был рад забыть на время упадок религии и помнить, что мать и ребенок не менялись, потому что художник нарисовал желтые круги над их головами. Его также не беспокоило, что во многих случаях женщина была любовницей живописца. Собственная мать Ланни с успехом играла ту же роль на протяжении большей части его детства.

Эти часы в Прадо стали одними из самых запоминающихся в жизни Ланни. Он провёл их в компании туристов. Большая часть из них американцы блуждали по длинным залам, разглядывая всё с изумлением настоящим или деланным. По большей части они молчали, но две дамы с акцентом Среднего Запада вызвали улыбку на лице эксперта, улыбку, которая длилась долгое время. У одной был каталог в руке, который она изучала с озабоченным выражением. «Где Оне?» — спросила она свою спутницу. «Кто-то сказал мне, что надо обязательно увидеть незаконченную Богоматерь с младенцем кисти Оне, но я не нахожу его в каталоге».

«Оне?» — повторила другая. «Вы правильно поняли имя художника?»

«Я записала его», — был ответ. «Джордж О-н-е. Как еще это может быть прописано?»

Ланни решил прийти на помощь. «Простите, мадам», — сказал он. «Джорджоне это одно имя по-итальянски, и вот он в каталоге».

«О, спасибо, спасибо!» — проговорила дама, запинаясь, и быстро пошла дальше, чтобы скрыть смущение.

II

У Рауля было сильное желание посетить новый и еще не завершенный университетский город, Сьюдад Университариа-де-Мадрид. Он находился на северо-западных подступах к столице, на площади в четыреста гектар, как на равнине, так и на террасах на фоне голубых горных хребтов и большого Эскориала, как части пейзажа. Таким образом, прошлое и будущее Испании здесь столкнулись друг с другом. Эскориал был религиозным центром королевского двора, одновременно церковью и дворцом, построенным фанатичным и жестоким Филиппом II, и до сих пор остающимся центром реакции. В то время как, новый университет быстро становился центром научно-технического прогресса, свободной литературы и искусства. Там невозможно было запретить современную мысль, как невозможно запретить современную мысль в любой части земли, где были телефоны, печатные станки, радио и другие средства распространения знаний для человечества.

Марксист поставил себя в неудобное положение, когда должен был признать, что этот великолепный план принадлежал ненавистному Альфонсо XIII со вставной челюстью и одиозным образом жизни. Но это было правдой, что именно он продвигал этот план и собрал средства оригинальным и характерным способом — национальной лотереей. Каждую весну людям Испании предлагалось приобрести пятьдесят пять тысяч билетов на сумму в тысячу песет каждый. Билеты продавались небольшими частями на фоне сильного ажиотажа. Было подсчитано, что в течение десяти лет прибыль покроет полную стоимость источника высшей интеллектуальной жизни испанского народа.

Ланни привёз своего друга к месту. Восемь или десять зданий были завершены. Самые необходимые, центры медицины и фармации, были начаты первыми. Без имитации готики, какую можно было бы найти часто в Америке. К работе ученых были приспособлены современные строения. Здание филологического факультета, недавно законченного, стоило три миллиона долларов. Оно занимало три стороны квадрата, а на четвертой был круглый зал. Рауль стал восхищаться интерьером этого здания. Летом оно пустовало, но мысленным взором было видно, как молодые мужчины и женщины здесь приобретали крепкие знания и созидательные идеалы. Всё, что приобретено здесь, пойдёт по всей стране и рассеет ночь суеверия и реакции. Свет гуманности и справедливости проникнет в самые темные уголки старой Испании. Так мечтал Рауль, а Ланни еще раз понял, что не обладает даром ясновидения. Он прогуливался от одного прекрасного здания к другому, и до сих пор не слышал ни грохота артиллерии, ни треска падающих стен, ни криков умирающих молодых социалистов или коммунистов, демократов или либералов.

III

Когда собирается летняя гроза, над горизонтом образуются черные тучи, и поднимаясь выше, катятся по небу, как гигантские колеса, выбрасывая пучки и косы и опуская длинные серые шторы дождя. Постепенно они смывают голубое небо, громче и более угрожающим становится грохот грома, и копья молний ударяют в землю. Люди прекращают работу и смотрят вверх с тревожными мыслями. Замолкают птицы, решив, что наступила ночь, или, возможно, конец птичьего мира. Так было в столице Испании во второй неделе июля 1936 года.

При цене сто пятьдесят песет в день за гостиничные апартаменты можно было потребовать себе и радиоприёмник. У Ланни радиоприёмник был, и они с другом слушали, что демократическое правительство Испании желает довести до своего народа. Сейчас проходила длинная забастовка строительных рабочих, и правительство очень хотело вернуть бастующих к работе, потому что они только играли на руку реакции, которая утверждала, что люди были неспособны к самоуправлению и самоограничению. В эфире была ещё одна станция, принадлежащая марксистским профсоюзам, которая рекомендовала рабочим стоять твёрдо, потому что это был единственный способ заставить буржуазное правительство действовать против реакционеров. Этот конфликт мнений должен был ввести в заблуждение рядового мадридца. Пришло известие, что фалангисты в Валенсии захватили радиостанцию, перепутав даты. Они загодя объявили контрреволюцию, а затем, обнаружив свою ошибку, смутились и ретировались. Рауль сказал: «Конечно, это разбудит правительство!» Но, видимо, оно просыпаться не собиралось.

Однажды поздно вечером, вернувшись из концерта, путешественники, включив радио, услышали новость, что Хосе Кастильо, командир группы полицейских, которые были отобраны за их надежность, был убит. Он шел по улице с женой, и фашистские бандиты расстреляли его в спину. Это преступление было осуждено по радио, и оба слушатели понимали, какую ярость это пробудит в сердцах рабочих. Еще раз Рауль сказал: «Теперь они должны действовать!»

Весь Мадрид ждал их действий на следующий день. Наличие заговора было доказано много раз, и доказано делами, а не только словами. Все знали, кто убил Кастильо. За исключением тех глав правительства, которые верили так горячо в демократию и мир, в гражданские свободы и свободу слова, что не могли сделать ни шага против заклятых врагов этих благих лозунгов.

Более серьезнее новости той ночи. Подчинённые Кастильо вошли в фашистскую штаб-квартиру, вывели фашистского лидера в Мадриде по имени Кальво Сотело, и расстреляли его. Око за око и зуб за зуб старая формула, известная в Испании задолго до того, как туда пришла христианская религия. Рауль сказал, что эта формула не распространяется на классовую борьбу. — «Они имеют право убивать нас, но мы не имеем права убивать их. Вы видите, что есть разница».

И разница действительно была. Сотело и другие похожие на него расстреляли сотни рабочих и крестьян по всей Испании, но буржуазные газеты дома или за рубежом этого не заметили. Но среди убитых оказался известный человек, принадлежащий к господствующим классам, человек, которого должны были сделать Presidente при удачном перевороте. Это было «глупейшее, странное и неестественное» убийство. На следующий день в Кортесах фашистский политический лидер, Джил Роблес, встал и сказал: «Его кровь падёт на головы тех людей, которые поддерживают Народный фронт. Не далёк тот день, когда насилие, которое вы развязали, обернется против вас». После этого по всем правилам контрреволюция была развязана.

IV

Ланни закончил все свои дела, чтобы покинуть Мадрид на следующее утро. Картинные сделки нужно было завершить оперативно, пока одна из сторон не изменила своих намерений. Таких у него было несколько. Представители состоятельных классов думали, что их картины могут быть вывезены из Испании, несмотря на правительственные постановления. Два путешественника уложили свои сумки и купленное столовое бельё в машину и отправились по дороге на Барселону.

Они сделали остановку в Алкала де Энарес, чтобы увидеть, где родился Сервантес. В городе теперь лучший отель носил его имя. Остановка в Гвадалахаре, чтобы посмотреть на Паласио, где сейчас размещался детский дом. Ещё один город, где ясновидение должно было заставить Ланни вздрогнуть, но не сделало этого! Большую часть времени его мысли были заняты сообщениями по радио в его машине. Восхитительное изобретение, позволявшее путешествовать и при этом быть дома, или там, где хотелось быть. Фашисты в Мадриде объявили государственные похороны своего героя, но это было запрещено. Вопиющие нарушение гражданских свобод, заявил господин в маленьком кафе, где путешественники обедали.

Город под названием Калатаюд построен из глины с окружающих его холмов. В них многие люди выкопали себе пещеры. Здесь путешественники покинули шоссе, свернув к более дальним холмам на ту деревню, где родился Рауль, и куда ему был обещан визит. Он написал своему старшему брату, предупредив его о своём прибытии, и получив от него ответ с ошибками. Рауль объяснил, что грамотность в семье Пальма не врожденная, а приобретенная. Брат, вернувшись из Аргентины, назвал себя sindicalisto и пытался организовать группу очень бедных крестьян в кооператив, чтобы они могли построить плотину на небольшом ручье, сначала для орошения, а затем для энергии и света.

Автомобиль полз по дороге, которая была не шире, чем тропа для мулов. Ланни видел много бедности здесь и в других местах. Но не встречал более худых и изможденных людей, чем он нашел в этой одинокой долине в голых холмах Арагона, морозных зимой и раскаленных летом. «Забытой Святой Троицей и Пресвятой Богородицей и сохранившийся в памяти только у сборщика налогов», — сказал Эстебан Пальма, крепкий парень, смуглый, как араб, и щедро покрытый вьющимися черными волосами. Он не трогал растительность на лице и уже имел там великолепный куст. Когда его брат прокомментировал это, он пропел старую андалузскую песню об «усах, каких не видели на земле со времён Иисуса Христа». В этой песне не было непочтительности, это была испанская наивность. Они действительно верили в своих многочисленных богов и во все физические черты этих богов.

Эстебан был великим человеком для этих забытых крестьян. Он был моряком и посетил большинство портов мира. Всё, что он рассказывал им, было благой вестью. Теперь он обещал, что к ним в гости приедет американский миллионер прямо из кино на автомобиле, быстром как ветер и отделанном внутри словно королевский дворец. Крестьяне видели старые автомобили Форда, времён, когда они вышли на рынок, и лишь немногие из них были в кино, по крайней мере, один раз. Теперь они собрались и смотрели, как если бы это была одной из тех колесниц, используемых спускающимися с небес пассажирами, облачёнными в одежды, сотканные из света. Но в то же время они не забывали свое достоинство. Они стояли прямо и, казалось, говорили: «Это правда, что мы одеты в лохмотья, но нас нельзя унижать, над нами нельзя издеваться».

Рауль вспомнил некоторых из них, повзрослевших мальчишек, с которыми он играл. Они обменялись воспоминаниями. Посетители бродили, глядя на достопримечательности. Позже они отправились к низкой темной хижине без стекла, которую Эстебан называл домом, и съели сухого черствого хлеба, сушеные оливки, сыр и те травы, какие были не выщипаны соседскими курами. Одним из усовершенствований, о котором мечтал кооперативный ум, было помещение, в котором все общественные цыплята могли копаться в земле в поисках еды. Эстебан не питал иллюзий относительно человеческих цыплят. Они поцарапают друг друга, но их можно научить лучшему, и теперь пришло время, когда Испания движется к современному миру.

Эстебан объявил крестьянам о присутствии чуда. Señor americano обладал одним из тех чудо-коробок, в которых можно услышать голоса, говорящие в Мадриде и даже в Барселоне. Сеньор милостиво изволил продемонстрировать свои чудеса. Так что все дети, и все мужчины и женщины, кто не работал в поле, собрались вокруг и слушали самые свежие новости о надвигающейся буре гражданской войны: представитель правительства объявил, что работа Кортесов была приостановлена, и призывал население сохранять спокойствие и доверие властям. После того, как радио было выключено, Эстебан выступил, объясняя, почему помещики и ростовщики хотят уничтожить народную власть, и почему рабочие и крестьяне должны быть готовы защищать ее, не щадя своей жизни. Решимость этой аудитории была продемонстрирована, но Ланни и Рауль не могли понять, каким оружием эти голодные жертвы земельной эрозии собирались встретить самолеты и пулеметы, привезенные из Италии и Германии на деньги Хуана Марца и герцога де Альба.

V

Рауль сообщил: «Эстебан приглашает нас переночевать, но если вы примете приглашение, вас съедят блохи». Поэтому Ланни объяснил, что у него мало времени, и он путешествует ночью, также как днём. Он подарил волосатому бывшему матросу пару сотен песет на благо кооператива, и объявление об этом вызвал первый восторг на лицах этих унылых селян. Пара уехала в блеске славы, и Ланни почувствовал, что узнал больше об Испании в этой деревне, чем в любом из больших городов.

Они поехали по тропе для мулов. Спустились сумерки, и фары выхватывали колеи и овраги, которые выглядели, как черные каньоны, пересекающие дорогу. Они должны были ползти, и не отъехав очень далеко, услышали громкие выстрелы и топот копыт позади себя. Ланни положил свой автоматический пистолет Бэдд на сиденье между собой и своим попутчиком. И после того, как остановил машину, он положил на него свою руку.

Но это был довольно безвредный налёт. Крестьянский парень, слуга в изношенной и заштопанной одежде, скакал на высоком и костлявом муле, которого, очевидно, сильно погоняли, поскольку тот был покрыт белой мыльной пеной и дышал как меха в горне. «Deténganse Vd., Señores![140]» — кричал этот человек раньше, а теперь говорил: «Perdone Vd!» — какой бы он не был оборванный, он был вежлив.

Он произнёс речь, и Ланни, быстро схватывая слова, услышал pintura несколько раз, а также имя mi amo, el Señor Дон Педро Руис Бустаменте и Бастида, который жил где-то в этом районе. Он узнал, что gentilhombre americano приехал в гости и послал своего слугу пригласить его осмотреть pintura, которой он, дон Педро Руис Бустаменте и Бастида, обладал, и которую Señor americano мог бы приобрести и забрать её с собой. Pintura espléndida, заявил посланник и объяснил, что он ездил в деревню, но искомые Señores уже отбыли, пришлось скакать так быстро, как смог этот ленивый мул.

Все это Рауль перевел. А Ланни сказал: «Спросите его, кто нарисовал pintura», но слуга, покачал головой. Даже учёный Дон Педро Руис Бустаменте и Бастида не знал этого. Но это была pintura mucha magnifica, gran, посланник раскинул в ширину руки. Это был портрет предка Дона Педро, великого командора Умфредо Фернандо Бустаманте и Бастида.

Ланни спросил своего друга: «Как вы думаете, каковы шансы, что у них может быть достойная картина?»

«Там может быть всё что угодно», — ответил Рауль. «Эти долины были когда-то плодородными, а это старая семья, которую я знал в детстве. Их особняк может лежать в руинах, но это не должно затронуть картину».

Ланни сказал: «Ладно, поехали».

«Не ночевать», — снова предупредил Рауль. — «Там могут быть клопы, а также блохи».

VI

Автомобиль свернул на узкую дорогу и с самой медленной скоростью через час или около того достиг поместья. На въезде воротные столбы были повалены, а на неровной дороге росла высокая трава. В темноте они не могли видеть большую часть особняка, но фары автомобиля осветили часть карниза, болтавшуюся над дверью. Никто не удосужился её закрепить или оторвать. Ланни принял меры предосторожности и сунул пистолет в карман, прежде чем они вышли из машины и вошли в это почти тёмное здание. Единственный видимый свет исходил из керосиновой лампы в прихожей.

«Sirvase Vd. Entrar» — сказал голос, и, таким образом Ланни познакомился с тем, кого он считал самым унылым образцом человека, какого он когда-либо видел. Дон Педро Руис Бустаменте и Бастида был ростом за метр девяносто, но узок в кости, чем самый маленький человек, и сутулый, как будто он пытался спуститься до уровня, чтобы спокойно говорить с другими. У него были иссиня-чёрные волосы, которые он, наверное, стриг сам, и которые с тех пор не расчёсывал. Видимо, он недавно побрился и сделал два пореза на подбородке. Его внешний вид дополняли длинное тонкое лисье лицо, с висящей челюстью и влажными опущенными губами, а также мутные глаза. Ланни подумал: «Либо он только что был на пьянке, или принимает наркотик».

Хозяин поместья надел по этому случаю черный бархатный костюм с бриджами и грязными рукавами со сборками. Одеяние выглядело как сценический костюм, который носили поколения актеров репертуарного театра. Несомненно, что это было наследие, вынутое из пыльного старого сундука. Он низко поклонился и выступил с приветствием, которое мог бы произнести тот король Кастилии, который шепелявил и кто заставил сотни миллионов испанцев до сих пор неправильно произносить букву «с». Все формальные вежливости были соблюдены, присутствовали даже бокалы с теплым и довольно кислым вином. Посетителей сопроводили в большой зал, который, возможно, когда-то был бальным. Он был совершенно пустым, и у Ланни возникло предположение, что дон Педро жил за счет продажи своей мебели по кусочкам, и, возможно, использовал внутреннюю отделку своего особняка для поддержания огня на кухне.

Против стены рядом с дверью была картина без рамы. Несомненно, у неё когда-то была великолепная золотая рама, но её увезли в город и продали. Холст был закреплён с помощью четырех гвоздей, по одному на каждом углу, и имел выпуклость, показывающую, что он был скатан. Пыль, которую только частично смели, указывала, что картина хранилась на чердаке или, возможно, в углу этой комнаты. Во всяком случае, это было так, и Ланни двинулся к ней с Дон Педро, держащим лампу. Без лампы Ланни, возможно, упустил бы картину. Один взгляд, и в его душе раздался крик: Гойя!

Ещё одна из многих картин. Ланни продал две из них в своей жизни, и только что осматривал другие в Прадо. На них художник, который был революционно впереди своего времени, изображал своих правителей и заказчиков с такой тонкой техникой, что превращал их в чучел, так, что они не смогли понять этого. Он рисовал их ростом выше естественного, с длинными и тонкими руками и маленькими ступнями, всеми признаками вырождения, которые они почитали как доказательство благородства крови. Он вырисовывал замысловатые мундиры и ордена, их золотые галуны, манжеты и украшенные драгоценностями рукоятки шпаг, всё как в жизни, и за этим великолепием они забывали об их собственных чертах.

А он рисовал эти черты как бы идеализированными наоборот: они выглядели хитрыми, жестокими, зверскими, жадными, глупыми, какими они были, только в большей степени. Под его кисть попали несколько королей, много придворных. История не сохранила случая, чтобы кто-нибудь возражал быть запечатлённым для потомства!

Здесь был портрет великого командора Умфредо Фернандо Бустаманте и Бастида. Ланни никогда не слышал о нем, но это ничего не значило. Рядом был живой образ своего прапрадеда, за исключением, что на портрете был полный сил и энергичный лис, в то время как потомок был болен и изнеможен. На портрете он был изображён в пышном мундире испанского ордена Золотого руна, с воротником, состоящим из чередующихся геральдических знаков, формирующих букву B, что означало Бургундию, где пяти сотен лет назад был основан орден. Сколько командоров испанского филиала сменилось за это время. И, несомненно, каждый из них имел свой портрет в форме!

Ланни платком вытер пыль в правом нижнем углу холста и посмотрел на подпись, но её там не было. Даже если бы она там и была, то ничего не доказывала, так как многие художники имели учеников, которые имитировали их работу, часто с помощью мастера, так что в темноте и под слоем пыли мог сомневаться даже самый лучший специалист. Но Ланни был почти уверен, что наткнулся на Гойю.

VII

Возникла крупная моральная проблема. Если Ланни был прав, то эта картина должна принести двадцать или тридцать тысяч долларов. До сих пор в своей жизни он никогда не получал выгоду от сделки с картинами. Он всегда говорил, что именно покупает или продает, и какую цену считал разумной. Если действовать таким способом с этим изнеможенным испанским грандом, то ему следовало сказать: «Я должен увидеть картину в дневное время, и, возможно, попросить коллегу приехать и проконсультировать меня. Если это настоящий Гойя, то я, может быть, смогу найти американского коллекционера, который заплатит вам сто или двести тысяч песет за неё. Он заплатит мне комиссию, так что вы мне не будете должны ничего. Все это, конечно, будет зависеть от разрешения мне вывести картину из Испании».

Но наблюдая, как идут дела, Ланни заметил на заднем плане темноглазую, цыганского вида молодую женщину с ярко накрашенными губами и щеками. Он догадался о её положении в этом доме и куда уйдут деньги. Рой родственников собрались как стервятники, и бедный дегенерат сопьётся до смерти, или его подтолкнут в могилу большой дозой кокаина или морфина. В то же время Ланни помнил новости, которые слышал по радио. Его друзья находились в смертельной опасности не только в Испании, но и во Франции и других странах. Он не мог конкурировать с табачным королём Пиренейского полуострова, но если бы у него был настоящий Гойя, то он смог бы приобрести Бэдд-Эрлинг P7 или даже два, если Робби продаст ему их по себестоимости. А они могли бы переломить ситуацию в борьбе, которая была так близко!

Ланни сказал: «Это старая картина, а большинство из них являются хламом».

«De ningún valor[141]» — перевёл с достоинством Рауль.

«Мне сказали, что это очень ценная картина», — настаивал дон Педро.

«Это авантюра», — заявил Ланни. А его друг более вежливо перевёл, еще: «Él es una duda» — Сомнительно.

«Сколько вы заплатите за это?» — спросил хозяин.

«Вам придется установить цену». — В переводе это выглядело так: «Я бы предпочел, чтобы вы самостоятельно указали, что вы считаете, может стоить ваша картина».

Как не вежливо строилась фраза, требование было пыткой. Длилось долгое молчание, во время которого Ланни наблюдал слюну жадности на устах праправнука командора. Стиснутые руки вели себя так, как будто внутри каждой из них сидела живая мышь. Он затаивал дыхание несколько раз, но не мог произнести ни звука, и, наконец, раздался новый голос, который нарушил напряжение. «Десять тысяч песет», — сказала цыганского вида женщина в тени.

Ланни ждал. Он не вел переговоры с ней. Она более настойчиво повторила требование, и только тогда Дон Педро произнёс слова: «Десять тысяч песет».

Ланни был уверен, что если бы он принял предложение сразу, то они бы пожалели и, возможно, отказались. Здесь был только один способ, горячо торговаться, активно бороться и уступать только превосходящей моральной силе. Он сказал Раулю: «Я боюсь, что сеньор имеет очень преувеличенное представление о сумме денег, которыми обладают американцы. Объясните ему, пожалуйста».

Рауль произнёс речь, из которой его друг смог понять, возможно, половину. Судя по этой речи, он был далеко небогатым джентльменом, который должен был работать, чтобы прожить. Здесь он выступает от имени других: в общем, история неудачника, которая удручает всех слушателей.

«Сколько Señor americano заплатит?» — осведомился дон Педро. И Ланни ответил, что шесть тысяч песет была бы сказочной суммой за старый пыльный портрет человека, похороненного сто лет назад, да и ещё без рамы! «Где рама?» — спросил посетитель, и узнал, что его догадка верна. Рама была продана алькальду города Калатаюда, у которого имелась увеличенная красиво окрашенная фотография его покойной матери. Но, пожалуй, рама может быть выкуплена, если Señor americano специально попросит этого.

Они рьяно торговались. Рауль, который никогда раньше не принимал участие в покупке картин, был удивлен компетенцией своего друга в этом древнем искусстве. Когда цыганская дама, которая встряла в разговор, твёрдо настаивала на девяти тысяч песет, Ланни даже зашел так далеко, что достиг двери, угрожая уйти вместе с Раулем. Но прежде чем он начал спускаться по шаткой лестнице, она сказала: «Bueno! Восемь тысяч!» На этом и сошлись.

VIII

Следующей проблемой стала выплата денег. У Ланни было с собой около трех тысяч наличными. Остальные он должен был бы получить в банке, либо в Калатаюде или Сарагосе, он не был уверен где. Но у кого должна находиться картина в это время? Деликатный вопрос, который Рауль задал с крайней осторожностью на приличном испанском языке. Дон Педро и его подруга хотели получить три тысячи сразу. Но вряд ли они позволят американскому незнакомцу увезти картину до полной выплаты суммы. Рауль сказал это и ждал, чтобы дон Педро предложит, что он был бы не против. Но тот не сказал этого. Вместо этого он предложил, чтобы путешественники провели ночь здесь. Но Ланни поспешил сказать, что у него дела в городе.

Наконец, было решено, что они все четверо отправятся в город. Ланни и Рауль переместили свои сумки так, чтобы освободить место для сеньориты Розы, теперь её правильно представленную, поместили на заднем сиденье автомобиля. Картина, скатанная в рулон, будет лежать безопасно на спинках передних и задних сидений вдоль автомобиля между плечами водителя и его друга. Дон Педро оседлал своего надежного мула.

Перед отправкой в путь, обе стороны пожелали закрепить сделку. Рауль принес пишущую машинку и сумку из автомобиля, достал несколько листов бумаги и копировальную бумагу, и приступил к печатанью на формальном испанском языке купчей на портрет командора Умфредо Фернандо Бустаманте и Бастида ценой восемь тысяч песет. «Получение трех тысяч признается подписанием этого документа, а остаток должен быть оплачен в течение трех дней в городе Калатаюд, или, если по причине государственных обстоятельств, мешающих переводу денег из Франции, сумма не может быть получена в течение этого времени, картина останется на хранении с алькальда Калатаюд в течение не более тридцати дней, в течение которых конечная оплата должна быть произведена». Ланни потребовал эту договоренность из-за новостей, которые он услышал во время поездки, о том, что правительство собирается принять меры против некоторых правых лидеров в Мадриде.

Копия этого документа была передана в руки дона Педро для изучения. Мог ли он читать? Ланни догадался, что не мог. Но терпеливо ждал, чтобы тот сделал вид, что читает. После надлежащего времени дон Педро признал соглашение удовлетворительным, и взял авторучку Ланни и с болезненной медлительностью написал свое имя на оригинале и на копии. Ланни также подписал, а Рауль в качестве свидетеля. После чего Ланни вынул бумажник и отсчитал деньги, на которые он и его секретарь собирались добираться от Мадрида до французской границы. Это было примерно четыреста двадцать долларов, но в этом голодающем доме они казались многими тысячами. Длинные пальцы Дон Педро дрожали, пока он считал деньги, а Роза нависла над ним в лихорадке алчности. Она делала всё, чтобы видеть, что ее хозяин не расстанется с картиной, пока не получит всю сумму, а затем убедиться, что никто, кроме нее, не претендует на эти деньги.

Теперь о картине. В доме не оказалось ни веревки, ни шнурка на месте, и Ланни пришлось взять часть тесьмы, которой было связано столовое белье. Он и Рауль скатали холст, не слишком плотно, и связали его с каждого конца и посередине. Они принесли его благоговейно к машине и положили полотенца поверх спинки каждого сиденья для защиты обивки. Сеньорита заняла свое место, а дон Педро сел на костлявого мула, который тем временем отдохнул и, предположительно, поел. В свете фар в своих потертых черных бархатных бриджах и помятых чулках, аномально высокий, худой испанец имел поистине донкихотский вид. Все что ему было нужно, это копье и ветряные мельницы, и можно было представить, что на родине Сервантеса появилась новая кинокомпания.

IX

Было уже поздно, когда они въехали в тысячелетний старый город Калатаюд, но для них открыл свои двери отель Форнос. Ланни предложил паре быть его гостями и убедился, что им выделили апартаменты с двумя смежными комнатами. Они договорились после некоторого колебания, что картина будет оставлена в запертом автомобиле в гараже отеля. Оставшись одни в своей комнате со своим другом, Ланни сказал: «Я плачу более тысячи долларов за эту картину, и практически играю в рулетку в надежде, что власти на границе или где-нибудь ещё не заглянут в этот автомобиль, не будет рассматривать эту картину, как часть национального художественного сокровища».

«Она на самом деле?» — спросил Рауль.

Ланни использовали испанскую фразу, которую только что узнал: «Él es una duda» — Сомнительно. — «Я должен её очистить, а затем пригласить Золтана изучить её. Я играю в рулетку. Я хочу быть уверен в том, что ваша революционная совесть позволит вывести контрабандой картину из Испании. Если она окажется ценной и я заработаю на ней, то истрачу деньги на дело. Мне кажется, эта картина не делала ничего хорошего в этом полуразрушенном особняке в горах, а прибыль не стала бы ничем хорошим для дона Педро, если он получил бы её».

«Я согласен со всем», — сказал Рауль. — «Вы не должны беспокоиться о моей революционной совести, но вам, возможно, придется слишком побеспокоиться при вывозе картины».

Утром Командор был еще в машине, и Дон Кихот и его Дульсинея чувствовали себя неспокойно. Четверо compañeros позавтракали, а затем отправились в банковский дом Гаспар и сын, в деловой части этого города, построенного из глины.

Хозяин, полноватый, с желтыми щеками и седыми усами, проявил тревогу, когда americano rico приступил к высказыванию своей дикой идеи. Десять тысяч песет — и по телефону! Конечно, банкир бывал в кино, и видел, как americano rico машут руками и заставляли деньги падать с неба. Но десять тысяч песет! И сегодня утром! Банкир никогда не слышал о банке в Каннах, где Ланни хранит своё состояние. Надо быть уверенным, что будет перечислена сумма, которой обладала фирма, но, кто-то мог быть уверен, что случилось с тех пор, что сумма была переведена? Десять тысяч песет! Perdone Vd., Señor!

Ланни спросил название банка, с которым сеньор Гаспар имел корреспондентские отношения в Мадриде, а также, считает ли он, что этот банк по-прежнему платёжеспособен. Ланни предложил позвонить своим банкирам в Каннах, с использованием телефона сеньора, заплатив за это. Он положил банкноту в сто песет на стол и получил разрешение. Банкиры Ланни привыкли к его привычке переводов больших сумм в различные части мира, и не удивились запросу. Он идентифицировал себя с помощью пароля и поручил им телеграфировать сумму в десять тысяч песет, что-то более тридцати тысяч франков, в банк Мадрида, с указанием, чтобы те перевели их на счет фирмы Гаспар и сын в Калатаюде, Испания. Мадридский банк должен был немедленно позвонить в фирму Гаспара после получения телеграммы, стоимость сообщения будут покрываться за счет перевода. Всё просто, так просто. Сеньор Гаспар вытер пот со лба, заметив, что утро было жарким.

Ланни понял, что его новые друзья хотели держать его под наблюдением, чтобы он не исчез вместе с картиной. Поэтому он позволил им сопровождать себя и Рауля при осмотре церкви Санта-Мария. Он осмотрел портал шестнадцатого века. Он и Рауль поднялись на высокую восьмиугольную башню, чтобы полюбоваться видом. Дон Педро сослался на нездоровье и ждал со своей дамой, будучи уверенными, что americano не мог летать. Позже они вернулись в отель на ужин, стоимостью в двадцать песет на четверых, никогда за всю свою жизнь праправнук командора не слышал и не мечтал о такой роскоши. Пищи хватило человеку на два дня. Ланни увидел, как гордый идальго прятал куски сахара в карман черного бархатного костюма.

Деньги еще не пришли, и им пришлось осмотреть ещё больше церквей и узнать о мудехарских башнях, построенных маврами, после чего эта земля была отвоевана у этой нации. Позвонив снова банкиру, Ланни узнал, что сообщение только что прибыло, поэтому все четверо отправились в банк, где Ланни получил свои десять тысяч песет за вычетом расходов, связанных с переводом. Он отсчитал пять тысяч дрожащему пугалу и получил от него расписку в получении всей суммы, приняв меры предосторожности и заимев подпись сеньора Гаспара качестве свидетеля по делу. Все они поклонились банкиру, который заверил их, что всё было проделано honradisimo de haberte concido[142]. Кстати, он пытался, но безуспешно, убедить дона Педро и его Розу оставить деньги на его попечении.

Ланни убедился, что его гости благополучно доставлены в конюшню, где отдыхало многострадальное существо, которое собиралось отвести их обоих обратно в те бесплодные коричневые холмы, прежде чем Дон Педро заманят в игорный дом или банк! Ланни расплатился в гостинице, раздал propinas, убедился, что его багаж правильно уложен, и отбыл по шоссе на Сарагосу в компании своего секретаря и командора ордена Золотого руна.

X

Они настроили радио на правительственную станцию Мадрида. Это было в пятницу, и они узнали, что в Мелильи, столице испанского Марокко, иностранный легион, проходя маршем, был освистан социалистами из их штаб-квартиры. Войска нарушили ряды, захватили здание и выбросили социалистов из их окон. Потом зловещее объявление: людей в Мадриде призвали не выключать радио и следить за сообщениями на этой станции. Происходят важные события, и правительство скоро сделает заявление. Оставайтесь с нами на этой станции! После пошла музыка, мучительная при данных обстоятельствах.

Рауль, у которого радио было перед собой, настроился на станцию Севильи, откуда услышал тревожные новости: генерал Франко прилетел с Канарских островов в Мелилью и принял командование над войсками в двадцать тысяч штыков, над иностранным легионом и маврами. Станция, которая передала эту новость, была в руках мятежников, которые называли себя Nationalistos и утверждали, что говорят от имени испанского народа. Они сообщили, что Севилья и Кадис уже в их руках, а через несколько минут пришло заявление, что Мадрид сдался новому движению.

Ланни и Рауль сидели в безмолвном оцепенении, пока диктор этой радиостанции объявлял один за другим о триумфах сил генерала Франко, которого он называл Каудильо, эквивалент дуче и фюрера. Ланни мог понять большую часть их того, что было сказано. Всего один раз он задал вопрос, и ответ Рауля состоял из нескольких слов. «Это все фашистская ложь!» — воскликнул тот. — «Мы не должны верить ни одному слову».

«Настройтесь на Мадрид», — предложил Ланни. Рауль повернул ручку настройки, и они услышали правительственного диктора. Он говорил, что распространяются дикие слухи, но люди должны оставаться спокойными. Слухи, что генерал Франко восстал против правительства, были полностью ложными. Генерал Франко верный солдат и патриот, достоин доверия. «О, боже!» — воскликнули оба.

Они вернулись опять на станцию мятежников и услышали хвост воззвания генерала Франко, объявившего себя защитником испанской свободы и призывавшего войска везде восстать и свергнуть правительство красных преступников, которые предали испанскую нацию. Радио объявило о новых триумфах. Барселона была в руках сил националистов. Бургос на севере сдался им. Были перечислены города, где гарнизоны присоединились к новому движению, и среди них был Сарагоса, к которой путешественники теперь направлялись!

Вернувшись к правительственной станции в Мадриде, они узнали, что правительство подало в отставку, а новое формируется во главе с профессором Мадридского университета. Затем еще раз предписание: «Оставайтесь с нами этой станции!» А потом пошла песня из последнего кинофильма: «Нам не страшен серый волк». Но Ланни и Рауль действительно очень боялись. Очевидно, что долго готовившейся переворот наступил, и, видимо, мятежники действовали по плану. Создалось впечатление, что правительственные силы были в полной растерянности.

«Это может быть довольно серьезным для нас, Рауль», — сказал его друг. — «Вся эта провинция может сейчас оказаться в руках фашистов».

— Но ведь мы не сделали ничего против них?

— Нет, но они могут реквизировать нашу машину. Они делают это всегда во время войны. И у нас будут трудности вернуться во Францию. Мы опоздали всего на пару дней.

XI

Двум замаскированным социалистам было о чём поговорить, пока радио Мадрида передавало подборку американских джазовых мелодий! Ланни взял пистолет и затолкнул под переднее сиденье. Он был хорош для сопротивления бандитам, но не для борьбы с армией. Он припомнил копию письма к Лонге, которую он так неосмотрительно сделал, и попросил Рауля открыть одну из своих сумок и порвать письмо на мелкие части и пустить их по ветру, который дул над голыми равнинами Арагона. Он обсудил со своим другом возможность объезда Сарагосы. Но, к сожалению, все дороги Испании построены не для объездов. Если съехать с главной дороги, то, скорее всего, окажешься в лабиринте овечьих тропинок. Если какая-либо дорога ответвлялась, то она вела к какому-то другому городу, а любой город, вероятно, будет в руках мятежников.

Войска, которые завладели городом, будут блокировать дороги и допрашивать тех, кто въезжает и уезжает. Ланни попросил своего компаньона изучить мишленовскую карту и найти, как можно было бы въехать в Сарагосу по незаметной улице. Все войска, будь они белые или красные, следовало бы одинаково избегать. Действительно, с точки зрения путешественников, красные были более опасны, потому что им, вероятно, в большей степени потребуется автомобиль. Ни Ланни, ни Рауль не должны были объявлять себя «товарищами», потому что тогда они должны будут принять участие в гражданской войне, самой бессмысленной и жестокой из всех войн. Кто может быть уверен, к кому они действительно попали? Кто бы мог догадаться, как они могли попасть на другую сторону: рядовые перестреляли своих офицеров, или были взяты в плен и поставлены в строй к своим противникам?

Нет, решил Ланни, они должны оставаться туристами, один из них привилегированный американец, и требовать иммунитета, предоставленного для иностранцев. Рауль должен оставаться секретарем, увеличивая тем самым престиж своего работодателя. Командор является гарантом нейтралитета. Вряд ли, чтобы либо белые, либо красные будут заботиться об искусстве в условиях такого кризиса. Ланни сказал: «Командор может быть стоит больше, чем все остальное, так что если они реквизируют нашу машину, то давайте не оставим его». Они пойдут пешком по шоссе, неся большой рулон холста на плечах. Зрелище чуть менее фантастическое, чем Дон Педро на его муле. Если дело дошло до настоящей войны, то автобусы и железная дорога могут прекратить свою работу, а также поступит запрет на частные автомобили. Бензин станет недоступным, и им, возможно, придется топать весь путь до Франции с Командором ордена Золотого руна! Или, возможно, если бы они смогли добраться до берега, то могли бы получить лодку и грести на ней!

XII

В эфире появилось радио Мадрида, казалось, восстановившее своё хладнокровие. Новый диктор признал, что восстание против правительства подавляется. Также, что генерал Франко фактически может быть автором манифестов, провозглашённых от его имени. Но публика была предупреждена остерегаться станции, называющей себя Радио Севилья. На самом деле это не Севилья, а Сеута, находящаяся на другой стороне Гибралтарского пролива, вещающая на длине волны Севильи и под видом этой станции! Радио Сеута провозгласила сдачу Мадрида, но это было уткой, Мадрид спокоен, его люди уверены в сохранении порядка. В домах и офисах правых заговорщиков ведутся обыски.

Двигаясь по ущельям реки Халон, Ланни и Рауль слушал о гражданской войне в эфире. Рауль переводил слова и пытался угадать цвет, красный или белый. После небольшой практики их можно было отличить. Радио Барселоны сообщило, что копии монархического манифеста были обнаружены и изъяты. Пехотный полк в пригороде восстал, и в настоящее время мятеж подавлен. Все гражданские лица Народного фронта спешат присоединиться к войскам лоялистов. Эта станция была, несомненно, в руках полуавтономного правительства Каталонии, более левого, чем правительство Мадрида.

Затем Радио Бургоса провозгласило, что весь север перешёл на сторону националистического движения. Сантандер, Сан-Себастьян, Астурия, все патриоты спешат под знамёна свободы и генерала Мола. Рауль сказал: «Это фашистская пропаганда, вы можете быть уверены, что Астурия полна угля и железных рудников. Фашисты убивали шахтеров после забастовки пару лет назад, но убили их не всех, потому что нельзя работать без шахтёров, а шахтеры красные до последнего человека».

Река Халон впадает в коричневую и спокойную реку Эбро, и здесь они увидели два собора в Сарагосе. Была особая причина для одного из них: Дева Мария явилась апостолу Иакову Зеведееву, стоя на мраморной колонне и приказывая ему построить церковь в ее честь. Целый собор был построен над и вокруг этой святой колонны, с черной деревянной скульптурой Богородицы наверху. Толпы верующих прибывали со всей Испании просить ее заступничества. Скульптуру держали одетой в великолепные усыпанные драгоценностями одежды, которые часто меняли, а во время церемонии облачения священники отворачивали свои глаза, чтобы не ослепнуть от блеска небесного лица. При поцелуях этого святой колонны происходили невероятные чудеса. Кардинал Рец однажды видел человека с деревянной ногой, потершего ногу маслом из лампы Богородицы, и деревянная нога тотчас же превратилась в плоть. Человек вскочил и плясал от радости, благодаря Богородицу. Рауль сказал, что сверх-благочестивый генерал Франко собирался воевать, используя мавританских варваров, чтобы удержать Святую Деву на ее святой колонне!

XIII

Они услышали сообщение, что Сарагоса находится одновременно в руках белых и красных. Так что теперь они не желали видеть никаких мудехарских башен, алебастровых алтарей, резных хоров, ретабло или святых мраморных колонн. Они пристально следили за тем, что было впереди. Когда они приблизились к черте города, то увидели группу людей на дороге с тем, что они приняли за пулемет. Узкая улочка поворачивала на юг, подальше от реки, и Ланни свернул в неё и быстро помчался по ней. Он ехал наугад через окраины города, трущобы и сады. Город оставался от них слева. Большие белые здания с разноцветными черепичными крышами и восьмиугольные башни, блестевшие в свете заходящего солнца. Они знали, что одно из зданий было казармой, куда они никак не хотели попасть. Дымились высокие трубы, Сарагоса стала промышленным городом, с рабочими, ютившимися в обычных пятиэтажных многоквартирных домах. Ланни наблюдал целые улицы, состоящие из них, с длинными шторами на окнах и длинных балконах от жаркого солнца.

Они пересекли шоссе, идущее на юг от города, и там была заправочная станция. Они остановились, чтобы заправиться la gasolina, одна песета за литр. Рауль воспользовался случаем, чтобы спросить заправщика, что происходит, но человек не знал точно, он слышал стрельбу в направлении центра города, но с тех пор здесь не прошла ни одна машина. Тревожная новость с точки зрения путешественников.

Они могли пересечь Эбро по мосту Нустро сеньора дель пилар, но это привело бы их в центр города. Так что они продолжили путь вниз по реке, тайком через мрачные улицы. Но вся их стратегия оказалась напрасной, потому что когда они выехали на шоссе, то увидели войска, блокирующие дорогу. Когда они пытались нырнуть обратно в переулок, за ними с ревом помчался автомобиль с командой остановиться. Под дулами пулеметов им не осталось иного выбора, как остановиться.

«Viajero americano» — сказал Рауль, сразу принимая ответственность за ситуацию. Затем с надлежащей испанской вежливостью: «Пожалуйста, не цельтесь в наши лица».

Просьба была удовлетворена. Командиром был гладколицый мальчик, по-видимому, какой-то курсант. У него были такие элегантные манеры, что Ланни счёл его представителем привилегированных классов и, следовательно, почти наверняка белым. Он более внимательно посмотрел туристов и спросил: «Откуда вы, Señores?»

«Мы возвращаемся из Мадрида во Францию», — ответил Рауль.

— Что это такое у вас там?

— Это картина маслом, которую мы приобрели.

— И закатали как ковер?

— Это холст, и там нет никакой рамы. Иначе она не влезла бы в машину. Сеньор Бэдд является экспертом искусства, а я его секретарь.

— Что вы делали на этой улице, откуда вы приехали?

— Человек, у которого мы купили la gasolina, сказал, что в городе стреляли, и, естественно, мы пытались его избежать.

— Покажите мне свои паспорта.

Этого следовало бы ожидать, и они оба показали их. Ланни ничего не сказал, но сделал все, чтобы выглядеть впечатляюще. Красивый молодой курсант изучил документы, потом сказал: «У нас приказ останавливать всех на маршруте к Лериде. Это действительно опасно, Señores, красные держат город, и они не лучше, чем bandidos».

«Скажи ему, что мы готовы рискнуть», — предложил Ланни. Но прежде, чем секретарь мог перевести это, молодой офицер продолжал: «И к тому же, мы должны реквизировать ваш автомобиль».

«О, но вы не можете забирать машину иностранцев!» — запротестовал Рауль. — «Это один из самых уважаемых американских ценителей искусства и человек, имеющий большой вес».

— Это не надолго. Автомобили нужны для транспортировки наших войск в места, где красные сумели получить оружие и сопротивляются нашему националистическому правительству. Это небольшое неудобство, и вам его компенсируют.

Но, Señor Capitán, — Рауль подумал, что не нанесёт большого вреда, если повысит в звании курсанта — «этот американский джентльмен не нуждается в деньгах. Он охотно пожертвует их вашему делу. Но у него срочное дело во Франции. Он организовал продажу ряда картин, которые принесут большие деньги вашим националистам. Некоторые из них ваши очень известные люди, которые являются его друзьями и покровителями. У него большое полотно, которое невозможно транспортировать без своего автомобиля. Также у нас много багажа, как вы можете видеть. Было бы весьма неуместно заставлять нас ждать. Это было бы большой неучтивостью к американской нации. Этот джентльмен является другом президента Рузвельта и посла сеньора Бауэрса». Рауль продолжали грузить его, говоря быстро, как это делают по-испански, в надежде ошеломить неопытного юношу.

«Мне необходимо проконсультироваться с моим начальником», — сказал юноша с достоинством. А затем американцу: «Не будете ли вы так любезны, развернуть ваш автомобиль и ехать к месту, где вы видели войска, размещенные на дороге. Я буду следовать за вами. И, пожалуйста, не пытайтесь уехать, потому что у меня приказ стрелять, и я должен с сожалением это сделать».

XIV

Это был отряд испанской армии, который перекрыл дорогу, оставляя только место для проезда одного автомобиля. У них был пулемет, установленный на треноге, и Ланни профессиональным взглядом установил, что это был шведский Бофорс. Офицер, командовавший отрядом, не был так хорошо воспитан, как юноша, и грубо заявил, что туристы, которые выбрали это время бродить по Испании, сделали это на свой страх и риск. Ланни, собиравшийся освободить офицера от ответственности, был прерван криком одного из солдат, указывавшим на что-то в воздухе. Это был низко летящий самолет, находившийся на некотором расстоянии, но звук от него ширился и становился громче. Самолет приближался на высокой скорости.

Друг или враг? Времени не было, чтобы задать себе вопрос. Но, видимо, солдаты знали, что друг не будет пикировать на вас, чтобы напугать вас во время войны. Обычно такой маневр вызывал огонь, но не у этого контингента! Солдаты и офицеры действовали как один, прыгая в укрытие в здание, которое они выбрали для своей штаб-квартиры.

Что касается путешественников, то у них не осталось времени, чтобы двинуться с места. Они так и остались в машине. Над ними пронесся ураган. Пробарабанили звуки и на дороге появились фонтанчики пыли. Всё произошло в небольшие доли секунды, а затем самолет пропал. У Ланни заняло даже больше времени, чтобы понять, что это был пулеметный обстрел. Его первая мысль была: «Меня задело?» а затем: «Рауль пострадал?» Он поглядел и увидел Рауля, глядящего на него. Они оба были удивлены, но даже не успели испугаться, потому что всё кончилось так быстро.

Вдруг в уме Ланни сверкнула идея. Солдаты ушли. Он больше ни о чём не думал. Одна нога нажала педаль, выжав сцепление, а другая ступня нажала на стартер. Двигатель заработал, и Ланни сместил правую ногу на акселератор и схватился за рычаг переключения передач. И рывком послал автомобиль в брешь в баррикаде. Следующая передача, и они мчались по дороге.

«Смотрите назад!» — крикнул Ланни, потому что не решался отвести глаз от дороги даже для взгляда в зеркало заднего вида. — «Есть кто-нибудь за нами?»

«Пока нет», — сказал Рауль, и они вошли в изгиб дороги, который скрыл их из поля зрения солдат.

У Ланни была быстрая машина, но он не знал эту дорогу и не решался использовать свою скорость. Он решил сразу, что если он увидит за собой погоню, он остановится, потому что не хотел стрельбы. Дело было не таким серьезным. Внезапно он нажал на тормоза, увидев тропу, уходящую влево в сторону реки. Когда он выехал на неё, то снизил скорость, чтобы не оставлять никаких следов. Затем он свернул с неё и поехал медленно по склону к берегу коричневой Эбро, усаженному ивами. Там было ровное место, где был водопой для крупного рогатого скота, а также, по-видимому, где для экипажей была паромная переправа. Там было место для разворота. Ланни загнал свой автомобиль в место, полностью вне поля зрения от шоссе. «Если они найдут нас, то пусть!» — сказал он.

XV

Пара сидела в течение долгого времени, тихо разговаривая и радуясь. Они пережили приключение без особых потрясений и гордились своей сообразительностью, позволившей спасти свою машину от ненавистных фашистов. Сумерки сгущались, и Ланни предложил: «Давайте останемся здесь, потому что, если они нас преследуют, то могут проехать мимо, а затем вернуться».

«Когда они вернутся», — предположил Рауль, — «они могут двигаться медленно, смотреть, куда мы свернули. Это будет совсем не хорошо!»

Испанец случайно взглянул поверх толстого рулона холста, который лежал между ним и Ланни, а его вершина находилась почти на уровне его глаз. Он увидел там что-то, сунул туда палец и воскликнул: «Боже, Ланни, смотрите!»

Другой поднял руку и обнаружил аккуратную круглую дырочку в холсте размером в мизинец. Он видел с детства такие тысячи по размеру и форме. «Пулеметные пули», — сказал он. — «Прямо между нами!»

Он провел рукой по поверхности холста по всей длине, какую мог достичь. — «Вот еще одна! Какой прекрасный прицел!»

Он вышел из машины, открыл заднюю дверь и провел рукой по другому концу рулона. «Вот третья!» — он сказал. — «Если бы я знал марку пулемета, я мог бы рассчитать скорость самолета, или если бы я знал скорость самолета, я мог бы определить марку пулемета».

Рауль был рад сумеркам, потому что его друг не мог видеть, как страшно ему было, даже сейчас, когда самолет был от них за сотни километров! Ланни правильно принимал такие вещи. Конечно, через всего лишь несколько мгновений Рауль взял себя в руки и придумает тоже какую-нибудь шутку!

Пули прошли прямо вниз через крышу автомобиля и там были три аккуратные круглые отверстия насквозь. Одна из пуль попала в столовое бельё. Прощай, все прекрасные скатерти и салфетки! Отверстия в крыше наделают много неприятностей в случае дождя, и Ланни забрался наверх и с помощью тесьмы тщательно заделал отверстия, пока крыша была сухой. «Бедный старый Командор!» — воскликнул он. — «Если бы было бы возможно, также легко залечить твои двенадцать ран!»

«Откуда двенадцать?» — спросил другой.

— Мы свернули холст два раза, а это значит, четыре дырки для каждой пули.

— Означает ли, что картина разрушена полностью?

— Сейчас всё прекрасно реставрируют, но, конечно, мне придется сказать об этом покупателю, а он, вероятно, сбросит цену вдвое. Он подумал и добавил: «Если, конечно кто-нибудь не захочет сувенира самой новейшей европейской войны».

Глава двадцать первая. Чем кончится игра![143]

I

В субботу, восемнадцатого июля, во второй день гражданской войны в Испании, два путешественника устроились в Палас отеле в древнем городе Лерида. Они завтракали апельсиновым соком, кофе, яйцами и булочками, обсуждая решение, которое может повлиять на всю их будущую жизнь. На данный момент они имели все удобства. Завтрак в своих комнатах и вся Испания была в их распоряжении. Но как долго это будет продолжаться? Гарнизон, расквартированный в крепости на холме, еще не выступил. Когда это произойдёт, и какую сторону он примет, правую или левую? Никто в отеле не знал, или, не хотел говорить чужакам. В любой момент гарнизон мог получать приказ из Мадрида, скажем, выйти и разгромить мятежников в Сарагосе. Затем всё будет зависеть от того, что думали офицеры, или от того, что думали войска. Они могли перестрелять друг друга, как это и было в других городах. В любом случае им понадобятся автомобили, и особенно тот хороший, стоящий в гараже отеля, будет предметом их особого интереса.

Тогда все в порядке. Надо в спешке закончить завтрак и выбираться из города. Но в каком направлении? На северо-восток дорога вела вверх по долине реки Сегре в Пиренеи. Красивая поездка к границе Франции через Пучсерду. Рауль знал дорогу хорошо, в юности этим путем он совершил побег. Этот маршрут обеспечивал скорость и безопасность. На пути были небольшие города, войск будет мало, и мятежники были не особенно активны в этой провинции. Другой путь вёл на восток в Барселону, двести пятьдесят километров. На этом пути ждало приключение, там решалась история, возможно, в этот самый час. Ланни Бэдд, зрелый мужчина с важными делами на руках, на самом деле не имел права думать о таких вещах. Но он думал и произнёс: «Давайте послушаем новости».

Они оплатили свой счет, сели в машину, и пересекли Рио Сегре по мосту, лежащему на древнеримских фундаментах. Вот так хорошо делали свою работу практичные люди. Они ехали медленно, Рауль крутил ручку настройки, слушая обе стороны быстро разрастающегося конфликта. Нет сомнений, что теперь идут реальные боевые действия, и они шли во многих местах. И можно было гадать, какая сторона возьмёт вверх. Мятежники, по-видимому, были в Кадисе и Малаге. Генерал Кейпо де Льяно захватил для них Севилью, но бои продолжались. Мавры были в Ла-Линеа, пограничном городе между Испанией и Гибралтаром. В Мадриде и Барселоне правительство вооружало рабочих.

Одно важное сообщение: эти оба большие города утверждали, что их военная авиация осталась верной правительству. «Так это майор де Сиснерос, муж Констанции!» — воскликнул Рауль. Самолеты были направлены бомбить Сеуту и Мелилью в Марокко, так объявило радио Мадрида. Радио Барселоны гордо сообщило, как начальник их авиации бомбил мятежные гарнизоны в Сарагосе и Уэске, и пригрозил этим предателям, что их будут атаковать день за днем. Диктор не знал и поэтому не мог сказать, что атакующий самолет совершил три прямых попадания в командора испанского ордена Золотого руна, умершего более ста лет назад!

Часть того, что можно услышать, были новости, но в большей мере это была пропаганда: осуждение противника, подстрекательства к ненависти и призывы к действию против него. Рауль сидел с плотно сжатыми руками. У него дрожали ноздри, которые показывали его сильное волнение. Профсоюзное радио в Мадриде передало передовицу в газете El Socialista, призывавшая всех рабочих идти на службу по защите правительства и начать забастовки в отраслях, которые контролировали мятежники. «Ланни, это реальная вещь!» — воскликнул директор школы. — «Решается вопрос о будущем Испании на протяжении всей нашей жизни».

«И, возможно, дольше», — был ответ.

II

Через два километра после выезда за пределы Лериды они подъехали к развилке, где они должны были решить свою собственную судьбу. Пучсерда и безопасность, или Барселона, где никто не знал, что их ждёт! Автомобиль стоял на обочине дороги, пока они не примут решения.

«Ланни», — сказал Рауль, — «Как вы думаете, вы сможете доехать до Франции самостоятельно?»

«Да, но почему вы это спрашиваете», — с удивлением ответил он, — «Вы собираетесь остаться?»

— Если я сейчас уеду, то буду чувствовать себя дезертиром.

— Вы собираетесь драться?

— Я испанец, и я должен служить правительству и делать все, что они мне скажут. Я не знаю, буду ли я хорошим солдатом, но у меня есть образование, и я мог бы помочь рабочим понять, что этот кризис означает для них.

— А что мы будем делать со школой, Рауль?

— Вы найдёте кого-нибудь для этого. Конечно, это может кончиться через несколько дней. Но я должен остаться до конца.

— А ваша жена?

— Она захочет присоединиться ко мне, если я останусь. Она выучила немного испанский и может работать медсестрой. Много народу приедет из Франции на помощь.

«Ладно», — сказал Ланни; — «Если это ваш выбор, у меня нет жалоб».

— Я мог бы сопроводить вас до границы.

— Нет, это было бы глупо. Я буду там сегодня вечером, если решу. Как вы думаете, я тоже должен остаться и помочь?

«Вы хотите?» — Настала очередь Рауля удивляться.

— Я думал об этом. Я мог бы стать очень хорошим снайпером, вы знаете.

— Но вы выдержите тяжелую жизнь?

— Кто знает, что он может выдержать, пока не попробует?

Они обсудили это с разных сторон, и вердикт Рауля был: «Вы могли бы сделать в сто раз больше вне Испании, Ланни. Навестите Лонге и расскажите ему историю. Встретьтесь с Блюмом и попытайтесь убедить его послать нам помочь. Расскажите Рику об этом, и пусть он напишет несколько статей. Может быть, вы сможете убедить вашего отца продать нам несколько его самолетов. Нет, у нас есть тысячи ребят, которые могут научиться попадать в цель, но никто не может сделать специальные вещи, которые вы можете».

Так всегда было в жизни Ланни. Каждый раз, когда у него появлялся героический порыв, всегда находился кто-то, говоривший ему идти присутствовать на чаепитии, или обедать с государственным деятелем, или рассказать историю журналисту! Всегда были вещи, которые нужно было делать в отелях Крийон, или Адлон, или Дорчестер, в чьем-то таунхаусе или загородном особняке, или в путешествии на элитном пароходе или на автомобильной прогулке. И никогда все эти вещи были не связаны с дискомфортом или опасностью. Если только, конечно, это не произошло, чисто случайно. Когда начальник ВВС полуавтономного правительства Каталонии пролетел над ним и послал три пули через крышу его автомобиля, а одну из них в сантиметре от его плеча!

«Где бы вы собираетесь поступать на военную службу, Рауль?» — спросила жертва фортуны. Его друг ответил, что поедет в Барселону. Он не мог вернуться в Мадрид через города, находившиеся в руках мятежников. «Ладно», — сказал Ланни. — «Барселона для нас обоих», — и он завел машину и поехал по правой дороге развилки.

«Вы рискуете», — предупредил Рауль. — «Вы знаете, даже правительство может отобрать ваш автомобиль, если потребность будет достаточно велика».

— Если она будет так велика, я отдам им её сам.

— Тогда как вы доедите домой?

— Я полагаю, поезда будут по-прежнему ходить до границы, и как только я попаду во Францию, там будет достаточно авто для продажи.

Рауль увидел по-новому, что такое принадлежность к привилегированным классам. Он знал, что очень хороший автомобиль должен стоить почти сто тысяч франков. А Ланни собирался бросить его, как будто это было старое пальто нищему. — «А как насчет Командора?»

«Ну», — улыбнулся Ланни, — «видя, что он тяжело ранен, я полагаю, что он может ожидать особого отношения. Я оберну его, и, возможно, они позволят мне ехать с ним в багажном вагоне!»

III

Было не просто пересечь древнее княжество Каталунья во время гражданской войны. Их останавливали десятки раз, прежде чем они достигли своей цели. Всегда сторонники правительства, подозревавшие всех в дорогих машинах, не оставлявшие никаких шансов интриганам или шпионам противника попасть на их территорию. Не раз патрули настаивали развернуть большой рулон холста, чтобы убедиться, что там нет пулемета или другого смертоносного оружия. Они не всегда понимали изысканный кастильский Рауля, ибо сами говорили на резком каталонском. Но Ланни узнал некоторые слова, ибо их язык напоминал провансальский. Пожилые крестьяне носили berretina, длинный колпак, как чулок, ярко-красного цвета, который в настоящее время приобрел новое значение. На этих продуваемых всеми ветрами холмах росли пробковые деревья и оливки, и везде, где можно было защититься от солнца, люди маялись от рассвета до темноты, чтобы «сделать хлеб из камней», как они выражались.

Везде, где только была промышленность, рабочие взяли ответственность за дороги, защищая свое собственное правительство, не спрашивая ничьих разрешений. Среди них всегда были те, кто говорил по-испански, и когда они узнали, что путешественники покинули Мадрид всего два дня назад, они захотели узнать о положении в столице и вдоль по дороге. Когда Рауль убедился, что правительственные силы контролировали всю дорогу на Барселону, он рассказал о своем приключении в Сарагосе и показал раны Командора в доказательство. Когда рабочие кожевенного предприятия, охранявшие дорогу в Игуаладе, обнаружили, что у иностранцев было радио на борту, они потребовали новостей. Рауль настроил Барселону для них. Когда они услышали своими ушами голос своего президента Компаниса, объявившего, что мавры в Ла-Линеа хладнокровно убили сотни невинных людей, они решили идти сразу на столицу с тем оружием, какое они могли собрать. Некоторые из них были озадачены, узнав, что Señores ricos могли слышать Барселону, но не могли ответить обратно. Тогда они взяли торжественное обещание с пары, что, когда те доберутся до Барселоны, то сообщат El Presidente, что подкрепление уже на марше.

Через извилистое ущелье путешественники спустились в долину реки Льобрегат, рядом со странными пилообразными горами, известными как Монсеррат. Вот знаменитый монастырь, построенный на месте одного из тех древних чудес, которые так часто случались с деревянными изображениями Богородицы. Спасаясь от мавров через эти дикие и фантастические горы, она отказалась идти дальше. Поэтому здесь был основан храм, и большое количество скитов, а потом гостиницы и жилье для сотен паломников, приходивших каждый день на это место. Но два посетителя не уделили своего внимания религиозному искусству или архитектуре в этом кризисе. Они держались шоссе, наблюдая за военными заставами и часовыми, которые могли сначала стрелять, а потом спрашивать.

По радио мятежники признали боевые действия в Севилье, но утверждали, что они захватили весь юг, и что войсковые транспорты высаживают войска в Кадисе. Генерал Мола собирал свои силы на севере для немедленного похода на Мадрид. Короче говоря, движение за «освобождение» удалось, и генерал Франко предупредил, что наказание будет определено не только всем, кто оказывал сопротивление, но и всем, кто пытался оставаться нейтральным. С другой стороны радио Мадрида призывало записываться в народную милицию и призвало рабочих и крестьян везде самоорганизовываться и бороться с тем оружием, какое они могли получить. «Народный Фронт теперь стал армией», — провозгласил диктор. Он заявил, что флот лоялен власти и что крейсер Сервантес бомбардировал Кадис. Правительство владело баскским побережьем вплоть до французской границы. Так, еще раз: «Нам не страшен серый волк».

IV

Никуда не годилось, выдержать такое долгое путешествие, подвергнуться опасностям, и в самый последний момент отдать свою машину мятежникам. Они расспрашивали по пути массу людей и собрали много информации. Единственная проблема заключалась в том, что эта информация была полна противоречий. Мятежники были во всем городе Барселона. Находились ли они в Цитадели? Поговаривали, что так. А где были казармы восставших полков? Они тоже оказались во многих местах. Выяснилось, что чем ближе находишься к гражданской войне, тем меньше знаешь о том, что происходит. Снова попробовали радио. Вещание Барселоны в основном отказалось от осуждений преступлений врага и призывало всех здоровых людей вступать в вооруженные силы. По-видимому, правительство Каталонии не хотело, чтобы остальная часть страны знала, что мятежники удерживают часть их столицы.

Ланни и Рауль получили сведения, что мятежники захватили пригород Педральбес, который находился в более высокой части города к западу, недалеко от королевского гольф-клуба и королевского дворца. Поэтому путешественники рассматривали возможность объезда через ипподром, недалеко от берега. Но этот путь проходил мимо крепости Монжуик, которая, казалось, скорее всего, будет в руках врагов. Они решили разделить опасность и въехать в город через главный бульвар, Калле-де-лас-Кортес Каталанас. Этот путь давал им преимущество, они могли видеть далеко вперед, и если они натолкнулись бы на что-нибудь подозрительное, то могли бы быстро свернуть в боковую улицу.

Очень скоро они подъехали к баррикаде с вооруженными рабочими и красным флагом над ней. Это выглядело как дома, и Рауль высунулся из окна машины, махнул платком и крикнул: «Amigos!» когда они подъезжали к стене из булыжников. Рауль вышел и представился, отметив, что в течение многих лет он был директором Эскуэла-де-лос-Трабахадорес-дель-Миди. В этом длинном слове содержалась магия, оно означало рабочие. Как, на юге Франции, так и в Каталонии, рабочие имели свои собственные школы! Молодые ребята с профсоюзными билетами подняли свои стиснутые правые кулаки, показывая, что они были коммунистами, а другие подняли обе руки, сложив их над их головами, показывая, что они были анархистами.

Тяжелый грузовик, который составлял часть баррикад, был отодвинут в сторону, и автомобиль проехал через баррикаду. Солдаты добровольцы с оливковой кожей разделись до белья на горячем солнце и навязали матерчатые полосы на головы, чтобы защитить глаза от пота. Что заставило Ланни подумать, что он вернулся во времена Французской революции, как она изображалась художником Давидом. Естественно, что эти революционеры не решились обратиться со словами «compañeros» к обитателям такого аристократического экипажа. Они вежливо спросили, могут ли они поднять большой объект странного вида и убедиться, что в нем не содержится контрабанды. После того, как они сделали это, они пожали руку Раулю и сказали ему, добро пожаловать. Они засыпали его вопросами относительно того, что он видел в пути, и в ответ рассказали ему то, что знали. Мятежный полк готовился напасть из пригородов на юго-западе, также как и артиллерийский полк. Другой пехотный полк был заперт в казармах его офицерами, а солдаты пытались решить, что им делать. Реальные боевые действия могут начаться в любой момент.

V

Ланни имел возможность наблюдать провалившийся пивной путч Адольфа Гитлера тринадцать лет тому назад. И у него сложилось впечатление, что революция состоит из огромного множества людей, спешащих по улицам туда и сюда. Теперь он обнаружил то же самое в Барселоне. Небольшие группы, в форме или без, маршировали в одном направлении, а другие в противоположном направлении. Катились легковые и грузовые автомобили, делая много шума на перекрестках, как если бы их владельцы пытались выразить свое состояние возбуждения. Было много пения, к которому присоединялись прохожие. Это оказало большое влияние на Рауля, который обучал социалистическим песням на протяжении многих лет, и теперь обнаружил, что его голос пропутешествовал сотни километров вдоль этого побережья Средиземного моря.

Он и Ланни переговорили и решили, что они остановятся на разных гостиницах, потому, что Рауль запишется в армию. И было бы нелегко убедить бешеных марксистов, что американский плейбой был одним из них. Во всяком случае, Ланни не хотел их убеждать. Город был полон шпионов, итальянских и немецких, а также националистических, не говоря уже об американских газетчиках. А те могли бы найти живописный сюжет, в котором сын Бэдда-Эрлинга оказывал моральную а, возможно, и военную поддержку красному правительству Каталонии. Нет, Ланни поселится в Ритце, как и при предыдущем посещении. Его сумки и его Командор будут перенесены в его апартаменты, а его автомобиль будет оставлен в безопасности в гараже. А Рауль посетит марксистскую штаб-квартиру и увидит, что товарищи поручат ему сделать.

Помывшись и выпив холодный напиток, Ланни решил пойти на прогулку. Солнце садилось, и бульвар был переполнен людьми, вышедшими поглазеть. Суббота делала этот день выходным, а война сделала его двойным праздником. Каждый носил красную ленточку или розетку, каждый готов был запеть при малейшей провокации, и никому был не страшен серый волк Франко. В основном это были рабочие, богатые испугались, а те, кто не сбежал, прятались в своих домах. Мужчины шляп не носили, потому что это был буржуазный обычай. Ланни, который редко носил шляпу, здесь соответствовал моде. Он знал, как завязать разговор с любым мужчиной или женщиной. Он к этому времени поднаторел в испанском. Ему было легко, потому что знал французский и итальянский языки. Когда он произносил пароль americano, рабочие хотели пожать ему руку и говорить об их замечательном ребенке, которому к настоящему времени было пять месяцев. Полуавтономном правительстве Каталонии во главе с небольшим, но очень живым адвокатом по имени Луис Компанис.

Всё было в соответствии с философией Ланни. Народные массы должны были выйти на улицу, чтобы отпраздновать свою полуавтономию. Его настроение не было полностью испорчено, когда он вернулся в отель и был проинформирован, что люди с красными нарукавными повязками появились в гараже, и реквизировали все автомобили для перемещения войск. В гараже оказалось не так много машин, потому что большинство из гостей этого роскошного места уже сбежали. Los oficiales, так назвал реквизиторов сильно напуганный портье, оставили расписку, с гарантией того, что владельцу будет выплачиваться надлежащее вознаграждение за аренду автомобиля. Ланни, который с детства говорил об экспроприации экспроприаторов, теперь это испытал на себе, и мог представить себе улыбки своих полуфашистских друзей и родственников, с которыми они встретят новости о его бедах! Исчезли даже скатерти и салфетки, но они с точки зрения праздного класса ничего не стоили из-за пулевых отверстий в них.

VI

Рауль пришел в гостиницу в обеденное время, чтобы отчитаться. Он был разочарован, потому что не смог увидеть важных должностных лиц, с которыми хотел встретиться. У каждого из них было расписано время и список лиц, которые могли на него претендовать. Видимо все было в крайней путанице. Люди спешили, выкрикивали приказы, которые некому было выполнять. Это тоже был феномен революций. На сто задач отводилось время, за которое можно выполнить только одну. Город ожидал нападения в любой момент, и единственное, что можно было сделать, это брать оружие и сражаться. Если не было ни ружья, ни грузовика, ни предметов медицинского назначения, нужно было найти какой-нибудь способ, чтобы быть полезным, если можно.

Рауль был утешен встречей с одним из школьных учителей, с которыми он познакомился во время предыдущей поездки в город. Деятель профсоюза учителей упомянул, что этим вечером должен состояться митинг на углу площади Каталонии, в двух или трёх кварталах от отеля Ланни. Митинги шли по всему городу с целью пробуждения и наставления людей. А это может дать возможность Раулю говорить. Переводчик-секретарь был так взволнован по этому поводу, что не захотел ужинать, но вышел подумать, как он сможет помочь людям Барселоны осознать страшную опасность, которая им грозила.

Отдыхающий американец пошёл прогуляться вниз к Барселонете, припортовому району, и поужинать в том ресторане, где он и Рауль ранее завели нескольких знакомых. Теперь эти здоровяки ели в спешке, потому что они грузили грузовики для рабочей армии. Некоторые из них отнеслись угрюмо к незнакомцу, который мог быть шпионом. Но Ланни мог рассказать о рабочих во Франции, и что они будут думать о мятеже Франко. Все хотели услышать это. Никаких проблем не возникло, чтобы завести новые знакомства. Когда он упомянул о митинге на площади Каталонии, пара матросов вызвалась прогуляться с ним и присутствовать на митинге.

VII

Митинг начался, когда спустились сумерки. Ораторы стояли на грузовике, и несколько тысяч людей столпились вокруг него. Всё трамвайное движение на этой большой площади прекратилось. Ничто не могло помешать их красноречию. Они спели боевую песню английских социалистов Красный флаг, а затем выступил глава профсоюза учителей, а после несколько других. Ланни не видел Рауля, пока того не представили, как жертву террора Примо де Ривера, вернувшегося на защиту своей родины.

Ланни слышал выступления своего друга много раз, но никогда такого, как сейчас. Это сопротивление рабочих против фашистской контрреволюции стало вершиной всей жизни испанского крестьянского мальчика. Это стало часом, которому он посвятил свое образование, и доказательством того, что оно что-то стоило как, для него самого, так и для других. Он рассказал слушателям немного о своей жизни, просто чтобы дать им понять, что он был одним из них, и делил с ними голод и угнетение. Он рассказал, как свет понимания осветил его душу, и как он стремился, как Прометей, донести этот свет другим. Были люди, которые пытались потушить этот свет и ввергнуть людей в темноту. Эти люди, считали человеческие существа вьючными животными, машинами, которые можно заставить работать без остановки. У этих людей не было в сердце любви к своим товарищам, им безразлично было их будущее, у них не было желания помочь им, а есть только жадный интерес, чтобы извлечь из их труда возможную материальную выгоду.

Раулю было отведено несколько минут для выступления, и он пытался остановиться, но толпа не позволила ему. «Más! Más!» — кричали они. Его образный язык был именно тем, что требовалось их пламенным темпераментам. Все великие громкие слова, которые он использовал — libertad, igualdad, fratenidad, humanidad[144] — были их мечтами, которые они лелеяли в своих душах. Их громкие крики и аплодисменты стимулировали оратора к большему усердию. Перед тем, как он закончил, они были полностью в его руках. И если бы он сказал им, пойти и сжечь Церковь-де-Санта-Ана, которая стояла на другой стороне площади, то они сделали бы это. Но он сказал им, что они должны организоваться и защитить свое правительство до последнего мужчины и женщины. Собирать булыжники и швырять их с крыш домов на фашистских захватчиков. Бить их пиками, кухонными ножами и дубинами с гвоздями. Взять себе лозунг французов под Верденом: «Passeront pas! No pasaran! Они не пройдут!»

Люди столпились вокруг оратора, шумели, жали ему руку, хлопали его по спине, соглашаясь с ним и обещая следовать его советам. Короче говоря, это был триумф, и место Рауля Пальмы в испанском рабочем движении было обеспечено. Он был похож на орленка, который не покидает своего гнезда и не скачет с ветки на ветку, как другие птицы, а стоит на краю гнезда и тренирует свои крылья день за днем, пока не будет полностью готов. Затем он летит, и это его полет. С этого момента он орёл.

Два моряка, которые сопровождали Ланни из гавани, заявили, что этот Златоуст должен пойти на митинг там и произнести ту же речь. Кто-то нашёл машину и усадил Рауля в неё. Другие толпились или цеплялись за борта или за корму. И они поехали, вовсю сигналя, в Барселонету.

Ланни за ними не последовал. Он знал эту речь, потому что Рауль практиковал её частями на нем в течение последних трех недель. Более того, он подумал, что было бы опасно бродить по этим улицам в ночное время. Днем он мог использовать свою любезную улыбку и умение выходить из трудного положения. Но в темноте люди боятся и начинают стрелять, чтобы выстрелить первым. Размышляя таким образом, он прошёл один квартал по Пасео де Грасия и два квартала вдоль Калле-де-лас-Кортес Каталанас да самой гостиницы. Когда он разделся, то подумал, что достаточно нагляделся, как вершится история в Испании. С этого момента Рауль будет занят. И Ланни не может находиться рядом с ним, не афишируя себя. В конце концов, революция довольно запутанное дело. Во всяком случае, если смотреть со стороны.

Лежа в постели, он подумал: «Ну, я потерял машину. Какой-нибудь штабист или профсоюзный деятель найдёт её слишком удобной, чтобы вернуть. Но ей уже третий год, и Бьюти будет только рада».

В домашней жизни Ланни это всегда было так. Всегда его мать или его жена заправляли ею. Его костюмы, его рубашки, его галстуки, его автомобили всегда выходили из моды. Все, чем он пользовался, должно быть заменено на то, что было более à la mode, в чём рекламодателям удалось уговорить его женщин. Действительно быть за рулем автомобиля третий сезон было социальным позором. Таким образом, он будет иметь новую модель, и потеряет только цену сдаваемого старого автомобиля, не такую уж большую за третий год.

Что ему делать? Это была проблема всех богатых. Каждый человек выбирал для себя направление. Ланни, который считал себя человеком широких взглядов, не был уверен в выборе. Но вне зависимости от того, что он выбрал, ему можно будет попасть туда, куда ему захочется на этом старом континенте. С такими приятными мыслями, он погрузился в мирную дремоту.

VIII

Он не знал, как долго он спал. Он проснулся от тупого, тяжелого звука, повторявшегося много раз: бум, бум, бум. Он открыл глаза и лежал неподвижно, думая: «Это стрельба!» Он много раз слышал её во время мировой войны. В Париже и Лондоне, когда дирижабли пролетали сверху, и в Бьенвеню, когда подводные лодки выходили на охоту или сами становились объектами охоты. Получив разъяснения от сведущих людей, он сам стал экспертом в области звуков. И подумал: «Это артиллерия. Фашисты двинулись».

Он лежал неподвижно, прислушиваясь. Он ничего не мог сделать в этом сражении. Его машина ушла к марксистам, а его автоматический пистолет Бэдд и все патроны к Раулю. Он пытался оценить, приближались ли звуки. Вероятно, нет. Артиллерия не перемещается во время стрельбы. Он подумал: «А не заснуть снова?». Но обнаружил, что слишком занят, пытаясь угадать, кто стрелял, и куда.

Он посмотрел в окно и увидел бледно-серый свет. Атака шла на рассвете в соответствии с военной наукой. Под своим окном он слышал движение транспорта и решил встать и посмотреть. Колонна автобусов муниципального транспорта проходила мимо, груженная людьми внутри и на крышах. Они пели Интернационал. «Это есть наш последний и решительный бой!» В тусклом полумраке это звучало вполне реалистично. Люди шли на смерть, провозглашая будущее, которое они никогда не смогут увидеть. «С Интернационалом воспрянет род людской!»

Коммунисты, подумал Ланни. Но нет, все они сейчас смешались, объединенный фронт, наконец. Они пели друг другу свои песни: коммунисты, социалисты, анархисты, синдикалисты, демократы, республиканцы, либералы выходили на борьбу с угнетением и эксплуатацией под любым лозунгом. Это было то, на что надеялся Ланни, с тех пор как начал понимать. Теперь он чувствовал себя на высоте, и заново прочувствовал свою веру.

Но, конечно, недолго. Великие моменты не длятся долго в этом сбитом с толку и беспорядочном мире. Какими идеальными не были бы мечты, на деле они не сбываются, так как не существует ни одного совершенного человеческого существа или их группы. Сейчас Ланни увидел красное свечение над крышами домов, а затем и мчащиеся пожарные машины. Он понял, что пожар был рядом. Вспомнив окружающую местность, он решил, что это была Церковь-де-Санта-Ана, которую он видел на темном небе в качестве фона для речи Рауля. Неужели кто-то решил сжечь её, даже без совета со стороны оратора? Разные личности решили жечь церкви и церковные здания по всей Испании, чтобы положить конец использованию религии в поддержку политической реакции и промышленного рабства. Ланни было жаль, потому что для него эти старые церкви были святилищами искусства и той культуры, какая существовала в их дни. То, что он хотел сжечь, были не старые церкви, а старые обычаи и социальные механизмы.

IX

Заядлый экскурсант решил выйти и посмотреть, что творится. Он оделся и спустился в вестибюль, где нашел несколько оставшихся гостей. Некоторые из них не удосужились даже одеться. Что происходило? Швейцар был снаружи и настоятельно рекомендовал туда не выходить, потому что кто-то выстрелил в него. Он ударился о стену, и теперь у него в голове страшный шум. Молодые парни сошли с ума и не знают, что творят. Человек произнёс это на испанском языке, затем на английском, а потом и на французском языке. Его работа требовала умения сказать несколько вещей на всех трех языках. А его дрожащий голос и руки придали фразе цвет и убеждение. Ланни решил вернуться в свою комнату, где у него был хороший и безопасный вид на город.

Он наблюдал рассвет над Барселоной и над ее синем морем, наступавший так быстро, как гром. В буквальном смысле слова гром, ибо сейчас шёл тяжелый бой в юго-западном пригороде города. Будучи «звездой» этого отеля, он попросил и получил радио в свою комнату, и когда другие гости узнали об этом, то они напросились в гости. Таким образом, большую часть утра он был в приятной компании дам и господ из нескольких частей света, все из них, возможно, могли бы быть приняты в гостиной в Бьенвеню, и которые говорили, только то, что они говорили бы там.

Радио Барселоны передавало новости каждые несколько минут. Мятежные полки продвигались по городу, в том числе и артиллерийский полк. Правительственные силы, состоящие из гражданской гвардии, полиции и марксистской милиции, упорно сопротивлялись. Мужчины и женщины, способные сражаться, были призваны на фронт. Гражданскому населению было рекомендовано оставаться в своих домах. Движение на улицах разрешалось только военным автомобилям, грузовикам, перевозящим грузы для бойцов, а также автомобилям врачей и медсестер. Мятеж вскоре будет подавлен и порядок восстановлен.

Потом передавали новости извне. Мятежники были подавлены в Валенсии, Кадисе и Севилье. На севере астурийские шахтеры шли на помощь Мадриду с динамитными шашками на поясах вместо патронов. После таких объявлений, радио передавало старые американские записи, Чу Чин Чоу, или Роз-Мари, или другие лёгкие мелодии. Дамы и господа обсуждали, какие наступили ужасы, убьют ли их всех марксисты, и как им отсюда выбраться? Ланни не мог сказать им что-нибудь утешительное, потому что знал, что гражданские войны обходительными не бывают. Он знал то, что эти привилегированные люди никогда не поймут вековые обиды, которые зажгли огни ненависти в сердцах наемных рабов.

Незадолго до полудня красная лавина обрушились на гостей отеля Ритц, в виде отряда вооруженных людей, представившихся Sindicalistos и объявивших, что отель в настоящее время взят для штаба или госпиталя, здесь была некоторая неопределенность, но на постояльцах она не сказалась. Им было предложено выметаться в том, в чём они были одеты, и им разрешалось взять, что они могли унести на руках. Pronto! De seguida!

Ланни не был исключением из всех остальных. Он не мог дать им понять, что был товарищем. Они бы смеялись над ним, если бы он попробовал. Он предвидел, что такое может случиться, и зашил деньги в пояс, а Командора, завернул в промасленную клеенку. Все остальное можно было бы заменить, даже его драгоценную картотеку, дубликат которой хранился в Бьенвеню, а его переписка, где он делал заметки, была отправлена домой. Все остальное было в распоряжении захватчиков. «Угощайтесь, compañeros».

И они угостились так или иначе, перевернув все его вещи, потому что нашли их подозрительными. У него были такие изящные вещи, и так много бумаг. Вероятно, он был фашистским агентом, маскирующимся под американца? Есть ли у него какие-либо оружие? Табак или алкоголь? Когда он заверил их, что большой цилиндр содержал старую картину маслом, они ему не поверили, потому что для них картина было чем-то плоским и жестким в раме. Они никогда не слышали о том, что картину можно свернуть. Ланни суждено было снова и снова объяснять. Он всегда делал это вежливо и учтиво. Это не занимает больше времени, чем погибнуть на гражданской войне!

X

Искусствовед вышел из отеля Риц с Командором на плече и чемоданом в руке. Он постоял минуту или две, глядя вверх и вниз по широкой дороге, интересуясь, в какую сторону идти. Решив, что любое место будет безопаснее, чем то, где он был. Он пошёл к Пласа-де-Каталунья, думая, что может выйти к Колоне. Церковь Санта-Ана еще горела, и, как ни странно, там не было глазевших на пожар. Это должно было насторожить Ланни, но он не привык к революциям или к мыслям о личной безопасности. Он не осознал обстановку, пока не дошёл до площади и не увидел несколько человек с винтовками на корточках за углом здания. Один из них целился и стрелял по отелю. Из окон большого здания шли ответные выстрелы, и один из этих выстрелов, или какой-то другой, прошел над головой Ланни со звуком, похожим на продолжительный скорбный крик потерянной души.

Путешественник никогда не узнает, что там произошло. То ли милиция пыталась захватить гостиницу, а кое-кто из гостей сопротивлялся. То ли её захватили в качестве опорного пункта фашисты. Одного выстрела было достаточно для Ланни, и он изменил свой маршрут. Без мысли о достоинстве или дипломатическом иммунитете он быстро побежал с его неуклюжим багажом в обратную сторону и юркнул в другую улицу. Широкие открытые пространства площадей и длинные перспективы бульваров потеряли для него все свои прелести. Великолепие отелей де люкс больше не манили его. Он решил побыть немного пролетарием и дать шанс клопам вместо пуль.

Эта часть Барселоны была застроена в последнее время. Старые городские стены были снесены и а вместо них появились широкие бульвары, называемые rondas. Там не было места, чтобы спрятаться. И везде Ланни казалось, что была стрельба. Фашисты использовали дома, клубы и церкви, как крепости, и вели стрельбу из окон и с крыш домов. Марксистские волонтеры бродили по улицам, ища своих врагов, где бы их можно было найти, вели осаду зданий и захватывали близлежащие здания для подавления укреплений противника. Ланни понял, что совершил глупость, оказавшись в центре нейтральной территории.

Задыхаясь и потея на субтропическом солнце, он бросился через Ронда-де-Сан-Педро на юго-восток, где он знал, находились маленькие и малоизвестные улочки. Он все еще тащил Командора и чемодан. В квартале, где не было никакой стрельбы, он увидел небольшой отель и метнулся внутрь, присоединившись к находящимся там людям. Возможно, их привела туда та же убедительная причина. Они смотрели с удивлением на хорошо одетого иностранца с таким необычным багажом.

Ланни подошел к столу и обратился к клерку на своём самом изысканном испанском: «Por favor, una habitación con bano.»

Маленький человек с черными усиками с острыми концами спросил: «El Señor es americano?» а потом: «Может быть, вы предпочли бы говорить по-английски?» — большое облегчение в случае чрезвычайной ситуации.

«Я попал под обстрел», — объяснил Ланни. — «И побежал дальше».

«Я когда-то работал в Чикаго», — ответил маленький человек с огоньком в его темных глазах. — «У меня там был такой же опыт, он был у бутлегеров».

Ланни был рад посмеяться. Затем решил объяснить: «Со мной картина маслом, и, видимо, люди думают, что это пулемёт или что-то в этом роде, я хотел бы оставить её в комнате, в которой по ней не будут стрелять».

Он заплатил за комнату в десять раз меньше, чем платил в фешенебельном месте, а она была гораздо безопаснее. Он исследовал себя и Командора и убедился, что у всех не было никаких ран. Затем он получил воскресные газеты, и с помощью небольшого карманного словаря, который он всегда носил с собой, прочитал подробности событий, происшедших до предыдущей полуночи. Потом он спустился вниз к телефону и пытался найти профсоюз учителей в адресной книге, но он не знал его точного названия. Рауль будет беспокоиться о нем, но не было никакого смысла пытаться связаться с ним до тех пор, пока идёт стрельба. А к её концу Рауль может быть мертв, или в руках фашистов, что было одно и то же.

XI

Артиллерийские выстрелы и трескотню пулеметов можно было слышать из окон комнаты Ланни все воскресенье и до поздней ночи. В этом недорогом отеле не было ресторана. Ресторан находился только через улицу, и это было единственное место, которое Ланни рискнул посетить. Он попросил портье в гостинице отправить за него две телеграммы, одну Робби, другую Бьюти, сообщавшие, что с ним всё хорошо и что он в безопасности. После чего он сидел в вестибюле, разговаривая с владельцем близлежащего табачного магазина и скотоводом, который пригнал в город своих vacas и волновался, потому что анархо-синдикалисты захватили их и дали ему кусок бумаги, которая окажется бесполезной, если выиграет другая сторона. Какой стороне он симпатизировал, он тщательно избегал говорить. Все они согласились, что гражданские войны были плохи для бизнеса любого рода, будь то cigarros, vacas или pinturas[145].

В этот день больше новостей не было. Но на следующее утро газеты запестрели заголовками о попытке фашистов захватить город. Правительственные самолеты бомбили арсенал и артиллерийские казармы, и тяжелые бои продолжались до сих пор во многих местах, где мятежники захватили здания. Генерал Годед, командующий мятежными полками, был взят в плен. Несколько мятежных офицеров застрелились, но не сдались. Милиция марксистских профсоюзов патрулировала все улицы и арестовывала всех подозреваемых. Сигнал, которого было достаточно для Ланни, чтобы остаться там, где он был.

Он послал швейцара отеля в радио магазин за углом купить небольшой приёмник. И теперь в его комнате было много гостей, а у него появилась возможность улучшить свой испанский и даже свой каталонский. Моряки кораблей восстали и заперли своих офицеров в трюме, а активных фашистов побросали за борт. Пять таких судов бомбардировали мятежников в Сеуте. Генерал Мола, шедший на Мадрид из Памплоны, был остановлен в горах Гвадаррамы в шестидесяти километрах от столицы. Сообщалось о тяжелых боях в Севилье и других городах, которые посетил Ланни. Он думал о людях, которых там встречал, и гадал, какую сторону они примут. Он слушал комментарии своих гостей — людей среднего класса, которые оказались между жерновами. Они хранили свои надежды и страхи про себя. А Ланни во всеуслышание был заинтересован в только в одном, выйти из зоны боевых действий живым. Он не упоминал о картине давно умершего и забытого гранда Арагона, опасаясь, что кто-нибудь не вспомнил про закон, запрещающий его экспорт.

Бои шли весь понедельник, и каждые несколько минут были новости. Не всегда надежные, но общая тенденция была ясна. Организованные рабочие города успешно защищали свое правительство с помощью лидеров, симпатизирующих их делу. В Мадриде было по-другому, потому что правительственные лидеры ужасно боялись быть причисленными к красным или даже к розовым, и все еще пытались заключить мир с Франко. Но были огорчены, потому что он продолжал бороться с ними. Там люди должны были заставить правительство действовать. Члены профсоюза потребовали и получили оружие, а затем бросились в казармы Монтаны, в расположение одного из мятежных полков, и осадили их с одной старой пушкой. К полудню они вынудили гарнизон сдаться. То же самое произошло в казарме Хетафе на окраине. Грузовики с народной милицией теперь патрулировали улицы столицы и штурмовали все здания, где сохранилось сопротивление мятежников.

XII

К вечеру объявился Рауль. Он беспокоился о своем друге и сел на телефон, пытаясь обзвонить каждый отель в городе. Этот был один из последних. Он не мог себе представить Ланни в таком маленьком неизвестном месте. Ланни сказал, что он прекрасно провёл время. Если война будет достаточно долгой, то он будет знать оба языка Барселоны. Он познакомился здесь со многими, и Рауль не должен их огорчать плохими новостями!

Закрывшись в комнате Ланни, они свободно разговаривали. Рауль рассказал, как он выступал перед рабочими на митингах. Как только закончится война, они должны взять на себя основные отрасли и реорганизовать их. Некоторые отрасли будут реорганизованы по принципу анархистской местной автономии, а некоторые на социалистическом принципе государственного контроля. Фашисты слишком поздно поняли, что они своим мятежом отдали всю Каталонию, а, возможно, и всю Испанию под контроль рабочего класса, который вдохновлен и находится под марксистским руководством. Рауль был возбуждён и витал в облаках, перепрыгивая через горные вершины. Испания будет новым Советским Союзом, но с большим мастерством и меньшим насилием.

«Ланни!» — сказал его друг. — «Это очень плохо, что вы пропускаете все эти события. Если бы вы могли пойти со мной и позволить мне представить вас в штаб-квартире, то они приняли бы вас с распростертыми объятиями».

«Может быть и так», — кивнул Ланни. — «Но тогда всё станет известно во Франции, и картинный бизнес умрет медленной смертью».

«Я полагаю, что так», — скорбно согласился Рауля. — «Но вы пропускаете удивительные события».

Он описал то, что случилось на Пасео-де-Колон, широкой эспланаде в доках Барселона, в то воскресенье утром, когда Ланни наблюдал из своего окна гостиницы за пожаром церкви. На конце эспланады располагалась казарма, а рабочие доков узнали, что войска там присоединились к мятежникам и возвели баррикады. Рабочие бросились из своих домов, мужчины, женщины и дети, многие из них наполовину одетые. У них было в качестве оружия только палки и камни, ножи для нарезания мяса и дубины, шипованные гвоздями, о которых рассказал им Рауль. С ними они пошли на баррикады, защищаемые двенадцатью пулеметами. Несмотря на потери, они снова и снова атаковали. Тысяча двести человек лежали мертвыми или ранеными, но они сбили войска и захватили пулеметы, направив их против казарм.

Так завершилась история, и Барселона, и Мадрид были спасены для рабочего дела. Розовый оратор был так взволнован, что он начал произносить речь перед своим другом. Но потом он прервался в середине, сказал: «Позаботьтесь о себе, у вас тоже есть работа, которую надо выполнять. Не появляйтесь на улицах, и позвоните мне, если у вас возникнут какие-либо проблемы». Он дал свой номер телефона, а потом сказал: «Прощайте».

XIII

Ланни провел следующие два дня очень весело и приятно, наблюдая победу, как он считал, своей стороны, в неудавшейся гражданской войне. Он прочитал в утренних и вечерних газетах, теперь всех красных, и услышал по радио, не менее красному, как милиция штурмовала морской клуб и нашла там четыре тысячи ручных гранат и запас динамита. Они сожгли клуб и несколько церквей, которые заговорщики использовали также в качестве арсеналов. Он услышал, что четыре тысячи милиционеров были направлены в грузовиках и автобусах для подавления восставшего полка в Сарагосе. Вероятно, его автомобиль шёл впереди этой колонны, возможно, с командиром экспедиции. Он увидел фотографию значительно поврежденного отеля Колон, но сдержал желание посетить это место.

В среду утром Рауль пришел опять, но теперь его пыл значительно угас. «Ланни», — сказал он, — «Я думаю, что вы должны уехать отсюда без задержки».

«Что случилось?» — Спросил американец. — «Разве вы их не разбили!»

«Мы разбили Франко, но я боюсь, это только начало наших бед. Это старая история фракционных расколов. Марксисты и анархо-синдикалисты ссорятся между собой по вопросу о власти и как восстановить промышленность».

«Но я только что услышал по радио, что президент приказал всем вернуться к работе!»

«Я знаю. Но пойдут ли они, и как долго они будут оставаться? Боюсь, что могут снова начаться боевые действия. Зачем рисковать, когда вы не принимаете в этом участия?»

«Вы не хотите уехать вместе, Рауль?»

«О, я не могу этого сделать. У меня есть работа. Здесь мне удалось добиться некоторого влияния, и я буду работать день и ночь, пытаясь примирить различные группы и убедить их пойти на уступки. Мы, испанцы, ужасно плохо идём на компромиссы. Но мы должны учиться, если мы собираемся строить демократию. Кто жил за границей должен показать им, как это сделать».

«Хорошо», — сказал Ланни. — «Но как я могу выехать? Я слышал, что дорога на побережье заблокирована, и меня, вероятно, остановят сто патрулей, прежде чем я доберусь до границы».

— «Там только что пришел корабль из Франции, чтобы взять спортсменов домой, и я думаю, вы должны попытаться уехать вместе с ними».

«Спортсмены» имели отношение к необычной ситуации, которая внесла своего рода забавную лепту в битву за Барселону. Так случилось, что этим летом Олимпийские игры проходили в Берлине, к радости всех наци-фашистов и негодованию всех честных людей. Рабочие Европы бойкотировали эти игры и организовали свои собственные, которые должны были состояться в Барселоне. Где бы ни находились сознательные члены профсоюза, которые могли позволить себе такую роскошь, они посылали команду спортсменов. Французы отправили более ста, желая придать больший размах событию. Открытие должно было состояться в субботу, на следующий день после того, как фашисты начали свой переворот. Воскресенье, на которое были запланированы главные события, увидело горячие бои на улицах города, и спортсмены должны были проводить свое время, как Ланни Бэдд, сидя в гостиничных номерах и не смея высовываться из окон.

Теперь французское правительство направило небольшой пароход, чтобы вывезти свою команду в безопасное место. Судно было допущено в плотно закрытый для других порт. Ланни спросил: «Как вы думаете, они возьмут меня?»

Рауль ответил: «Вы знаете, как обращаться с деньгами».

Это было верно. Ланни узнал от своего отца, что капитан судна всегда имеет свою каюту и разделит её с кем-то, кто предложит ему достаточный стимул. Ланни знал, что денег, зашитых в его поясе, было достаточно для такой цели. Поэтому он упаковал свою сумку, отсоединил свой радиоприемник и подарил его Раулю. Эти двое положили Командора на свои плечи и понесли его вниз. Ланни расплатился и попрощался со своими знакомыми, и пара отправилась в доки. Нет смысла думать о такси или о любой такой роскоши. Они шли пешком, и Рауль объяснялся с патрулями, с которыми они встречались по пути.

XIV

Таково было негероическое отступление Ланни Бэдда из битвы за Барселону. Никто не обратил на него никакого внимания, и после долгой прогулки он нашел пассажирский пароход Шелла у причала, и был проинформирован о том, что судно берёт дополнительных пассажиров за двести пятьдесят франков каждый, десять долларов, которые Ланни быстро заплатил. Прибывал постоянный поток иностранцев. Некоторые из них прибыли в автомобилях французского консульства с большими флагами для их защиты. Перед тем как небольшое судно отчалило, на борту собралось более тысячи пассажиров. Ланни обнаружил, что должен был делить каюту с пятью другими мужчинами. Он не возражал, потому что была ясная ночь, и за подходящий douceur он раздобыл пароходное кресло на палубе с его именем на метке. Другой douceur дал ему право поставить картину в угол в собственной каюте капитана, в соответствии с чувством собственного достоинства и престижа Командора.

Ланни имел беседы с рядом членов французских профсоюзов, которые имели спортивные амбиции: маленьким и жилистым, кто бегал стометровку. С высокими и тощими, бежавшими пять тысяч метров или десять тысяч. С гигантами с могучими мышцами, которые толкают семикилограммовое ядро или метают диск или занимаются борьбой. Все, как один, были уверены, что побили бы мировые рекорды и опозорили бы нацистские Олимпийские игры, доказав честь сознательного пролетариата всего мира. Все, как один, были уверены, что дата мятежа Франко была выбрана неслучайно, а была частью нацистского заговора с целью лишить славы трудящихся мира. Все, как один, гордились, что принесут домой историю военной рабочей победы, несмотря на то, что они прятались в гостиничных номерах, в то время как она была выиграна.

Шелла достигла Марселя на следующий день, и все сошли на берег. Корреспонденты американской прессы были тут как тут, новостей из Барселоны в настоящее время ждали во всем мире. Но журналисты не слышали о сыне Бэдда-Эрлинга, и, прежде чем они успели прошерстить список пассажиров, Ланни сошёл на берег с чемоданом и картиной, удовлетворил французские таможенные и паспортные власти и оказался в таксомоторе, который никто не собирался реквизировать. Когда он сказал водителю, что хотел бы ехать на мыс Антиб, то сын теплого юга был так поражен, что сказал: Je m’en fiche, что означало, по сути, что он не двинется с места, если пассажир не заплатит ему за двести километров. Ланни заверил его, что согласен.

Но сначала ему нужно зайти в ближайшее почтовое отделение. Там он написал телеграмму своему отцу, сообщая, что он в безопасности и просил уведомить Ирму. В другой он сообщал матери, что с ним всё в порядке и просил уведомить Рика. Третья Золтану Кертежи в Париже сообщала:

«Только что прибыл с Гойя в моей собственности Двенадцать пуль в Гойя ни одной в меня Нуждаюсь ваших советах Приезжайте на юг Если не нет приеду к вам Буду Бьенвеню Телеграфируйте Есть грандиозный сюжет Но революции безрадостны Ланни».

КНИГА ШЕСТАЯ: К престолу стезею убийства[146]

Глава двадцать вторая. Наполни кошелек деньгами[147]

I

Одним из сообщений, которые Ланни нашёл в Бьенвеню, была телеграмма от Джозефа Барнса. В ней он спрашивал Ланни о его планах приезда в Нью-Йорк, в противном случае «дядя Джозеф» хотел приехать в Европу, чтобы встретиться с ним в любом месте, какое он укажет. «Я полагаю, это означает, что Ирма хочет развода», — сказал себе Ланни. Ему некому было сказать об этом. Он был в одиночестве в поместье за исключением слуг. Он телеграфировал, что планирует быть в Париже, а затем в Лондоне, и был бы рад встретиться с дядей Джозефом в любом городе в сроки, которые он укажет. Затем он позвонил Джерри Пендлтону и просил его приехать поиграть в теннис, поплавать, съесть обед и поохотиться с острогой на рыбу в вечернее время. Это было необходимо, чтобы выбросить Ирму из своей жизни, но эмоционально она была, как ампутированная конечность, которая до сих пор болела.

Золтан Кертежи отдыхал в Спа в Бельгии и телеграфировал, что немедленно приедет в Париж. Ланни завел себе новую машину, менее дорогую, чем потерянную, а также новые сумки и другие вещи. Он нанял себе секретаря и приступил к обработке своей накопленной корреспонденции. Он продиктовал отчет о своих приключениях отцу и матери, с копиями Бесс, Рику и Труди. Потом нанес визит сеньоре Вильярреал и рассказал ей о ее картинах. Она уже приняла его совет и уже получила работу Сулоага из Испании, а Ланни нашел на неё покупателя. Теперь он получил деньги от своего клиента, заплатил за картину сеньоре и убедился, что картина отгружена клиенту. Он зашёл к жене Рауля и дал ей немного денег. После этого он был готов отправиться на север вместе с Командором и своими собственными мыслями за компанию.

От чтения текущих газет у него возникли неоднозначные мысли. Все соглашались, что Барселона и Мадрид твердо находятся в руках их правительств. Но на севере и на юге мятежники выигрывают. Генерал Мола держит позицию в Гвадаррама, в часе езды от Мадрида. В то время как Франко получает войска морем в Кадисе и, видимо, прочно утвердился на юго-западе. Оказалось, что Испания вступила в настоящую гражданскую войну. В кошмарную войну, Франко в плен брал только избранных.

Наиболее тревожные новости получил Ланни из левых газет. Там говорилось, что в первую неделю из Италии в Испанское Марокко вылетели восемнадцать бомбардировщиков, укомплектованных итальянскими военными пилотами. Вероятно, их используют для переправы войск через Пролив. Муссолини было довольно неловко, когда двое из них были вынуждены приземлиться во Французском Марокко, а французское правительство запросило разъяснений. На что Дуче ответил, что это были «добровольцы». Они улетели по своей собственной воле, движимые глубокой симпатией к их фашистским братьям, которым угрожают злые красные. Если представить себе, что восемнадцать офицеров армии Муссолини крадут свои самолеты и улетают на них, то это может вызвать только улыбку. Если не заставит ужаснуться наглостью, появившейся в общественных делах. Ланни размышлял: «Не появился ли у фашистов новый способ уничтожать народную власть другой страны с помощью добровольцев?»

II

В тихий и теплый летний вечер Париж выглядел хорошо: город без зданий, охваченных пожаром, и без пуль, имитирующих стенания потерянных душ. Город, в котором все говорили то, что он или она думает, печатали это в газетах или листовках, громко заявляли на митингах, рисовали на транспарантах или знамёнах и маршировали с ними по улицам. Иногда, правда, делая это, можно было получить по голове, но всегда был шанс проломить голову своему оппоненту. Это, выглядело, по крайней мере, справедливо. Ланни, как обычно, был не в состоянии выбрать меньшее из двух зол. Он очень хотел увидеть конец капитализма, но он не хотел видеть убитых людей или людей, совершающих убийство.

Он принёс свой драгоценный груз в свой гостиничный номер, в тот же, который занимал при своём последнем посещении Парижа. В конце июля выбирать не приходилось. Он заказал деревянную раму, развернул Командора и вставил его в раму, а затем пригласил Золтана. Знаменательный момент в жизни взрослого плейбоя, вообразившего, что ему досталось что-то уникальное. Он был, как на иголках, пока ему не подтвердят это. Маленькие мурашки бегали по нему, пока Золтан долго рассматривал картину. И маленькие золотые колокольчики зазвенели внутри него, когда его старший наставник воскликнул: «Ланни, это реальная вещь, у вас есть Гойя, вне всякого сомнения!»

К сожалению, древний вельможа получил современные военные раны. Но Золтан заявил, что ни одна из них, с точки зрения реставраторов, не была смертельной. Если бы пуля прошла через глаз, или попала бы в лицо, то в самом деле возникли бы трудности. Но такие вещи, как камни камина, ткань мундира, блеск сапог и темный фон занавеса, не составят проблем для опытного реставратора. Он может убрать эти отверстия, особенно, когда они не были шире калибра пулеметной пули.

Ланни полагал, что небольшие участки холста будут поставлены под каждое отверстие, но Золтан сказал, что этого делать не будут, потому что пузырьки воздуха могут попасть в эти места, и реставрированные пятна будут выделяться в течение многих лет. Для такой ценной картины необходима «перекладка». Совершенно новый холст будет добавлен к задней части старого. Золтан познакомил его с искусной demoiselle, которая занималась расчисткой старых картин в Лувре. Она делала это прямо своими чуткими пальцами, потихоньку убирая грязь и старый лак. Она была нравственным человеком, и никогда ничего не докрашивала, за исключением случаев фактического ущерба, таких, какие были у Ланни. Она никогда не накладывала новый лак, придающий стеклянный блеск картине, любимый способ дилеров радовать неосторожных и продавать им старых мастеров по завышенным ценам.

Первое, что нужно сделать, посоветовал Золтан, нужно сфотографировать картину спереди и сзади, чтобы показать будущему покупателю, какой ущерб был нанесён картине, и характер реставрационных работ. В этом случае живой Командор написал бы на обороте своё имя и титулы, свой возраст, а также время своего пребывания в должности. Все это имело бы большое значение в качестве доказательства подлинности. Жаль, что он не был женщиной, Золтан сказал, что портреты женщин и детей всегда приносят больше денег. Но и здесь все было в порядке. Портрет должен принести целых двадцать тысяч долларов.

Ланни рассказал, сколько он заплатил за картину, но просил своего друга сохранить тайну. Об этом он собирался больше никому не рассказывать, потому что он был немного сконфужен этим. Золтан сказал, что это был деликатный вопрос, насколько один участник торгов был обязан щадить своего конкурента. Конечно, если тот был несовершеннолетним, стариком или беспомощным человеком, то к ним надо относиться по-другому. Но в целом, взрослый должен был сам смотреть за собой, и если вы заплатили то, что он был готов принять, без применения силы или запугивания, ваша совесть может быть чиста. Ланни заявил, что дон Педро был довольно беспомощен, как торговец, но был таким же беспомощным, чтобы удержать все деньги, которые он получил. Вероятно, он уже расстался с тем, что заплатил ему Ланни. Для того, чтобы успокоить свою совесть, Ланни собирался отдать всё, что получит от этой сделки, делу, которое он носил в своём сердце, даже не вычитая расходы на поездку.

Они некоторое время говорили о политике, и Золтан был весьма пессимистично настроен относительно испанских дел. Он слушал людей, бывших на бельгийском курорте, члены высших классов из Франции и Германии и Англии. Практически все государственные деятели и крупные бизнесмены смотрели на народное испанское правительство, как на серьезную угрозу для их системы, гнездо красной интриги и агитации, помещённое в центр западного мира. Они не брали во внимание заявления Мадрида быть «либеральными» и «республиканцами» в старом смысле этого слова. В эти дни такие слова были лишь маскировкой марксизма. Социалисты, самые искренние, стали орудием красных.

Ланни сказал: «Так говорит мой отец».

«Они кровные братья на всех шести континентах и семи морях», — ответил Золтан.

«Не кровные братья, а братья по золоту», — возразил сын Бэдда-Эрлинга.

III

Ланни написал Труди Шульц, что был в пути. Как только он получил фотографии картины и отдал её в реставрацию, он отправился в её маленькую студию, собираясь пригласить ее на обед. Но она предпочла ужин, чтобы они могли спокойно поговорить. История, которую он должен был рассказать, стала для неё самой захватывающей в мире. Испания вдруг стала второй родиной для немецкой беженки. Но на этот раз народ не был беспомощен, на этот раз они имели оружие и защищали своё дело. «Они упорные бойцы», — сказала она. — «Я взяла книгу об их истории. Вы знаете об осаде Сарагосы?»

Ланни ответил, что он недавно прочитал об этом. Он хотел посмотреть на те места, где отчаянно пытались выстоять против армии Наполеона, и что стало одной из причин его окончательного падения. Но он не осмелился войти в город, и только сумел переговорить со служащим заправочной станции и двумя фашистскими офицерами. Труди засыпала его вопросами о рабочих группах Барселоны и Мадрида, о Рауле и Констанции де ла Мора. Как она хотела иметь возможность написать этим героическим товарищам и заверить их в своей симпатии! Она завела небольшой радиоприемник, но очень часто не могла поймать испанские станции, и она не доверяла станциям, которые она называла «капиталистическими». Она читала газету Le Populaire каждый день, и получила записку от Ланни с просьбой сохранить подшивку для него. Он рассказал ей, как он послал авиапочтой письмо Лонге. А теперь он нашел, что его должным образом распространили среди социалистов Парижа, в виде «сообщения авиапочтой от нашего специального корреспондента в Испании».

Что будет? Губы Труди задрожали, когда она услышала его ответ. Нет смысла обманывать самого себя, будет тяжелая борьба. Сегодня появилось сообщение, что самолеты немецкого Легиона Кондор приземлились у генерала Мола на севере. «Боже!» — воскликнула она, хотя ещё не поверила в это сообщение. — «Возможно ли, что Леон Блюм позволит такие вещи, как те, что случились?»

«Блюм находится в трудном положении», — ответил Ланни. — «Он представляет собой коалицию, а во Франции не премьер, а Кабинет принимает решение».

— Но, Ланни, неужели все они не видят, что Муссолини и Гитлер создают второй фронт в тылу Франции?

«Это видят только военные люди», — ответил он — «А Блюм находится в залоге у миротворчества». Он повторил то, что он только что услышал от своего друга и наставника. «Деловые люди Франции боятся Сталина гораздо больше, чем они боятся Муссолини и Гитлера вместе взятых», — сказал он ей.

— «Но они только что заключил союз со Сталиным!»

— «Народный фронт принудил их к этому. Деловые люди не хотят этого и не будут его соблюдать. Франция разделена пополам классовой борьбой, и если речь дойдёт до разборок между коммунизмом и фашизмом, то бедная Марианна будет одной из тех ее крестьян, у которых лошади запряжены с каждого конца телеги и тянут её в противоположные стороны».

IV

Труди сообщила о ходе своей работы. До сих пор она напечатала более двухсот тысяч антифашистских листовок, которые были распространены в Германии. Несколько распространителей попали в руки гестапо, но она не знала, кто они, но об этом ей рассказали. До сих пор не было никаких признаков того, что немецкие агенты в Париже ее раскрыли или тех, с кем она имела дело. Но, конечно, это может произойти в любой момент. Она хотела было дать Ланни некоторое представление, как распространяются листовки, но он остановил ее, сказав, что он не хочет ответственности. «Пока вы считаете, что все в порядке, я доволен», — сказал он и дал ей часть денег, которые он получил за картину Сулоага. «Мне будет нужна часть денег», — сказал он. — «Я должен заплатить за художественную работу реставраторов картины, которую я привез из Испании».

В ходе вечера раздался стук в дверь Труди, и она дала знак Ланни сделать шаг назад в альков и исчезнуть из виду. Он услышал, как она сказала: «Мне очень жаль, Андре, но я не могу принять вас в этот вечер, у меня здесь люди по делу». После того, как визитёр ушёл, и она закрыла за собой дверь, она сказала: «Это молодой студент, которого я встретила в художественной школе, очень приятная личность, с кем бы я хотела вас познакомить при других обстоятельствах».

«Да, будет лучше вам не встречаться», — поддакнул он.

«Похоже, что он влюбился в меня», — добавила Труди — «и это неудачно. Убедитесь, что у меня не было ничего общего с ним». Она сказала это со своей обычной серьезностью. Ланни, который любил улыбаться и с этим он прошел через жизнь, заглянул в эти откровенные голубые глаза и заметил: «Вам надо что-то делать с этим, даже если вы не знали об этом». Затем, решив, что это будет «подходящий повод», он добавил: «Любому человеку легко влюбиться в вас, Труди. Я и сам сделал бы это, если вы позволите».

«О, нет, Ланни!» — воскликнула она. Они сидели у открытого окна маленькой студии, луна освещала одну сторону ее лица, а другая была поглощена темнотой. Он вообразил, что мог видеть, как краска залила её бледные щеки.

«Вы знаете», — сказал он, — «я порвал с Ирмой, потому что мы расходились в наших идеях. Я решил, что, если я когда-нибудь снова подумаю о любви, то это будет женщина, с которой у меня не будет никаких интеллектуальных разногласий. Просто так получилось, что вы единственная женщина, которую я знаю, и которая подходит под эти условия».

— Вы должны встречать больше женщин, Ланни!

— Моя любящая и обожаемая мать всегда предоставляет их для моего осмотра. Все они располагают деньгами и тщательно культивируют свои прелести, которые ограничивают их интеллектуальную жизнь. Моя мать и ее светские друзья советуются в тайне и подбирают новую кандидатку, и, прежде чем они привести ее ко мне, они отводят ее в сторону и предупреждают ее о моих чудачествах. Вы знаете, что для средней женщины идеи ничего не значат, по крайней мере, в светском обществе. Они надевают их, как новое платьице. Так что, если дебютантке понравятся мои вид и манеры, то она не будет стесняться, чтобы попытаться сделать вид, что обеспокоена социальными проблемами. Это действительно грустно. Но когда одна из них просит вас рассказать ей все о России за пятнадцать минут между чашками чая, то это становится трагическим.

— Вы должны встречаться с более серьезными женщинами, Ланни.

— Мой друг Рик высказал ту же идею. Если бы я поехал навестить его, то его жена будет рада пригласить феминистских и социалистических дам и помочь представить меня им в выгодном свете. Такие хитрости тщательно культивируется среди тех классов, где любовь означает не просто роман, но и перенесение права собственности, иногда огромных размеров. Ровно семь лет назад капитан грязного грузопассажирского судна в Северном море объявил меня мужем Ирмы Барнс и тем самым дал мне право пользования чужой собственностью и доходами от неё на многие миллионы долларов. Судья, который когда-нибудь объявит меня больше не ее мужем, лишит меня этих привилегий и вернёт меня туда, с чего я начал.

— Я знаю, Ланни, должно быть об этом довольно страшно подумать.

— Наша система собственности имеет много ужасающих аспектов. Приблизительно за двадцать лет я наблюдал её власть, которая может исковеркать и уничтожить человеческие взгляды и характеры. Она представляет собой силу настолько подавляющую, что лишь малая часть человечества имеет шанс сопротивляться ей. Я не уверен, если я сам из этого числа. Я чувствую себя барахтающимся в сети, и как раз, когда я думаю, что я из неё выпутался, обнаруживаю, что её еще раз забросили на мою голову, и я, опять беспомощно запутался.

V

Это был странный вид ухаживания. Но Ланни так ухаживал, и его пыл, хотя тщательно подавленный, будет ощущаться женщиной, обладающей пониманием Труди. «Вы меня удивляете», — сказала она ему. — «Я всегда думала, что вы здравомыслящий человек. Конечно, я не знаю никого, кто сделал для нашего дела больше вашего».

— Я принес вам деньги, которые вам кажутся необыкновенной услугой, но я вас уверяю, что эта сумма для моей жены не смогла удовлетворить её потребности даже для выхода в свет хотя бы на один из четырех сезонов года. Что касается моего здравомыслия, то вы не догадываетесь, какую нерешительность и колебания испытываю я, когда сталкиваюсь с одним из тех прекрасных существ, приготовленным на заклание, как агнец на каком-то древнем религиозном ритуале.

Труди не смогла сдержать улыбку над ним. — «На самом деле, Ланни, вы должны пожить в Англии некоторое время, и пусть жена Рика окажет вам эту важную услугу».

Он получил честную фору и решил продолжить серьёзный разговор. — «Я не могу жить в Англии, Труди. Я почти боюсь ехать туда, из-за старой любовной связи, которая не даёт мне покоя».

— Вы имеете в виду какую-то женщину, у кого есть претензии к вам?

— Не в обычном смысле этого слова, она слишком горда, чтобы на что-либо претендовать, что она не могла бы получить. Она принадлежит к родовой знати и была моей первой любовью. Это было во время войны, когда я был совсем мальчиком и не понимал, что женщины этого класса могут выходить за пределы родовой знати только поиграть, но не вступать в брак. Теперь она является женой графа и матерью будущего графа. Но она не живет со своим мужем, и я думаю, что она ждет, что я вернусь к ней.

— И вы были бы счастливы с ней?

— Это было бы повторением истории с Ирмой. Её классовое сознание находится среди ее наиболее глубоко укоренившихся инстинктов. Она позволила бы мне побыть в одиночестве, потому что это английский способ позволять эксцентричности делать, что ей заблагорассудится. Но она не сможет понять моих надежд или целей. Я не видел ее последние несколько недель, но я уверен, что, если я намекну о моем отношении к мятежу Франко, она скажет: «Но, Ланни, мы не можем позволить красным получить аэропорты и базы подводных лодок на Атлантике».

— И все-таки разве вы не любите её?

— Вы святая, Труди, и полностью цельная личность. Вы точно знаете, во что вы верите, и для вас невозможно действовать или хотеть действовать в любом другом направлении. Я полагаю, что вам будет трудно понять, не говоря уже о прощении такого человека, как я, который разрывался с детства между двумя направлениями идей, двумя направлениями предпочтений, двумя мирами, которые противоречат друг другу, и каждый из них имеет притязания на меня и хватается за меня и тянет. В старые времена, когда идеи не принимались слишком серьезно, это было терпимым, но теперь эти два мира начали войну и тянут меня так сильно, как могут, и их не волнует, если они разорвут меня на куски.

Может быть, она не могла понять, но, видимо, она хотела попробовать. — «У вас есть любовь в каждом из этих двух миров?»

— В настоящее время у меня нет никакой любви в любом месте, Труди.

— Я имею в виду, потребность в любви.

— Ах, ну, если говорить о потребностях, то вы должны научиться не принимать дело слишком серьезно, либо быть готовым к шоку. Средний человек имеет много любовных потребностей. И когда он говорит о любви к одной женщине и о верности ей до конца его жизни, он находится под влиянием эмоционального возбуждения, которое природа вложила в его сердце для своих собственных целей. Если он держит это обещание на протяжении многих лет, это не из-за его потребностей, а из-за общественного мнения, или религиозных или интеллектуальное убеждений, или, возможно, из-за сильных и сложных связей общего опыта. Разрываясь между двумя мирами, естественно, мои любовные потребности были вовлечены в этот конфликт, наряду со всем остальным. Это шокирует вас?

— Нет, но это меня очень интересует.

— Я говорю вам правду, как я её понимаю, потому что вынес твёрдое убеждение из моих злоключений в любви и браке, что нет счастья, кроме откровенности и понимания. Когда человек очень любит, то он даёт всевозможные обещания, и после этого он держит их, но при этом он очень несчастлив. Гораздо безопаснее для женщины знать, кто он на самом деле и что действительно хочет. Можете ли вы так далеко пойти со мной?

— Конечно.

— Ну, я только что провел месяц или около этого, путешествуя по чужой стране. Там я терпел кое-какие неудобства и иногда подвергался опасности. Я путешествовал с мужчиной, и у меня было мало возможностей разговаривать с женщинами. Но я видел их много, и, естественно, думал о них. Как говорил Гете, Вечная женственность, тянет нас к ней.[148] Женственность редко уходила из моего сознания. Я не думаю, что она может когда-либо полностью исчезнуть из мыслей любого мужчины. Я посещал странные места, у меня были забавные приключения, и я ловил себя на мысли: «Как Труди было бы интересно это!» Я видел задумчивого беспризорника на улице, изнуренного тяжелым трудом рабочего, крепкого загорелого милиционера с ружьём на плече и думал: «Как Труди нарисовала бы их». Так как это было невозможно, то я сказал себе, что для меня будет удовольствием сидеть у этого окна, глядя на крыши Парижа в лунном свете, и рассказывать Труди, что я видел. Вы понимаете, что это один из симптомов любви.

«Разве вы никогда не думали о вашей английской леди?» — спросила женщина не без озорства.

— Она не вписывается в Испанию. Всё, что я рассказал, вызвало бы у неё раздражение. Она привыкла, что слуги знают своё место, и если бы она увидела, что они подняли восстание, то у неё появилось бы только одно желание, позвонить в Адмиралтейство с просьбой прислать крейсер.

— Но в Лондоне вы думаете о ней?

— О, конечно, светский Лондон полон воспоминаний о счастье, которое мы имели вместе. Но как я мог вернуться с войны в Испании и вынести обеды, балы и театральные спектакли. Я должен был чувствовать себя негодяем.

VI

Последовало долгое молчание. Когда Труди снова заговорила, голос у неё был нежным и грустным. — «Ланни, честно вы не должны сосредотачивать ваши мысли на мне. Вы знаете, как это. Я не могу перестать думать о Люди».

«Я понимаю», — сказал он тихо. — «Но вы рано или поздно должны перестать. Прошло более трех лет с тех пор, как вы его слышали или даже разговоры о нем. Как долго вы будете убеждать себя, что он все еще жив?»

— А как он мог связаться со мной, Ланни? Я знаю два десятка друзей в Германии, которые исчезли полностью. Если бы я захотела с ними общаться, я бы не имела ни малейшего понятия как. И то же относится к ним, если они захотят общаться со мной.

— Я знаю, как Люди мог бы легко найти вас, и Люди знал об этом тоже. Он рассуждал бы, что если вы живы, то вы, вероятно, бежали за границу, и одной из его первых мыслей была бы, что у вас есть друг во Франции, который продал ваши эскизы за вас, и кто, несомненно, будет помогать вам сейчас. Он знает мой адрес, но если он забыл бы его, он не забыл бы никогда Оружейные заводы Бэдд, Ньюкасл, штат Коннектикут, США.

— Но он может быть лишён связи с внешним миром, Ланни.

— Редко, когда заключенные полностью лишались связи с внешним миром. Тюремщики и их товарищи всё время разрабатывают новые способы. Когда я был в городской тюрьме Мюнхена, они стучали по водопроводным трубам повсюду, и все в здании знали, о Ночи длинных ножей, которая шла снаружи. Поверьте мне, за три года Люди нашел бы кого-нибудь, кто выходил, и кто запомнил бы простое сообщение: напишите Ланни Бэдду, Жуан-ле-Пен, Франция, расскажите ему, где я, и попросите его найти мою жену и передать ей.

«Я признаю силу ваших доводов», — ответила она. — «Но я не могу уйти от мысли, что он может быть жив, и если да, то чем дольше он находится в тюрьме, тем больше он будет нуждаться во мне, когда выйдет».

— Хорошо, дорогая, если это так, то я буду ждать дальше. Я не хочу оказывать давление на вас, или сделать что-нибудь еще, что вызовет у вас неудовольствие. Я направляюсь в Лондон. А вы тем временем можете подумать.

— Вы встретите ту английскую леди?

— Она может оказаться на тех мероприятиях, на которые мне придётся сопровождать мою мать. Но будет все в порядке, потому что я уже рассказал вам о ней, и вы будете стоять между нами.

— Вот почему вы рассказали мне о ней?

— А зачем же еще? Я решил, что хочу помочь Испании, и я строю баррикаду, как те, что видел на улицах Барселоны.

— Вы совершенно уверены, что нет никаких шансов на счастье между вами и Ирмой?

— У меня назначена встреча с дядей Ирмы в Лондоне, и я не думаю, что он пересекает океан только для того, чтобы поболтать со мной или услышать о моих путешествиях. Прошёл почти год, как Ирма и я расстались, и я предполагаю, что она заинтересована в каком-то другом мужчине и желает развода.

— Я полагаю, она его получит.

— Мы договорились.

— До меня сейчас дошло, Ланни, что вам не надо приходить сюда. Никто не поверит, что мы просто друзья.

«Я думал об этом», — сказал он, — «и взял на себя труд убедиться, что за мной нет слежки. Члены семьи Ирмы предположительно могли бы предпринять такие шаги, но я не думаю, что она будет делать это сама. Она не будет искать неприятностей или делать их. Она возьмёт в аренду уютный дом в каком-нибудь месте, как Рино, штат Невада, и пригласит подружек скоротать время, и слуг, чтобы обсуживать их. Она должна пробыть там только пару месяцев».

«Какое необыкновенное мероприятие!» — сказала Труди.

«Я никогда не бывал на Дальнем Западе», — ответил будущий соломенный вдовец. — «Я много слышал о Калифорнии, и вы, и я могли бы туда поехать когда-нибудь».

Это было нечто больше, чем намек.

VII

Ланни договорился с Жаном Лонге заехать за ним на машине и пообедать в тихом месте в пригороде, где он мог бы рассказать историю Барселоны. Он надеялся сделать то же самое с Леоном Блюмом, но премьер отправился в Лондон, чтобы посоветоваться о чрезвычайной ситуации. Лонге сообщил, что произошел раскол в кабинете министров по вопросу о помощи Испании. Радикальные социалисты не хотели санкционировать какие-либо шаги, которые могут привести к войне, и они угрожали уйти в отставку, которая привела бы к падению правительства Блюма. Сам Блюм применил ту же угрозу, но не воспользовался ею. Лонге процитировал его слова: «Все очень сложно. Франция не готова к войне, и я не хочу войны. Если она начнётся, то разрушит всю нашу программу социальных реформ».

«Mon Dieu!» — воскликнул Ланни. — «Какая польза от социальных реформ, если Гитлер и Муссолини преуспеют в создании западного фронта против вас? Германия готова к войне, как ни одна страна в истории, а если она создаст фашистский бастион в Северной Испании, что это будет означать для Франции и Англии?»

— Вам придется поехать в Лондон и спросить его об этом там. Даунинг-стрит сказал Блюму, чтобы тот не рассчитывал на британскую поддержку, если ввяжется в войну с Германией и Италией по вопросу о помощи Испании. И, конечно же, оба Муссолини и Гитлер говорят нам, что продажа вооружений в Испанию будет означать войну.

— Тот же самый блеф, который они отработали на Абиссинии, а затем на Рейнской области! Любая оппозиция тому, что они хотят, означает войну. Так они могут захватить всю Европу по кусочку.

Это была трагическая ситуация для редакторов и партийных лидеров, которые вели жесткую кампанию по реформированию Банка Франции, национализации военной промышленности и гарантиям снижения продолжительности рабочего времени. Они одержали триумфальную победу, решив все эти вопросы, а теперь вот пришел исполинский военный танк, угрожая прокатиться по всему этому и раскатать всё в лепёшку!

С этой встречи Ланни отправился на митинг в большом зале Ваграм, собранный теми левыми, которые четко представляли ситуацию и не боялись смотреть правде в глаза. Он обнаружил, что это были коммунисты, люди действия, всегда стремящиеся использовать любую возможность. Они верховодили на этом митинге. Толпа пела старые революционные песни Франции, Марсельезу и Карманьолу, но чаще и громче они пели Интернационал. Они держали вверх поднятый кулак и кричали: «Les Soviets partout!» — Вся власть Советам. Выступающие были из различных групп левых и профсоюзов и даже из женских организаций. Через свои собственные каналы они точно узнали, что происходило в Испании. И ораторы рассказывали о расстрельных командах в городах, которые захватил Франко, как они рыли большие рвы на кладбищах, выгружали заключенных из грузовиков, ставили их на краю рвов, а затем расстреливали, сталкивая их тела во рвы. Толпа кричала от ужаса и ярости. Крик: «Des Avions Pour l'Espagne!» — самолеты для Испании звучал достаточно громко, чтобы быть услышанным в здании министерства иностранных дел через Сену. Они скандировали медленно, делая ударение на каждом из семи слогов.

Ланни взял Труди на этот митинг, но они не пошли вместе. После митинга он взял машину и встретил ее на назначенном углу. Она была глубоко потрясена речами, и воскликнула: «Ланни, мы должны помочь народу Испании, независимо от того, что часто мы слышим, что это коммунистическая война».

«Ну, конечно», — сказал он. — «Это относится и к народной борьбе во всем мире. Если мы откажемся, потому что они назовут нас красными, то мы отдадим мир Гитлеру и Франко на растерзание».

VIII

Он пошел посмотреть, как идут дела у Командора. И провёл там часы, наблюдая эту прекрасную работу. Восторгаясь, как внезапно проявились яркие малиновые шнуры на костюме, золото пуговиц и галунов. Они заиграли, как будто Гойя нарисовал их только что! Ланни думал, что мрачный старый вельможа был одет в зеленый мундир наиболее непривлекательного оттенка, но когда грязный желтый лак сошел. О чудо! И вот! Мундир оказался ярко-синим. По мнению искусной demoiselle, отверстия не должны доставить много хлопот, ибо пули оставили чистые и острые края, а когда работа будет закончена, то, чтобы найти повреждения, потребуется рентгеноскопия.

Она описала своему клиенту сложный процесс «перекладки». Передняя часть картины будет покрыта бумагой, затем картину перевернут, и её обратная сторона будет тщательно очищена. Потом на неё она нанесут два слоя клея из кроличьей шкуры, а затем особый вид марли с другим клеем, состоящим из рыбьего клея, ржаной и пшеничной муки и венецианского скипидара. Новый холст из чистого льна будет растянут на специальной раме по размеру больше, чем картина, положен на неё, и заглажен несколько раз тяжелым слегка подогретым утюгом.

Когда эта работа будет тщательно высушена, она будет натянута на постоянную раму. А затем начнется самая деликатная работа устранения отверстий в оригинальном холсте. Они будут заполнены специально подготовленной мастикой, а краски будут замешаны на яичном белке, а не на масле. С течением времени все краски изменяют цвет, и такие темперные краски изменяются быстро, так что можно будет наблюдать результаты. demoiselle объяснила, что существует способ выбора оттенков, которые не соответствуют во время применения, но которые будут соответствовать через неделю или две.

Ланни часами сидел, наблюдая за завораживающей работой реставрации, разделяя удовольствие от новых открытий. Одно из них принесло ему большую сумму денег, demoiselle чувствительными пальцами слегка потерла золотой орнамент на брелке часов Командора. Потом она издала возглас радости и произнесла: «Я думаю, что у нас есть что-то важное здесь, месье. Вы знаете, что у этого художника была привычка подписывать свое имя в странных местах».

«Да», — ответил он. — «Я видел его подпись на кольце натурщицы».

«Этот орнамент является печатью, и на ней есть какое-то странное изображение». После этого Ланни следил за каждым движением быстрых пальцев, и мало-помалу на сияющем золоте появились буквы. Полностью они читались следующим образом: «F. J. de Goya y L.,»[149] и, конечно, решали вопрос о подлинности картины.

В приподнятом настроении из-за вновь открытого доказательства, Ланни пошел навестить своего коммунистического дядю, и нашел его за работой. Несговорчивый старикан, так он называл себя, сказал, что живёт на вере, надежде и любви направленной, конечно, исключительно на пролетариат. Он хотел бы услышать рассказ своего племянника, а затем сделать выводы в соответствии с линией партии. На самом деле, у него были все аргументы на этот счёт, потому что здесь были капиталистические эксплуататоры и аристократы, профессиональные убийцы и священники, они все объединились, чтобы подтвердить ленинскую формулу. Казалось, что это не может быть кусочком истории, а является лабораторным экспериментом, специально устроенным для целей демонстрации! Дядя Джесс молвил: «Сколько раз я говорил тебе, что имущие классы никогда не подчинятся решению большинства голосов, а возьмутся за оружие, чтобы защитить свои привилегии?»

Ланни не мог удержаться от улыбки. «Очень много раз, дядя Джесс».

Он рассказал стареющему воину то, что ему сообщил Рауль, как в ризнице собора Барселоны правительство нашло клад из шестидесяти миллионов песет в золоте. Это тоже, казалось, соответствует большевистской, а не христианской формуле. «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа и где воры подкапывают и крадут»[150]. Джесс Блэклесс был сыном проповедника и мог цитировать Писание, как черт!

IX

Из Монмартра путешественник отправился в Лондон, остановившись на ночь в поместье Буковый лес. Эмили чувствовала себя лучше, чем раньше, и была рада, как всегда, услышать о приключениях своего протеже. Она опечалилась, когда услышала о его свидании с Джозефом Барнсом, ибо это означало конец одного из ее проектов по обретению счастья для других. Веря в деньги, как она всегда делала, она сказала Ланни, что он был глуп, позволив уйти состоянию Барнсов, не претендуя на долю в нём. Он, безусловно, помог сохранить его в течение семи лет, когда был принц-консортом. Когда он ответил, что в будущем деньги не будут так много значить, как это было в прошлом, то старая женщина старого мира не могла понять без перевода язык, на котором он говорил.

У неё была интересная новость, Курт Мейснер был в Париже. Он пришел увидеть ее и сыграл ей несколько своих новых композиций. Очень тонкие вещи, посчитала она. Он предложил ей сыграть на одном из её soirées, и, несмотря на предупреждения Ланни, эта salonnière не знала, как отказаться. «На самом деле, Ланни», — сказала она, — «мне трудно себе представить, чтобы немецкое правительство было в состоянии нанять такого выдающегося музыканта, каким стал Курт».

— Курт бывший артиллерийский офицер и бывший секретный агент, и, конечно, вы должны понимать, что, когда немец когда-то занимался такими вещами, то после этого он никогда не будет свободным человеком. И теперь, когда Германия снова вступила в войну, то он, конечно, должен выполнять команды.

— Германия в состоянии войны, Ланни?

— Видимо ваши газеты не дали вам понять. Гитлер и Муссолини вступили в войну, чтобы подавить народное правительство Испании. Они планировали её в течение последних шести месяцев, и уже сейчас воюют немецкие самолеты. Без сомнения, пилоты находятся на службе коммерческих компаний, а техники будут туристами, и так далее, но все они нацистские офицеры и солдаты, по приказу Генерального штаба или гестапо.

— Но что Курт делает в Париже?

— Я не знаю, но я догадываюсь, что он здесь, чтобы удержать французское правительство от вмешательства в эту войну. Он должен поощрять и активизировать реакционеров и местных фашистов, которые пытаются запугать Блюма. Курт будет встречаться с членами кабинета министров, политиками и редакторами, их женами и любовницами, с влиятельными дамами, которые проводят салоны. Он для них будет играть свою музыку, очаровывать их своими выдающимися манерами, а затем, за чашкой чая, он укажет им на серьезную опасность в разрешении красным получить точку опоры в Западной Европе. Он отметит, что Германия является единственной страной, которая является оплотом Европы против наступления большевистских орд. Он укажет, что Народный фронт во Франции идентичен во всех отношениях Народному фронту в Испании, и что красные во Франции планируют сделать то же самое, что сделали испанцы. То есть, жечь церкви, конфисковать церковное имущество и делить имения богатых среди крестьян. Вы хотели бы, чтобы ваше замечательное поместье было поделена между вашими слугами и арендаторами?

Миссис Чэттерсворт начала смеяться; и когда Ланни вопросительно посмотрел, она сказала: «Это может быть просто совпадение, но Курт говорил почти все эти вещи!»

— В нацистских делах случайностей не бывает. Они захватили старую бюрократию, армию и научные лаборатории, и все планируется до мельчайших деталей и выполняется с чрезвычайной точностью.

— И вы верите, что Курту платят, чтобы он представлял мне такие аргументы?

— У меня нет ни малейшего сомнения, что у него есть жалованье и либеральный счет расходов. Он будет играть на ваших soirées и встречать ваших друзей, и, таким образом, укрепится в самых высоких кругах. Он будет играть для других дам, и переходить от группы к группе. Вползать в дома людей и их личные дела. Он не одинок, Вы понимаете, что он является членом мощной организации, с сотнями платных агентов в Париже, и они не все музыканты и гениальные люди. Их машина включает в себя шпионов и взломщиков и даже убийц. Не забывайте, что нацисты уже убили трех премьеров в Европе и одного короля, а также министра иностранных дел Франции, не говоря уже о большом количестве мелких и малоизвестных идеалистов. У них есть досье на вас и ваших друзей и тысячи других выдающихся людей. Они будут запугивать одних и подкупать других, они будут питаться, как термиты в центре французской общественной жизни, а также приводить французскую политику в соответствие с нацистскими интересами или же уничтожат Францию.

Эмили Чэттерсворт знала и любила Ланни Бэдда со времени, когда он был младенцем, и наблюдала, как он рос и развивался. Теперь она действительно не знала, что делать с ним. Он ушел сам в регион, такой же странный и пугающий её, как болота Амазонки, заполненные крокодилами, или горы Новой Гвинеи, кишащие охотниками за головами. Она не знала никакого другого путешественника в этих регионах, но она знала, что отец Ланни, его мать и его жена, все согласились с тем, что он стал жертвой коварных и злых агитаторов.

«Дорогой Ланни», — сказала она, — «Я стара и чувствую себя не очень хорошо, и я не могу понять этот новый мир, который развивается слишком ужасно. То, что ты рассказал мне, звучит как сценарий для фильма ужасов».

— Я говорю вам, что все голливудские писатели ужасов вместе взятые, никогда не смогут себе представить ничего похожего на реальный нацизм. И именно потому, что он реален, Голливуд не решится напасть на него. В те средства управления, которые разрабатывают нацисты, они обязательно включат что-нибудь столь мощное, как кинопромышленность. У нас есть фильмы о злых людях и преступниках, но нет о мировой системе, которая предлагает себя классу капиталистов, как средство подавления рабочего движения и подчинения его на тысячу лет.

X

Первым пунктом назначения Ланни в Англии был Плёс. Он прибыл к ужину, а потом семья сидела на террасе в лунном свете и слушали его истории об Испании, а затем о Париже. Для журналиста из них можно было сделать нескольких статей, и утром первым делом Рик начал работать на своей машинке. Он уделял все больше и больше своего времени политическим темам, и его друзья предупреждали его, что в результате страдает его положение, как драматурга. У него была новая пьеса, но её никто не будет ставить, насколько она была горькой. Рик ответил своим друзьям, что, если нацисты и фашисты решили разделить Европу между собой, то там очень скоро не будет никаких пьес.

Присутствовали баронет и его жена, теперь инвалид, Нина и Рик со всеми тремя своими детьми. Альфи теперь девятнадцати лет, его брат семнадцати лет и дочка шестнадцати лет. Всех этих молодых людей воспитали, чтобы они могли увидеть свой мир и создать о нём своё представление. Все трое были окрашены в розовый цвет с различными оттенками. Анжела, дочь, выглядела очень похожей на Бесси Бэдд, чем беспокоила свою мать. Но Рик сказал, что большинство таких случаев выздоравливает через год или два.

Ланни стал близким другом этой семьи прежде, чем родились молодые люди, и они смотрели на него как на романтическую личность. Они пили каждое его слово, а оно не собиралось, конечно, сбить их с левого пути. Даже старый баронет, жизнерадостный дилетант, вышел из себя и заявил, что этот проклятый свиновод премьер должен быть отправлен жить к чернорубашечникам, которым он позволил унизить Британскую империю. Милая жена сэра Альфреда, которая сорок лет пыталась смягчить его, умоляла его вспомнить, что Болдуин занимался этим. Защищая его курс в частном порядке, свиновод признал, что империя не была в достаточной степени вооружена, потому, что лейбористы и либералы все стали пацифистами. «Я была одной из них», — сказал жена баронета — «и ты был таким же, Альфред».

«Что хорошего создать флот или военно-воздушные силы, чтобы тори их использовали?» — вырвалось у старшего внука.

Ланни мог увидеть, что это была запутанная ситуация. Большое число британцев подписали обязательство, что они никогда не примут участие в любой будущей войне. А теперь, вдруг, здесь была война, которую поддерживало большинство! Война по защите законно избранного народного правительства против захватчиков! Рик сказал: «Мы должны перестать говорить об этом, как о гражданской войне. Мы могли бы также назвать вторжение в Абиссинию гражданской войной, потому что Муссолини обучал абиссинцев сражаться на своей стороне. У Франко мало испанцев, но в основном это Иностранный легион и мавры, которые используются, чтобы раздавить испанский народ».

XI

Когда компания распалась, и Ланни пошел в свою комнату, Альфи пришел туда. Было поздно, но он спросил, может ли он поговорить по важному вопросу. Ланни сказал: «Давай!»

Во-первых, юноша хотел узнать о Марселине, была ли она счастлива и останется такой дальше? Ланни считал, что она была и будет, конечно, пока она и ее муж останутся гостями в Шор Эйкрс. Ему было жаль, если это прозвучало цинично, но не было никакого смысла позволить Альфи скорбеть над той Марселиной, которой в реальности никогда не существовало. Альфи сказал, что так и нужно смотреть на это дело. Он с негодованием думал о девушке, попавшей в руки фашистского S.O.B[151]. Но Ланни сказал: «Это на самом деле не так. Витторио, кажется, очень хорошо ей подходит. Она смотрит на него как на героя, и другие люди в ее мире делают то же самое».

Альфи рассказал о том, что беспокоило его больше всего. Он получил определенную подготовку в воздухе предыдущим летом, и теперь он хотел служить летчиком для Испании. Некоторые из его друзей разделяли его желание. Если Муссолини мог послать «добровольцев», то почему бы не Англия не может ему ответить тем же, человеком за человека? Что говорят об этом?

Ланни ответил, что тема добровольцев для Испании обсуждалась на réunion в Париже, и ораторы звали бойцов. Все, что им нужно было сделать, это добраться до границы, сразу за Перпиньяном, на юге Франции. Поезда в Портбоу не ходят, но любой может пройти милю пешком через туннель, и ополченцы приветствовали бы его с распростертыми объятиями.

Единственная проблема была с матерью Альфи. Он хотел помощи Ланни, чтобы убедить ее. Ланни сказал: «Я скорее думаю, что она догадывается. Я наблюдал за ее лицом, когда ты говорил сегодня».

Бедная Нина! Ланни видел это много раз. Мойры, или те, кто назначил ей судьбу, были жестоки. Она погрузилась в печаль, как невеста, а теперь снова, как мать. Но она разделяла дело своего мужа, и теперь своего сына, поэтому не могла пытаться удержать его. Ланни спросил: «Ты говорил со своим отцом?»

«Я принял решение только сегодня, услышав, что вы рассказываете. Я хотел бы собрать несколько парней здесь завтра. Если вы расскажете им об этом, я считаю, что они все пойдут».

«Это сделает меня популярным среди матерей этой окрестности!» — сказал Ланни. — «Они захотят узнать, почему я сам не иду».

«Нет, нет», — сказал Альфи. — «Оставьте это нам молодежи. У вас есть работа, и вы делаете её хорошо».

«Что за работа?» — спросил Ланни, желая узнать, как он глядится новому поколению.

— Вы не знаете, сколько вы делаете для отца, принося ему новости из первых рук, как вы сделали это прошлой ночью. Он считает, что их трудно получить, вы знаете. Его колено беспокоит его больше, чем он позволит это кому-нибудь знать. Но когда вы пришли, это ободрило его, и он начал работать снова и снова.

«Мне кажется, я приношу скорее удручающие известия», — заметил старший. — «Прошло очень много времени с тех пор, как у меня были хорошие новости».

— Это не ваша вина. Это время, в которое мы живем, и мы должны встряхнуться и идти на работу. Мы все думали, что всё будет легко, но теперь стало ясно, что это не так.

— Cheerio, Альфи! Я ободрил отца, ты ободрил меня, а когда отец ободрит тебя, магический круг замкнётся!

Глава двадцать третья. Так проходит слава[152]

I

Ланни отправился в город, чтобы встретиться с председателем Попечительского совета имущества Барнсов. Дядя Джозеф был высоким джентльменом с импозантной внешностью, с волосами, тронутыми серебром. Он был преданным хранителем чужого имущества, предоставляя Ирме доход более миллиона долларов в год, и беря себе, согласно завещанию, вознаграждение в размере одной тысячи долларов в месяц. Его обязанности были связаны с листами печатных документов под названием ценные бумаги. Но в свободное время он собирал другие листы, известные как библиотека за пять центов. Они были напечатаны полвека назад и читались армией мальчишек курьеров, в числе которых был и Джо Барнс. Тогда свежие из под пресса они стоили пять центов каждый. Но теперь седовласый Джо будет платить пять долларов за любой из недостающих выпусков о приключениях Дедвуда Дика, Хокшоу или Франка Меривелла.

«Дядя Джозеф», — Ланни предположил, что тот по-прежнему хотел бы, чтобы к нему обращались так. Тот всегда появлялся на публике в безупречном костюме, будь то зима, лето, или времена года между ними. В данный момент было начало августа, и он приветствовал своего гостя в безупречном костюме кремового цвета из чесучи шантунг. Все лондонцы говорили, что погода была ужасающе жаркой, но это была шутка для всех, кто жил в Нью-Йорке. Так сказал Джозеф Барнс, и они на некоторое время воспользовались этой темой для разговора. Ланни рассказал о погоде в Испании, а его собеседник проявил неожиданный интерес к этому предмету. Очевидно, он был смущен поручением, с которым прибыл.

Надо было проявить доброту и помочь ему. Так что племянник по свойству спросил: «У вас есть для меня сообщение от Ирмы?»

«Да, Ланни.» — А потом пауза затянулась.

— Я следовал ее желаниям, дядя Джозеф, и оставил ее в покое. Я надеюсь, что это не вызывало ее недовольства.

«Нет, но теперь она думает, что ситуацию нужно привести в надлежащее состояние». — Затем, сквозь зубы: «Она хочет развода».

«Я так и думал», — приветливо сказал другой.

«Я рад, что ты согласен», — с большим облегчением ответил старый джентльмен. — «Как ты знаешь, у меня всегда были самые добрые чувства к тебе, и я надеюсь, что это будет продолжаться».

— Конечно, дядя Джозеф. У меня нет никаких оснований винить вас в какой-либо из моих неприятностей. Пожалуйста, продолжайте и скажите, что Ирма имеет в виду.

Главный попечитель объяснил, что его племянница предложила выбрать место жительства в каком-нибудь штате, где можно быстро и без серьезных издержек получить развод. О Флориде не быть может быть и речи летом, и она связалась с авторитетной юридической фирмой в Рино. Самым важным вопросом был характер жалобы, которую она должна была подать. И об этом дяде Джозефу было поручено провести откровенный разговор. Очевидно, дело очень тонкое, слишком мало мужей любезно воспринимают перечисление своих ошибок и преступлений и описание их в деталях.

«Не волнуйтесь», — сказал этот веселый преступник. — «Я знаю, что я не идеальный партнер для Ирмы. Позвольте мне сказать, что, по причинам, важным для меня, я не хочу, чтобы мои политические взгляды выносились на суд».

— Ирма понимает это.

— Тогда всё хорошо. Скажите откровенно, что нужно адвокатам от меня.

— Обвинение будет несовместимость темперамента.

— Это приемлемо для меня.

— Она будет жаловаться, что ты был нелюдим.

Ланни подумал о бесчисленном количестве раз, когда ему хотелось почитать газету, или сыграть на пианино, а Ирма хотела посплетничать о своих друзьях, костюмах и ее планах на день. «Это правда», — сказал он.

— Кроме того, что ты был с ней чрезвычайно неотзывчив.

— Это также верно.

— И что ты был бессердечен к её друзьям.

— Идеальное обвинение, дядя Джозеф.

Посол просиял. «Это все», — сказал он. — «Вы понимаете, конечно, что Ирме требуется привести примеры, в которых проявились эти характеристики».

— Это само собой разумеется. У вас есть копия предложенных жалоб, дядя Джозеф?

— Да, и мы надеемся, что ты не будешь делать слишком много изменений, как адвокаты говорят, представленные жалобы и так самые минимальные. Ты же понимаешь, не надо ничего делать, чтобы суд отклонил наш запрос.

II

Пока мистер Джозеф Барнс просматривал вечернюю газету, Ланни прочитал эссе о своих брачных провинностях. Эссе вызвало у него естественное и человеческое желание возразить. Но это было бы оспариванием развода. «Все в порядке», — сказал он. — «Я признаю себя виновным по всем этим обвинениям. Что мне делать?»

— У тебя должен быть адвокат, чтобы представлять тебя в суде и подать то, что называется уведомлением о явке в суд.

— А как мне найти адвоката в Рино?

— Наши адвокаты предложили одного. Все, что тебе нужно сделать, это написать, нанять его и согласиться заплатить ему сто долларов за его услуги. Конечно, всё будет возмещено.

— Ну, нет, дядя Джозеф. В моих интересах закончить это несчастное дело.

— Ирма поручила мне сказать тебе, что ее отношение по денежным вопросам остается тем, о чём она заявила тебе в Германии.

— Я помню. И не хочу ничего из ее денег.

«Существует лишь еще одна проблема», — нерешительно начал посол. — «Ирме очень хотелось бы, чтобы ты согласился, чтобы ребенок был присуждён ей».

— Я сожалею, дядя Джозеф, но об этом не может быть и речи. Ирма и я обсуждали это ещё в Германии. Родительское попечение ребенка должно быть разделено поровну между нами.

— Почему это так важно для тебя?

— Потому что я отец ребенка, и я думаю, что каждый ребенок нуждается во влиянии как отца, так и матери. Я не сделал ничего, чтобы утратить свои права в этом вопросе, и я не сделаю.

— Давай поговорим об этом откровенно, Ланни.

— Конечно. Мне нечего скрывать, и Ирма дала мне все гарантии того, что она уважает мои права и доверяет мне, что я буду разумно и правильно использовать их.

— А как ты будешь их использовать, Ланни?

— Я приезжал недавно, чтобы увидеть ребенка и провел с ней некоторое время. Я собираюсь делать это время от времени, когда мне это будет удобно. Если вам не захочется видеть меня в Шор Эйкрс, я готов взять Фрэнсис в другое место.

— Нет, конечно. Это то, что Ирма боится больше всего. Она чувствует, что нашла место, где ребенок находится в безопасности. Ты понимаешь её страх перед похитителями, шантажистами, журналистами, ну, и всеми остальными.

— Ирма знает, что я сделал все, чтобы помочь облегчить эти страхи. Но, когда Фрэнсис станет старше, я могу почувствовать, что эти ограничения затруднят ее правильное развитие. Человек это нечто большее, чем сейф для хранения ценных бумаг.

Это было одно из тех неортодоксальных замечаний, которое заставило главного попечителя рассматривать с тревогой принца-консорта. Но он не хотел спорить. Но он хотел исследовать и выяснить, что думает человек, который обладал пятидесятипроцентной долей наследницы Барнсов, к сожалению, носящей имя Бэдд. С ненужным многословием он объяснил, что члены семьи Барнсов и Вандрингамов были глубоко озабочены не только из-за своей любви к ребенку, а потому, что она была их единственной наследницей. Дядя Джозеф надеялся, что Ланни не обидится.

«Нет, нет,» — немного нетерпеливо сказал Ланни. — «Скажите-ка мне, что еще вы имеете в виду».

— Ирма желает узнать, какая сумма денег, в разумных пределах, могла бы побудить тебя позволить ей иметь полный контроль над Фрэнсис.

Ланни без колебаний ответил: «Такой суммы не существует. Я не продам свою дочь». А потом: «Слушай сюда! дядя Джозеф, почему мы должны ходить вокруг да около? Что вызывает беспокойство у Ирмы, она боится, что Фрэнсис может когда-нибудь согласиться с моими идеями, а не с ее? Такая вероятность существует для каждого родителя. Если наши дети будут всегда думать точно так, как мы, то у мира никогда не будет какого-либо прогресса».

Это было поле социологических спекуляций, в которое повзрослевший мальчик курьер никогда не рискнул бы влезть. Он ответил: «Ты должен знать, Ланни, состояние Барнсов значит для Ирмы гораздо больше, чем просто много денег. Это наследие, которое ее отец оставил ей, и за которое она несёт ответственность».

Ланни решил, что пришло время для него, чтобы стать понапористей. — «Скажите, Ирма думает снова выйти замуж?»

«Такая возможность существует всегда», — ответил тактичный переговорщик.

— Вы поймете, что мои представления о будущем ребенка будут значительно яснее, если бы я знал, кто, вероятно, станет ее отчимом.

— Это дело, о котором, я надеюсь, вы не будете допрашивать меня.

— Ирма поручила вам не говорить мне об этом?

«На самом деле, Ланни» — Джозеф Барнс остановился.

— Из вашего поведения я понимаю, что она вам поручила. Я не знаю, являетесь ли вы полномочным министром или просто посланцем, но я должен вам сказать, что я хорошо знаю Ирму и имел возможность недавно наблюдать ее домашнюю жизнь. Вы не сможете меня обвинить за интерес, будет ли отчимом Фрэнсис граф Уиктроп или герр Форрест Квадратт.

— Я могу сразу развеять часть вашей неуверенности. Я уверяю вас, что у герра Квадратта нет никаких шансов.

— Это уже хорошо. А как насчет Седди?

«Без отступления от моих инструкций», — тут старый джентльмен улыбнулся — «будет достаточно, если вы заметили, что я не отрицал, это может быть лорд Уиктроп?»

— Передайте мои поздравления Ирме и скажите ей, что я обсуждал этого превосходного джентльмена с моей матерью, женщиной, умудрённой жизненным опытом, чье суждение мы все уважаем. Она согласилась с тем, что его светлость был бы идеальным человеком, чтобы заставить Ирму забыть ее несчастный опыт с человек таким необщительным, неотзывчивым и бессердечным, как я.

Джозеф Барнс просветлел, и набрался мужества спросить: «Я мог бы указать вам, что думая о будущем Фрэнсис, нам помогло бы знать, что вы думаете о её мачехе».

— Ваше предложение вполне разумно, дядя Джозеф. Вы можете сказать Ирме, что, с тех пор, когда она оставила меня самостоятельно устраиваться в мире, мне удалось насладиться разговором с двумя дамами. Но, к сожалению, в обоих случаях на пути были их мужья, так что я боюсь, что нашей маленькой дочери придется обойтись без роскоши мачехи на некоторое время.

III

Ланни отправился в резиденцию Марджи, где его мать отдыхала от трудов сезона, прежде чем отправиться пароходом в Нью-Йорк. Он рассказал ей о своем разговоре с главным попечителем, и слушал, пока она злилась на весь клан Барнсов-Вандрингамов. Затем она сказала, что она и ее муж должны ехать сразу, чтобы маленькая Фрэнсис не забыла клан Бэддов-Динглов. Ей до сих пор не могло придти в голову, что кто-нибудь, кроме ее близких друзей, мог знать о надвигающемся на Ланни бедствии. Как будто близкие друзья еще не прошептали об этом своим близким друзьям! Пару дней спустя нью-йоркские газеты сообщили, что королева всех наследниц собирается в Рино. И, конечно, весь мир знает, что существует лишь одна причина, почему кто-нибудь когда-либо едет в Рино. История была передана телеграфом в Лондон, и все светские люди в пределах досягаемости получили её за завтраком на следующее утро. Те, кто был в Шотландии или в Биаррице, или в Давосе, получат её в свое время, возможно, специально отмеченной каким-либо другом.

Ланни принял своё низложение с тактом. Он играл в теннис, катался на прекрасных лошадях Марджи, танцевал или играл в бридж, и когда кто-то спрашивал про разрыв, он отвечал: «Ирма и я разные люди». Случилось так, что один из лидеров так называемой Оксфордской группы пришёл на домашний приём, так они называли свои сеансы. И это было естественно, что он должен был уделить особое внимание плейбою, чье сердце должно предположительно находиться в уязвимом состоянии. Все надеялись, что Ланни может быть «изменен», и сделает то, что группа называла «раскрытием», то есть, расскажет, что он такое сделал, чтобы заставило его жену убежать прочь. Но провоцируемый парень только слушал, а потом рассказал историю о грешнике, который пришел домой с одного из таких домашних приёмов настолько изменённым, что его покусала его собственная собака.

Эта новая религиозная волна была начата американцем по имени Бухман, и теперь получила некоторую известность в Англии. Они провели свои сеансы в Оксфорде и стали называть себя Оксфордской группой. Что вызвало немое возмущение академических кругов в респектабельном университете. Но Бухман и его последователи, не обращая на это внимание, присвоили себе это историческое название, которое пользовалось большим авторитетом. Они следовали практике под названием руководство Бога, прислушиваясь к внутреннему голосу и делая то, что он сказал им. Как правило, инструкции заключались в том, что они должны искать самых богатых и социально видных людей в каждой стране, и, завоевав их приверженность, использовать их имена в рекламных целях.

Голос недавно послал своего основателя привлечь выдающихся немцев, и он пришел домой восклицая: «Слава Богу за Адольфа Гитлера!» Так что теперь Оксфордская и Мюнхенская группы быстро ассимилировались, и благородные дамы и господа, которые встречались в гостиных друг у друга, теперь рассказывали публично о своих сексуальных ошибках, и как Бог морально перевооружил их. Те же самые титулованные особы открыли свои двери герру Риббентропу, нацистскому коммивояжеру шампанского, и услышали, как он рассказывал, как управляемый богом фюрер пришел принести мир в Европу и новый порядок для всего человечества.

IV

Ланни было интересно наблюдать, как Парсифаль Дингл, его отчим, проявляет мало энтузиазма по поводу этих новых духовных упражнений. По-видимому, Бог не говорил те же вещи отставному агенту по недвижимости из штата Айова, что любимцам светского мира Лондона. Парсифаль, как Ланни, вежливо слушал, но когда он остался наедине со своим пасынком, то процитировал по памяти древнее повеление, И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.[153]

Мадам Зыжински жила в загородном имении Блюграсс, и некоторые из гостей стали интересоваться экспериментами с ней. Она тоже приобрела авторитет, находясь в аренде у Захарова, леди Кайар и других состоятельных людей. Она оставалась совершенно неизбалованной. Воспитанная служанкой, она не хотела ничего, кроме того, что имела. Она была глубоко тронута добротой Парсифаля, и всегда была счастлива сидеть с ним. Теперь он рассказал Ланни о серии откровений, которые он получил в течение прошлого месяца, от давно умершего обитателя буддийского монастыря Додандува на Цейлоне. Парсифаль никогда не читал и не слышал о Цейлоне, и понятия не имел, почему Бхиккху Синанайеке направил свой палец на него из другого мира. Парсифаль решил выяснить, существовал ли когда-либо такой монастырь, а если он все еще действует, то он хотел написать туда и сравнить полученные детали.

Очень любопытно, сказал Ланни. Но в эти дни его мысли были заняты Испанией, и он не предложил путешествия на Цейлон, чтобы продолжить исследования паранормальных явлений. Он выслушал информацию относительно ритуалов и повседневной жизни темнокожих арийцев, которые носили хлопковые одежды шафранового цвета и имели длинные тамильские имена. А также описания различных буддийских преисподних, в которых грешников жгли в ревущем огне, разметали свирепыми ветрами, пронзали копьями, а также подвергали другим наказаниям в зависимости от тяжести их преступлений.

Но потом пришло известие, которое заставило Ланни подпрыгнуть. Бхиккху Синанайеке спросил, знал ли Парсифаль Дингл человека по имени Люди. Этот человек, согласно его заявлению, настаивал на том, что он однажды встречал Парсифаля, но не смог сказать где.

«Я знаю Люди», — объявил Ланни; — «И более того, я уверен, что вы встречались с ним. Я не буду напоминать вам об этом, пока вы не попробуете еще раз и не посмотрите, может ли ваш друг монах вывести этого человека на свет». Парсифаль принял предложение, и Ланни добавил: «Лучше, если я не буду присутствовать, потому что вы знаете, как ведёт Текумсе, когда я рядом».

Попытка была сделана, и Парсифаль сообщил, что его цейлонский друг ничего не знает о Люди, за исключением того, что дух сказал, что он Люди и ищет свою жену. Видимо, это странное темное царство было полно духами, бродящими без причастия, разочарованными, не помазанные елеем. И все методы, которые они использовали для общения, были не лучше, чем на земле. Конечно, эти методы указывали на неудовлетворительную адресную систему, когда рекламный художник и социал-демократ из Берлина, пытаясь найти свою жену, прибегает к помощи цейлонского буддиста, польской вдовы, индейского вождя и бывшего агента недвижимости из кукурузного и свиноводческого пояса США!

Во время своего пребывания в Блюграсс Ланни проводил каждый вечер на одном из этих сеансов, и эта странная игра воображения продолжалась. Если «Остров Эрмитаж» на Додандуве не существовал, то он был хорошо придуман. Общение стало прямым, то есть, Текумсе был подавлен, а звучал голос Бхикху, или нищенствующего монаха. Ланни рискнул прийти, и это не вызвало никаких трудностей. Божий человек говорил свободно с любым из американцев. Когда Ланни хотел узнать, существует ли монастырь сейчас, тот ответил утвердительно. Но теперь там были немцы, новообращенные в буддизм, которые нашли, что здесь приятное место, но пренебрегали своими духовными упражнениями. Ланни, всегда недоверчивый, спросил: «Может быть, что они работают над чем-нибудь еще?»

Бхиккху ответил: «Может быть, но они мне не говорят».

«А что этот Люди,» — продолжал Ланни, — «он немец?»

— Может быть. Это немецкое имя?

— Иногда. Он пришел к вам из-за немцев в монастыре?

«Я не знаю, почему он пришел. Я попытаюсь найти его». — Но он никогда его не нашёл.

V

Послушный сын отвёз мать в Саутгемптон к пароходу и убедился в ее благополучном отплытии, а затем отправился в Париж. Нанесение красок на картину было завершено, всё, кроме сушки. Это дало странный эффект, цвета не совсем совпадали, и можно было увидеть все двенадцать круглых пятен. Но искусница сказала: «Вчера было гораздо хуже, надо подождать ещё три или четыре дня». Это была своего рода игра, и она была весьма возбуждена. Ей редко приходилось делать такую интересную работу. Об этом она сказала своему клиенту. Она чувствовала физическую боль, когда видела прекрасную картину, получившую ранения. «Война это страшная вещь», — заявила она. — «Я рада, что её нет во Франции».

«Мадемуазель», — ответил Ланни, — «когда горит соседний дом, вряд ли стоит радоваться своей безопасности». Девушка снова смотрелась так, как будто она почувствовала физическую боль.

Ланни зашел к Труди. Это был конец необычно жаркого дня, и он пригласил ее на автомобильную прогулку. Они прошли пешком несколько кварталов от ее дома туда, где он припарковал свой автомобиль. Он выехал из города на юго-запад, мимо Версаля и в сторону Шато де Брюин. Он рассказал о французской леди, которая была его amie в течение шести или семи лет, и многому его научила. Он рассказал о муже Мари, который стал другом Ланни и Робби, и о двух сыновьях, за которыми Ланни было поручено присматривать. Не так много он мог сделать, и поэтому они стали французскими фашистами, и он должен был играть роль перед ними.

«Ланни, как вы можете поддерживать эту игру?» — воскликнула женщина.

Он ответил: «Я делал это так много лет, что это стало моей второй натурой. Я как актер, который играет Яго в течение двух с половиной часов вечера, а остальное время играет Ромео или Меркуцио, или меланхоличного Жака, или волшебника Просперо[154], или кого-то, находящегося в собственном воображении актера».

«Я забыла большинство из этих персонажей», — призналась Труди. — «Время, когда я ходила в театр, мне кажется из другой жизни».

«Я только что был на представлении странной драмы», — сказал он ей. — «Тот, кто или что это такое, что работает в подсознании мадам, пытается переплюнуть Шекспира».

Он описал ей древний монастырь на заросшем пальмами берегу горячей и влажной земли, фантастическую теологию и ритуал, которыми пользовались эти почти черные арийцы около двадцати четырех столетий. «Я не мог найти ни одного упоминания об этом острове», — сказал он. — «Это может быть какое-то небольшое место на реке или в гавани, или это может быть вымышленным, как многочисленные преисподние со сложными ужасами, из которых мой отчим составил список».

Он повторил некоторые из этих фантастических описаний, а женщина воскликнула: «Откуда, как вы думаете, берутся такие кошмары?»

— Из непонимания и страха. Первобытные люди не знали много о мире, в котором жили, и я думаю, что они знали еще меньше о себе. У них не было никакой возможности отличить реальность от фантазии. И когда один из них видел сон, то как он мог узнать, действительно ли он встречался с ангелами, демонами, прекрасными гуриями, или богами с двумя головами или шестью руками или с чем ещё?

— Но где же мадам могла получить весь этот буддийский реквизит?

— Парсифаль бесконечно читал мистическую литературу, и он, возможно, прочитал о буддийских монастырях и преисподних и забыл о них, как он забыл, что он когда-то встретил Люди в Берлине.

«Люди?» — воскликнула женщина.

— Я веду к этому. Люди выбрал эту странную мешанину, в которой снова показал себя.

Он рассказал соответствующую часть этой истории, и женщина слушала с нарушенным душевным равновесием. «Ланни!» — воскликнула она. — «Вы не могли выдумать такую историю?»

«Для вас это естественно, чтобы так спросить», — улыбнулся он. — «Но я уверяю вас, если я не могу получить должным образом чего-нибудь в этом мире, то я могу обойтись без этого».

— Я знаю, но вы могли придумать это для моего же блага, чтобы остановить моё ожидание Люди.

— Я считаю вас взрослой. Вы сами будете выбирать свою судьбу, а также вы сами сделаете выводы о паранормальных явлениях. Я рассказываю вам, что случилось, но я не могу сказать вам, почему и как. Я, конечно, всегда держу в мыслях Люди, и у меня есть свои представления о нем. Возможно, что мои мысли о нём попали в сознание монаха или в грезы моего отчима о монахе. Дело в том, что наше сознание, по всей видимости, смешалось вместе, или, во всяком случае, попало друг в друга, оно взорвалось и его фрагменты попали в мысли друг друга. Я не знаю, что это такое, но я, конечно, хочу, чтобы учёные разобрались в этом и рассказали мне.

VI

Они говорили о жертве нацистов и о его вероятной судьбе, и о жене или вдове жертвы и о ее будущем. Труди снова сказала, что она не может заставить себя поверить, что Люди был мертв, и встретить то горе, если она поверит. Ланни возразил: «Вы думаете, что вы не можете смотреть правде в глаза. Но каждый день вы наблюдаете факты. Обычное горе проходит со временем. Я знаю, потому что испытал это в случае с Мари. Я не знал, как жить дальше без нее, но я научился. В вашем случае неопределенность может длиться вечно. Вы продлеваете свое горе каждый день и так калечите всю свою жизнь. Я думаю, вы должны спросить себя, хотел бы Люди вам такой жизни».

— Вероятно, он бы не хотел, Ланни, но что же мне делать? Предположим, я поверю, что он умер, а потом в один прекрасный день он вернётся?

— Есть хорошо известная поэма Теннисона. Энох Арден посмотрел в окно и увидел счастье своей жены, и ушел, чтобы не беспокоить её.

— Да, но если Люди заболеет и будет нуждаться во мне. Он будет не в состоянии так же, как Фредди Робин, уйти.

— Люди не викторианский моряк, а разумный современный человек. Он не должен ожидать, что вы искалечите свою жизнь при таком малом шансе, ведь он понимает, что вы знаете всё об нацистских извергах, и сколько товарищей они замучили до смерти и бросили в песчаные карьеры.

— Но, если бы он вернулся, что я должна делать?

— Будьте благоразумны, Труди. Вы знаете, что, если бы Люди вернулся, я так же, как вы, хотел бы помочь ему, и я помогу ему всеми возможными способами. Если будет нужно отступить в сторону и оставить ему вас, я сделаю это. Только вы будете решать, и, конечно, я не делал бы из этого историй, как не делаю в случае Ирмы.

Он рассказал ей историю своего разговора с послом дядей, и для Труди это была возможность заглянуть в другой сказочный мир. Она придерживалась мнения экономического детерминизма. — «Я полагаю, что так много денег автоматически делает людей эгоистичными».

Ланни пояснил: «Мне постепенно стало ясно, что происходило в душе Ирмы. Я полагаю, что это происходило в течение нескольких лет, с тех пор, как она впервые встретила некоего английского графа на одном из мероприятий Лиги Наций в Женеве. Это был мужчина, которого она хотела видеть своим мужем. Когда она увидела его великолепный старый замок, её увлекла идея оснастить его современной сантехникой, с ванными, встроенными в пол, как плавательные бассейны, облицованными зеленым мрамором и с маленькими красными электрическими фонариками для освещения каждой ступеньки. В Шор Эйкрс арматура ванной Ирмы была из чистого золота, а моей из серебра. Это давало ее отцу чувство великолепия, и Ирма унаследовала как арматуру, так и чувства. Естественно, она находила старый дом моей матери на Ривьере дешевым и дрянным местом. Там для неё не было места, чтобы развлечься. А что толку из того, чтобы иметь все эти деньги?»

— Ланни, я думаю, что такие люди очень злые и безнравственные!

— Ирма является дочерью человека, который знал, что он хотел, и брал это. Она восхищалась им и следовала его примеру. Она модернизирует замок, добавит бальный зал в полмиллиона долларов, возможно, спортивное сооружение в миллион долларов. Она будет широко устраивать приёмы и приобретёт репутацию интеллектуала. В течение семи лет она готовилась к роли хозяйки салона, так как у неё перед глазами был мой старый друг, хозяйка салона здесь, в Париже. Ирма воспримет идеи своего нового мужа и сделает свой дом штаб-квартирой того крыла партии тори, который желает мира и надеется получить его от сделки с Гитлером. Её целью будет заставить своего мужа уйти из министерства иностранных дел и стать министром иностранных дел. Можно увидеть, насколько это более блистательно, чем быть женой коробейника старых картин, и все друзья и ее семья полагают это причиной, почему она бросила эту личность второго сорта.

Ланни, несмотря на все его улыбки, было горько!

VII

Трудно было думать об искусстве, любви или исследованиях паранормальных явлений в дурдоме, каким теперь стал Париж. Кто интересовался политическими вопросами, не мог говорить или думать о чем-либо, кроме испанской войны. Газеты вели войну пропагандистскую в своих колонках, обвиняя своих противников в самых ужасных преступлениях. Армии генерала Франко начали движение на север вдоль границы с Португалией, и четырнадцатого августа 1936 года они взял Бадахос, соединившись с войсками генерала Мола, двигавшимися на юг. Взятие этого маленького городка отпраздновали загоном четырех тысяч пленных в арену для боя быков, запиранием ворот, а затем расстрелом их из пулемётов.

Когда весть об этом ужасе добралась до Парижа, силы Народного фронта обезумели. Правая пресса, конечно, сказала, что все это была красная ложь. Они приняли обычную фашистские тактику отрицания всего и выдвижения обвинений против красных. Обвиняя, что они совершили такие преступления и пытаются скрыть их с помощью дымовой завесы. Таким образом, война обвинений и встречных обвинений продолжалась в печати и в эфире, на публичных собраниях и везде, где один француз встречал другого. Постулат Рика, что класс стал больше, чем страна, нашёл свое полное подтверждение. Правая пресса Парижа призвала Адольфа Гитлера удержать Францию от продажи оружия испанскому правительству.

Итальянские войска хлынули в Севилью. Итальянские и немецкие самолеты, танки и артиллерия поступали к Франко из испанского Марокко и Португалии. Военнослужащие, конечно, все как один были «добровольцами». Этот фарс продолжал поддерживать прочный блок реакционных джентльменов всего цивилизованного мира. В него входили аристократия, банкиры и крупные промышленники, двести семей, которые правили во Франции, руководители армий и военно-морских сил, а также иерархи Церкви. Правительство, законно избранное народом Испании, было образцом для недовольных масс во всем мире. Его подавление было необходимо для выживания установленного порядка, и Муссолини и Гитлер были теми ребятами, которые собирались сделать эту работу. Лица, понимающие современный мир, могли видеть в этой испанской борьбе расстановку сил и предварительную их проверку во всемирной гражданской войне.

До сих пор в международных отношениях был твердо установленный закон, что все правительства имели право покупать оружие для своей защиты, а нейтральным запрещалось поставлять оружие мятежникам. Но теперь безопасность правящих классов зависела от немедленного изменения этого обычая на прямо противоположный. И это было сделано. Помрой-Нилсон назвал это событие самым удивительным в истории примером организованного лицемерия. А Ланни и Труди в Париже не обнаружили никаких причин менять эту формулировку. Труди получила из подпольного источника памфлет, который распространялся среди рабочих в Германии. Нацисты знали все наперёд и готовились заранее с фотографиями расстрела священников, разграблением церковной утвари и изнасилованием монахинь свирепыми испанскими и еврейскими красными. Это было доказательством того еврейско-большевистского мирового заговора, против которого предупреждал фюрер. Труди не могла устоять перед этой кашей лжи и подготовила ответ, давая немецким рабочим факты, которые они никогда бы не увидели в любой газете или не услышали по любому радио в Фатерланде. Когда Ланни зашел повидать её, она могла говорить только об этом, а не об искусстве, любви или исследованиях параномальных явлений. Ланни сказал: «Да, это отлично, я достану на это деньги».

VIII

В этом кризисе самым горьким разочарованием Ланни Бэдда был Леон Блюм. Народный лидер трагически потерпел неудачу. Через неделю после нападения на Испанию, французский кабинет министров запретил поставки оружия в страну, подвергнутую опасности. Это называлось мерой невмешательства, но, очевидно, всё было наоборот. Это была отмена международного права в интересах международных гангстеров. Поколебавшись еще неделю, Блюм призвал к соглашению между всеми заинтересованными странами, что ни один из них не будет поставлять вооружения любой стороне. Так начались недели споров, а затем месяцы лжи и обмана, от которых каждому поклоннику справедливости стало как-то не по себе. Блюм будет держать свои обещания, в то время как Гитлер и Муссолини смеялись над ними. Кто выиграет, когда честный человек совершает сделку с ворами?

Всё случилось, как Ланни опасался, библиофил и эстет не был пригоден для такой работы, как эта. Он был воспитанной и доброй жертвой в руках самых жёстких бандитов. Они ополчились на него, они запугивали его и ярились на него, пока не сломили ему силу духа. Ланни пытался увидеть его, но тот был слишком занят. И, возможно, не хотел встречаться с кем-либо из своих старых левых друзей. Его собственная газета отвергала его политику, а те, кто боролся за его избрание, были полны горечи и отчаяния.

Ланни, зная изнанку всех дел, мог понять его ужасное затруднительное положение. Там он, еврей, столкнулся с реакционными членами своего кабинета, некоторые из которых были наняты противником и угрожали уйти в отставку. Его внутренняя политика, на которой были сосредоточены все его надежды, приближалась к гибели. Британские тори сказали ему, чтобы он не ждал от них поддержки. Все французские правые визжали на него, угрожая что, если он ввяжется в эту войну, то они превратят её в гражданскую.

Он даже не мог положиться на генералов своей собственной армии. Многие из них были готовы сделать то, что сделал Франко. И фашистские армии могли пойти маршем на Париж, как на Мадрид. У него был союзник в Советском Союзе, но это было за полторы тысячи километров, с Гитлером и Муссолини, угрожавшими закрыть этот пробел. Бедняк был настолько раздавлен, что даже не смел обсуждать военное соглашение, реализующее альянс с Россией.

Ланни отправился навестить своего красного дядю, чтобы выяснить, что русские собирались делать в этом кризисе. Он должен был выслушать лекцию и моральную проповедь. Почти казалось, что праведный гнев Джесса Блэклесса был частично удовлетворен, потому что его ленинское положение было полностью доказанным. — «Вы выбрали своего идеального социалистического политика и избрали его. А он, не пробыв на посту и три месяца, покидает свою партию и отдаёт себя в руки класса капиталистов!»

Ланни, сопротивляясь экстремизму, конечно же, пришлось взять другую сторону. — «Вы только что слышали, как Блюм объявил палате полное выполнение своей внутренней программы и всех своих обещаний, данных избирателям».

«О да!» — издевался коммунистический депутат. — «Он подмёл полы, протёр мебель, застелил кровати во всех комнатах на верхнем этаже, пока внизу поджигатели разжигали огонь, поливая его бензином!»

— Я признаю, что это было очень близоруким, дядя Джесс.

— Это целенаправленная завеса глаз его среднего класса, поскольку он не может противостоять тому, чего не видит. Он должен сделать выбор между коммунизмом и фашизмом, а он не смог, и позволил врагу выбрать за него, и для Франции!

Джесс Блэклесс собирался на один из своих митингов, где он скажет пламенную речь, и его аудитория будет петь Интернационал и кричать: «Les Soviets partout!» Он пригласил своего племянника, но Ланни сказал, что у него есть другие обязательства. Это было правдой, и, во всяком случае, ему не нравилось, что происходит, и не мог заставить себя слушать, как хладнокровно режут рабочих и интеллигенцию в Испании.

IX

Ланни обязан выполнить свой долг перед де Брюинами. Он мог бы задеть их чувства, если, прибыв в город, не повидал бы их. Шарло только что женился, и Ланни должен был увидеть новобрачную. Он поехал в замок на ужин и провел там ночь. Два молодых человека поселили свои семьи в старом доме. Они не привыкли к самостоятельному проживанию, как американские семьи, и все, что может привести к возникновению трений, относили к неизбежностям жизни. Дени, отец, никогда не вступил в повторный брак. Он вёл свою специфическую любовную жизнь в Париже, а остальные члены семьи либо не знали об этом, либо притворялись, что не знают.

Три француза говорили о политике, а один американец слушал. Прошли года с тех пор, как Ланни делал попытки преподать двум сыновьям то, что он считал либеральными идеями. Он пришел к выводу, что это безнадежно, и что если ему удалось бы, то это привело бы к семейному расколу. Американец нашел убежище в своей башне из слоновой кости. Он был ценителем искусства, и, кстати, таким, кто вёл с помощью искусства великолепную жизнь. У него были приключения, которые делали его хорошим рассказчиком всякий раз, когда он приходил. Теперь он был в Испании и видел начало крестового похода Франко. Он рассказал, что видел, ограничившись фактами и не делая никаких выводов. Он видел пожар большой церкви де-Санта-Ана. «Oh, les sales cochons — они сожгли все церкви в Барселоне, за исключением собора!» Это было правдой, в отличие от большинства слухов, которым поверила семья. Ланни ничего не рассказал об оружии, хранившемся в склепах, или о толстых каменных стенах, использовавшихся в качестве укреплений.

Если взять идеи семьи Блэклессов и вывернуть их наизнанку, то можно получить идеи семьи де Брюинов. Обе семьи презирали Леона Блюма. Де-Брюины за то, что он делает, а Блэклессы за то, что он не смог сделать. Двоюродный брат Дени недавно был выбран в качестве одного из двенадцати членов правления Банка Франции. Этот могучий институт был основан Наполеоном и управлял финансами Франции и поэтому французской общественной жизнью больше чем век. Теперь еврей с его так называемыми реформами лишает этот древний и почетный орган его полномочий, настаивая на том, что великий Банк должен управляться большинством голосов своих акционеров, а их более сорока тысяч. Это было частью того, что французы называли «le Новым курсом», и Дени ненавидел эту французскую версию точно так, как Робби ненавидел американскую.

Это были не только их деньги, и не только их престиж. Это была их культура, их идеалы, их католическая религия. Всё, чем они жили, было под угрозой. Они увидели жестокую деспотию, возникающую в Восточной Европе, основанную на скептицизме, на духе толпы, на пролетарской силе, на всем, что было фатальным для старой аристократической Франции. Эта злая сила, казалось, горела подобно вулканическому огню глубоко под землей Европы. И время от времени вырывалась в новом месте, травя землю сернистым дымом. Туда должны стремительно мчаться пожарные.

Дядя Джесс сказал, что Блюм не смог сделать выбор между коммунизмом и фашизмом. Ну, де Брюины выбрали и без колебаний. И Дени, сын, и его брат Шарло имели военную подготовку, и оба были готовы её применить, но не в интересах своей страны, а в интересах своего класса. Если Леон Блюм продолжал разрешать добровольцам проникать в Испанию с оружием, которое будет использоваться против католического генерала Франко, то оба брата были готовы взяться за оружие против Блюма. Они не боялись возможности подвергнуться нападению со стороны Гитлера во время такой гражданской войны. Наоборот, они видели счастливую конфедерацию Германии, Италии, Франции и Испании. Все они выступили бы, как братья по оружию, против еврейских большевиков.

Это был Шарло, с почетным шрамом на лице, заработанным в классовой войне, кто озвучил такое видение. Ланни улыбнулся довольно печально и сказал: «Вы уверены, что вы можете доверять фюреру? Вы знаете, что он писал в своей книге, что безопасность Германии требует уничтожения Франции».

«Он писал это давным-давно», — ответил молодой человек. — «Политики часто меняют свое мнение, и у нас есть лучшие гарантии по этому вопросу».

Ланни хотел спросить: «Что за гарантии?» но потом подумал, что лучше подождать. Тема сменилась, и в скором времени молодой последователь Круа де Фё заметил: «Кстати, знаете ли вы, что ваш друг Курт Мейснер в Париже?»

«В самом деле?» — сказал Ланни. — «А почему он не дал мне знать?»

— Он сказал, что собирается. Он отзывался о вас очень дружелюбно.

— Как вам удалось встретиться с ним?

— Он дал сольный концерт в доме герцога де Белломона.

Это был дворец, который арендовала Ирма в течение года, с тем чтобы навести мосты с французским высшим обществом. Поэтому Ланни без труда представил Курта на сцене большой элегантности. «Курт играл свои собственные композиции?» — спросил он, и они некоторое время поговорили о них. Ланни был согласен подождать ту информацию, которую он хотел услышать.

Некоторое время спустя старший брат заметил: «Мы немного поговорили с ним. Вы должны попросить его рассказать о Гитлере и его отношении к Франции. Он лично знает фюрера, вы знаете».

«Да, конечно», — мимоходом ответил Ланни. — «Курт знает, как никто другой». Так секретные агенты выявляют других секретных агентов. Это называется «контрразведкой».

X

Ланни должен был увидеть Курта, хотя бы для того, чтобы не обидеть и не пробудить в нём подозрений. Ланни не был в Германии в течение года, и чувствовал, что ему никогда туда не захочется. Но он понимал, что обстоятельства могут заставить его изменить свое мнение, и следовало бы поддержать свои немецкие связи. Он получил адрес Курта от Эмили, и на следующее утро позвонил Курту и пригласил его на обед. Ланни упомянул, что недавно был в Испании, и, конечно, Курт хотел услышать все об этом. Ланни рассказал всё объективно, как он сделал это с французской семьёй.

«Ты видишь», — сказал немец, — «что происходит, если позволить черни идти своим путём. Эта бедная страна дрейфует в хаос из года в год. В настоящее время там должна состояться хирургическая операция, и это будет больно».

«Полагаю, что так», — безропотно ответил Ланни. — «Я пришел к выводу, что проблема слишком сложна для меня. Я принял твои советы и стал любителем искусства. Мне посчастливилось уехать оттуда с ценной картиной и дважды повезло её хорошо отреставрировать».

Так он ушёл от обсуждения Испании. Курту было жаль своего друга детства, считая его слабаком, каким, возможно, он был. Старший всегда относился к нему снисходительно, но до сих пор сохранил свои чувства привязанности, понимая, что Ланни был тем, кем обстоятельства сделали его. Американцы были беспечными и потакающими своим желаниям людьми, особенно те, кто был рожден в богатстве и праздности. Немцы были другими. Богатых или бедных, их учили работать. И теперь, имея блистательного лидера, они работали с постоянно возобновляемым вдохновением. Так думал бывший артиллерийский офицер, превратившийся в композитора. И когда он играл свою громовую музыку, он вел расу господ в их судьбоносном марше к новому мировому порядку. Ланни это понимал, и был готов принять это.

Некоторое время спустя Курт спросил: «Я слышал, что вы с Ирмой разводитесь?»

«Всё шло не так, Курт», — ответил другой. — «Мы не смогли договориться в течение многих лет. Ирма очень не любит Европу. Но у меня здесь свой дом и почти все мои друзья. Я терпеть не могу ее модную компанию с пустыми мозгами. Дядя Ирмы был в Лондоне, чтобы устроить все дела со мной. И, поверишь или нет, он собирает старые пятицентовые бульварные рассказы о сыщиках, ковбоях и индейцах, которые читал, когда был мальчиком. Ты не можешь себе представить, какой это мусор, такого ничего подобного не может быть в Германии».

Но в Германии что-то подобное существовало, и Ланни был на грани сказать: «Такие вещи пишет Карл Май». Но в его голове сверкнуло предупреждение. Карл Май был любимым автором Адольфа Гитлера, и из его огромной, многотиражной и сенсационной беллетристики фюрер получил большую часть своих впечатлений о жизни в Америке. Это, на самом деле, был бы «просчёт», и самодеятельный секретный агент подумал про себя: «Я должен научиться не говорить так много».

XI

Ланни всегда интересовался музыкальными произведениями Курта, и теперь, когда он спросил о них, Курт предложил сыграть для него. Они пошли в квартиру композитора, и Ланни слушал и покорно восхищался, как он всегда это делал. Случайно осматривая место, он заметил бритоголового прусского лакея, похожего на эсэсовского сержанта, который наблюдал за американским гостем со скрытым вниманием.

Они говорили о фюрере, о самой интересной и важной теме в мире. Курт был у него недавно и был удостоен его доверия. Ланни слышал, что фюрер перенёс хирургическую операцию лица и уменьшил свой нос картошкой, с тем чтобы сделать его более достойным того бессмертия, которое он планировал. Но Курт не упомянул об этом, а Ланни не спросил. Ничего не было сказано и о недавнем указе, увеличившим срок военной подготовки с одного года до двух, одним ударом удвоившим размер будущей немецкой армии. И ничего о скорости, с которой линия Зигфрида близилась к завершению, с которым Германия становилась неприступной на западе.

Нет, Курт говорил о великолепных новых зданиях, которые Ади возводит как в Берлине, так и в Мюнхене. Он сам разрабатывал каждую деталь. «Необыкновенный человек» — заявил композитор, а искусствовед вторил: «Такого, как он, не было никогда». В этой фразе, возможно, была двусмысленность, но Курт её не заметил.

«Весь мир изменился для меня», — заявил он. — «Ты знаешь, как я был сломлен в конце мирной конференции здесь, в Париже, но теперь у меня есть надежда и мужество, и то же самое относится к каждому мужчине и каждой женщине в Германии. Фюрер дал мне обещание осуществить те мечты, о которых ты и я говорили, когда мы были мальчишками. Ты помнишь?»

— Конечно, Курт. Мы сидели над храмом Нотр-Дам-де-Бон-Пор и были готовы переделать всё это жалкое положение вещей.

— Ну, это всё будет сделано сейчас, будет новый интернационализм, с миром и порядком, чтобы они продолжались тысячу лет. В Германии рождается новая религия, и ты должен быть одним из первых, кто бы понял её и помог её распространить. Ты ясно видел несправедливость Версальского Диктата. Так почему ты не видишь сейчас, что делает фюрер, не просто, чтобы исправить их, а чтобы собрать все народы вместе и предотвратить очередную расточительную войну?

Вопрос был поставлен перед Ланни прямо, и он должен был найти ответ. «Я не знаю», — ответил он. — «Я предполагаю, что мир был слишком сложен для меня, и я скорее уклонялся от проблем последних лет. Ты вышел из своей башни из слоновой кости, а я вернулся в мою. Я убедил себя, что я служу Америке, собирая образцы лучшего вкуса Европы, так чтобы они могли когда-нибудь стать средством начала новых направлений искусства в этой незрелой и материалистической стране. Я вижу признаки того, что мои усилия не потрачены впустую».

Таков был стиль разговора, который Ланни принял не только для Курта, но и для большинства светских людей, с которыми встречался. Он придумал это, когда пытался спасти семью Робинов. Он выяснил, такой стиль удовлетворяет в равной степени светское общество в Берлине, Париже и Лондоне. Курт, более проницательный, чем все остальные, заподозрил неискренность Ланни, когда тот сказал, что пытается поднять культурный уровень Америки. Курт был уверен, всё, что делал Ланни, имело целью заработать деньги, чтобы он мог жить жизнью светских друзей Бьюти. Курт хорошо знал эту жизнь, потому что жил этой жизнью в течение восьми лет в качестве любовника Бьюти. Он думал, что Ланни безнадежен, но он хотел бы остаться с ним в дружеских, даже интимных отношениях, чтобы использовать для целей, инспирированных фюрером.

Ланни останется в близких отношениях с Куртом, чтобы наблюдать за нацистами и знать, как они работают, на каком жаргоне говорят. Ланни будет симулировать дружбу, музыку и искусство и все тонкие и благородные эмоции, которые те должны были вызывать. Он будет делать это, потому что Курт делал это, и он должен был бороться с дьяволом его же огнем. Курт вошел в богатую стиля ампир гостиную герцога де Белломона, которой Ланни пользовался в течение года, и играл там музыку, которую он сочинил в своей подавленной, но пламенной юности. Потому что он был художником и все еще мог чувствовать те эмоции. Но теперь использовал их с определенной целью, чтобы вызвать доверие к нацизму у герцога и герцогини, и тем самым подготовить гражданскую войну, которая оставит Францию на милость ее древнему смертельному врагу. Каждая нота, что играл Курт, и каждое слово, что он говорил, благороднейшие и наиболее вдохновляющие слова о мире и порядке и справедливости, умиротворении и международной безопасности, все они становятся отравой для французских вен и капканами для французских ног. Такова была старая Европа и ее культура!

Глава двадцать четвёртая. Правила истинного оружейника[155]

I

Золтан вернулся в Биарриц, чтобы проконсультироваться с одним из своих клиентов. Теперь он вернулся, осмотрел Командора и признал его полностью излеченным. В задней части картины был новый гладкий холст, а передняя поверхность была ровной на одном уровне, и краски были так хорошо подобраны, что никто не мог сказать, где были отверстия. Старший и более опытный человек сказал: «Не пытайтесь продать эту картину по почте, потому что никто не поймёт, насколько она хороша. Пусть они увидят её, и попросите их угадать, где дыры, прежде чем показать им фотографии».

Это означало бы поездку в Нью-Йорк и, возможно, в другие места. Ланни думал об этом, сейчас Ирма была в Рино, и можно было бы приятно провести время с Фрэнсис. Он сказал: «Я думаю просить двадцать пять тысяч долларов. У меня есть основания просить так много».

«Вы можете получить это», — ответил Золтан. — «Но, возможно, не с первой попытки. Вы можете найти кого-то, кто хотел бы иметь картину с историей, связанной с ней».

— Я уже выбрал жертвы. Мои друзей в Питтсбурге, производителей зеркального стекла, Мерчисонов. Я продал им Гойю и Веласкеса, и они создали себе неплохую репутацию этими работами. Их бизнес набирает силу снова, и они должны иметь много денег.

Ланни послал телеграмму этой паре, сказав, что у него есть что-то особенное показать им. Со временем он получил ответ, что они были в их лагере в Адирондаке, в одном дне приятной поездки от Нью-Йорка. Они приняли бы его с распростертыми объятиями. По их словам он догадался, что они уже слышали печальные новости об Ирме. Он взял билет на пароход. Это было время года, когда туристы стекаются обратно на родину, но ему удалось получить спальное место в каюте с другим мужчиной. Он телеграфировал матери и отцу о своём приезде и Фанни Барнс. Он купил красивую старую испанскую раму для большой картины, и она была тщательно упакована в ящик с запорами. Он нанял автомобиль-универсал, чтобы отвезти себя и сокровище в Гавр, потому что не собирался рисковать здоровьем этого старого джентльмена с нежной конституцией.

II

Ланни зашёл к Труди и рассказал ей о своих планах. Он не мог сказать, как долго там пробудет, но это займёт, по крайней мере, месяц. Он брал с собой работу старого мастера в надежде обменять его на самую новейшую модель истребителя Бэдд-Эрлинг. Истребители Бэдд-Эрлинг постоянно совершенствовались по скорости и огневой мощи, а эта модель носила номер девять. Маловероятно, что Легион Кондор Геринга имел бы что-нибудь подобное, и вполне возможно, что у Муссолини не было ничего. Ланни получил письмо от Альфи, говорившее, что он и его приятель, Лоуренс Джойс, были в тренировочной школе, совершенствуя свою летную технику. Ланни сказал: «Я отгружу самолеты в Париж, и пусть они летят в Мадрид».

Там они будут необходимы. Ланни получил письмо от Рауля, которого вызвали в Мадрид, чтобы помочь пресс-службе, созданной новым правительством. Он был в бешенстве из-за действий французского правительства по запрету поставок оружия. Война сводилась к своего рода блокаде центральных и восточных районов страны, Мятежные войска удерживали большую часть территорий на юге, западе и севере. Результат будет зависеть от поставок из-за рубежа, и поэтому дипломатическая и политическая борьба имеет решающее значение.

У правительства Испании было много денег. Не просто золото в хранилищах в Мадриде, но и в Банке Франции и других столицах. Правительство заключило контракты с оружейными компаниями во Франции. Но эти компании были в настоящее время национализированы актом правительства Блюма, и им не разрешалось выполнять свои контракты. Британское правительство аналогичным образом запретило экспорт оружия в Испанию. В то же время итальянцы и немцы посылали корабли с оружием, а когда военные корабли Испании остановили эти суда для досмотра, нацистские и фашистские газеты называли это актами пиратства!

Ланни оставил Испанию под впечатлением, что битва была выиграна. И чтобы изгнать захватчиков и восстановить порядок, займет всего несколько недель. Но теперь он увидел, что там будет долгая и кровавая борьба, и он очень боялся за её исход. Господствующие классы Европы выбрали Франко своим человеком и хотели поставить его во главе Испании. Для них ничего не значило, сколько жизней это будет стоить и сколько страданий это принесёт. На карту был поставлен их захват старого континента. Ланни угадал, что идёт ещё одна из тех отвратительных трагедий, которые ему было суждено наблюдать. Сначала Дуче, затем Фюрер, а теперь Каудильо. Каждый пробирается к престолу стезею убийства.

III

Для двух мечтателей о социальной справедливости было трудно думать о своих делах в гуще таких событий, как эти. Но люди должны есть и спать, даже во время продолжающихся сражений и осад и во время обманутых надежд и поражений. Ланни сказал: «У меня есть несколько семей по ту сторону океана, и я всегда рад видеть их, но я буду думать о вас, Труди, и как вам одиноко должны быть».

«Мне очень одиноко», — ответила она. — «Но всякий раз, когда я начинаю скучать, я вспоминаю о тех несчастных товарищах в концентрационных лагерях. Я стараюсь придумать какой-то новый способ, чтобы помочь им».

— С каждым днём, Труди, я вижу яснее, что у нас будет долгая и тяжелая борьба. Мы должны планировать нашу жизнь не на несколько недель или месяцев, а, возможно, на всю жизнь.

«О, Ланни!» — воскликнула она, ее голос был низким и трепетным. Они сидели у одного окна маленькой студии на чердаке, наблюдая, как сумерки спускаются на крыши домов и бесчисленные трубы Парижа. Ему еще хватало достаточно света, чтобы увидеть слезы в ее глазах. Это часто случалось, когда он затрагивал эту трагическую тему. Она знала, что это правда, но она не могла привыкнуть к этой мысли.

«Каждый раз, когда я ухожу», — сказал он— «я спрашиваю себя, будете ли вы здесь, когда я вернусь, или сломаетесь под тяжестью жизни, как эта».

— Что еще я могу сделать, Ланни?

«Вы знаете, что я имею в виду, дорогая». — Он пытался придумать, как лучше подойти к святой. — «Я не понимаю, что плохого вы и я можем сделать любому человеку в мире, если мы позволим себе немного счастья, если мы будем вместе. Это может отразиться на интенсивности, с которой вы пишете. Но если это позволит вам трудиться дольше, то ваши результаты могут быть гораздо выше».

Он сказал это с улыбкой по своей привычке, и ей, кто так редко улыбался, пришлось привыкать так воспринимать жизнь.

— Ланни, вы действительно думаете, что я женщина, которая может дать вам счастье?

— Поймите, что я тщательно обдумал это, и в течение длительного времени, даже в Берлине когда я понял, что не лажу с Ирмой, и я спросил себя: Что за женщина эта Труди, и как бы она и я поладили?

— Что вы ответили?

— Во-первых, я решил, что здесь я встретил в женщине настоящего человека и ясную голову.

— Это очень приятно слышать, и это стоит многого, но это не все. Вы понимаете, что вы ни разу не сказали, что любите меня?

— Что за человек я был бы, если бы я завёл роман с вами после того, как вы мне сказали, что ваше сердце и ваши мысли устремлены на мужа? Я бы только беспокоил и волновал бы вас, добавляя вам забот. Я не могу позволить себе это делать.

— Я пытаюсь понять вас, Ланни. Вы всегда имели такой полный контроль над своими чувствами?

— Не всегда, но теперь я достаточно стар, чтобы знать себя и свои потребности. Вы и я оба были женаты, и мы можем говорить на основании фактов. Я решил, со своей стороны, что основа счастья в любви является соответствие и взаимное доверие. Остальное приложится достаточно легко.

— Так что вы хотели бы, чтобы я сделала, Ланни?

— Я буду предельно откровенен. Я хотел бы, чтобы вы пришли к выводу, что вы вдова. И как только вы скажете это, я обещаю не оставить у вас никаких сомнений в моих желаниях и чувствах.

Был долгое молчание. Ланни сидел и смотрел на Труди, а она смотрела на крыши. Наконец она сказала: «Дайте мне время, пока вы будете отсутствовать, я подумаю и попытаюсь всё решить».

«Хорошо», — ответил он, — «договорились». Он взял ее за руку, держал ее несколько мгновений, а потом нежно ее поцеловал.

«Расскажите мне», — попросила она, — «о тех семьях в Америке, чтобы я могла вас представить, пока вы отсутствуете».

«Сейчас у меня их шесть», — он улыбнулся, — «моя мать и ее муж, мой отец и его семья, моя дочь и ее бабушка, Бесс и ее муж, Марселина и её муж, и, наконец, семья Робинов. Я не знаю, как назвать их родство, но там должно быть что-то. Если вы когда-нибудь свяжетесь со мной, вам придется выучить много дат дней рождений!»

IV

Автомобиль остался в Париже, отчасти потому, что его владелец учился экономить и отчасти потому, что не мог возить в нем Командора. Он приехал в Гавр в наемном автомобиле-универсале, американского производства ставшим сейчас популярным. На борту роскошного парохода он наслаждался обществом тучного джентльмена, который производил карандаши в маленьком городке штата Огайо. Он осматривал Европу с двумя честолюбивыми дочерьми, ехавшими в другой каюте. По-видимому, они знали все о супружеской трагедии Ланни Бэдда, и надеялись, что он расскажет кому-нибудь из них об этом. Отец любил играть в покер, а это означало, что он приходил спать очень поздно и спал долго. В другое время он говорил о президентской кампании, которая в настоящее время будоражила всех американцев. Республиканцы выдвинули нефтяника из Канзаса, а тот пытался выглядеть «либералом», как Рузвельт. Производитель карандашей считал это большой ошибкой, американский народ хотел, чтобы его оставили в покое реформаторы и оригиналы. Ланни убежал от него и читал книги и журналы, изучал корабельные бюллетени, следя за продвижением армий генерала Франко, и ходил по палубе, думая, как новорожденное демократическое правительство душат в колыбели.

Две бабушки прибыли к причалу вместе с Фрэнсис встречать ее отца. Это должно было выглядеть лейтмотивом мира. Несмотря на все соперничество и ревность обе дамы продолжали играть в бридж и делать вид, что трагедия была совершенно нормальной, респектабельной и не особо важной. Ланни изгнали из постели Ирмы, но не из ее владений. В самом деле, пока она отсутствовала, он занимал свои привычные апартаменты с исторической кроватью с балдахином и массивным блестящим сантехническим оборудованием. Он имел право распоряжаться поместьем, пользовался автомобилем, лошадьми и игровыми площадками и другими местами. Слуги прислуживали ему с расторопностью и радушием. Короче говоря, он был всё еще королевских кровей. У него возник вопрос, было бы всё тем же самым, если бы он был настолько болен, что согласился бы с предложением Джозефа Барнса и дал бы Ирме исключительное право опеки над ребенком!

Четыре месяца прошло, а малышка стала больше, привлекательней, с большим количеством слов и любопытства. Она не могла отвести глаз от своего замечательного, почти легендарного, отца. Ей рассказали, что он был в чужой далекой стране, где была война, и что пуля из самолета прошла в сантиметре от его локтя. Это было слишком захватывающим для шести с половиной лет. Он должен был рассказывать об этом снова и снова каждый раз перед сном. Двум пожилым дамам пришлось смириться и отойти в сторону на время. Природа начинается с самого начала, а женское существо восхищается, обожает и жаждет компанию мужчины, даже если в дальнейшем она будет его пинать!

V

Командор был взят под опеку правительства Соединенных Штатов и помещён на склад таможенной службы. На следующий день Ланни приехал в город в автомобиле — универсал и дал требуемое показание под присягой о том, что картина была «оригинальным произведением искусства кисти Франсиско Хосе де Гойя и Лусьентес примерно 1785 года». Такой импорт не подвергался обложению пошлиной, хватало краткого осмотра. Так Ланни приехал домой со своим сокровищем. Слуги внесли его в помещение, сняли замки и вынули из упаковочного ящика. Другая картина была временно удалена, и на её месте в гостиной появилось новое сокровище. Ланни выбрал место, где было надлежащее освещение, и вся семья собралась осмотреть сокровище. Фанни Барнс заявила, что это действительно выдающаяся вещь, и множество друзей было бы признательно за возможность посмотреть на неё.

Ее секретарь сел на телефон, и тот же вечер примчались соседи и друзья. Какая жалость, что старый Командор не мог быть там, чтобы разделить почести. Даже угрюмый и озлобленный художник мог бы их оценить. Он нашел бы компанию утончённой, а костюмы экзотическими, и был бы в восторге от современных химических красок. Ланни обнаружил, что нашёл захватывающую тему для разговора: Где были дырки от пуль? Он должен был рассказывать историю снова и снова, а люди будут думать, что могли видеть их, но на самом деле не могли, и они спорили друг с другом, и это стало обычной игрой на угадывание. Какой-то гость мог бы сказать: «Жаль, что на картине такой уродливый старик!» Но потом подумает, а не выставлю я себя дураком, и начнет рассуждать что-то о блеске цветов. Многие хотели узнать цену, и когда Ланни сказал им, они сказали: «Уф». Но они были поражены, и более чем один заметил: «Если ваши друзья не возьмут картину, дайте нам шанс». Ланни подумал: «А не занизил ли я цену?»

Утром он собирался увидеть свои другие семьи и захватить своё сокровище с собой. Он предложил нанять универсал, но Фанни сказала: «Не думайте об этом, у нас в поместье их три штуки, и можно без малейших хлопот взять одну себе, пока вы не продадите картину, а затем поменять её на другую машину». Он видел, что она имела в виду. Если бы он обратился за чем-либо на сторону, то это означало бы, что он стал чужим, и вызвало бы скандал. Существовал закон, получивши королевское достоинство, всегда в нем останешься, и никогда он не должен делать или говорить что-нибудь, что уменьшило бы его ранг или нарушило бы его достоинство.

Он понимал, что приняв этот порядок, он ставит себя в какой-то степени в зависимость от семьи Барнсов. Он принимал от них одолжения и тем самым связывал себя. Но он никогда не хотел бы причинить им вред, поэтому будет продолжать играть в игру по их правилам. «Зовите меня мамой, как если бы ничего не случилось», — прошептала Фанни, когда они впервые встретились. — «Фрэнсис не должна заметить каких-либо изменений». Он всегда был хорошо обеспечен матерями, и теперь у него было четыре на выбор: мать Бьюти Дингл, мать Фанни Барнс, мать Эстер Бэдд и мать Лия Робин!

VI

В доме Бэддов в Ньюкасле его приняли, как блудного сына. Они считали, что его жена обошлась с ним несправедливо, и хотели поднять ему настроение. Когда он почувствовал это, то он повеселел. Командора еще раз распаковали и правильно повесили, а затем началось новое и ещё большее нашествие. Члены огромного племени Бэддов, семья Робинов, и Ганси, и Бесс. Новость быстро распространилась, и толпы множилась, многие из них были посторонними, прося разрешения на том основании, что были любителями искусства. Робби Бэдд, большой мастер мистификаций, заметил: «Послушай, Ланни, у тебя есть величайший приз за решение головоломки. Не говори никому, где пулевые отверстия, и целый город будет сидеть ночами и спорить». Потом он начал видеть дальнейшие возможности и сказал своей серьезной и добросовестной жене: «Эстер, это золотая жила для вашей церкви».

Дочь пуритан никогда не была уверена, что ее муж не дразнит ее, и она спросила: «Что ты имеешь в виду?»

«Устрой розыгрыш призов, и продавай догадки по пять долларов за штуку, и отдай часть выручки человеку, который укажет места двенадцати пробоин. Сделай много фотографий картины, и пусть каждый человек поставит точки там, где он думает, прошли пули, и подпишет своё имя на обороте, а затем судьи присудят приз. Это верное дело для получения денег, и абсолютно законно, это не азартная игра, а мастерство, и законы лотереи к этому не применимы. Это способ поддержки безработных этого города!»

Эстер не была уверена, что он прав, и сам Робби не был уверен. Когда он поделился своими соображениями с другими, те сказали: «Почему нет?» Они спорили перед картиной, а когда спросили Ланни, и тот задержал ответ, то они подкрепили свое мнение частными ставками.

Воображение Робби отправилось в полёт. Он был деловым человеком и рекламодателем, его специальностью были способы получения денег и рекламы. Он видел, как эта картина становится общенациональной сенсацией. Какая-то большая организация возьмётся за это, скажем, сеть газет, чтобы заработать деньги на благотворительные цели и в то же время, чтобы рекламировать себя. Газеты воспроизведут цветную репродукцию, расскажут все о Гойе, испанской войне и о странном приключении Ланни. Они будут демонстрировать картину в городах на всем пути через континент, и толпы народа подадут свои догадки, каждый из которых будет иметь пять минут, в которые поставят свои микроотверстия на газетном факсимиле. Когда все будет кончено, миллионы помеченных копий пройдут через фотоэлектрическую машину, которая автоматически выберет идеальный вариант, если таковой будет. Таким образом, призы будут вручены без какого-либо фаворитизма.

«Здесь есть все, что нужно для сногсшибательного успеха!» — хихикнул этот бодрствующий активист. — «Здесь и искусство, и история, и приключения, тут и социально выдающиеся люди, и можно выиграть миллион новых читателей для сети газет, которая возьмётся за это. Следуй моему совету и разреши им попробовать это, а потом ты можешь продать картину за полмиллиона долларов!» Ланни сказал: «Вызывай своего владельца газеты».

VII

Искусствовед сказал по секрету своему отцу, сколько он заплатил за этого старого мастера, и Робби сказал, что о лучшей сделке, он никогда не слышал. Репутация Ланни подскочила до небес. «Что ты собираешься делать со всеми этими деньгами?» — спросил отец. — «Вот мой совет, вложи их в акции Бэдд-Эрлинга».

«Я хочу вложить их в продукты Бэдд-Эрлинга», — ответил сын. — «Я надеюсь, ты позволишь мне взять пару Девяток по себестоимости».

— Что ты собираешься делать с Девятками?

— Альфи и его приятель Лоуренс заканчивают курс подготовки и собираются добровольно поступить на службу испанскому правительству. Я хочу быть уверенным, что они будут летать на лучших самолетах.

Краска сбежала с лица Бэдда, как свет из лампочки при отключении электричества. — «Боже мой, Ланни, как ты мог подумать об этом!»

— Я так думаю. Они говорят, что кто-то должен противостоять добровольцам Муссолини и Гитлера.

— Ланни, это самая страшная вещь, которую я когда-либо слышал в своей жизни. Эти молодые люди окончательно сошли с ума?

Так, опять начался спор, который не прекращался почти двадцать лет, и никогда ничем не заканчивался. Ланни рассказал всё, что он знал об Испании, а Робби рассказал, что он прочитал в газетах Херста, которые начали тотальную кампанию против так называемого Красного правительства Мадрида. В колонке Артура Брисбена, самого высокооплачиваемого газетного редактора в мире, Робби прочитал о «монахинях, брошенных в масло и заживо зажаренных», и он поверил. Какой смысл Ланни пытаться рассказать ему о храмах, превратившихся в арсеналы, и о духовенстве, превратившемся в помещиков и банкиров? Какой смысл пытаться объяснить президенту Бэдд-Эрлинга, что католическая церковь Испании была не совсем тем же самым, что Конгрегациональная церковь штата Коннектикут? Нет никакого смысла говорить все, что противоречило тому, во что Робби верил, и тому, о чём его бизнес-интересы говорили, что это должно быть правдой.

Фабрикант был сам в гуще той же гражданской войны. Те же самые силы сошлись дома, и он был Хуаном Марцем или Захаровым для Новой Англии. Война с Новым курсом разгоралась, как факел. Газеты Херста резко критиковали Рузвельта на тех же страницах и по тем же обвинениям, что и испанских лоялистов. Администрация Рузвельта была в союзе с коммунистами и вела кампанию по коммунистической программе. Артур Брисбен не обвинял, что приверженцы нового курса жарили на масле монахинь. Но это было тем, что красные намеревались сделать во всем мире, и что человек в Белом доме соглашался с ними.

Робби убедил себя, как он всегда делал, что компания его единомышленников должна поддержать выборы. Он вложил много денег в неё, а его просили все больше и больше, и он убеждал своих друзей в загородном клубе увеличить их взносы. И вот он должен был сидеть и слушать своего первенца, защищающего эту троицу разрушения: Новый курс Вашингтона, который повысил налоги на прибыль богатых до уровня конфискации, Новый курс Парижа, который национализировал военную промышленность, и Новый курс Мадрида, который заставил помещиков поделить свои имения с крестьянами!

VIII

Кульминацией этого спора было заявление, которое ввело в полное смятение социолога-любителя. Его отец не будет продавать самолеты Бэдд-Эрлинг испанскому правительству и не будет продавать их кому-либо, кто собирается передать их испанскому правительству. Даже если он был бы готов пойти против своей совести, он не имел права жертвовать интересами своих акционеров. Все правительства мира будут бойкотировать компанию, если на ее самолетах появятся красные опознавательные знаки!

«Но, Робби!» — воскликнул потрясённый до глубины души сын. — «Ты поставляешь самолеты Франко! Всё сводится к тому, что, когда ты продаешь их Герингу, тот отгружает полные трюмы вооружения через Португалию каждую неделю!»

— Он может отгружать Бэдд-Эрлинги, но я об этом ничего не знаю.

— А ты хоть пытался узнать? Ты ему поставил условия?

Ланни, упорствуя, ясно понял, что его отец признал нацистское правительство Германии в качестве законного правительства, имеющего право на приобретение оружия в Америке. Но он отказался признать правительство Испании, как правительство в любом смысле.

— Но, Робби, испанское правительство было выбрано на справедливых и свободных выборах, после долгой и открытой кампании, такой же, как у нас в Америке! Правительство Гитлера это идиотский фарс, появившееся после того, как все лидеры оппозиции были убиты или заключены в тюрьму, и когда был разрешен только один выбор, и голоса оппозиции были запрещены! Как ты, американец, можешь одобрять нацистских гангстеров и отказываться признать целый народ, выбивающийся из средневековой темноты?

— Нет смысла спорить, сын. У меня есть свои убеждения, и мои обязанности как гражданина и руководителя промышленности. Я должен действовать в соответствии с моим пониманием.

— Хорошо, но я думаю, ты должен знать, что ты делаешь со своим сыном. Всю свою жизнь, с тех пор, как я мог понимать, я слышал, как ты защищал военную промышленность и себя как продавца, и всегда я слышал одну тему, твою приверженность к свободе торговли. Твои товары продавались всем, кто мог за них заплатить. Сколько лет назад это было, когда я слышал, как ты цитировал Эндрю Андершафта из пьесы Шоу Майор Барбара? Ты что забыл, «Правила истинного оружейника»? «Продавать оружие всякому, кто предложит за него настоящую цену, невзирая на лица и убеждения: аристократу и республиканцу, нигилисту и царю, капиталисту и социалисту, протестанту и католику, громиле и полисмену, черному, белому и желтому, людям всякого рода и состояния, любой национальности, любой веры, любой секты, для правого дела и для преступления». Во имя этой истинной веры ты оправдывал продажу оружия китайским мандаринам и южно-американским флибустьерам, и даже фашистам, которые в течение десяти лет не претендовали быть правительством, а просто были организованными убийцами, расстреливающими своих политических противников на улицах. Сколько раз я слышал твои заявления, что, если у тебя возникнут подозрения о причинах покупки оружия, ты можешь сообщить о покупателе в полицию, но ты никогда не откажешься взять у него деньги!

— Это совершенно верно, Ланни. Я защищал свободу торговли, и я так действовал, пока я верил, что живу в свободном мире. Но теперь я вижу, как враги системы свободного предпринимательства собираются уничтожить её в каждой стране, и, естественно, я не допущу этих врагов к преимуществам этой системы. Я не предоставлю права на свободу слова коммунистам, которые пытаются уничтожить свободу слова. Если бы я мог, я бы не позволил им голосовать за отмену права голосования, я не позволил бы им иметь политическую партию, чтобы уничтожить все другие политические партии. Конечно, ты знаешь, что нет никакой свободы торговли внутри России, так и с Россией.

— Это вопрос определений. Поскольку торговля организована и систематизирована.

— Они могут обманывать тебя причудливыми словами, но не меня. Там нет ничего из того, что я понимаю под свободой торговли в России или с Россией, и не будет с Испанией, если красные выиграют. Это просто попытка распространения российской системы в Западной Европе и постройки там их крепости. Нам не удалось остановить их в России, потому что эта страна слишком большая, а наш народ не понимал опасности. Но, кажется, что они могут быть остановлены в Испании, и конечно, я не собираюсь превратиться в предателя своего класса и своих принципов и брать золото у людей, которых я знаю, как врагов цивилизации.

— Я знаю многих из этих людей, Робби, и они являются совершенными идеалистами.

— Я вполне готов признать это, но, как я уже много раз говорил тебе, я не верю, что этот мир может управляться идеалистами, и я уверен, что идеалисты используются в качестве прикрытия для ловких преступников, которые не остановятся ни перед чем, чтобы добиться своих целей. Ты видишь, что происходит сейчас в России, где идеалистов устраняют одного за другим, и теперь их подставляют и обвиняют в измене, чтобы получить оправдание за их убийство.

Робби имел в виду открытые судебные процессы, идущие тогда в Советском Союзе, которые были предметом горячих споров во внешнем мире. Ланни говорил о них со своим красным дядей и со своей красной сводной сестрой и зятем. Его отец этого не делал. Они убедили Ланни, что нацисты и другие заклятые враги красных заслали в рабочую республику своих агентов, хорошо обеспечив их средствами и тонкими уловками, чтобы превратить внутреннюю полемику в интриги и диверсии. «Мне кажется, что это должно было произойти», — сказал Ланни. — «И нет сомнений в том, что красные лидеры полны решимости защитить свою систему, как ты защитишь свою, Робби».

«Я понимаю, что это война», — был ответ отца. — «Я собираюсь принять участие в ней, и, естественно, мне очень жаль видеть, как мой сын собирается блуждать по ничейной земле, приглашая обе стороны стрелять по нему».

IX

Для них обоих это была старая история, и они знали, что обсуждение было бесполезно. Но было то, о чём Ланни очень хотелось узнать, и он подумал, что ему может представиться шанс.

«Скажи мне, Робби», — сказал секретный агент любитель. — «Предположим, только ради интереса, что Рузвельта переизберут, и предположим, что Херст, МакКормик и другая крупная публика, кто его так глубоко ненавидит, соберут деньги, отец Кафлин красноречиво выступит, а наши Серебряные рубашки, и ку-клукс-клановцы, и Рыцари Белой Камелии, а также и другие местные фашисты объединятся с Бундом и выберут Линдберга или кого-то вроде него, чтобы возглавить мятеж, а Гитлер и Муссолини пришлют оружие через Мексику, ты бы продал Бэдд-Эрлинги этой толпе и отказался бы их продавать правительству нового курса?»

— Это все ерунда, Ланни, и пустая трата слов.

— Прошу прощения, это точное и совершенное соответствие с тем, что происходит сейчас в Испании. За Франко стоят те же самые силы, и единственное различие заключается в том, что у нас на Лонг-Айленде нет никакого Марокко, ни иностранного легиона, ни армии мавров для пересечения Пролива Лонг-Айленд и осады Нью-Йорка. Кроме того, нашему правительству сто пятьдесят лет, а испанскому не так много больше дней, во всём остальном все одинаково.

«Я буду решать такие проблемы, когда столкнусь с ними», — ответил отец. — «А пока я занят производством самолетов».

Его сын пристально посмотрел на него. Они были старыми друзьями, и много значили друг для друга, несмотря на все эти споры. Ланни вдруг воскликнул: «Обращайся со мной честно, Робби!»

— Я пытаюсь, сын мой.

— Ответь мне прямо. Кто-нибудь когда-нибудь приходил к тебе с такими предложениями, как я только что изложил?

Робби был явно озадачен. Поколебавшись, что было видно, он заметил: «В мире есть все виды психов, и не все они только на одной стороне».

— Значит кто-то приходил! Скажи, их там было много?

— Там было несколько.

— Ты же для них притягателен, так же как и я для красных. Ты это понимаешь?

— Полагаю, что да.

— Тогда идея расстроить Вашингтон и положить конец Новому курсу не является продуктом моего расстроенного воображения!

«Не совсем». — Робби попытался улыбнуться, но улыбка вышла довольно слабой.

«Скажи мне», — упорно продолжал инквизитор; — «Когда ты был у Ирмы, ты встречал там поэта по имени Форрест Квадратт?»

— Да.

— А разве он не высказывал там такие идеи?

— Действительно, Ланни.

— Действительно, мой дорогой отец! Так ты больше веришь наемному нацистскому агенту, чем твоей собственной плоти и крови?

— Я не думаю, что это вопрос веры. Квадратт немец, и, естественно, он высказывает немецкие идеи.

— Но Квадратт не немец, он урождённый американский гражданин. И когда он приходит к тебе, нашептывая нацистские планы для Америки, то он, конечно, волк в овечьей шкуре. Конечно, он проницателен, как дьявол, и он не придет прямо с этим, он расскажет, как это было сделано в Германии, а также укажет, что здесь ситуация быстро движется к кризису.

— Вряд ли мы придём к чему-нибудь, обсуждая его, Ланни. Я им не восторгаюсь и не разделяю его идеи.

— Очень хорошо, тогда, как насчет моего нового зятя, Капитано? Ты его видел?

— Естественно. Марселина не могла не привести его к нам. И к тому же, он летчик, и у нас есть много общих интересов.

— Я понимаю, что они поехали в Калифорнию. А Капитано беседует там с итало-американцами, он герой войны и знаменитость, и мне сказали, что его расходы и много чего ещё оплачивает Общество Марио Моргантина, другое название для правительства Муссолини в Нью-Йорке. А теперь скажи мне, разве он не обсуждал эти идеи с тобой?

— Естественно он высказал свою собственную точку зрения. Мне было интересно услышать авторитетное мнение.

— Он моложе Квадратта и не очень умный, и он, вероятно, пришел прямо с предложением. Как тебе покончить со всеми твоими проблемами! Разогнать профсоюзы раз и навсегда, не дать Комитету производственных профсоюзов когда-либо проникнуть на ваш завод. Не отдавать Новому курсу большую часть дохода и сверхприбыли вашей компании. Витторио поможет организовать авиаторов! Ты предоставишь самолеты, и они захватят аэродромы в течение ночи. Танковый корпус присоединится к ним, и они возьмут государственные арсеналы, а вскоре и всю страну под свой контроль. Такие планы?

— Ты знаешь, Ланни, у тебя всегда богатое воображение.

— Я ничего не выдумал, Робби. Я всё услышал в гостиных, в том числе и моей матери и моей жены. Ты сам слышал рассказы посла Чайлда о перевороте Муссолини, и как он, Чайлд, получил финансовую поддержку от Уолл-стрита. Ты знаешь, как Тиссен и Гугенберг и остальные из их банды финансировали Гитлера, они сами тебе рассказывали. Я уверен, что ты знаешь людей, вкладывающих деньги в этот налет на испанский народ. Разве Хуан Марц не посылал тебе своего представителя за самолетами, скажи, разве не так?

Робби не хотел лгать своему сыну. И к тому же, там была часть его ума, который не мог не восхищаться этим непредсказуемым идеалистом. Чёрт подери! Как этим красным удалось всё выяснить!

X

Ланни заехал к Гансибессам, так их он называл. У них был ребенок, и Ланни стоял над кроваткой, глядя вниз на пару больших темных глаз, которые медленно двигались туда и сюда, расспрашивая об этом странном мире, в который настолько поразительно вступают младенцы. Расспрос увенчается только ограниченным успехом, но никогда полным. Гордые родители назвали этого новоприбывшего Фредди. Так постепенно это имя стало принимать новый смысл, дядя надеялся, что оно будет счастливее, чем старое. «Если мы сможем сохранить от нацистов эту часть мира!» — подумал он, но не озвучил.

Ланни позвонил Мерчисонам, а потом велел уложить Командора в универсал. Он отправился ранним утром вверх по долине реки Ньюкасла и через холмы к Гудзону. Он ехал вдоль этой великой реки в Олбани, а затем дальше на север через красивую сельскую местность. Было начало осени, и чем дальше он продвигался, тем больше изменялась листва. Её изменения были великолепны, но и грустны, потому что они напоминали о смерти. Чем больше он углублялся в Адирондак, тем меньше наблюдал эту периодически повторяющуюся трагедию. Сосны, ели и можжевельник сотворили для себя твёрдые острые листья, которые могут сохранять свой хлорофилл, несмотря на зимние морозы. В долинах были огненно-красные и желтые цвета, но склоны гор будут оставаться зелеными, пока они вдруг не станут белыми.

Производитель зеркального стекла и его семья имела свой «лагерь» на глухом озере, и жили там дольше, чем их соседи, потому что любили острый бодрящий воздух и прогулки по лесным тропинкам со мхами и папоротниками. Близился охотничий сезон, и куропатки свиристели на закате, а олени стонали и фыркали ночью. Во всех комнатах горели камины, и Ланни подумал о Каринхалле, но какая разница двух цивилизаций! Он рассказал об этом своим друзьям, смеясь. Здесь звери были дикими, а люди ручными, в то время как у нацистов всё было наоборот. «Но не цитируйте меня!» — попросил он.

Мерчисоны были гораздо менее претенциозными людьми, чем Бэдды и Вандрингамы. Гарри всегда был довольно наивным и добрым человеком, кто так втюрился с роскошную Бьюти Бэдд, что решил взять ее и ее маленького сына в Питтсбург в начале мировой войны. Адела, которая знала эту историю, всегда находила Ланни романтической фигурой, источником культуры, которую она была счастлива пить. Теперь Гарри располнел, а его жена вступила в тот «опасный возраст», когда она тревожно встречала всё новое и необычное. Ланни удовлетворял её в течение нескольких дней, но чисто платоническим образом. Ланни был искусством и музыкой, Ланни был Европой, к которой тянулись с ностальгией мысли свободной от дел богатой женщины.

Когда они окончательно привыкли друг к другу, Адела задала вопрос о распаде его брака, и Ланни рассказал ей о не политической подоплеке, а о тех обвинениях, которые Ирма вскоре должна представить в суде. Жена производителя зеркального стекла, которая когда-то была секретарем, вздохнула и заметила, что в их доме было то же самое. Гарри также читает газету за завтраком и не слышит, что ему говорят. Единственное решение, это брать другую газету. Ланни сказал: «Ну, они, конечно, достаточно интересные в эти дни».

Он рассказал историю своего визита в Испанию, и не счел нужным скрывать, где лежали его симпатии. Его точка зрения была новой для его друзей, и они задавали много вопросов. Гарри сказал: «Ну, если это случится, то я приму участие». Жена добавила: «Я всегда могу освежить стенографию и поддержать тебя».

Что касается картины, эксперт произнес небольшую речь: «Я испытываю неловкость делать деньги на вас двоих, и я хочу, чтобы вы знали точно, что я чувствую. Я люблю встречаться с вами, и я знаю, что вам понравится посмотреть на картину. Если вы захотите купить её, все в порядке. Если не захотите, то тоже ничего страшного, потому что я уже имею на неё пару запросов. И вполне мог бы продать её по телефону отсюда. Я направляюсь в Кливленд, чтобы увидеть пару клиентов по другим картинам. И одному из них она может подойти. Это подлинный Гойя, подписанный им, и Золтан Кертежи это подтверждает. Но, к сожалению, это еще один испанский старик, и не будет ли это для вас перебором иметь в доме двоих. Вы должны обещать, что не чувствуете себя обязанными. Не покупайте картину ради дружбы, но только и просто потому, что вы её хотите, и думаете, что она стоит свою цену. Договорились?»

«Позвольте мне сказать вам, Ланни», — ответила Адела, — «те картины, которые мы купили через вас, были самыми лучшими инвестициями, которые мы когда-либо делали. Они привели в наш дом много интересных людей, и некоторые из них стали нашими друзьями. Это были люди, о которых мы никогда бы не услышали, если бы мы не получили известность, как пара любителей искусства!»

XI

Так что еще раз Командор был внесён, установлен и церемонно открыт. Его светлый лак был новым, а его великолепие неоспоримо. Когда Адела увидела его, то затаила дыхание, так что Ланни догадался, что его поездка была не напрасной. Трое стояли перед холстом в течение часа или более, в то время как он объяснял тонкости работы, которые поведал ему Золтан, и в той очаровательной манере, которую он приобрел в десятке столиц мира. Он отметил элементы композиции и аранжировку цветов. Он рассмотрел личность субъекта и тщательно завуалированный сатирический замысел. Он объяснил значимость орденов, которые носил Командор и его воротника, состоящего из чередующихся геральдических знаков. Он рассказал об испанском ордене Золотого Руна, основанном в Бургундии так много сотен лет назад. Он описал землю Арагона и рассказал кое-что из его истории и об опустившейся семье, в которой он нашел этот забытый шедевр.

Кроме того, конечно, все о нападении самолета, пулевых отверстиях и реставрационных работах. Он предложил им найти поврежденные места, и с развлечением наблюдал, как те потерпели неудачу. Там был незначительный дефект на орденской ленте, которую носил старый джентльмен. И почти все выбирали это место, как одно из пятен. И доставляло удовольствие говорить им, что это не так. Ланни показал фотографии поврежденной картины, спереди и сзади, а они, стоявшие перед картиной, до сих пор не могли видеть никаких признаков реставрации. То, что всегда поражает людей, порождает интересный предмет разговора. Дело было окончательно решено, когда Ланни рассказал о блестящих идеях Робби. Гарри рассмеялся и воскликнул: «Честное слово! Мы дадим Джексону попробовать это когда-нибудь!» имея в виду издателя газеты, которую Гарри читал за завтраком. — «Он мог бы сделать это для Красного Креста».

Адела сказала: «Я думаю, что мы хотим эту картину, дорогой». В большинстве американских богатых семей было правилом, что женщина хочет, то она это получает. Гарри выписал чек на двадцать пять тысяч долларов, а Ланни написал купчую. Когда они обменялись, Адела обратилась с просьбой. «Если я утром стану стенографисткой, вы надиктуете все, что вы рассказали нам: художественную критику, историю, и все о том, как была повреждена картина и как отреставрирована?»

Ланни сказал: «Вы будете задавать вопросы». Он понимал, что богатая дама жаждет внимания, готовя новую «байку» для своих друзей.

XII

Продавец, довольный собой, продолжил свою поездку и встречи со своими клиентами. Он показал им фотографии и рассказал им, какие картины он нашёл в Испании и Германии, в Англии и Франции. Он осмотрел много прекрасных картин, некоторые из которых он видел в прошлом. Он получил несколько заказов и комиссий, и приятно провёл время. Оказалось, что эпизод в Рино не отразился на его социальном статусе. Он станет «бывшим», но в конце концов, это будет бывший лев. Ничто не изменит тот факт, что он встречал великих мира сего, и что его истории несли на себе печать подлинности. В отношении вопросов искусства он будет по-прежнему занимать высокое положение.

Все время в этих длинных поездках он думал: «Как я могу получить самолет для Альфи?» Он подумал: «Я вернусь в Ньюкасл и выложу деньги перед Робби, и выскажу ему, что Альфи может потерять свою жизнь, летая на старом ящике, потому что я не смог получить для него приличный самолет». Я скажу: «Он будет на твоей совести всю остальную часть твоей жизни». Я скажу: «Это важный вопрос для меня, проверка всего, что ты проповедовал мне на протяжении всей твоей жизни». Но нет, Ланни слишком хорошо знал своего отца. Это не сработает. Этот вопрос для него тоже имеет решающее значение. Он может страдать, но он никогда не уступит. И, кроме человеческих и семейных аспектов этого вопроса, Ланни не мог позволить себе порвать с таким ценным источником информации. Робби говорил свободно, потому что презирал своих противников по классовой борьбе, и его не волновало, что они знали.

Хорошо, тогда надо получить другую марку самолета, следующую по качеству. Ланни знал их всех из технических разговоров отца. Он поедет в город, где их производят, войдёт в офис и выложит деньги. — «Господа, вот двадцать пять тысяч долларов. Я хочу один из ваших последних истребителей». Ответят ли они просто: «Хорошо, сэр, получите»? Или они осмотрят его и спросят: «А для чего он вам?» Конечно, они обязательно спросят: «Куда вам его доставить?» И здесь тоже надо что-то придумать!

Ланни умел читать между строк газет и понять, что поставка вооружений любого рода в Испанию было не просто делом бизнеса. Она не противоречила американским законам, потому что Закон о нейтралитете не применялся к гражданским войнам, так доказали юристы, к смущению Государственного департамента, который хотел применить его. Там подняли шумиху по изменению закона, чтобы поставки оружия не втянули нас в войну, к которой мы не имеем никакого отношения. В то же время, Государственный департамент и все правоохранительные органы делали все возможное, чтобы препятствовать потенциальным продавцам и грузоотправителям оружия испанскому правительству. Нужно получить лицензию на экспорт, что потребует много времени, за которое всем станет известно, кто пытается заработать деньги таким образом, который неприятен богатым и светским джентльменам в Вашингтоне, сотрудничающим с британскими тори и с испанскими аристократами, как герцог де Альба, испанскими деловыми людьми, как Хуан Марц, и испанскими солдатами-крестоносцами, как Франсиско Франко.

Это можно было бы назвать рэкетом правящего класса. Американское оружие может быть свободно продано в Германию и Италию, потому что это были законные правительства, представленные в Вашингтоне настоящими джентльменами, аристократами и деловыми людьми. Когда такое оружие переправлялось Франко через Португалию и испанское Марокко, дипломаты и государственные деятели, сидящие в «Комитете по невмешательству» решительно закрывали глаза и отказывались видеть это. Но пусть кто-нибудь попытается продать или отправить что-нибудь в Барселону, то дилеров будут травить сотрудники секретной службы и другие правительственные агенты. Судовладельцев будут запугивать, страховые компании будут угрожать им, и так далее до самого конца. Когда корабли приближались к испанским водам, там немецкие и итальянские самолеты летали у них над головой, немецкие и итальянские подводные лодки всплывали на поверхность, требуя досмотра их грузов. Нацистско-фашистская пресса требовала подавления контрабанды, пиратства и всего в мире, что противоречило нацистско-фашистским деяниям.

Только Россия и Мексика были странами, проявляющие симпатии испанскому правительству. Первая из них была далеко, а в последней Ланни не знал никого и даже не представлял, как найти того, кому можно было бы доверять. Он подумывал отправиться в посольство Мексики в Вашингтоне. Но предположим, что там он столкнётся с каким-либо господином, симпатизирующим делу джентльменов, а не делу рабочих? То же самое может произойти, если он пойдёт в посольство Испании. Как иностранцу отличить агентов Франко от лоялистов?

Единственное, что он не мог позволить себе сделать, это привлечь к себе внимание. И слабость каждого его плана заключалось именно в этом. Вся область конфликта была в свете прожекторов, и те, кто попадал в эту область, сразу становился известным. Особенно это относится к внуку Бэдда, сыну Бэдд-Эрлинга и к вскоре разжалоемому принц-консорту. Как только он покажется в любом посольстве, либо штаб-квартире красных или розовых, авиазаводе или судоходной компании, мгновенно шпионы противника возьмут его след, а газетные репортеры осадят ворота Шор Эйкрс, а также виллу, которую арендует Ирма Барнс Бэдд в Рино.

Ланни находился в положении кролика в проволочной клетке: он шел по кругу, тыкаясь носом между двумя проволоками, а затем между следующими двумя проволоками, и так далее, пока он не вернулся туда, откуда он начал. Там просто не было никакого выхода. Тот, кто сконструировал клетку, был умнее, чем кролик. Ланни мог порвать со своим классом, с пятью из своих шести семей в Америке, всеми, кроме Ганси и Бесс. Он мог отказаться от своих источников дохода и информации, а также начать карьеру, как розовый или красный агитатор. Только на этой основе он может получить шанс, только шанс, покупки военного самолета и отправки его в Мадрид. Но, конечно, он не мог сделать это и остаться членом международных привилегированных классов. Он мог бы передать часть денег верному другу, такому как Джерри Пендлтон, и предложить ему выполнить за себя всю работу. Но сразу гестапо и ОВРА, секретная служба дуче, получит задание выяснить, откуда доверенный друг получил его деньги. И для Ланни было бы трудно на самом деле встретиться с ним или даже обменяться записками, находясь в центре внимания. Столкнувшись с этими проблемами, Ланни понял более четко позицию своего отца, и почему Робби сказал, что он рискует обанкротить Бэдда-Эрлинг Корпорэйшн, если продаст самолеты, которые будут использоваться в борьбе с фашизмом.

XIII

Расстроенный этим клубком проблем, путешественник вернулся в Нью-Йорк, где первым делом купил и прочитал розовые и красные газеты, полные последних новостей об Испании. Одной из новостей стало заявление Комитета по оказанию помощи Испании, созданного для поставки медикаментов и продовольствия для испанских рабочих, находящихся в бедственном положении. Обычный Красный Крест не обеспечивал надлежащего количества, так что это было для сочувствующих во всех странах за пределами Испании. Никаких лицензий не требовалось для отправки антисептиков, бинтов, консервированного молока и других пищевых продуктов. Они должны были сократить дефицит в Мадриде и Барселоне. Франко захватил сельскохозяйственные районы страны, в то время как у лоялистов были промышленные районы. Медицинские материалы могли бы спасти жизнь раненых и дать им возможность вернуться в строй. Так что это была своего рода военная помощь, в конце концов!

Таковы были доводы, приведенные на массовом митинге, который посетил Ланни. Один из выступавших был священником, пастором церкви, часто посещаемой людьми такого образа мыслей. Христианский джентльмен сейчас стал председателем комитета, и объявил то, что известно как «сбор пожертвований». Он, конечно, в ту ночь был в ударе, ибо, слушая его красноречие, Ланни Бэдд вдруг решил, что он собирается делать со своими деньгами.

На следующее утро он пошел в канцелярский магазин и купил несколько листов бумаги и несколько крепких манильских конвертов, один чуть больше другого. Он попросил на несколько минут пишущую машинку и напечатал адрес священнослужителя на большом конверте, пометив его: «Лично в руки только адресату». Кроме того, он написал записку: Вложение должно быть передано Комитету по оказанию помощи Испании. Жертвователь желает остаться анонимным, обратный адрес на конверте фиктивный. Жертвователь будет в вашей церкви в следующее воскресенье утром и просит вас подтвердить получение пожертвования на этой службе, пожалуйста, прочтите проповедь на тему «Вырождение христианской религии в Испании и какое бедствие она принесла испанскому народу».

Ланни отправился в свой банк в Нью-Йорке и обналичил чек Гарри. Он получил двадцать пять новых, гладких и блестящих тысячедолларовых банкнот[156] и сунул их в нагрудный карман. Посмотрев вокруг, чтобы убедиться, что за ним не следят, он вошел в ближайший почтамт, завернул банкноты в несколько листов бумаги и запечатал их в меньший конверт, а тот запечатал в больший. Большой конверт он надлежащим образом зарегистрировал, дав имя отправителя Джон Т. Джонс, 47634 С. Холстед-стрит, Чикаго. Он надеялся, что это было достаточно далеко, чтобы обнаружить его фиктивность! Письмо было направлено заказным с обязательным вручением адресату. После этого он ушел, посмеиваясь при мысли о шоке, который получит этот достойный священнослужитель.

XIV

В тот же вечер, в Шор Эйкрс, блудный сын позвонил в дом своего отца, сказав: «Робби, я хочу, чтобы ты сделал мне одолжение. Я приглашаю тебя и Эстер пойти со мной в церковь в следующее воскресенье утром в Нью-Йорке».

«Это одна из ваших социалистических церквей?» — осведомился долготерпеливый и ожидающий всего отец.

«Ты можешь называть её так», — ответил сын, — «но не это является причиной, почему я приглашаю вас. Это очень личная причина, которую ты поймешь, когда будешь там. Это небольшое одолжение, но это весьма важно для меня».

«Уж не планируешь ли ты войти в социалистическое духовенство?» — спросил Робби с тревогой, ибо на самом деле он никогда не знал, чего ожидать дальше.

— Приезжай и узнаешь.

Церковь была очень похожа на Первую Конгрегациональную Ньюкасла, и публика была такой же без видимых признаков «радикализма». Робби пришлось отказаться от гольфа и завтракать в семь тридцать, чтобы попасть туда, так что это действительно было довольно большое одолжение. Ланни ждал на крыльце, и все трое пошли и слушали молитвы и песнопения так же, как у себя дома. Эстер всегда было трудно залучить своего мужа в церковь, поэтому она была благодарна за это, но в то же время ей было интересно, что можно было бы ожидать.

Проповедник взошел на кафедру и начал следующим образом:

«Мои друзья, сегодня моей темой будет „Вырождение христианской религии в Испании и какое бедствие она принесла испанскому народу“. Я выбрал эту тему по просьбе джентльмена, который обещал быть сегодня здесь на службе. Я никогда не видел этого джентльмена и не знаю его имени, но он заплатил высокую цену за свою просьбу. Как большинство из вас, несомненно, знает, я стал председателем Комитета по оказанию помощи Испании, а недавно я выступал на массовом митинге в котором я призвал к сбору пожертвований на покупку предметов медицинского назначения, так сильно необходимых осажденному испанскому народу. На следующее утро курьер принес в мой дом заказное письмо с вручением адресату, и когда я открыл его, то нашел там анонимную записку вместе с двадцать пятью хрустящих тысячедолларовых купюр. Я повторяю, чтобы вы смогли поверить своим ушам, двадцать пять тысяч долларов наличными, чтобы помочь спасти жизни раненых испанских солдат и накормить их жен и детей. Ничего подобного не происходило в моей жизни раньше, и я хотел бы отметить это пожертвование и поблагодарить неизвестного дарителя от глубины моего сердца. Я буду следить за тем, что его великодушие стало известно народу Испании, с тем, чтобы они могли понять, что есть еще верующие в свободу и настоящую демократию в американской республике, а также, что героические испанские бойцы не брошены в час ужасного испытания». Ланни и его родители слушали правду об Испании, которую он хорошо знал, но которую его родители никогда не слышали раньше. Когда всё закончилось, и они вышли, Робби сказал: «Я всё понял, сынок. Спасибо, что пригласил меня». Эстер была глубоко тронута, и воскликнула: «Это было мило с твоей стороны, Ланни. Твой отец извлечёт из этого пользу, даже не подозревая об этом».

Глава двадцать пятая. O freude, habe acht! — О, радость, тише![157]

I

Ланни угомонился на Шор Эйкрс и посвятил время детскому воспитанию. Он играл на фортепиано для своего маленького ребёнка и учил ее танцевать. Показывал ей приёмы плавания в крытом бассейне и следил за ее ездой на пони по поместью. Он заставил ее говорить с ним по-французски и напомнил ей о той прекрасной стране, о которой она начала забывать. Он был достаточно осторожен и включал бабушек в некоторые из этих дел, всегда обоих, не выделяя фаворитов. Между делом он читал, что происходит в мире, и временами выходил в большой город, где открывались новые шоу, и где человеческая жизнь бродила и плодилась, как в бочке месиво.

Из этой бочки выходило что-то новое, но никто не мог понять, что это такое. Новые виды аэробных бактерий роились там и вели войну со старыми знакомыми видами. Некоторые мастера варки были уверены, что новые виды были лучше старых, а другие были уверены, что они ядовиты. При варке пива или из винных бочек поднимаются непрекращающиеся пузыри. Так из этого человеческого брожения исходил пар идей, шум споров и несчетные миллионы печатных и произнесенных слов. Люди кричали друг на друга на углах улиц, они нанимали залы, обличали и бушевали, а тысячи других мужчин и женщин приходили аплодировать или освистывать по их желанию. В дневное время большинство из них должны были работать, но многие спорили даже рабочее время, а некоторые сумели в спорах найти себе работу. Их называли «агитаторами», и они зарабатывали себе на жизнь, произнося речи, печатая газеты или организуя других для протестов.

Часть большого города, известная как Йорквилл, лежала к востоку от Центрального парка. Там в большом количестве жили немцы, и там нацисты кричали, маршировали и продавали свои газеты. Южнее был район многоквартирных домов, сдаваемых в аренду, известный как Маленькая Италия, где фашисты делали то же самое. Сразу к востоку от площади Юнион-Сквер у коммунистов была своя штаб-квартира в старом здании завода. Рядом находился центр социалистов в школе Рэнд, а дальше размещалась газета еврейских социалистов с большим количеством читателей, чем было евреев во всей Палестине.

Теперь все эти группы устремили свои глаза на Испанию. Они следили с напряженным вниманием за ходом войны, и параллельно этому за пропагандистской войной по всему городу. Когда приходил большой немецкий пароход с нацистской пропагандой на различных языках, или когда он уходил груженный оружием в Португалию, красные устраивали демонстрации, а нацисты нападали на них с дубинками. Полицейские, многие из которых были ирландцами и ярыми антикоммунистами, стояли и наслаждались шоу. Мэр города, частично еврей и наполовину итальянец, не так давно был социалистом, и красные газеты осудили его как ренегата. А делегации рабочих призывали его обеспечить соблюдение закона.

Ни одна из сторон в этой борьбе не довольствовалась словами. Обе знали, что настало время для действий, и обе открыли то, что было в действительности вербовочным пунктом для каждой из сторон. Закон запрещал привлекать людей на службу в иностранные армии, но ничего не запрещало людям ехать, куда они пожелают, и не было никакого запрета против предоставления им информации и консультаций или даже средств, чтобы помочь им в пути. В Мадриде были организованы Интернациональные бригады, аналог иностранного легиона Франко. Молодые немцы, молодые итальянцы, оказавшись в изгнании, на чужой земле имели шанс попасть в страну их врагов, и они приходили ротами и взводами. Вся Нью-Йоркская пресса, которую называли радикальной, была полна их деяниями. Ланни делал вырезки и направлял их Рику. Когда он получил письмо от Рауля, полное новостей, он сделал копии и послал их не только Рику и Труди, но и, анонимно, в газеты, которые могли бы их напечатать. Временами он посещал митинги, не привлекая к себе никакого внимания. Как преступник возвращается на место своего преступления, так и он вернулся в церковь, где он заказывал проповедь. Когда один из церковных служителей выбрал его в качестве перспективного прихожанина и спросил его, не хочет ли он присоединиться, тот ответил: «Я чужой в городе» и улизнул.

II

К концу октября Ганси и Бесс вернулись к себе домой, и Ланни с ними провел несколько дней. Они стали идейно ближе, чем раньше. Во время войны различия кажутся менее важными, чем согласие. Ланни рассказал историю о своих приключениях, и Бесс спросила: «Как ты думаешь, они примут нас в Мадриде?»

«О Боже!» — он сказал. — «Они отдадут вам ключи от города».

«Мы с них не стали бы брать деньги», — добавил Ганси.

«У них есть много денег», — ответил собеседник. — «Им не хватает самолетов и танков». Он добавил: «Я думаю, что я возьму Альфи и его приятеля, когда они закончат свое обучение. Итак, мы можем встретиться там».

В это время войска генерала Франко сняли осаду Толедо и собирались двинуться на север в сторону Мадрида. Бесс сказала: «Нам лучше бы поторопиться, а то мы можем опоздать». Ее муж воскликнул: «О, Боже!»

Они были за пять тысяч километров от опасности, но содрогались при мысли о бомбах, падающих на дома цивилизованных и просвещенных людей. Они сидели перед камином в удобном старом доме, но их спокойствие нарушали мысли о товарищах из десятков стран, лежащих в продуваемых ветром окопах Гвадаррамы. У них были деньги в банке, известность и друзья, искусство, которое они любили и лелеяли, но они не смели позволить себе пользоваться этими благами, потому что цивилизация, в которой они выросли, дрожит на грани страшной пропасти. Какие гарантии могут быть для любого цивилизованного человека в любой части мира, когда бандитам разрешили захватывать ресурсы одной страны за другой, убивать всех свободомыслящих людей и заставить всех наемных рабов производить оружие массового уничтожения? Самолеты и бомбы, чтобы разрушать города, подводные лодки, чтобы торпедировать пароходы, чудовищные танки, чтобы утюжить поля, давить людей и разрушать все на своем пути! Вы хотели выйти и ударить в тревожный колокол, но кто услышит его? Это был мир полуслепых людей, которые выбрали религию полной слепоты и допускали к власти и ответственности только тех, кто ничего не мог видеть и не разрешал никому рассказывать о том, что лежит у них перед носом.

III

Ланни сел на пароход в Англию, потому что там у него был картинный бизнес, и Альфи написал, что его подготовка была близка к завершению. Ланни хотел увидеть Рика и рассказать ему эту новость, также попытаться помочь Нине в период страданий. Когда человек приобретает друзей, он получает не только радости, но и горести, и он должен вкусить горькое со сладким. Особенно, когда выбираешь своих друзей среди тех, кто сам обрекает себя на неприятности.

Для английского парня, наследника титула и прекрасной старой усадьбы, чуткого и интеллигентного, на самом деле не было никакой надобности бросить все эти блага посреди многообещающей университетской карьеры, отправиться в чужую страну и заняться самым опасным и нервным делом, известным, как управление боевым самолетом в бою. Но некоторые англичане такие. Везде, где есть несправедливость в мире, можно найти несколько англичан, противостоящим ей. Даже когда эта несправедливость вызвана их собственным правительством, они поднимают свои голоса в знак протеста и выигрывают вердикт истории и сохраняют доброе имя своей страны.

Здесь был этот высокий и стройный парень, не особо сильный, но для того чтобы справиться с самолетом, не нужна физическая сила. Он загорелся своим делом. В конце концов, он должен был сделать что-то, вместо того, чтобы просто сидеть и жаловаться, в то время как весь мир катится к черту. У него было четырнадцать лет, за которые можно научиться ненавидеть фашистов. Это означало, что он начал очень молодым. Но в этом доме передовых интеллектуалов все начинали рано. Альфи ничего не говорил о своих шансах вернуться, и другие члены семьи тоже, но, конечно, они знали, что шансы были невелики. Никто не говорил героических слов. Альфи сказал: «Англия рано или поздно будет драться с ними, а некоторые из нас могут начать действовать сейчас».

Он говорил только о технических особенностях новой профессии, которой обучается. Он смаковал проблемы баллистики и аэронавтики. Обтекатели, клапаны двигателя из вольфрама, полые и заполненные нитратом калия и нитратом натрия для отвода тепла. Удельная нагрузка на крыло, он летал на истребителях с соотношением выше тридцати. Он обсуждал октановые числа, которые были высокими, и все время повышались. Он спросил Ланни об американских военных самолетах. Боинг, который вырвался вперёд других, а потом Дуглас, который, казалось, превзошёл Боинга, и теперь Бэдд-Эрлинг, который оставил их всех позади.

Ланни рассказал печальную историю своей неудачи с Робби. Но не надо жалеть ни о чём. Семья знала о Робби, задолго до рождения Альфи. Альфи сказал своему другу, чтобы тот не волновался. Он был уверен, что испанские правительственные силы будут иметь много хороших самолетов. Он летал на многих различных типах самолётов и мог справиться с любым. Он также освоил работу механика, ибо в условиях военного времени, никогда не знаешь, когда могут возникнуть чрезвычайные ситуации. Альфи хотел добраться до Мадрида, и если ему это удалось бы, то его командиром был бы майор Игнасио де Сиснерос, муж Констанции-де-ла-Мора. Альфи хотел бы знать, что она говорила о своем муже или о самолетах, на которых он летал. Жаль, что Ланни провел столько времени в Прадо, вместо того, чтобы посещать аэродромы и узнать, что у них там было. Ланни сказал: «Они не были расположены показывать что-нибудь незнакомым людям».

Когда выходные закончились, Ланни взял небольшой автомобиль Нины и повёз парня за восемьдесят километров в частную авиационную школу, где тот проходил обучение. Там было лётное поле с ангарами и группа молодых парней, среди которых был коренастый и рыжеволосый парень, который был партнером Альфи. Они использовали совершенно новый жаргон, который нужно было переводить любому постороннему, будь он американец или англичанин. «Ощущение» места напомнило Ланни учебный лагерь на равнине Солсбери, куда Робби возил его и Рика летом 1914 года за несколько дней до начала великой войны. Самолеты стали в три раза быстрее, чем те старые бипланы «ящики» из дерева, проволоки и холста, но дух пилотов остался тем же. Ланни вздрогнул, когда он увидел, как близко ситуация в мире напоминала тот день, когда они узнали об убийстве австрийского эрцгерцога и эрцгерцогини. Государственные деятели Великобритании были почти все из «старой банды», и достаточно научились с 1914 года терять силу духа и были готовы уступить каждой угрозе войны.

IV

В одном из ангаров стоял двухместный учебный самолет, и Альфи спросил: «Хотите пойти со мной». Ланни ответил: «Конечно». Он летал на Бэдд-Эрлинге у себя дома, и в сравнении с ним все остальное должно быть проще.

Самолет выкатили, и пока разогревался двигатель, он надел тяжелый летный костюм и парашют, который требовался по правилам. Альфи проверил датчики, и они пристегнулись и надели шлемофоны. У пилотов имелся телефон, чтобы говорить друг с другом, даже когда они находятся рядом. В бою нельзя отрывать глаз от цели, даже на время, чтобы крикнуть слово в чье-то ухо. Двигатели начали реветь, и самолет двинулся. Он набрал скорость и изящно поднялся, и вскоре они летели над сельской местностью Хартфордшира, а Альфи показывал особенности ландшафта, что было частью его задачи, которая состояла в изучении местности на фотографиях и картах, а затем распознавании её с воздуха.

Было очень приятно сидеть и общаться, пока совершалось действие, которое было мечтой человечества в течение двадцати или тридцати веков, или, возможно, с того времени, как первый человек увидел орла и ястреба, летающих с восхитительным изяществом и заманчивой легкостью. Альфи сказал: «Мне никогда не надоедало заниматься этим и учиться этому». Ланни ответил: «Давай», потому что он знал, что эта роскошь обходится недёшево.

Самолет начал подниматься, и в ушах пассажира появилось шипение. Пилот сказал: «Не разрешайте мне поднимать вас слишком высоко, я привык, вы знаете». Ланни подождал, пока не понял, что могут выдержать его барабанные перепонки, а потом сказал: «Прошу пощады!»

Они выровнялась на высоте трех километров, и там было явно холодно, даже в лётном костюме. Альфи спросил: «Попробуем потерю скорости?» Ланни знал все об этом, что это самый страшный несчастный случай, который может произойти с самолётом. Он начинает заваливаться и рушиться вниз, выходя полностью из-под контроля, если пилот не знает трюка. Но боевые пилоты должны знать каждый трюк, и этот особенно, поскольку он является средством ухода от преследователя, чтобы исчезнуть в мгновение ока из поля зрения. Ланни спросил: «Ты пробовал его на этом самолете?» И когда его друг ответил: «Много раз, и вот что я придумал», в ответ тот сказал формулу, которую его страна дала миру: «ОК».

Так вдруг самолет на половину перевернулся и стал скользить боком. Сначала не поймешь, что падаешь, потому что земля была далеко. Потом понимаешь, что земля быстро приближается, а воздух давит на барабанные перепонки, и кровь чувствуется в венах. Инстинктивно пилот будет упорно тянуть ручку управления, потому что это обычный способ выровнять самолёт, но теперь ручка управления не будет двигаться. И чем сильнее её тянуть, тем хуже будет обстоять дело. То, что нужно сделать, это перейти в пикирование, набрать скорость и еще больше скорости, и если есть достаточно высоты, то можно выйти из пике. Ланни сжал руки и постарался не пугаться. Он знал, что если умение его друга подведёт, то бояться долго не придется. В его ушах начался потрясающий рев, и когда самолет начал выравниваться, то в глазах его почернело, и он упал на свое место и не почувствовал посадки. Когда он снова открыл глаза, у него кружилась голова, а все предметы были размыты. Он услышал голос своего молодого друга в большой тревоге: «О, Ланни, я не должен был делать этого!» Он сразу же понял, что вернулся на английскую землю и обязан изобразить улыбку на своём лице. Он сделал усилие, и заметил: «Это довольно любопытно, примерно так же, как принимать обезболивающее».

«О, какой я дурак!» — воскликнул парень.

«Совсем нет», — быстро ответил Ланни. — «Интересный опыт, и я рад, что получил его».

— «Вы просто не привыкли к этому. Я готовился к этому постепенно, и мне следовало бы почувствовать разницу». Ланни увидел, что Альфи пытался сохранить лицо своего друга в присутствии прибежавших механиков и курсантов.

Теперь американцу следовало играть в соответствии с правилами. Поэтому он сказал: «Теперь я знаю, что вы чувствуете, ребята, когда вы уходите от мятежников». Здесь были те, которые получали свою подготовку для той же цели, что и Альфи, и Ланни был им представлен. Некоторое время он сидел и слушал разговоры о разных самолётах и как они ведут себя при пикировании. Он был рад, что ему не нужно было двигаться, пока он не был уверен, что его ноги не пришли в норму, и что он не устроит спектакля окружающим.

V

Вернувшись в Париж, Ланни получил автомобиль и поехал к Труди. Они обменивались осторожными письмами, в которых их работа упоминалась, как «эскизы». Ланни написал, что Командор нашел приятное место жительства в Питсбурге. Труди, в свою очередь, заявила, что один из людей, которые занимался продажей ее художественных работ, попал в серьезную аварию.

Ланни прибыл в её студию в конце дня, и первый вопрос был об этом деле. Человек, о котором шла речь, бывший школьный учитель и социал-демократ, теперь беженец, зарабатывающий себе на жизнь переводами в Париже, исчез. Этим было сказано все. Он попрощался вечером со своим другом в кафе и пошёл к себе на квартиру, но туда не прибыл. Прошло более двух недель, а французская полиция не смогла найти никаких его следов.

Для Труди это было очевидно, что гестапо напало на след этого человека и убрало его. Таких случаев было несколько, и не только во Франции, но и в Швейцарии, Австрии, Чехословакии — во всех странах, граничащих с Нацилэндом. Труди подозревало Сюртэ Женераль, замешенной в этом деле. Она сама держались в стороне, но друзьям пропавшего человека в полиции сказали, что он, возможно, упал в реку, или покончил с собой, или бежал с какой-либо женщиной, или прятался от долгов. Они были мастерами оправданий, когда хотели избежать неприятностей от дерзкого и опасного соседа. Этот случай отличался, сказала Труди, от того, когда исчез русский генерал, видный деятель белогвардейского движения, и было подозрение, что он стал жертвой ОГПУ!

Серьезный вопрос для Труди, потому что она может стать следующей. Она могла только сказать, что ее встречи с пропавшим человеком были тщательно замаскированы, и они никогда не обменивались никакими записями. У нее были и другие связи, и работа продолжалась. Она будет делать всё, как раньше, пока она жива, и до тех пор, пока будут средства. Это адресовалось, конечно, к Ланни. Он рассказал ей о своей поездке и что он сделал с деньгами, вырученными от продажи Командора. Она была разочарована Бэдд-Эрлингом, слышав столько чудес, какие он мог сделать в Испании.

Печальные новости из этой измученной земли! Итальянцы высадили около ста тысяч солдат, и генерал Франко шел четырьмя колоннами на Мадрид, почти не беря пленных. В то же время фарс «невмешательства» продолжался. Страны встречались на одной конференции за другой, нацистские и фашистские делегаты с их обычной наглостью отрицали все, обращая все обвинения на «большевистских евреев». Поскольку Комитет не будет принимать жалобы на нарушения от испанского правительства или частных лиц, то единственной поступившей жалобой была жалоба от правительства Советского Союза. Это правительство объявило о том, что если нарушения нейтралитета не прекратятся, оно будет считать себя вправе продавать оружие правительству лоялистов. Так что гражданская война в Испании распространилась в прессе и в эфире, став гражданской войной Европы.

VI

В разгар такой борьбы и опасности казалось предательством думать о своих собственных проблемах. Но Ланни прожил большую часть своих лет, ему исполнится тридцать семь через несколько дней, в истерзанной войной или под угрозой войны Европе, и он научился не думать о неприятностях. Он позволил Труди сказать все, что она должна была сказать, и когда наступила пауза, он спросил: «Ну, вы подумали о нас?»

Она подумала и была готова к этому вопросу — «Ланни, как я могу думать сделать любого человека счастливым, когда я должна жить жизнью, какой живу, когда могу исчезнуть с улицы каждую ночь?»

«Вы должны оставить это мне, дорогая», — ответил он. — «Я единственный судья моему собственному счастью».

— Я не могу отказаться от этой работы, вы знаете.

— Вы когда-нибудь слышали, что я это предлагаю?

— Нет, но я думала –

— Это не то, о чём я просил вас подумать, дорогая Труди. Вы собирались решить, считаете ли вы себя вдовой.

Шансов уклониться больше не было. Она колебалась некоторое время, а затем пробормотала: «Я решила, что я вдова»

Это была несколько необычная прелюдия сексуальной активности, но это был особый случай, и Ланни был особым любовником. Они сидели на двух не очень удобных стульях в метре друг от друга, и он не сделал ни одного движения к ней, но посмотрел ей прямо в грустные голубые глаза и нежно улыбнулся. Она была одета в блузу живописца, которую она плохо отмыла для его прихода. Как всегда она заплела свои кукурузного цвета волосы и свила их в пучок сзади. Она не носила никаких украшений, и её характеризовали только тонкие и нежные черты лица и устремлённый взгляд глаз, как летнее небо.

Отвечая этим глазам с откровенностью, Ланни начал свою небольшую речь на самую древнюю тему:

«За всю мою жизнь у меня было четыре любовные связи, Труди. Я узнал кое-что от каждой из них, и это может пойти вам на пользу. Любовь является одним из драгоценных даров природы. А мы в нашем безумии часто делаем все возможное, чтобы этот дар испортить. Мы портим его суевериями и табу, тщеславием, жадностью, эгоизмом и обычной тупой глупостью, тем же самым, что разрушает большинство других жизненных благ. Ханжи и фанатики отвергают с презрением чувственную любовь, у цивилизованных людей любовь в подавляющем большинстве случаев происходит в сознании. Это то, что вы считаете любовью, а также то, что считает другой человек. Вот почему я так долго ждал, чтобы позволить вам принять решение».

«Вы очень добры, и я благодарна», — заверила она его.

— Вполне возможно, что молодые люди могут без памяти влюбиться в лицо или даже в лодыжку, но когда мы взрослеем, мы принимаем идеи серьезно, и я считаю, что мы не можем любить человека, который не разделяет нашу веру. То есть то, что сломало мой брак, я просто не мог принять точку зрения Ирмы, и она не могла принять мою.

— Я понимаю это, Ланни, но вы уверены, что вы не впадаете в другую крайность? Сейчас наши идеи полностью совпадают. Но я так чужда вашему миру, что не знаю, как жить в нём.

— Я не думаю, чтобы я когда-либо захотел, чтобы вы жили в нём. Я вхожу в него, чтобы получать деньги или информацию, а в противном случае я сомневаюсь, что я когда-нибудь вернусь.

— Вы действительно так думаете? А ваша маленькая дочь, к примеру?

— Я много думал о ней в этой поездке. Она милая, и я глубоко привязан к ней, но было время, когда я чувствовал те же эмоции к моей сводной сестре. Она была таким веселым и восхитительным ребенком. Я играл музыку для нее и танцевал с ней, и думал, что такое чистое счастье продлится всю жизнь. Но в этой поездке я был рад, что её там не было, потому что она принадлежит мужчине, которого я презираю, и мне было бы неприятно делать вид, что я уважаю его и даже могу терпеть его мнение. Я сомневаюсь, что смогу жить в Бьенвеню, если там будут Марселина и ее муж. И, естественно, я боюсь, что то же самое разочарование меня постигнет в связи с Фрэнсис. Она будет воспитываться ее матерью и двумя ее бабушками, и если этот мир останется тем же, то она станет женой какого-то шикарного молодого сноба, чей разговор заставит меня заткнуть уши. Разве вы не видите, почему я хочу построить жизнь на основе моего собственного образа мышления?

«Да, Ланни», — сказала она низким голосом. — «Но вы выбрали женщину, которая ведёт такое ненормальное существование!»

— У меня есть надежда, что я смогу хотя бы немного его изменить. Мы не добьёмся ничего хорошего в нашей работе в условиях тревоги и напряжения.

— Не мне выбирать. Я думала об этом всё время и решила оставить этот жестокий вопрос для вашего решения. Предположим, что мы стали любовниками, а потом в один прекрасный день я решу, что мой долг требует, чтобы я вернулась в Германию?

Внутри он оробел, но ответил сразу: «Если вы мне сделаете такое предложение, я хотел бы обсудить этот вопрос с вами. Вы советовали мне остаться в моем мире и делать то, что я делаю, и, возможно, я смог бы убедить вас, для вас лучше помогать мне. Но если бы я потерпел неудачу, то, конечно, я отправился бы в Германию с вами и делал бы все, что смог. Мои связи однажды помогли вам и могут помочь снова».

— Но все это не оставило бы нам много времени для любви, Ланни.

— Мой дорогая Труди, если бы нас спросили, в каком мире мы хотели бы родиться, я не думаю, что мы выбрали бы этот. Но мы здесь, и это место, где любовь ведет жалкое существование. Существует старая немецкая поэма, которую я узнал, когда я был ещё молодым человеком, о двух камерах сердца и о том, что они содержат. Знаете ли вы это?

— Я не припоминаю.

— Анатомы говорят, что сердце состоит из четырех камер, но этот поэт говорит о двух, в одном живет радость, а в другой горе. Когда радость просыпается в одном, горе спит в другом. Поэт шепчет радости быть осторожной и говорить тихо, чтобы не разбудить горе. O Freude, habe Acht! Sprich leise, dass nicht der Schmerz erwacht!

VII

Ланни знал, что его последний выбор пал на даму высокой морали. Она руководствовалась своим рассудком и нравственным чувством. Ему потребовалось много думать, что сказать ей. Даже не желая, он думал над этим так часто, что выучил всё наизусть. Он предположил, что не беда, если для Труди это прозвучит, как нечто вроде речи. Она не хотела, чтобы чувства овладели им, и она не хотела бы, чтобы он попытался вызвать их у неё. Она будет внимательно слушать каждое его слово, желая дать понять, что она обращается к лучшим его качествам, что он так высоко ценит в ней. Он хотел, чтобы каждое его слово звучало, как надо. Но в то же время он будет приветливо улыбаться, чтобы она чувствовала себя легко, и, чтобы вернуть краску на её бледные щеки.

Он указал ей, что физическая любовь является чрезвычайно древним обычаем, который создала природа для своих собственных целей. «Аскеты назвали это плохим словом», — сказал он, — «но на самом деле физическая любовь является одним из самых изысканных и обходительных искусств, и её восторги проникают во все фибры существа и становятся основой сочувствия и понимания, общения и сотрудничества, верности и преданности. Любовь, как огонь в паровой машине, что дает ей силу. Без нее жизнь черно-белый фильм, а с ней, картина сияет всеми цветами радуги».

«Я могу видеть в вашей речи что-то такое», — ответила она.

— Я был благословлен даром слова. Но превратить эти мечты в реальность требует серьезных размышлений и усилий. То, что у нас честные цели, этого не достаточно. Нам нужно некоторое представление о психологии, ибо нет двух людей похожих друг на друга, как нет двух людей, полностью знающих друг друга, да и как это может быть возможным, когда мы так мало знаем о себе? Главное, что мы ценим возможность большого счастья, и готовы быть доброжелательными и терпеливыми, бескорыстно заботиться о благе другого человека. Одним из самых больших секретов, которые я узнал в объятиях любви, является то, что разумнее думать не о счастье, которое мы получаем, а о том, которое мы даем. Такое отношение, конечно, должно быть взаимным, в противном случае любовь становится эксплуатацией, а это нечто совсем другое.

— Я согласна со всем, Ланни.

— Я прошу вас сделать мне подарок, и вы имеете право знать, как я его использую. Я не какой-либо хищник, и собираюсь заплатить за него честностью и дружбой. Я не могу обещать заплатить наслаждением, потому что это выглядело бы самомнением с моей стороны предположить, что я могу его доставить больше, чем вы.

Он снова улыбнулся, но она не ответила. Серьезные голубые глаза сосредоточенно смотрели в его карие. Её внимание, сосредоточенное в нежных и тонких чертах лица, заставило его задаться вопросом, выбрал ли он правильный метод подхода к святой. «Прежде всего», — он продолжил, — «приходит искренность. Я сделаю все возможное, чтобы рассказать вам, кто я, что я чувствую и что я хочу. Если вы будете делать то же самое, мы можем понять друг друга и избежать многих ошибок. Одно из моих твердых убеждений состоит в том, что любовь должна быть основана на реальности, а не на какой-либо форме самообмана. Так как вы были замужней женщиной, то это то, что вы могли бы назвать аспирантурой в искусстве любви. Скажите мне откровенно, что в вашем сердце сейчас?»

— Прежде всего, Ланни, я не должна иметь ребенка. Я не могу принести ребенка в тот же мир, где есть нацисты.

— Нацисты имеют много детей. Они так планируют это.

— Я знаю, у них есть власть, правительство, образование, деньги, все. А у меня, кто должен бороться с ними, всего этого нет, а что есть, нужно сохранить для моей работы.

«Хорошо», — ответил он. — «В настоящее время, во всяком случае, детей не будет. А теперь, еще один практический вопрос. Вы знаете, что я не могу жениться на вас, пока я не получу телеграмму из Рино, штат Невада».

— Я не думаю, что вы должны когда-нибудь жениться на мне, Ланни.

— Почему нет?

— Потому что я не хочу связывать вас. Может быть, я смогу сделать вас счастливым, а возможно, нет. Если я не собираюсь жить в вашем мире, зачем мы должны рисковать гласностью и затруднением для вас и вашей работы?

— Вы считаете, что церемония бракосочетания не нужна, чтобы оправдать нашу любовь?

— Идея о церемонии не приходила мне в голову. Мне важно, что находится в вашем сердце. А вы об этом рассказали мне в ваших несколько маленьких выступлениях.

— Я буду чтить и уважать вас. Я постараюсь понять вас и ваши потребности, и дать вам всё, что вы просите. Я помогу вам в меру моих возможностей, и если вы будете в опасности, я буду с вами, как я делал это раньше. Это то, что вы хотите услышать?

«Да, дорогой», — сказала она. — «Это все».

— И это наша церемония?

Ее глаза закрылись, и она прошептала: «Да».

«Ты знаешь, Труди», — сказал он, все еще улыбаясь, — «Я никогда не целовал тебя». Он встал, взял ее за руку, и повел ее к дивану, который стоял на другой стороне комнаты. Он сел рядом с ней, заметив: «Я думаю, что это будет очень приятно поцеловать тебя».

Он был удивлен ее ответом. Она наклонилась к нему и попала в его объятия, и в то же время начала тихо плакать.

«Ты так себя чувствуешь, дорогая?» — спросил он.

«О, Ланни!» — воскликнула она. — «Я была так одинока! И я так старалась, чтобы ты не догадался об этом!»

VIII

После этого Ланни не захотел возвращаться в Бьенвеню. Он хотел оставаться там, где он был. Он был бы рад нанять большую студию и переехать туда. Но он должен был оставаться благоразумным, пока все еще юридически числился принц-консортом, и Труди настояла, что они всегда должны встречаться тайно, чтобы она не могла привлечь внимание нацистских агентов к Ланни Бэдду. Они должны продолжать свою прежнюю практику. Она будет ходить по улице, а он будет брать её в свой автомобиль.

Так много восхитительных дорог и красивых мест были за пределами Парижа, на севере, юге, востоке и западе. Так много удобных мест, где можно пообедать, и древних и малоизвестных старых гостиниц, где пары, имеющие неофициальный медовый месяц, могли бы остаться на ночь без вопросов. «О, Ланни!» — часто восклицала она. — «Ты тратишь так много денег!» На что он ответил: «Я никогда не жил так экономно с тех пор, как родился».

Они читали газеты и слушали радио в машине, и большинство их мыслей было о черной тени смерти и разрушения, которая ползла над всей Испанией. Они были удрученны зрелищем бесполезности и лицемерия, демонстрируемым Комитетом по невмешательству в Лондоне и делегатами Лиги Наций в Женеве. Они посетили массовый митинг, созванный парижскими профсоюзами в огромном Луна-парке. Они сидели отдельно друг от друга, слушая Леона Блюма, защищавшего свою политику, а большая часть аудитории скандировала: «Des avions pour l’Espagne!». Они ушли уверенными, что этот крик не будет услышан. Но почему-то их горечь было легче переносить, когда они рассказывали об этом друг другу. Разделённая обида уменьшается гораздо больше, чем наполовину. Ланни сказал: «Ты не можешь быть на самом деле несчастной, когда у тебя есть любовь».

Сразу совесть Труди заговорила в ней. — «О, Ланни, мы должны быть несчастными!»

«Будь, если сможешь!» — ответил он. И она изо всех сил старалась, но не всегда успешно. Человек, которому удалось найти счастье в четырех любовных связях в течение двух полных десятилетий страданий Европы, заверил ее, что это тоже искусство, которому надо учиться. Когда он держал ее в своих руках, он бы сказал: «Природа делает это совершенно ясно, когда она хочет, чтобы мы занимались этим, даже в военное время».

IX

Мистер и миссис Дингл, вернувшись из Нью-Йорка, остановились в Париже на своем пути в Бьенвеню, и Бьюти попросила, чтобы Ланни отвёз их туда. Но он сказал, что обещал взять Альфи и его друга в Мадрид. Это сулило быть опасным, и мать пыталась его отговорить, но не смогла это сделать. Он не был уверен, что он вернется в Бьенвеню этой зимой, Бьюти стала подозрительной, и залучив его в свою комнату, спросила: «Это, что немка, Ланни?»

Он не думал, что стоит лгать ей. Это было бы жестоко, потому что она будет продолжать охоту на подходящих молодых дам. Он ответил: «Это очень большой секрет, старушка, и ты не должна заикаться о нём ни одной живой душе. На это есть масса причин».

— О, Ланни! Какие ужасные вещи ты делаешь?

— Все в порядке с тех пор, как мы не общались. Все, что тебе нужно сделать, это сказать, что я тружусь в поте лица по продаже картин, и отложил создание своего гнезда до старости.

— Скажи мне правду, дорогой, ты счастлив с этой женщиной?

— Счастливее, чем я когда-либо был, с тех пор как умерла Мари.

Для Бьюти Бэдд это оправдывало всё. Любовь была создана для счастья, а люди были созданы для любви. «Она хорошая женщина?» — спросила она. А своенравный сын ответил: «Такая хорошая, что делается страшно. Иногда я не понимаю, как я могу жить на таком высоком моральном уровне».

Он ухмыльнулся, но его мать приняла всё всерьез. «Я знаю, как это», — призналась она. — «У меня всегда были самые преданные мужья, и иногда я чувствую то же самое!»

Она привезла с собой мадам Зыжински, которая должна была провести месяц или два в Балэнкуре. Бьюти собиралась позвонить туда и сказать им, чтобы они приехали за ней. Тогда Ланни сказал: «Я проведу с ней сеанс, а потом сам доставлю ее». Он отвёз медиума на Левый берег, поселил ее в маленькой гостинице, с экземпляром журнала Смех, чтобы развлечь ее. Затем он отправился в студию Труди и сказал ей: «Мадам здесь за углом, готова к сеансу».

Труди опешила и была даже в шоке. — «Ланни, ты действительно думаешь, что я должен сделать это? Я пыталась не думать о Люди».

— Я знаю, но он находится в твоём подсознании, а если ты получишь сообщение от него, то, конечно, ты не будешь думать, что он жив. Кроме того, там могут появиться другие духи. И монах, или твой двоюродный дед Вильгельм, если он у тебя есть, или, возможно, Текумсе покажет тебе несколько индейских воинственных кличей. Устрашающие звуки.

Труди сняла рабочий халат, надела платье и шляпу и отправилась пешком к ближайшей гостинице, а Ланни устроился в своем припаркованном автомобиле и читал Ле Попюлер. Самая странная газета в мире, подумал он. Лонге основал её во время мировой войны и потратил на её создание свое состояние. Затем Блюм стал совместным редактором и напористостью и политическим мастерством стал доминирующим фактором. В этом испанском кризисе они демонстрировали свое несогласие друг с другом. Каждый редактор должен был озвучить свои убеждения. На ежедневных совещаниях редакции всё напоминало десяток духовых оркестров, каждый из которых играет свою мелодию. В одной колонке премьер Французской Республики пояснил, что la chère Marianne должна навести в своём собственном дом порядок, и если она сделает так, то будет неприступна для любого нападения. В следующей колонке редактор иностранных дел заявлял, что просчеты управления государством, совершенные в настоящее время его коллегами, будут фатальными для республиканских учреждений не только в Испании, но и во Франции и других странах Европы. Проявление свободы дискуссии достойно восхищения. Но это казалось Ланни спорами среди членов экипажа судна, в то время как корабль направлялся на скалы.

X

Мадам должна была пойти в кино, одно из ее величайших наслаждений, тем самым давая Ланни время заслушать отчёт его amie. Когда та пришла, он сразу понял, что случилось что-то важное. Её щеки раскраснелись, и это была не просто прогулка в холодную осеннюю погоду. «О, мой дорогой!» — воскликнула она. — «Самый удивительный опыт! Я не знаю, как рассказать об этом!»

«Люди?» — спросил он.

— Люди живой и беседовал со мной, отвечал на вопросы и задавал свои!

— Его голос?

— Всё выглядело сверхъестественно. Голос мадам и голос старого индейца, но ум Люди, его личность. Он знает все о нас!

— Я надеюсь, что он был любезен!

— Он дает нам свое благословение. Он говорит, что это мудро, конечно, и он надеялся на это. Была пауза, и вдруг женщина воскликнула в душевном страдании: «Ланни, ты, конечно, не мог это подстроить для меня!»

Она спрашивала его об этом раньше, так что он не был удивлен. — «Этой мысли не может избежать никто из нас, дорогая. Но ты должна знать, что я не устраиваю обезьяньи трюки».

— Возможно, ты пытался помочь мне, чтобы сделать меня счастливой.

— Это был бы самый дешевый и простой способ, но я выбрал трудный. Наша любовь должна опираться на фундамент истины.

— Ланни, дай мне слово, что ты не сказал мадам ничего о нас?

— Честное слово джентльмена, возлюбленного и друга. Я никогда не называл твоё имя мадам или кому-либо еще за пределами Германии с тех пор, как узнал о вашей подпольной работе более четырех лет назад. Я никогда не называл имя Люди, за исключением того сеанса с Бхиккху, о котором я тебе рассказал.

— Я должна этому верить, Ланни.

— На самом деле ты веришь. Я серьезно воспринимаю эти паранормальные явления, делаю заметки о них и изучаю их. Я стремлюсь использовать все мои знания, чтобы понять, что они означают. Я стараюсь не позволять себя обманывать, и я, конечно, никогда не думал обмануть кого-либо еще. Я ищу то, что может быть ключом к новым сферам знаний. Это могут быть духи умерших, или это могут быть наши воспоминания, живущие собственной жизнью. Это может быть своего рода разумная плазма, работающая независимо от тебя и меня, создающая новые формы так же, как ты рисуешь картины или я играю мелодии. Может быть это другой процесс созидания, я не знаю, что это такое, но я понимаю, что это реальность, и я пленён ею и хочу выяснить все, что могу. Расскажи мне теперь о Люди.

— Он говорил о нас самым прозаичным образом. Он знает, как я живу. Он даже упомянул auberge, где мы провели в минувшие выходные, и старый armoire, который, как ты сказал, понравился бы твоей мачехе.

— Он не сказал, как он узнал эти вещи?

— Он сказал, что он не может объяснить мне, потому что я не смогу понять. Он повторил это, и, конечно, это кажется, скорее, отговоркой.

— Не обязательно. Как бы ты объяснила бы ребенку алгебраическую формулу?

Ланни предусмотрительно взял с собой записную книжку и нацарапал слова, такие как armoire и oeufs à la coque, которые он заказал на завтрак в их последней поездке. Также имя «Estaire», которое Люди дал мачехе Ланни. Можно было бы предположить, что здесь был замешан французский разум или язык. Люди ничего не говорил о Германии, за исключением того, что он знал о работе Труди и о своей помощи ей. Он хотел заверить ее, что не нуждается в ней там, где он был, и что он счастлив своим счастьем. Он говорил языком духовности, который был чужд марксизму. Когда она прокомментировала это, он ответил: «Когда я, это я, и знаю это, не правда ли?» Он засмеялся, и продолжал убеждать ее, что это был на самом деле он, упоминая различные домашние мелочи, включая зубную щетку с ручкой из пластика ярко-фиолетового цвета.

XI

«Ну, вот и все», — сказал Ланни. — «Я думал, что это может случиться с тобою рано или поздно. А теперь что ты собираешься с этим делать?»

— Я пытаюсь вспомнить все, что он говорил, и увидеть, есть ли там что-нибудь, что я сама не знаю.

— И тогда ты решишь, что это телепатия. Но не обманывай себя словом. Не забывай, какое предположение ты делаешь. Твой разум и разум мадам объединились, или, по крайней мере, у них есть какой-то способ утечки из одного в другой, или способ такого смешения, что вы не можете хранить секреты от друг от друга. То есть это, конечно, что-то новое, и это стоит знать.

— Да, но это не Люди.

— Мне кажется, что если два разума могут общаться без материальных устройств, то намного легче поверить, что два разума могут существовать вне материи.

— Теоретически, я согласна. Но в моих сегодняшних чувствах появится большая разница, если я решу, что разговаривала с мадам, а не с Люди.

Ланни улыбнулся. — «Бедный старый Захаров последние шесть или семь лет мучает себя этой разницей».

«Да, кстати!» — вспомнила Труди. — «Я полагаю, что я получила сообщение для него. В конце Люди как-то исчез. Он стал говорить какой-то бред, который я не смогла понять. А потом вмешался Текумсе и сказал, что появилась маленькая темная дама и пытается говорить. Но она говорила еще на одном иностранном языке. А иметь много языков это глупо, это плохо, так было в его собственной земле, когда индейцы воевали друг с другом, потому что не могли понять друг друга. Дама продолжала говорить: Coraje! — это испанский?»

— Да. Мужество.

— Тогда она говорила какие-то французские слова, и их повторил Текумсе. Она хотела, чтобы ее муж имел coraje, и пришёл к ней. Он будет в ближайшее время, и он не должен бояться.

— Мадам знает, что она собирается Балэнкур сегодня вечером, так что кажется, все довольно очевидно.

«Так или иначе, скажи ему это», — попросила Труди. — «Нет сомнений в том, что бедному старику потребуется coraje прямо сейчас».

«Робби говорит, что он способствовал делу Франко», — заметил ее спутник. — «Поэтому я сомневаюсь, что ты слишком захочешь ему помочь».

XII

В тот же вечер Ланни сидел в большой библиотеке с галереей и бронзовыми перилами перед огнем из бревен, на котором отставной оружейный король грел свои восьмидесятишестилетние кости. Его кожа стала напоминать довольно измятый пергамент, и он редко поднимал сморщенные руки с колен. Он привязал к своему креслу шнур с кнопкой, чтобы в любой момент он мог вызвать своего человека. За исключением этого человека и восточно-индийских слуг он оказался в полном одиночестве. Если в доме находились женщины, то посетитель никогда их не видел.

Захаров всегда был рад приветствовать сына Бэдд-Эрлинга, он поблагодарил его за беспокойство доставки медиума, и спросил, что делает Робби, и что он думает о ситуации в Европе. Сам Захаров находил её очень тревожной. Весь западный мир находился под угрозой революции на российский манер. И было весьма сомнительно, что эту лавину можно остановить. Ланни ответил, что проблема носит сложный характер, и что его отцу было бы интересно узнать мнение своего компаньона.

На краю ковра перед ними лежала немецкая овчарка, красивое существо, коричнево чёрного окраса, с идеально ухоженной блестящей шерстью. Ланни никогда не видел её раньше, но, видимо, это был старый пес, знакомый с домом и принимающий всерьез свои обязанности стража. Пёс лежал, не отрывая глаз от незнакомца. Но тепло от огня разморило его, и его голова стала медленно опускаться, пока не оперлась на его лапы, и в то же время его веки сомкнулись. Затем он внезапно встрепенулся, снова поднял голову и возобновил наблюдение. Переведя взгляд с собаки на её хозяина, Ланни ощутил один и тот же феномен возраста. Старик слушал начало предложения Ланни, но до конца дослушать не мог. Несомненно, ему было время спать, так что Ланни решил передать сообщение и немедленно уйти.

«Сэр Бэзиль», — сказал он, — «Я думаю, что герцогиня сделала еще одну попытку связаться».

Эффект был немедленным. Старик оживился, и две его дрожащие руки сложились на месте, которое когда-то было брюшком. — «Что она сказала, Ланни?»

Младший рассказал историю, упомянув женщину, друга семьи. Очень добросовестного человека. И не может быть никаких сомнений, что этот эпизод имел место. Но какое печальное и неподходящее сообщение! Ланни, наблюдая за хозяином, был поражен, увидев, как слезы покатились у него по щекам, что молодой человек никогда раньше не наблюдалось в течение двадцати трех лет знакомства с этим «загадочным человеком Европы».

«Скажи мне, mon garçon!» — выпалил он, — «Как я должен верить этому? Я бы отдал свое состояние, чтобы знать, но никто мне не скажет — я никому не могу доверять!» Его голос поднялся до крика, и он протянул руки посетителю. Этот вид не скоро забудется — десять костлявых пальцев, обтянутых бурым морщинистым пергаментом, колыхались перед лицом Ланни! Да самое большое состояние в Европе — Робби Бэдд говорил, что оно по-прежнему самое большое — предложено за простую мелочь, как рассказ, что будет с нами, когда мы умрем!

«Если бы я мог знать только одно из двух!» — умолял старик. — «Если бы я знал, что увижу её, я бы ушёл сегодня без капли сомнений. Но если я ее не увижу, я буду сидеть здесь и лелеять свои воспоминания, это лучше, чем ничего!»

Страдальческий тон молил ответ, и Ланни пытался дать самый сердечный, какой мог придумать. — «По крайней мере, для всех нас это непреложный факт, сэр Бэзиль, если нет будущего, то мы никогда о нём не узнаем. А время, прежде чем мы существовали, нас слишком сильно не беспокоит».

— Для меня этого не достаточно, Ланни. Я не хочу забвения. У меня есть так много обязательств, а я не вижу никого, кто компетентен их выполнить, и даже того, кто имеет какие-либо представления о них. Всю жизнь вы держите вожжи в руках, а затем вынуждены их выпустить, и уверены, что всё полетит в канаву или с обрыва. Вы хотите прокричать предупреждение, но мир не слышит или, возможно, вы потеряли свой голос! Вы допускали ошибки, и они научили вас, а вы можете научить кого-то? Никогда, никогда! Мир повернулся к вам спиной! Никто к вам не приходит. Только, чтобы получить деньги! А если и есть кто-то, кому вы можете доверять, то он слишком бесхребетен, ему не хватает амбиций, чтобы как-то использовать власть. Так что все прошло, все!

Старый паук, старый волк, старый черт фактически рыдал, всхлипывая вслух, и слезы текли из его глаз. Посетитель был смущен, ибо, в конце концов, здесь был командор ордена Бани Британской империи, и это не укладывалось в ритуал. Напротив, несомненно, такого нельзя было ожидать от жителя Леванта! Ланни не мог быть более озадачен, если бы старый плутократ сорвал бы с себя свою зеленую домашнюю куртку с пурпурным воротником и манжетами, светло-коричневые фланелевые брюки и расшитые золотом тапочки, а затем исподнее, каким бы оно бы не было — короче говоря, всё до нитки, что прикрывало когда-то толстую, но теперь сморщенную наготу.

«Жизнь слишком жестока, скажу я вам, mon fils! Это последовательность ловушек и подводных камней. Непостижимо, это невыносимо, это непростительно!» — Захаров говорил по-французски, и этот длинный ряд быстрых слогов выглядел своего рода литанией протеста. — «Что там, в Библии о суетности и досаде?»

Эрудиция двоюродного деда Ланни Эли Бэдда позволило ему с достаточной степенью точности процитировать цитату: «И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая [их]: и вот, всё- суета и томление духа, и нет [от них] пользы под солнцем!»[158]

«Именно так», — сказал старик. Затем его голос, как бы умирая, произнёс: «Это последнее слово». После паузы, ему, видимо, пришла ему в голову мысль, что такое поведение не вполне соответствовало приличию. «Вы меня извините», — сказал он. — «Я теряю свои силы. Это страшная вещь, надо признать, и я боролся против этого, но я не могу больше воевать. Я одинокий и измученный старик, идущий ни с чем в могилу».

«Это может случиться с любым из нас, mon ami», — сказал младший. Снова пауза, а потом старший спросил: «Что еще случилось во время сеанса?»

Ланни не мог ссылаться на Труди, поэтому он начал рассказывать о Бхиккху и монастыре на усаженном пальмами берегу. Думая, что его постоянный взгляд мог бы смутить хозяина, он смотрел на собаку и увидел, как опускается старая голова, и закрываются старые глаза. Когда он понял, что погрузил собаку в крепкий сон, то покосился на хозяина и обнаружил, что сделал то же самое и для него. Гордая голова, которая когда-то правила тайными советами Европы, свесилась далеко вперед, насколько могла, а глаза, которые видели так много возможностей получить прибыль, были наглухо закрыты.

Ланни снизил свой голос до шепота, и когда он затих полностью, встал и вышел из комнаты. Ни хозяин, ни собака не пошевелились, а Ланни открыл дверь в коридор, где в ожидании сидел дежурный. «Le maître s’est endormi», — сказал он.

«Oui, Monsieur,» — ответил человек. — «C’est sa continue. II est devenu très faible» [159].

Посетитель на цыпочках подошел к входной двери и пошел к своей машине.

КНИГА СЕДЬМАЯ: Кнут палача

Глава двадцать шестая. Лавина бедствий[160]

I

Среди клиентов, которых Ланни приобрел в Мадриде, был некий сеньор Сандоваль, экспортер различных испанских продуктов в Северную и Южную Америку. Он владел полудюжиной картин французской импрессионистической школы, и обеспокоенный повышением налогов и другими финансовыми проблемами, хотел от них избавиться. Но предложенная им цена Ланни не заинтересовала. Теперь сеньор нашёл пристанище в Париже и написал Ланни в Бьенвеню, сообщая, что готов сократить свои цены наполовину. Получив это письмо в Париже, Ланни заехал к нему, и обнаружил испанского джентльмена в слишком сильной тревоге, чтобы её можно было скрыть.

Войска генерала Франко шли на Мадрид, а бомбардировщики были посланы вперед, и один из них сбросил вестника смерти на дом прямо через дорогу от особняка сеньора. В результате он захотел продать не только полдюжины французских картин, но все свои предметы искусства, свою антикварную мебель, и даже сам особняк! Он был горячим сторонником Франко, но это не принесло ему ничего хорошего, потому что лоялисты хотели драться, Франция тайно посылала оружие, и Мадрид должен был быть уничтожен. Такое, во всяком случае, было убеждение, которое сеньор вынес из чтения различных парижских газет. Предположим, что его дворецкий был трусом и уже сбежал вместо того, чтобы защищать имущество своего хозяина! Предположим, что он был предателем и передал собственность правительству! Хозяин не слышал от него в течение недели, хотя он приказывал писать каждый день.

Ланни не намеревался стать спекулянтом художественных произведений. Но он получил удовольствие от того, что он сделал с Командором, и, следовательно, подвергся искушению. Он видел, как легко вывезти картины из Испании. Как дилер в искусстве он возмущался законом запрета вывоза, как формой ложного патриотизма и препятствия распространению культуры. Чем больше народу увидит старых мастеров в Америке, чем в Европе, тем они больше принесут пользы! И вообще он хотел передать вырученные деньги на испанское дело. Если бы он был в состоянии объяснить это правительству, то они дали бы свое согласие. Так как в этом кризисе он не мог этого сделать, он взял на себя смелость действовать за них — характерный американский взгляд на жизнь.

Он хотел так или иначе посетить Мадрид, и в результате переговоров он сделал торговцу предложение, он покупает шесть картин за триста тысяч франков, за четверть цены, запрошенной сначала. Предложение вступало в силу, после достижения Ланни Мадрида и получения картин в его владение. Он составил контракт, по которому он должен выехать в течение трех дней, и за неделю достичь Мадрида. Сеньор передал ему приказ своему дворецкому, и с того времени, как он получит картины в своё владение, весь риск лежит на нём, и он будет вынужден заплатить за картины.

У этого тучного среднего возраста испанского джентльмена семья ютилась в маленькой квартире, бедствовала и вряд ли была в состоянии заплатить за квартиру. А там, в Мадриде под бомбами у него осталось множество сокровищ, такие как, часы из золота и золоченой бронзы, которые когда-то принадлежали королю Филиппу IV. Он предложил эти часы Ланни за тысячу франков, около сорока долларов. Но Ланни сказал, что все его свободные деньги поглотит сделка по картинам. И он не собирается вывозить что-нибудь, что привлекло бы внимание мародеров. Обычный человек не предположил бы, что эти картины имели какую-либо особую ценность — на самом деле их могли бы посчитать за работу сумасшедших.

Ланни знал из прошлого, какие возможности быстрой наживы предлагает война. Он слышал от Йоханнеса Робина, какие деньги тот сделал, импортируя электрическое оборудование через Голландию в Германию. Он знал, как фирма «R и R», Робин и Робби, сделала состояние, скупив американские военные поставки во Францию после перемирия. Ланни наблюдал за Захаровым, сэром Винсентом Кайаром, сэром Генри Детердингом и другими, которых он встречал с детства. Теперь из этих уроков он извлечет прибыль, но деньги пойдут на дело. Он стал своего рода Робин Гудом. Военным спекулянтом, который грабит богатых в пользу бедных. Он считал, что его дело выиграет. И, когда он станет старым джентльменом, греющим кости перед огнем, то не скажет вместе с пессимистическим Проповедником, что все суета и томление духа, и нет никакой пользы под солнцем[161].

II

Бьюти сочла донкихотством решение Ланни взять Альфи и его друга в Мадрид. Ланни узнал в Париже, как рекруты Интернациональной бригады попадали на войну, прячась в сараях днем, и пробираясь ночью через Пиренеи с помощью крестьян проводников. Изнурительное путешествие, они спотыкались и скользили в грязи и, возможно, в жиже, и шли над пропастью в полной темноте. Кто был готов потратить то, что осталось от их жизни, в окопах, не жаловался на такие риски. Но люди, имевшие специальное образование и подготовку, служба которых зависела от остроты реакций, должны справедливо считаться чересчур драгоценными, чтобы подвергаться воздействию ноябрьских штормов в высоких горных перевалах. Они сообщили, что были готовы, и теперь Ланни телеграммой предложил им приехать. Ответ был, что они вылетят утром пассажирским самолетом из Кройдона. Он пошел их встречать, и вид молодых людей, желавшими выглядеть сдержанными, оставил в его сердце занозу. Они повторяли путь древнего человека. Они искали приключений, и думали, что встретят их на своём пути. Но судьбе было что сказать, и авиаторам Франко тоже. Каждый из них держал свое имущество в вещевом мешке, и Ланни проверил, есть ли у них теплые свитера против мороза, с которым они столкнутся в Мадриде.

«Дома всё хорошо», — доложили они, и без дальнейших предисловий перешли к проблеме получения виз в запретную страну. Необходимо было получить разрешение от французов, а также от испанцев. Для испанцев надо было быть лоялистом, а для французов необходимо было быть якобы нейтральным. Но многие чиновники предпочли бы сторонников Франко. Для французов Ланни собрал коллекцию деловых документов: квитанцию о реквизиции его автомобиля в Барселоне, его контракт с сеньором Сандовалем и письмо от сеньоры Вильярреал о том, что она была бы рада, чтобы Ланни распорядился бы с ее картинами, получив разрешение на их вывоз из Севильи. Последнее помогло бы ему, если бы вдруг он и его компания попала бы в руки войск Франко. Севилья была на территории Франко, а сеньора там была известна.

Дело с испанской стороной провернул Красный дядя Ланни, депутат Французской Республики. Ланни объяснил свое желание остаться, как всегда, нейтральным. Дядя Джесс направил своего секретаря в орган Коммунистической партии, который занимался контрабандой добровольцев в Испанию. Секретарь заявил, что два молодых английских летчика захотели служить и нашли буржуя, своего рода замшелого консерватора, который торгует картинами и согласился взять их в качестве помощников. Как только они попадут в Мадрид, они расстанутся. Такие проделки являются частью войны, а коммунисты всегда на войне. Три паспорта были проштампованы визами в Испанию без своих хозяев, даже не взглянув на них.

III

Последний вечер Ланни провел со своей возлюбленной. Он рассказал ей о своих планах и обещал часто писать, используя безопасные почтовые открытки. Все важное будет закодировано со ссылкой на живопись. Альфи будет Ромни, который нарисовал портрет его прадеда, и который висел у него в доме, а Лоуренсу ничего не требовалось, потому что был такой художник. Путешествие было опасно, и оба влюблённые знали это. Но опасность была частью их союза, и Труди не должна была лить слезы. «С любовью лучше, когда ты здесь, но еще хуже, когда тебя нет!» — воскликнула она. Она поцеловала его в последний раз в дверях, а затем убежала в студию и закрыла за собой дверь.

Мрачные новости появлялись в газетах в начале ноября. Армии мятежников были в двадцати километрах от Мадрида на юге, и примерно на том же расстоянии на западе. К северо-западу линия соприкосновения шла по горам Гуадаррама, около пятидесяти километров, и вокруг них делала большую петлю на север, а оттуда на восток к Уэске и Сарагосе. Основные силы мятежников приближались с юга и юго-запада, а здесь лоялисты контратаковали и отбросили мавров, несмотря на то, что этих защитников христианства в чалмах поддерживали все танки и большинство самолетов.

Три путешественника не хотели думать ни о чем, кроме этих военных операций. Альфи, сидевший рядом с водителем, крутил настройку радио, говоря: «Черт!» на джаз, и останавливаясь всякий раз, когда находил новости. Но новости сбивали с толку. Если источником новостей были мятежники, то Франко уже захватил все перед собой, а если это была радиостанция правительства, то противник был остановлен с тяжелыми потерями. Единственное, где была достигнута договоренность, была погода, которая была восхитительной, стояло бабье лето.

Ланни мчался по route nationale, которую использовал всю свою жизнь между Парижем и Ривьерой. Они ехали вдоль реки Роны, до Авиньона, а затем направились на юго-запад. У них было три водителя, так что они вели по очереди и продолжали идти днем и ночью, дремали в машине, если почувствовали усталость. Но в основном они бодрствовали. Они хотели говорить о войне и о том, что собираются делать, когда до неё доберутся. Они даже не остановились для еды, а закупили еду, и ели в дороге. Время истекало, как песок, и Мадрид мог быть потерян из-за отсутствия двух способных пилотов истребителей!

Они ехали в чужую страну, и им был нужен новый язык. Два студента работали над ним, но не были уверены в своём произношении. Подобно тому, как Ланни делал это с Раулем, они согласились говорить только на испанском языке. И из разговорников старательно разучивали фразы: «Es esta la carretera para Madrid?» и «Quiro una habituación para dos personas» В разговорниках не было социалистических или коммунистических фраз, но Ланни знал самые важные из них, и учил им: «Sah-lood!» что было приветствием всех лоялистов, «Vee-vahn los trah-bah-hah-do-rays!» что означало «Да здравствуют рабочие!» и «Moo-ay-rah Franco!», что имело в виду обратное. Все трое были нацелены на изучение, и все свои мысли направили на это, хотя в то же время весело провели время.

Для Ланни это был шанс изучить новое поколение. Жизнь обновляется постоянно, и всегда по-новому. Старое остаётся позади, и теперь оказалось, что тридцать семь лет уже старое. Тем не менее, два юноши были глубоко благодарны за помощь Ланни и относились к нему как к равному. Он понимал, что мировые события, которые так глубоко угнетали его, вызывали у Альфреда Помрой-Нильсона и Лоуренса Джойса моральное и интеллектуальное отвращение. Они хотели полной замены старых идей и старых людей. Они хотели полных социальных изменений, мирным способом, если это возможно. Но любым способом было лучше, чем никаким. Они не были красными, но они не боялись красных, особенно в то время, как это, когда люди действия должны были взять на себя ответственность. Они не говорили этого, потому что это могло прозвучать героически. Но они ненавидели старый мир так сильно, что были готовы скорее умереть, чем видеть его без изменений. Они смотрели друг другу в глаза и поняли, что это решимость, и теперь они приняли это, как нечто само собой разумеющееся, спокойно и даже весело. Наблюдая и слушая их, Ланни подумал: «Социальная система производит антитела против фашизма».

IV

Они достигли побережья сразу после заката и увидели голубую воду, лодки рыбаков с алыми парусами, грязные грузовые судёнышки разных размеров. На границу они прибыли ночью. На французской стороне им сказали, что падение Мадрида ожидается в любое время, и действительно ли les messieurs хотят туда ехать при таких обстоятельствах? Ланни показал расписку о реквизиции его автомобиля в Барселоне. Ему необходимо ехать, а молодые messieurs отгонят автомобиль обратно. Большинство французов поймет такую командировку и пожелает ей удачи.

На испанской стороне, в маленькой рыбачьей деревне Портбу, всё было по-другому. Здесь чиновники были крайне подозрительны к этому вторжению. Они проверили, что extranjeros имели соответствующие визы. Но такие вещи могут быть подделаны, что часто и случается. По их виду, они могут быть агентами Франко. И даже когда Ланни произнёс americano, это тоже не помогло, ибо встречались реакционные americanos, особенно periodistos, то есть, журналисты, славшие омерзительные отчеты о народном правительстве и Народном фронте.

Их приняли, и отправили в Барселону. Но менее чем через полчаса они были остановлены milicianos контроля дорожного движения и пропущены через инквизицию. Очень досадно и опасно. Была ночь, и при тусклом свете фонарей extranjeros гляделись еще более зловещими, чем днем. Буржуи, приехавшие требовать деньги от Республики в час тяжелейших испытаний, конечно, не могли встретить доброго приёма в Красной Каталонии. После того, как они снова продолжили свой путь, Ланни сказал своим пассажирам: «Это не работает, мы должны рассказывать вашу историю, а не мою».

«А это не помешает вашей работе?» — спросил Альфи.

— Не очень. Эти ребята на обочине дороги не запомнят имена, а в Мадриде я стану снова нейтральным, так что всё будет в порядке.

Так на следующем посту все трое приготовили свои самые сердечные выражения, подняли правые сжатые кулаки и крикнули: «Salud!» Ланни объявил на своем самом безупречном кастильском: «Compañeros, я americano simpatizante, везу двух английских пилотов на оборону Мадрида». Все лица засияли, голоса зашумели, и череда потных коричневых рук потянулись за рукопожатием.

Ланни попросил довести их к главе политической организации или местного профсоюза. Этому персонажу он предъявил документы двух молодых людей, которыми они запаслись: сертификаты от английской авиационной школы, а также рекомендательные письма от секретаря группы Социалистической партии их родного района. Ничего лучше и не требовалось. Их снабдили надлежащим salvoconducto[162], который уберег их от последующих недоразумений.

Но обеспечил только гостеприимство! Для испанцев было трудно понять, что люди действительно спешили, даже в военное время. «Какие новости, Señores?» — спрашивали milicianos. — «Неужели, Мадрид находится в опасности?» Ланни избегал упоминать, что у него было радио в машине, в противном случае от них могли бы любезно потребовать устроить коллективное прослушивание. Им пришлось более чем один раз остановиться для еды, или, по крайней мере, выпить бокал вина. Но они продолжали говорить: «Время дорого, Компанерос.» Молодые охранники отвечали: «Buena suerte». Старшие скажут более церемонно: «Le deseo á Vd. toda felicidad».

V

Дорога из Барселоны в Мадрид была закрыта, потому что мятежники захватили Сарагосу, город, в котором Командор получил свои раны. Поэтому они должны были продолжать движение вдоль побережья до Валенсии. Оттуда на северо-восток через сердце страны, которое контролировало правительство. Это третий по величине город Испании был спасен после упорной борьбы, многочисленные следы которой можно было увидеть. Это был порт, через которые шли поставки в Мадрид, которые лоялистам разрешили приобрести за золото, стоимостью семьсот миллионов долларов. Альфи сказал: «Я полагаю, что капиталистические страны чувствуют, что аморально рабочему правительству иметь так много денег».

«Любых денег», — сказал рыжеволосый «Лорик» с блеском в его озорных голубых глазах.

На окраине этого города апельсинов и цветов их сопроводили в штаб армейского офицера, который немного говорил по-английски и получал удовольствие поговорить на нём. Два безрассудных молодых друга Ланни объяснили свое желание летать за Испанию, и представили свои документы. Офицер дал им пропуск в столицу и для Ланни тоже, а ещё один для возвращения. Они спросили у него новости, и он рассказал им, что целый флот грузовых Юнкерсов с немецких пилотами перевез мавров и припасы из Сеуты в Кадис. Он рассказал им, что Альфонсо XIII, самый большой отель в Севилье, был отдан целиком итальянским офицерам. Сначала они носили гражданскую белую парусиновую одежду, но теперь открыто носят военную форму. Он рассказал им, что корабль из России прибыл в Картахену, и прибывшие на нём самолеты истребители были собраны русскими техниками и будут доставлены в Мадрид русскими пилотами. Следует надеяться, что они прибудут вовремя, чтобы спасти город. Два англичанина спросили о технических характеристиках самолётов. Армейский офицер мог только сказать, что они были истребителями с одним двигателем, и что из-за их вздернутых носов их прозвали «chatos».

Три путешественника были очень обрадованы этими новостями о России. Наконец, этот глупый блеф «невмешательства» был прерван. Советские представители в Комитете, сделали официальное заявление, что если поставки Франко через Португалию и Марокко не будут прекращены, Советский Союз установит линию своих собственных поставок. И теперь они выполнили свою угрозу. «Это может привести Англию и Францию к войне», — заметил Ланни, а коренастый Лоуренс, у которого был острый язык, ответил: «На чьей стороне, как вы думаете?»

Благодаря вмешательству дружественного офицера они смогли заполнить свой топливный бак в Валенсии, заплатив только в два раза больше обычной цены. Они были предупреждены, что могут иметь проблемы с получением бензина в глубине страны, и добросовестный Альфи волновался, чтобы его друг не застрял в Мадриде. Он предложил, чтобы Ланни отказался от поездки, а они доедут остальную часть пути на поезде. Но Ланни сохранил свою веру в кучу пяти и десяти долларовых американских банкнот, зашитых в его брюки под поясом. Он сказал, что в худшем случае он пожертвует другой автомобиль делу Испании.

Радио принесло им новости из земли этих высоко оцениваемых долларов. Национальные выборы были проведены накануне, и около сорока миллионов граждан зарегистрировали свой выбор. Президент Рузвельт был переизбран, во всех, кроме двух, сорока восьми штатах. Ланни сказал: «Бедный Робби, он может продолжать свой бизнес, но ему закрыт путь в политику!» Они поговорили о «Штатах» некоторое время, и Ланни объяснил Новый курс для молодых англичан. Курс наделал много ошибок, сказал он, но он установил принцип общественной ответственности за экономическую нестабильность. Также он подготовил огромную армию социально настроенных мужчин и женщин для государственной службы. «Никто не может управлять правительством, пока не поймёт его механизма», — выразил мнение еретический сын Робби Бэдда.

VI

С тех пор, как они покинули Валенсию, они редко теряли из виду беженцев. Женщин, детей и стариков, бежавших из Мадрида, или с территорий, которые уже были захвачены маврами. Те, кто владел любыми транспортными средствами или могли бы нанять их, бежали сами по себе. Автомобили всех стадий ветхости, крестьянские телеги, ослы и даже ручные тележки, груженные всем мыслимом, кастрюлями и сковородками, постельными принадлежностями, птичьими клетками и младенцами. Каждая семья брала с собой всё, что не могла оставить. Но изнеможение заставило многих из них изменить свое решение, и обочины дорог были усеяны множеством вещей, из которых можно было бы организовать приличную свалку.

Старая история на этом старом континенте. По всей его земле, как свидетельствует история, перед войсками бежали бедные люди, а иногда и богатые. В наше время всё оказалось ещё хуже, когда люди размягчились и воспринимали комфорт и удобства, как само собой разумеющееся. Даже бедные считали своим правом владеть и жить спокойно. Теперь их страдания были рассыпаны по дорогам. Можно было увидеть сломанные или оставленные без топлива автомобили, стариков, согнувшихся под бременем, плачущих младенцев, детей, протягивающих руки выпрашивая пищу. У добросердечных идеалистов было искушение остановиться. Но если они хотели помочь выиграть войну, они должны были жать на сигнал и продолжать ехать.

Вечером они достигли Куэнки, самого древнего города, в меньшей мере подвергнувшегося изменениям. Ланни хотелось бы остаться и посмотреть Старый город, построенный над ущельями двух рек. Там было семь ворот и собор с известными решетками. Но этому искушению нужно было также сопротивляться. Они спросили о маршруте. Им был рекомендован через горы в Гвадалахаре, чтобы достичь Мадрида по дороге, которая была в безопасности от возможных нападений, особенно от воздушных.

Во время этой ночной езды погода оказалась такой штормовой, что они наткнулись на автомобиль в кювете со сломанным мостом. Вероятно, ему придется остаться там на неопределенное время, и тут Ланни пришла прекрасная идея спросить, есть ли у него бензин в баке, предлагая купить его за три цены. Пока перекачивали бензин и стояли в ожидании, они услышали в первый раз слабый рокот на западе, толи артиллерия, толи бомбы, толи что-то другое. Два авиатора готовились к этому и говорили об этом. Теперь они услышали это в первый раз в своей жизни. Бывалый Ланни попадал под бомбёжку в Лондоне почти двадцать лет назад. Звуки принесли им острые ощущения, не совсем приятные, но, конечно, они не дали ни малейшего намека, что отреагировали на этот факт.

Когда они добрались до Гвадалахары, то нашли шоссе, переполненное беженцами даже ночью. Так что больше не было никакой возможности ехать быстро. Зрелище становилось все более жалким, а истории, если их слышать, более душераздирающими. Казалось, Алкала де Энарес, где родился Сервантес, очень подходил для этого. Немало человеческих страданий несчастный писатель видел в своей долгой жизни, и его скорбная моральная поддержка сопровождала этих трех extranjeros весь путь.

VII

Радио по-прежнему представляло нагромождение заявлений и противоречащих им утверждений. Но они нашли способ узнавать, кто выигрывал, отмечая названия мест, которые упоминались, и сравнивая их с названиями на следующий день. В машине была карта столицы и ее окрестностей, необходимых для авиаторов, чтобы знать всё в деталях. Теперь они узнали, что Франко взял аэропорт Хетафе, в пятнадцати километрах к югу от города, и аэропорт Куатро Вьентос в шести километрах на запад. Слабым утешением было услышать правительственные утверждения о том, что самолеты и материалы все были сохранены, а ангары и взлётные полосы взорваны. Радиостанция в Куатро Вьентос, по-видимому, была захвачена неповрежденной. И теперь они услышали, как она вещает о том, как мавры продвигаются по лесу Королевского парка, сразу к западу от города. Розовые авиаторы в машине сжимали руки и ерзали, говоря: «Мы приедем слишком поздно».

Надеясь на утешение, они настроились на правительственную станцию и слушали о бомбардировке красивых красно-кирпичных зданий в университетском городке колоннами Франко. Ланни рассказал своим друзьям, как он посетил это прекрасное место с Раулем Пальмой. Альфи воскликнул: «Франко уничтожит университет!» Ланни поддакнул, говоря, что Эль Каудильо достаточно умен, чтобы знать, что самым сильным из его врагов является современная наука.

Звук пушек никогда не смолкал, а поток беглецов не ослабевал. Мадрид эвакуировался, и многие смотрели с удивлением на трех упрямых иностранцев, которые упорно ехали не в ту сторону. Ланни пристал к правительственному грузовику, по-видимому, направлявшемуся к фронту. Предположительно, укрытый груз представлял собою боеприпасы, которые делали их опасными соседями, но он расчищал им путь, иностранный легковой автомобиль двигался позади с приличной скоростью. Таким образом, в облаках пыли, если не славы, они мчались по направлению к столице Испании по той же Виа-де-Алькала, на которой Ланни и Рауль ехали четыре месяца назад.

Они обговорили свою программу. Ланни не должен был публично демонстрировать какую-либо связь с двумя добровольцами. Они понимали, что город был полон шпионов. На самом деле, генерал Мола, шедший в одной из наступающих четырех колонн, хвастался, что у него была «пятая колонна» внутри. Так что Ланни выпустит пассажиров в окрестности аэродрома Барахас, каждого с вещевым мешком со всеми их вещами. И с этого момента они будут сами по себе. Ланни направится в Палас отель, и вся информация, адресованная ему по почте и телефону, должна касаться только маркетинга произведений искусства. Они в случае необходимости будут встречаться с ним на заранее установленном месте на тихой улице, где он заберёт их в свою машину. Он планировал остаться всего лишь на несколько часов, ибо после того как он получит шесть картин в свое распоряжение, он, конечно, не будет рисковать получить пробоины в них.

И так adiós, и не забудьте свою решающую фразу: «Dóñde es el aerodromo?» Не забудьте добавить: «Muchas gratias!» Это чрезвычайно вежливые люди, для которых достоинство и церемонии имеют важное значение, даже в разгар битвы. Ланни почувствовал, как у него на сердце заскребли кошки, когда он увидел, как эти две жалко выглядящие фигуры стали исчезать из его поля зрения, каждая с мешком через плечо. Он знал, что он может больше никогда их не увидеть. И в любом случае уйти это немного умереть. Непрекращающийся гром в ушах продолжал говорить ему, что не было ни мира, ни безопасности в этой столице Испании.

VIII

Он зарегистрировался в гостинице, и его автомобиль поставили в гараж. Он надеялся, что с автомобилем не произойдёт того, что случилось с другим в Барселоне. Он предположил, что после почти четырех месяцев войны правительство сумело организовать все дела. Кроме того, это было менее Красное правительство, даже с социалистами, которые вошли в кабинет. Не желая звонить по телефону из отеля, Ланни вышел и пошел по улице, пока он не нашел общественный телефон в будке и оттуда позвонил в офис Рауля Пальмы, единственного человека, которого он хотел видеть, кроме дворецкого сеньора Сандоваля.

Рауль теперь занимал важный пост в Бюро иностранной печати. Из-за его знания языка ему поручили цензуру донесений французской прессы, а также приём тех делегаций французских рабочих, которые приезжали изучать обстановку в новой народной республике. Когда Ланни услышал его голос, он сказал: «Это ваш старый знакомый Командор». Рауль поймет, что надо говорить кодированными словами.

«Bienvenu!» — воскликнул Рауль. Это был тоже код. — «Где ты?»

Ланни объяснил своё местоположение, и сказал: «У меня всего несколько часов. Могу ли я увидеть вас сразу?» Его друг был в восторге, и сказал ему, по какой улице идти так, чтобы они встретились на полпути. «Остерегайтесь бомб!» — добавил он.

Ланни был рад размять ноги после столь долгого сидения в машине. Улицы не были безопасны, но где было безопасно? Четыре колонны фашистов были буквально у ворот города на западе и юго-западе. Там протекала маленькая речка под названием Мансанарес. В это время года глубиной лишь полметра, а летом Ланни наблюдал в ней маленьких детей, ходивших в воде и пускавших свои игрушечные кораблики. Такая река не будет препятствием для пехоты, но парапеты из камня и бетона могли остановить артиллерию и танки. Было несколько мостов, четыре из них собирались атаковать силы Франко, так об этом смело сообщило радио.

Лоялисты заявили, что мосты были заминированы и будут взорваны в случае необходимости. Возможно, это были те взрывы, потрясшие землю под ногами Ланни и заложившие ему уши. Очевидно, где-то шли полномасштабные бои, и может быть, мавры уже перешли мосты и продвинулись на три километра или около того за реку по направлению к дороге, по которой шёл Ланни. На каждом углу улицы он принимал меры предосторожности, глядя на запад. Он пытался делать это незаметно, ибо ему как-то казалось, что внук оружейников Бэддов и сын Бэдд-Эрлинга должен так делать.

По этим городским улицам катились две человеческих волны, одна катилась на восток, подальше от стрельбы, а другая в противоположном направлении. Обе двигались быстро, и Ланни оказался единственным, кто шёл неспешно. Двигавшиеся на запад были вооружены, некоторые в форме, но большинство довольствовались повязками на рукавах. Многие из них имели оружие, но были и другие, шедшие вместе, несомненно, планировавшие использовать оружие другого человека, когда тот упадёт. Женщины несли кирки и лопаты, чтобы помочь в рытье окопов. У некоторых из них были дубинки, утыканные гвоздями, вилы и даже ножи мясников, которые оказались столь полезными в Барселоне. Немногие женщины хотели жить после того, как будут захвачены маврами. Правительство провозгласило мобилизацию всех рабочих, которые не занимались изготовлением оружия или боеприпасов, и теперь все они выходили на защиту своих домов. Грузовики были переполнены людьми, а сзади них весело ещё столько, сколько смогло. Другие транспортные средства были загружены боеприпасами.

Ланни продолжал смотреть вперед, ожидая увидеть Рауля. Как вдруг, менее чем в половине квартала перед ним раздался пронзительный звук, сопровождаемый огромным выбросом пламени и дыма, и вся передняя стена здания разлетелась на куски или посыпалась вниз на улицу массой пыли и щебня. На самом деле, было трудно поверить современному человеку, что город, постоянная часть его мира, обстреливался и разбивался на куски. Но вывод казался неизбежным, и Ланни на момент запаниковал, у него появилось сильное желание быть где-то в другом месте. Но он подумал: «Рауль, возможно, был перед этим местом!» И побежал туда. Необычно было смотреть на здание без передней стены, комнаты обнажились, как на сцене. Комнаты с офисной мебелью в них, и, возможно, людьми, хотя их нельзя было разглядеть в пыли и дыме. А также странные запахи, смесь из фугасов, извести и гипса!

Ланни увидел, что его друг бежит навстречу, несомненно, с той же мыслью, что Ланни мог быть задет. Они упали в объятия друг друга с непривычным выставлением напоказ. И Ланни сказал: «Нужно уйти отсюда». Они, конечно, могли бы остаться для аварийно-спасательных работ, но у них не было никаких инструментов, и каждый имел свою собственную работу. «Мне взять свою машину и вывезти вас из города?» — спросил Ланни.

«О, нет! Я не могу сбежать со своей работы», — ответил другой.

«Ну, пошли в восточном направлении», — ответил Ланни, сделав улыбку на своём лице. Они пошли на восток, хотя это действительно не имело большого значения, ибо пушки могли бить значительно дальше, и взрывы были все вокруг них. «Противник прорвался?» — спросил он.

— Я не знаю точно, но мне кажется, что это акт отчаяния, когда он начинает бить по площадям, не выбирая цели.

— Я надеюсь, что это так. Они только что чуть не привели нас в отчаяние.

— Рабочие не сдадутся, я вас уверяю. Интернациональная бригада на подходе, они прошли обучение в Альбасете, вы знаете. Рауль продолжал изливать новости этого великого момента в жизни своей страны. Внезапно он спросил: «А что вы здесь делаете, Ланни?»

Его друг рассказал о двух летчиках. Рауль знал Рика и встречал сына один или два раза в Бьенвеню. Ланни попросил его посмотреть за молодежью и сделать всё, что сможет, чтобы помочь им обоим. У них могут быть проблемы с приемом на аэродроме в Барахасе, даже с их документами.

«Их, вероятно, отправят в Альбасете,» — сказал Рауль. — «Большая часть нашей авиации была перемещена туда за последние несколько дней».

IX

У них было о чём поговорить, но сделать это было трудно, так как снаряды рвались в домах и на тротуарах, независимо от того, кто или что оказывалось на их пути. «Это происходит в течение последних двух-трех дней», — сказал Рауль. — «Самолеты бомбят нас уже много месяцев. Это действительно странно, как к этому привыкаешь. Продолжаешь жить дальше, делать свою работу и принимать все, что приходит».

Ланни догадался, что это не было позой со стороны его друга. В поездке он видел десятки тысяч испуганных людей, а в гостинице ему сообщили, что правительство было на грани переезда в Валенсию. Но несколько иностранных корреспондентов остались, и, видимо, Рауль должен был остаться с ними и попытать свои шансы с маврами.

В дополнение к орудийному грохоту они услышали рев над головой и, глянув вверх, увидели черные бомбардировщики, летящие на высоте, возможно, километра. Девять бомбардировщиков летели клином. Сопровождало их полдюжины истребителей, выше в воздухе, держа наблюдение. Это был момент испытания нервов, когда видишь над собой бомбардировщики и ждешь, когда из них посыплются смертоносные яйца, и видишь, как эти яйца летят прямо на тебя. Но на этот раз этого не произошло. Эскадрилья была предназначена для другой более отдаленной цели.

«Эти большие чудища немецкие Юнкерсы», — заметил Рауль. — «Мы их выделяем из всех».

Ланни сказал: «Меня озадачили истребители, они выглядят как Бэдд-Эрлинги, но не совсем. Робби никогда бы не сделал такого хвостового оперения, как это».

«Смотри, смотри!» — воскликнул испанец. — «Они вступили в бой».

Действительно, пара лоялистских истребителей вынырнули вниз из облака, и там началось то, что называется воздушным боем. Самолеты метались по всему небу, выполняя необыкновенную серию перестроений, каждый пытался сесть на хвост другому. Можно было увидеть белый дым, прежде чем услышать стрекот пулеметов. Все на улице останавливались посмотреть спектакль. Любопытство победило страх, и люди смотрели вверх и окликали друг друга, независимо от того, были ли они когда-либо знакомы. Раздались громкие аплодисменты, как один из самых ненавистных фашистских гигантов запнулся, выпал из линии, а затем рухнул вниз, оставляя след черного дыма. Перед тем как он достиг земли, он загорелся. Весьма приятное зрелище для людей, у которых разбомбили их дома.

Когда Ланни снова поднял глаза, эскадрилья ушла на восток. Но один из вражеских истребителей был все еще наверху и вел себя необычно, беспорядочно кружась. «Этот самолет получил повреждение», — сказал Ланни и посмотрев повнимательней: «Он ведет себя так, как будто у него не работает рулевой механизм». Это был один из тех, кого он заметил из-за его сходства с Бэдд-Эрлингом. «А не меняй хвостовое оперение!» — добавил он.

Они наблюдали без всякого волнения. Самолет терял высоту, и, видимо, будет вынужден приземлиться. «Он над Эль-Ретиро», — сказал Рауль. Это был красивый парк, которым гордились мадридцы. — «Неужели вы думаете, что он может совершить посадку там?»

«Я не помню там много открытых мест», — ответил Ланни. — «Слишком много статуй, фонтанов и прудов, не говоря уже о деревьях». Они наблюдали, как самолет исчез из виду за домами, а потом Ланни воскликнул: «Я дал бы много, чтобы найти его и хорошенько его осмотреть. Как вы думаете, мы сможем!?»

«Почему нет?» — ответил другой. — «Это не слишком далеко, и так много людей видели, как он падал, я уверен, что вокруг него сейчас толпа».

«Я мог бы узнать кое-что важное для моего отца», — объяснил Ланни. — «Он продал самолеты в Германию, и я предупредил его, что они будут воровать его патенты, он не поверил. Если бы я мог доказать, что я прав, то можно будет изменить дело к лучшему. Но вы должны будете пойти вместе со мной, а то появление иностранца может показаться подозрительным».

Рауль был возбуждён зрелищем, которым стал свидетелем, и захотел увидеть его исход. Он сказал, что кто-нибудь заменит его в течение часа, и если он будет отсутствовать дольше, то он выполнит работу позже. Они определили направление спуска самолета, а затем поспешили в гараж отеля и взяли машину Ланни. Они выехали на Пасео-де-Кош, которая пересекала этот популярный и крупнейший парк. Они увидели бегущих людей, и подъехали к толпе, собравшейся на открытом месте среди деревьев. Оставив машину и поспешив к месту, они увидели часть одного крыла на дереве, а остальную часть разбитого самолета на земле. Им было сказано, что пилот был найден в бессознательном состоянии и был увезён. Теперь толпу удерживала пара milicianas с красными повязками на рукаве.

Ланни взял свой фотоаппарат из машины и последовал за Раулем, протиснувшись сквозь толпу. Испанец объявил свое служебное положение и представил своего друга как «periodisto americano». Профессия журналиста оправдывает любой вид вторжения, поэтому сотрудники милиции поклонились и сказали: «Si, si, Señor» и Ланни начал работать быстро и с уверенностью, чтобы сфотографировать самолет со всех сторон.

Это был, конечно, Бэдд-Эрлинг, но с некоторыми изменениями, которые Ланни был совершенно уверен, никогда не делались в Ньюкасле. С некоторой помощью Рауля он открыл двигатель и сфотографировал его. С двигателем Бэдд-Эрлинг «Торнадо» Ланни завтракал, обедал и ужинал каждый день, пока он находился в доме своего отца, и он знал каждую его деталь и для чего она предназначена. Он знал, какие части фотографировать, и где искать серийные номера двигателя, карбюратора и других частей. Когда он закончил, то сказал своему другу: «И самолет, и двигатель были сделаны в Германии, и эта фотопленка и эти заметки могут принести большую сумму моему отцу, и что более важно, они могут прекратить его торговлю с нацистами».

Рауль ответил: «Я должен иметь право на получение комиссии за мою помощь, вы не думаете?»

«Совершенно точно» — Ланни принял это всерьез.

— «Хорошо, скажите ему, что я возьму один самолет для моего правительства!» Ланни усмехнулся и пообещал предъявить требование.

X

Обстрел города продолжался, но Ланни отнесся к нему, как говорил Рауль, если занят делом, то забываешь все остальное. Когда они отъехали от парка, Рауль включил радио, и они услышали профсоюзную станцию, объявляющую, что противник еще не решился начать тотальное наступление, но если он начнёт, то будет остановлен и будет бежать, сверкая пятками. Пять тысяч милиционеров прибыли из Барселоны, частично на поезде, а частично автотранспортом. Русские танки пришли из Картахены, и враг больше не будет иметь монополию на это оружие. Также Интернациональная бригада прибыла на станцию Аточе и в скором времени пройдет маршем к Толедскому мосту. «Окажите им прием!» — сказал голос радио. Ланни прокомментировал: «Разумно ли давать врагу такую военную информацию?»

«Они получают её сотнями различных способов», — ответил его друг. — «Это народная война, мы должны придать им мужества и рассказать им, что делать».

Ланни сказал: «Я хотел бы посмотреть на этот марш. Где он будет?»

«По Калле де Аточе», — был ответ, и Ланни быстро поехал туда. Они увидели впереди толпы и услышали аплодисменты.

«La Brigada International!» Это был великий момент в жизни двух идеалистов, которые созданием школы, написанием газетных статей и иным образом продвигали идею человеческого братства, а теперь вдруг увидели, что идея обрела плоть, надела сапоги и марширует твердой поступью по широкому бульвару города. «С Интернационалом воспрянет род людской» — так обещал рабочий гимн. И здесь были люди практически из каждой страны Европы и Америки, прибывшие сюда по своей доброй воле, чтобы помочь защитить Испанскую Народную Республику.

За пару месяцев левая пресса была полна материалами по этой бригаде героев. Можно сомневаться, почему настолько малое войсковое формирование получило так много рекламы. Но в её рядах в значительной части были писатели и будущие писатели, и из её учебных лагерей вышли истории из первых рук на многих языках, некоторые из них, были достаточно интересны, чтобы получить место в капиталистических газетах и журналах. Это была мечта, вышедшая из мужских сердец на страницы истории. У каждого из этих тысяч людей была своя мечта, и они сложили их все вместе и создали одну. Она потрясла тротуары Мадрида, потрясла сердца зрителей. Она поколеблет нацистско-фашистскую мечту о власти, и будет продолжать возбуждать души поборников свободы и справедливости всё остальное время. Ланни подумал: «Это величайшее зрелище, которое я когда-либо видел в своей жизни, и я должен сказать им об этом». Он и Рауль вылезли на подножки автомобиля и добавили свои возгласы к шумихе. К черту пятую колонну!

Как и многие другие события, которые история считает важными, это внешне гляделось непрезентабельно. Их одежда из шерсти цвета хаки была использована для тренировок, рытья траншей и ползания в пыли. У нескольких рот не было времени получить форму, и они прошли в одежде, какую носили в Нью-Йорке, или Гаване, или Будапеште. Кое-кто носил костюм испанского рабочего, цельный комбинезон из синей джинсовой ткани, скрепленный молниями. Ланни надеялся, что под ним у них есть что-то теплое! Но у всех были винтовки и патронташи, и у всех было мрачное выражение лица. Они знали, что это был не парад и что противник был всего в нескольких километрах. Большинство колонн несли красный, желтый и фиолетовый флаг Испанской республики. Там было несколько красных флагов и советских флагов, ибо это была армия свободного мнения и свободы слова. Многие группы несли транспаранты, указывающие на страну, откуда они прибыли, и Ланни наблюдал лица проходивших мимо. Рауль сказал ему, что туда были зачислены студенты или бывшие ученики школы, а также некоторые из итальянских беженцев, которым Ланни помогал в течение четырнадцати лет правления Муссолини.

Прошла колонна с транспарантом с именем Тельмана. Это были немцы, названные в честь коммунистического лидера, которого Гитлер гноил в тюрьме. Ланни осматривал ряды лиц, потому что он встречался со многими левыми в Берлине и в других местах, и, возможно, мог получить некоторые новости для Труди. И он получил их. Во главе одной из рот со знаками отличия капитана он увидел коренастого, широкогрудого пруссака с обветренной кожей и выбритыми темными волосами, и особенностью, которая, кажется, отличает северных немцев, отсутствием какой-либо кривизны на задней части головы до самой шеи. Два года назад Ланни изучал это властное лицо в течение часа или двух, и думал об этом время от времени до сих пор.

Он подозвал Рауля: «Посмотрите на этого офицера! Вы его знаете?»

Рауль ответил: «Это капитан Герцог. Вы встречались с ним?»

«Я встретил его однажды», — ответил Ланни. Он не пытался сказать больше, из-за криков. Но после того, как последние бойцы прошли мимо и пара вернулась в машину, он сказал: «Я встретил этого капитана Герцога однажды в Лондоне при весьма странных обстоятельствах. Он выступал под именем Бернхардта Монка».

— Он был в нашем офисе, и сказал, что он бежал из концлагеря Ораниенбург. Он был в немецкой армии во время последней войны.

«У меня были сомнения по поводу него», — добавил Ланни. — «Я не был совершенно уверен, стоит ли ему доверять».

«Ну, теперь вы знаете», — ответил испанец. — «Никакие шпионы или предатели не лезут в эту горячую печь, вы можете быть уверены».

XI

Ланни сказал: «Мне неприятно сбегать в такое критическое время». Но его друг ответил: «Вы ничего здесь не можете сделать, и у вас есть своя работа за рубежом. Вам лучше уехать, пока вы можете, а то Франко может окружить нас полностью, и тогда вы бы застряли здесь на всю осаду».

Ланни не успел рассказать своему другу о картинах. Теперь он сказал: «Рауль, у меня почти тоже положение, как у нас было с Командором. Он оказался подлинным Гойя, и я получил двадцать пять тысяч долларов за него. Я отдал всю сумму, чтобы купить медицинские материалы, которыми здесь, несомненно, пользуются в настоящее время. У меня есть еще один шанс того же рода, только это французские картины, так что я не думаю, что они могут быть классифицированы как часть национального достояния Испании».

«Не беспокойся, я ничего не имею против», — сказал Рауль. — «Нам прямо сейчас нужны антисептики больше, чем искусство».

— Хорошо, тогда, я рискну с ними. Но есть одна важная проблема, бензин, чтобы доехать обратно до Валенсии.

«Это требует официального разрешения», — сказал испанец. — «Но я думаю, что смогу это устроить. У меня есть разрешение для журналистов. Но раз вы привезли двух авиаторов, вы, безусловно, имеете право вернуться обратно».

Дом Сандоваля был на площади Пласа-де-ла-Индепенденсия, модный район и претенциозная архитектура в стиле французского ренессанса. Ланни позвонил в дверь, а затем снова зазвонил, и снова, и снова. Его сердце почуяло беду, по-видимому, трусливый дворецкий сбежал. И как иностранец может получить и забрать шесть картин французских импрессионистов из стен салона? Ланни позвонил еще немного, а в промежутках между звонками невежливо поколотил по двери, но это было военное время. Он уже собрался попросить Рауля сделать запрос в соседнем доме, когда услышал слабый щелчок и понял, что в двери появилось отверстие, из которого выглянул темный глаз.

«Buenos dias» — сказал Ланни. — «Es esta el domo de Señor Sandoval?»

«Sí, Señor» — ответил глаз.

Ланни объяснил медленно и на старательном кастильском, что у него есть письмо от хозяина. Он добавил: «Вы помните меня, я был здесь прошлым летом и смотрел картины».

«Sí, sí, Señor.» — Человек начал отпирать дверь, извиняясь тем временем. — «Времена опасны, и мы живём в подвале».

— Хозяин волнуется, почему вы не пишете ему.

— Мы боялись выходить на улицу, сеньор. Анархисты ужасные люди, но мавры хуже.

Дворецкий был верная душа, по мнению Ланни. Ему никогда не пришла бы в голову мысль, что он имел право последовать примеру своего хозяина и убежать. Он привёл свою жену и детей, и они заперли дом и скрывались от бомб и снарядов, и еще больше от страшных людей.

«Вот это письмо», — сказал Ланни. Вероятно, человек не смог прочитать названия картин, но он узнал бланк и подпись, и вспомнил лицо Ланни. Он позволил Ланни выбрать картины, каждую в соответствующей раме, и принес старые постельные принадлежности, чтобы их обернуть. Он послушно снёс их вниз и уложил в багажник автомобиля. За это он получил соответствующие чаевые и соответствующе поблагодарил, а затем убежал обратно в дом. Плаза-де-ла-Индепенденсия, казалось, находилась прямо на линии огня, и звуки напоминали дюжину гроз, происходящих одновременно. Их неистовство слегка уменьшалось, когда вы запирали дверь дома, чуть больше, когда вы заперли дверь подвала, и еще больше, когда вы положили матрас на голову.

Осталась только одна вещь, бензин. Рауль сказал Ланни куда ехать. Он получил разрешение и запасы песет Ланни в оплату за него. «Теперь примите мой совет», — сказал испанец. — «Заприте двери и езжайте прямо до конца. Вас будут просить тысячи людей взять их, но если вы это сделаете, вы израсходуете всё ваше топливо и не сможете больше заправиться».

Казалось, жестокие советы. Но война ещё хуже. Ланни знал, что деньги, которые он хотел бы получить за картины, послужат делу. С другой стороны, если картинам будет нанесён вред, долг в размере двенадцати тысяч долларов сильно ударит ему по карману. Кроме того, непроявленная плёнка в его фотоаппарате может представить собой удачный ход для Робби, и таким образом помочь делу, даже косвенно. «Хорошо,» — сказал он; — «Я это сделаю.»

Но он этого не сделал.

XII

Он высадил Рауля за квартал от его офиса, а затем отправился в Палас отель и расплатился. Это огромное здание на площади Пласа-де-лас-Кортес на восемьсот номеров с ванной в каждом номере сейчас почти пустовало. Недавно прибывшие русские техники несколько смягчили отсутствие клиентов в гостинице. Было обещано, что их прибудет больше. По-видимому, Советы решили походить на итальянцев в гостинице Альфонсо XIII в Севилье. Здесь, в Мадриде в Палас отеле гостей обслуживали услужливые официанты в черных галстуках и фраках, но пришлось извиниться за то, что запас кофе в отеле был полностью исчерпан, а хлеб съели в течение дня.

Ланни сказал adíos, раздал propinas и сел в машину. Он запер двери и закрыл окна, все, кроме одного у его сиденья. Бабье лето закончилось, и над кастильском плато дул холодный ветер, поэтому он надел пальто для долгой езды. Он положил свой любимый маленький фотоаппарат в холстяную сумку с его набором инструментов и спрятал под сиденье водителя, самый безопасный тайник, какой он мог придумать. Всё это он проделал максимально быстро. С тех пор, как он покинул дом сеньора Сандоваля, полдюжины бомб или снарядов упали достаточно близко, чтобы дать почувствовать сотрясение, а следующие могут попасть во французских импрессионистов и привести Ланни Бэдда к банкротству.

Освободившись наконец, он свернул на восток, на Калле де Алкала, которая выходила на шоссе. Постепенно грохот стих, и, как только он перестал слышать битву, он стал получать информацию о ней. Радио Франко заверило его, что наступление еще не началось. А то, что было, военные называли «артиллерийской подготовкой». Через час после выезда из столицы Ланни услышал радио Лиссабона о том, что белый флаг был поднят над зданием почтамта Мадрида. Он рискнул усомниться в этом, если только это не было сделано представителями пятой колонны, о которых в столице говорили все.

Дорога была переполнена беженцами, как и раньше, он снова должен был постоянно сигналить. Он понял, что одна из форм классовой борьбы ведется между крестьянами, едущими на тележке, запряжённой ослом, и туристами на легковых автомобилях. Особенно, когда в автомобиле только один турист, который запер свое сердце, а также свой автомобиль и мчится дальше, разбрызгивая грязь по обе стороны от шоссе и оставляя позади вонь. Ланни искал глазами правительственный грузовик, за которым можно было бы пристроиться, но, видимо, те плелись так же, как и он сам.

Темнота нашла его среди гор между Гвадалахарой и Куэнки. Здесь шел дождь, и было очень холодно, дорога скользкая и опасная, и была необходима крайняя осторожность. Ланни уже сталкивался с одним несчастным случаем, и теперь он столкнулся с другим снова. Какой-то автомобиль столкнул крестьянскую телегу и уехал, не оказав помощи. На обочине дороги сидела семья, женщина с ребенком на руках, с нею ютились трое других детей, мужчина стоял на проезжей части, протягивая руки словно в молитве. Телега загораживала дорогу, так что Ланни пришлось остановиться. Он вышел из машины, думая помочь мужчине установить телегу в вертикальное положение, но обнаружил, что осел сломал ногу. Ребенок был выброшен из телеги и может быть ранен. Там сидела семья, мокнувшая под дождем и с перспективой замёрзнуть до рассвета.

Ланни сказал: «Хорошо, я возьму вас, если вы хотите ехать». Мучительное решение, над которым они плакали. Здесь было все, что они имели в этом мире, а ведь все украдут. Телега! Не может ли сеньор буксировать телегу? Нет, сеньор не мог, и он вернулся в машину и сказал: «Adíos» Тогда женщина начала плакать. Жизнь ее малыша может быть поставлена на карту. Она забралась на заднее сиденье с ее ребенком. На другую сторону Ланни сложил чемоданы поверх картин. Остальные дети вскарабкались рядом с матерью. А что собирается делать отец? Оставаться со своей телегой и вещами? Кто бы мог помочь ему переместить их? Кто бы мог одолжить осла в такие времена? И как он мог потом найти свою семью? Санта Мадонна, что делать бедному labriego?

Ланни сказал «Adíos» еще раз, тогда человек нагнулся вперед и сел на сиденье рядом с водителем, уткнувшись лицом в свои руки, и затрясаясь в рыданиях. С этими драгоценными вещами он мог начать жизнь заново, но без них он стал нищим! Ланни подумал о несчастном осле и вытащил свой пистолет. Крестьянин был ошарашен. Он никогда не слышал о такой идее. Чтобы управлять borrico, да, конечно, но жалеть borrico, что безумные иностранные понятия! Ланни сказал: «Можете ли вы на нём ездить? Нет. Хорошо, тогда, почему удивляетесь тому, что я делаю?» Он пустил пулю в мозг бедного существа. Женщина закричала, дети сжались, и они боялись его ещё долгое время.

XIII

Ланни поехал со своим дополнительным грузом, помня предупреждение Рауля о бензине. Но он знал, что Рауль сделал бы то же самое, если бы он был здесь. Автомобиль был полон неприятных запахов, labriegos пахли достаточно плохо в сухую погоду и на открытом воздухе, но если намочить их и поместить в крошечное пространство, запах становится чем-то ужасным. Все они дрожали от холода, поэтому он не мог открыть другое окно. Они продолжали стонать и всхлипывать, рассказывая Ланни вещи, которые он мог понять только наполовину, из-за их старомодных слов и оборотов, которые он никогда не слышал. Но у них были то, что не нуждалось в наименовании, испанские pulgas. И эти активные маленькие существа открыли для себя новое пастбище, и оно должно быть особенно сочным. Ланни был в муках. Но он сказал себе, что это была война.

Он думал выгрузить пассажиров в Куэнке. Но, «Кто будет заботиться о нас, сеньор?» — спросили они, и что он мог ответить? Он знал, что в этом древнем городе было семь ворот и собор с известными решетками, но есть ли там государственная больница? Он не знал, и не было никакого способа узнать это после полуночи. Этот несчастный человеческий груз знал, что они безнадежно утратили свои вещи, и теперь у них была только одна мысль, как убраться как можно дальше от войны. Кто мог знать, когда ужасные мавры появятся в Куэнке? Снаружи была тёмная ночь, было холодно и мокро, но в этой машине было тепло, как никогда не было, они никогда не мечтали о таких подушках или таком безопасном и быстром движении. — «Пожалуйста, сеньор, возьмете нас туда, куда вы едете!»

Так Ланни вёз их весь путь до Валенсии. Там было тепло и светило солнце. Он купил еду и молоко для детей, дал родителям деньги и разместил их в общественном парке, уже переполненном беженцами. Страдание любит компанию, и, вероятно, правительство позаботится о них всех. Они поблагодарили его, и он поблагодарил их в ответ, потому что они говорили свободно и рассказали ему много об испанских крестьянах. У них была тяжелая жизнь и теперь их ожидает ещё худшее, но все же они оставались любезными, и думали, что Señor americano, который управлял самоходной колесницей, оборудованной магическими голосами из Мадрида, Барселоны и Севильи, должен, безусловно, быть по крайней мере, двоюродным братом Святого семейства.

Ланни поехал в штаб армии и доложил приятному офицеру, что он видел в Мадриде, и получил разрешение на пересечение границы, а также помощь в получении последней заправки бензина. Затем он посетил придорожную аптеку и купил немного порошка, чтобы защитить себя от pulgas и piojos. Он щедро посыпал этим свою машину, себя и свою одежду. Кроме того, он открыл окно и пусть свежий бриз Средиземноморья выдует запах милосердия из его небесной колесницы.

А радио рассказало ему, что армии Франко начали свою тотальную атаку на линию реки Мансанарес. Поворачивая ручку настройки, можно было услышать, что мосты были взорваны, и что Интернациональная бригада твердо оборонялась, или же, что Националисты сметали все перед собой. «Националисты» был термин, который был выбран Франко для своих мавров и Иностранного легиона, подкрепленных итальянской и немецкой артиллерией, самолетами и танками. Или, возможно, это было название, которое капиталистическая пресса за рубежом придумала для него. Во всяком случае, он требовал, чтобы все корреспонденты использовали этот термин, и угрожал тяжелым наказанием тем, кто называл его войска «мятежниками», или чьи газеты могли бы вставить это слово в депеши своего корреспондента.

Прослушивание гражданской войны в эфире и находиться в аудитории, а не на сцене, было гораздо приятнее. Ланни подъехал к границе и вновь въехал во Францию. В Перпиньяне он отправился в отель и принял ванну с карболовой мылом. Потом послал телеграммы своей матери и Рику, и ещё один сеньору Сандовалю, сообщая, что высылает чек по почте. Он и Труди договорились, что он не будет посылать телеграмм, поэтому он написал ей записку, сказав, что с ним всё хорошо и успешно, но устал после тысячи километров езды без сна.

Он спал, и всю ночь ему снилось, что он слышит десяток гроз сразу. Утром он тщательно осмотрел свою одежду и сам ещё раз вымылся с мылом. Потом позавтракал, первый раз по-настоящему с тех пор, как покинул Париж. Затем он быстро организовал проявку и распечатку своей плёнки. И имея перед собой все фотографии, он послал ночную телеграмму своему отцу, в таком иносказании:

«Ваш друг, страдающий ожирением, желавший получить лицензию на патенты, их украл, как я и предсказывал. наблюдал его воровство в действии получил полный набор фотографий, включая номер двигателя. Направляю всё заказной почтой дубликаты храню ожидаю комиссии вспомни предыдущий запрос я его получу Бьенвеню. Ланни».

Глава двадцать седьмая. К могиле пыльной[163]

I

Ланни проявил бы бездушие, если бы находясь рядом со своей матерью, не посетил бы её и не рассказал бы ей о своих приключениях. Кроме того, он хотел забрать свои деловые заметки, и Золтан хотел пару работ Дэтаза, чтобы показать их клиенту. Так Ланни приехал в Бьенвеню, и первое, что он сделал, он отправил всю свою одежду в химчистку, поставил тазик с формальдегидом на пол своего автомобиля и запер его там на всю ночь. Бьюти была в ужасе от его энтомологических злоключений и была ими взволнована гораздо больше, чем бомбами и снарядами. «Nom de dieu!» — воскликнула она. — «Не вздумай рассказать кому-нибудь об этом!» Тот факт, что испанские крестьяне жили с блохами, клопами и вшами всю жизнь, казалась ей определенным доказательством тщетности попыток поднять их по социальной шкале общества. Это должно заставить Ланни отказаться от своих тревожных розовых представлений раз и навсегда.

«Слушай, старушка», — сказал он, — «не думаешь ли ты, что если бы им платили достаточно хорошо, чтобы они могли купить инсектициды, то они могли бы быть рады сделать то, что ты и я всегда делаем?»

Так мать и сын опять вступили в спор. Кто был виноват в войне на Пиренейском полуострове, и кто должен выиграть? Бьюти согласилась с отцом своего сына, что вмешательство Альфи в этот беспорядок представлял отъявленный ужас. Бьюти слышала рассказы о безобразиях от своих светских друзей, и её не убедило, когда Ланни сказал: «Нет, дорогая, в Испании не сгорела ни одна монахиня, просто их лишили права обучать испанских детей суевериям». Максимум, что он мог добиться своими аргументами, это заставить ее вернуться к своей прежней позиции, что война есть зло, и что она была против нее всегда и везде. «Хорошо», — сказал он. — «Скажи это генералу Франко, который вторгается в Испанию с армией, состоящей почти полностью из иностранцев».

— Ланни, ты же знаешь, что у меня нет никаких возможностей добраться до генерала Франко.

— Господь с ним! Ты на самом деле не так уж и бессловесна, ты просто преуменьшаешь свои возможности, когда не хочешь смотреть фактам в лицо. Фашисты распространяют свою пропаганду по всему миру, а ты ее заглатываешь, потому что для тебя слишком хлопотно думать, и социально выгодно верить тому, что тебе говорят твои богатые и важные друзья. Но не трать мое время, заставляя меня слушать их старые сказки. Я сделал своей профессией узнавать факты, и когда я рассказываю тебе о них, так сумей их выслушать.

Это отрезвило ее немного, и она сказала: «Ты считаешь, Ланни, что красные не убивали своих противников по всей Испании?»

— Я не считаю ничего подобного. Там было много убийств, так же, как это было во время французской революции и русской, и так всегда будет, если угнетать и унижать людей и заставлять их получить свою свободу путём восстания. Прямо сейчас Мадрид находится в осаде, и город наполнен шпионами и предателями, спрятавшими оружие и ждущими сигнала на выступление. У меня нет ни малейших сомнений в том, что красная милиция охотится на них и расстреляет их, точно так, как любая армия в мире всегда делает с шпионами и предателями. Это будет сделано в Лондоне или Нью-Йорке при тех же обстоятельствах. То, что мы должны сделать, это понять, какая сторона выступает за свободу и просветление, а какая за средневековье и суеверие.

«Ланни, все это слишком сложно для меня!» — воскликнула мать.

Он ответил: «Это первая разумная вещь, которую ты высказала на эту тему. Так что давай на этом и остановимся».

II

Бьюти Бэдд была сначала amie, а потом женой художника в течение десяти лет, а до этого она была моделью и жила среди художников и слушала их разговоры. Кроме того, с момента рождения Ланни, она уже знала известных коллекционеров и то, что считалось хорошим вкусом в отделке домов. Теперь Ланни развесил сокровища, вывезенные им из-под бомб, и Бьюти пригласила свою подругу Софи и других богатых дам, которые случайно оказались на Лазурном берегу в начале этого сезона. Ланни не сказал, сколько он заплатил за работы, чтобы стимулировать их любопытство. Когда энергичная и немного громогласная Софи спросила: «Сколько вы планируете получить за них?» он ответил: «Я не хочу грабить своих друзей, старушка». Когда она настояла, он ответил: «Если кто-нибудь возьмёт все шесть, то может получить их за тридцать тысяч». Она воскликнула: «Ничего себе!» и спросила, имел ли он в виду франки, но, конечно, зная ответ. Ланни довольный только усмехнулся.

Цена, которую он заплатил, была триста тысяч франков, или около двенадцати тысяч долларов. Для своего дела он хотел получить столько, сколько сможет. Но, конечно, не в ущерб своей репутации, поэтому не должен был запрашивать слишком дорого. У него были на примете несколько человек, которые могли бы купить много. Он выбрал из них подходящих и подготовил телеграммы, в которых для каждой работы указал имя художника, сюжет, а также размер, добавив прилагательное, которое должно было удовлетворить покупателя, когда он распаковал и видел то, что получил. Если картина казалась Ланни великолепной и замечательной, он об этом и писал. Если она была представительной и типичной, он отмечал это. Если она была бедной или обычным явлением, то Ланни ей не занимался.

Он уже заканчивал составление телеграмм, когда позвонила Софи и попросила его подождать. Она и ее муж поговорили о коллекции, и теперь она хотела бы обсудить этот вопрос. Когда Ланни отошёл от телефона, его мать сказала: «Она в торге акула, но сейчас у неё паршиво с деньгами, так что не позволяй ей переиграть себя».

Софи Тиммонс, из семьи, производившей скобяные товары в Цинциннати, однажды баронесса де ла Туретт, а теперь миссис Родни Армитаж, только что пропустила свой пятьдесят восьмой день рождения, не празднуя его. Её хной окрашенные волосы истончились, а её морщины было невозможно скрыть. Всё, что можно было считать успехом, прошло, а старые радости больше не приносили каких-либо острых ощущений. В течение многих лет она наблюдала профессию Ланни и слышала его рассказы о большом искусстве в возвышенных тонах. Если бы это рассказывал кого-то другой, то она посчитала бы его рассказы мошенничеством, но она знала, что Ланни действительно так думал и что он жил достойной и комфортной жизнью на основе своих знаний и вкуса. Она познакомилась с идеей, что старые мастера представляют собой форму инвестиций, на которые не влияет ни инфляция, ни паника, по крайней мере, постоянно. Она видела, как совершенно обыденные люди покупают картины и привлекают внимание, показывая их своим друзьям. За исключением работ Дэтаза, все, что она купила по собственному разумению, оказалось «безнадежным». И вот тут вдруг было то, что выглядело как реальная вещь. В любом случае, это было бы что-то новое, о чём можно было говорить. Боже, как скучно, когда вам нечего делать, а только развлекать себя и иметь достаточно мозгов, чтобы увидеть претензии других людей.

Она пришла с намерением предложить двадцать пять тысяч долларов за коллекцию Ланни. Он сказал ей: «Я ни с кем не торгуюсь, и меньше всего с моими друзьями. Я считаю, что я мог бы получить тридцать пять или сорок тысяч, предлагая эти картины по отдельности, и когда я говорю тридцать тысяч за лот, то только потому, что это сэкономит время и хлопоты. У меня есть клиент, который, я считаю, вышлет мне деньги телеграфом. Я делаю ему эксклюзивное предложение и информирую в первую очередь. Вы знаете, я не предлагал вам картины, я просто ответил на вопрос друга о том, что я ожидаю получить».

Во Франции вопросом престижа считалось получить что-то ниже цены, и Софи была разочарована и смущена. Это был новый Ланни Бэдд. Маленький мальчик, которого она когда-то знала, превратился в твёрдого и решительного делового человека. Она колебалась некоторое время, хмурясь, хмыкая и бормоча, еще немного посмотрела на картины, и, наконец, подошла к столу и выписала чек на тридцать тысяч долларов. «С бизнесом покончили», — с облегчением сказала она. — «Теперь давайте поставим их в машину, и ты покажешь мне, как их повесить, и это будет здорово».

Такие вещи случаются, когда живешь в богатом мире и общаетесь с правильными людьми. Бьюти Бэдд делала так с тех пор, как знала Робби. Он научил ее, и она пользовалась этим и сделала все возможное, чтобы научить этому своего сына. Этими методами она достала ему самую желанную из жен, но он ушел и бросил это сокровище. Теперь мать не могла сопротивляться побуждению, чтобы не сказать: «Видишь, как удобно водиться с плутократами».

«Да, старушка», — ответил он и поцеловал ее в мягкую, теплую и пухлую шею. — «Я буду продавать им все картины, которые они захотят, но я не продам им мои мозги или мою совесть».

III

Ланни сказал: «Я должен уехать. У меня свидание в Париже». Бьюти знала, что он имел в виду «ту женщину», и она засыпала его вопросами. Чувства ее были задеты, потому что он больше не доверял своей матери. Представьте, он даже не сказал ей имя женщины! Он не стал показывать письма женщины, и поклялся, что он никогда не фотографировал ее. Это было таинственным и немного пугающим. Бьюти даже подумала, что это может быть своего рода Марджори Дау[164], женщина, которую Ланни выдумал, чтобы его мать и ее друзья не пытались найти ему другую богатую жену. Он сказал, нет, это была настоящая женщина. Но он обещал держать ее в секрете, и держал своё обещание. — «Она не хочет встретиться с твоей матерью? Разве она не хочет иметь признание твоей матери?» На это Ланни ответил: «Я скажу ей, что ты говоришь, и в следующий раз, когда ты будешь в Париж, может быть, я привезу ее к тебе».

Бьюти хотела бы знать: «Почему ты не привел ее сюда?» Она хотела показать своё великодушие, как в случае Мари де Брюин. Ланни улыбнулся. — «После этого не останется никакого секрета, дорогая!»

Для материнской души была ещё одна проблема: Марселина и Витторио, проведя несколько месяцев в Шор Эйкрс, посетив Калифорнию для развлечений, были теперь на пути к Бьенвеню через Лондон. Они, вероятно, остановятся в Париже, и что Ланни собирается делать? Он не должен быть грубым с Витторио, особенно если он не хочет, чтобы Витторио знал, что он розовый или красный. Семейные ценности должны быть сохранены, и Марселина не должна думать, что ее сводный брат не любит ее мужа.

«Я всегда буду вежлив с ним», — пообещал Ланни. — «Если он делает Марселину счастливой, я, конечно, мешать не буду».

— Ты должен поговорить с ним, Ланни. Ты будешь удивлен, как много общего у вас.

— Я очень внимательно слушал его в Шор Эйкрс, но если там было что-то общее, то я не могу вспомнить об этом.

— Ты когда-нибудь слышал, как он говорить о Гитлере?

— Нет, но я знаю, что Гитлер и Муссолини долго не могли договориться по Австрии, и теперь они сражаются бок о бок в Испании, если бы у Капитано были свои две руки, то он бы сейчас помогал своим нацистским приятелям там.

— И все же, Витторио говорит, что итальянцы сильно не любят немцев, и что их цели совершенно расходятся. Он считает, что, если Гитлер доберется до Адриатики, то это будет бедствием для Европы.

— Для планируемой империи дуче, без сомнения.

— Более того. Он настаивает на том, что Гитлер совершенно безответственен, и ему нельзя доверять ни в чём.

Ланни не мог удержаться от смеха. — «Так они начинают войну за эфемерное обладание железной рудой в Стране Басков и меди в Рио Тинто! Нет, нет, дорогая, если я собираюсь ладить с моим фашистским зятем, я должен забраться в башню из слоновой кости и отстаивать своё право на пренебрежение к омерзительному делу имперского строительства».

IV

Четыре колонны Франко в Мадрид не попали. Интернациональная бригада остановила их на реке, и держала эту линию день за днём в ожесточенных боях. Мятежный генерал, ожидавший смести всё пред собой, был очень раздражен, а его покровители, ожидавшие получить всё за просто так, подняли неистовый крик, обвиняя, что красные поддерживают эту жестокую войну. Красные, с другой стороны, утверждали, что если бы там не было ни итальянцев, ни немцев, то не было бы никакой войны. И что, если теперь остановить их помощь, война будет закончена в течение недели. Для всех незаинтересованных лиц было очевидно, что подавляющее большинство испанцев хотели того правительства, которое они мирно избрали. Война, которая была навязана им, была мировой гражданской войной, по крайней мере, в своей пропаганде, и никто не мог сказать, в какой момент она может вылиться в конфликт хуже, чем тот, который закончился восемнадцать лет назад.

Следуя в Париж, Ланни слушал войну слов в эфире. Все новости сейчас были пропагандой. Необходимо было знать направленность каждой станции и игнорировать её фальсификации или умолчания. Маленькие страны боялись больших, богатые и процветающие страны боялись бедных и голодных. Католики боялись нацистов, но еще больше боялись красных. Профсоюзы не могли сделать выбор, чего им бояться больше, нацизм-фашизма или войну, или другими словами, что они любили больше, свободу или мир. Было бесконечное разнообразие партийных мнений, классовых мнений, религиозных мнений, все спорили до белого каления под давлением отчаянной ситуации. Во что бы кто бы ни верил, верил со страстью. Что бы ни хотел сделать, то сделать немедленно, иначе будет слишком поздно. В таких условиях, те, кто знает, что они хотят, это захватывают. И, к сожалению, это были враги Ланни, а не его друзья.

В мире, несущемся к краху, он нашел одно прочное место опоры, и это было сердце и разум Труди. С ней он никогда не будет спорить, от нее он никогда ничего не будет скрывать. Однокомнатная студия на левом берегу стал местом, к которому обращались его мысли всякий раз, когда у него появлялось свободное время. Когда он пытался заработать деньги, он делал это для Труди. Когда ему это удавалось, он думал, как интересно было бы рассказать ей об этом. Ланни был воспитан женщинами, и в результате он был сильно склонен восхищаться ими и попадать под их влияние. Он был тем, что называли дамским угодником. Но тут был новый тип дамы, тот, в котором нелегко распознать даму, потому что ей не хватало обычных умений и грации. Но Ланни решил, что настоящая леди должна была иметь самообладание и моральную стойкость, а не притворство. Её ум должен распознать, в чём заключается проблема, и отделить истинное от ложного. Какое бы название вы не дали такого рода компаньону, необходимо было знать, где она живёт, и быть уверенным, что она откроет вам свою дверь.

V

Какие правила существуют для любви к святым? Как относиться к женщине, которая так заботится о бедах мира, что забывает свое собственное существование? Ланни не знал, но сразу же понял, что делать, когда увидел, что она стоит в дверях с выражением радости на лице. Он вошел, закрыл за собой дверь, и не задавая никаких вопросов ни о ней, ни о мире, обнял ее, поцеловал ее и сказал: «Я люблю тебя». Он держал её в своих объятиях и повторял: «Я люблю тебя». Кому-либо другому это показалось бы неоригинальным и однообразным. Но это отвечало главной цели, она была счастлива. Это было то, что он стремился сделать, и что ей обещал. Это было действительно довольно легко. Если уйти означает немного умереть, то вернуться должно означать возродиться к жизни, больше, чем немного.

Позже они сидели на диване, рука за руку, в надежде наверстать упущенное время, и он рассказал ей о своих приключениях. Она содрогалась от военных подробностей, но не от энтомологических. Она была совсем другого сорта женщиной и сказала: «Это идет от бедности во всем мире. Мы находили это у детей трудящихся в Берлине». Она была сильно взволнована имитацией Бэдд-Эрлинга, приняв всерьез предположение Ланни, что Робби может наградить его самолетом. Но сын владельца большого предприятия грустно улыбнулся и сказал: «Особо не рассчитывай на это, если Робби и получит что-нибудь от этого, то купит мне акции Бэдда-Эрлинга, но никак не самолеты для Испании».

Когда он рассказал о желании Бьюти встретиться с ней, она очень расстроилась. «Ланни, я не могу этого сделать! Что же я скажу твоей матери?» Он ответил: «Это просто. Говори ей о сыне моей матери!» Он получил много денег. И что же они собираются с ними делать? У Труди было две любви, и было трудно какую выбрать. Испания или Германия? Ланни напомнил ей: «Все, что нужно сделать для Испании, должно быть сделано быстро».

Она ответила: «Да, но если мы поможем немецким рабочим понять, что происходит, они откажутся делать оружие для Франко или транспортировать его». Она все еще цеплялась за мысль, что существует сильное движение сознательных рабочих в Гитрерлэнде, которое можно было призвать к действию. Ланни больше в это не верил, но не мог сказать ей об этом. Она написала еще одну крошечную брошюру, объясняя немецкому народу осаду Мадрида, и он сказал: «Давай делай. Мы выделим деньги за это».

В Бьенвеню пришла открытка из Альбасете, подписанная «Ромни». В ней говорилось: «Мы нашли весьма интересные темы для эскизов, но здесь сейчас нет хороших красок, если вам удастся кое-что достать, будем благодарны». Это был код, конечно, и означало, что Альфи хотел Бэдд-Эрлинг P9. Ланни направил это послание, со своей интерпретацией, распространителю этих милостей. Теперь об этом он рассказал своей amie: «Я понятия не имею, как это повлияет на Робби, но по крайней мере, это подействует на его совесть. Я планирую поспрошать здесь, в Париже, и посмотреть, не смогу ли я напасть на след подобного самолета».

VI

Ланни пошел навестить своего красного дядю, который помог молодым летчикам добраться до своей цели и, следовательно, имел право на отчет. Ланни рассказал свою историю, но не рассказал о том, сколько он заплатил за картины или что он уже продал их. Он знал, что бюджет пропаганды дяди Джесса была бездонен, а он предпочитал отдавать свои деньги социалистам.

Депутат-коммунист выявил любопытное развитие событий. Массовые митинги рабочих и их непрекращающееся скандирование — «Самолёты для Испании» не прошли без результата. Это не могло быть иначе в условиях демократии, где политики находятся во власти избирателей каждые несколько лет. Продолжающаяся немецкая и итальянская помощь Франко превратило слово «невмешательство» в нечто совсем непотребное, с тем результатом, что Блюм начал ослаблять свой «нейтралитет». Этого ослабления было больше, чем достаточно. Со стороны сочувствующих лоялистам были непрекращающиеся усилия переправлять оружие через границу, и большая часть рядовых французской армии, а также многие из мелких чиновников симпатизировали этим усилиям.

Леон Блюм не мог выйти и прямо сказать, как это сделали русские: «Мы намерены поставлять оружие лоялистам до тех пор, пока Германия и Италия поставляют его мятежникам». Это означало бы разрыв с британским правительством, и поставило Францию в ряды «красных» государств. В мире лицемеров, кто может быть честным? Есть люди с деньгами, пытающиеся купить оружие, и есть другие люди, которые живут за счет продажи оружия, и не так уж просто не дать им встретиться. Если оружие будет остановлено на границе, то всегда есть вероятность, что найдётся кто-то, ожидавший чаевые. Мир был таким, каким он есть, может быть, он имеет на это право. Зарплаты французских государственных служащих, как известно, малы, а если бедолага может прикарманить несколько франков, и в то же время помочь делу — sapristi! Утром оружие исчезло, и если какая-то жалоба была зарегистрирована, то в кабинете каждого чиновника во Франции есть вместительные долгие ящики.

Дядя Джесс узнал, что Андре Мальро, французский романист, сердце и душа сочувствующих лоялистам, покупал оружие для испанского правительства. У него была квартира в Париже, полная сокровищ искусства. Он продавал их, а возможно, привлекал и другие средства на покупку самолетов, в которых, будучи сам летчиком, понимал толк. У Ланни был порыв пойти к нему. Но тотчас же он столкнулся с той же трудностью, которая связывала его по рукам и ногам в Нью-Йорке. Такой человек, как Мальро, должен жить в окружении фашистских шпионов. И как мог американец с богатыми связями придти к нему и дать ему деньги, чтобы это не стало известно? Не говоря уже о целевом финансировании, выглядевшем примерно так: «У меня есть два друга лётчика в аэропорту Альбасете, и я хочу, чтобы этот самолет отправился к ним». Это было бы также, если бы человек мог приехать к Триумфальной арке, вырыть под ней яму и взорвать её с помощью динамита, и никто бы не спросил его имя и адрес!

Так что Ланни будет продолжать делать то, что он делал в течение многих лет, давая деньги немного здесь и немного там. Кое-что Труди, сколько ей потребуется. Кое-что для школы в Каннах, у которой был новый директор. Кое-что Лонге для газеты. Кое-что Рику для пробуждения профдвижения в Англии. Кое-что Ганси и Бесс для той же цели в Нью-Йорке. И всегда: «Сделай вклад от своего имени, и не упоминай меня!»

VII

Захаров переехал в свой отель в Монте-Карло раньше, чем обычно, потому что его старые кости жаждали солнца и страшились ноябрьского холода. Мадам одолжили Оливии Хеллштайн, которую когда-то Эмиля считала правильной женой для своего приемного сына. Теперь Оливия была замужем за французом и имела полдюжины детей. Один из них «перешёл», а мать узнала о польском медиуме, и в настоящее время использовала каждый день для безвредного обмена пустяками с предположительным духом своего малыша. Кроме того, был дядя Оливии Соломон, который умер от жестокого обращения нацистов. Этот полноватый пожилой банкир периодически «возникал», показывая удивительное знание семейного банковского бизнеса во всех столицах Европы, и свободно рассуждал по проблеме антисемитизма в духовном мире. В этом мире не было нацистов, заявил он, потому что никто не будет иметь ничего общего с ними. Куда их отправляли, он никогда не говорил.

Мадам была сдана в аренду примерно так же, как в светском обществе Парижа и Лондона. Для неё никогда не было никакой разницы, в каком доме она жила, при условии, что люди хорошо относились к ней. Она всегда могла развлечь себя двумя колодами карт. И каждый день для физических упражнений она ходила пешком до ближайшего киоска и покупала дешевый популярный журнал или газету, выбирая те, где было много картинок. Странный дар, которым она зарабатывала себе на жизнь, играл лишь небольшую часть в ее личной жизни. И она уставала убеждать людей, что она не знала, как это случалось, или когда это произойдёт, если произойдёт.

Труди в отсутствие Ланни много думала об этой проблеме. Он дал ей книгу Ости Паранормальные способности человека, и книга позволила ей увидеть, что эта вселенная является гораздо более обширной и сложной, чем считал Карл Маркс. Она попросила: «Ланни, могу ли я попробовать мадам снова и посмотреть, скажет ли Люди что-нибудь ещё?»

Ланни ответил: «Конечно». Он и его мать считались открывателями польского медиума и, следовательно, пользовались исключительными правами.

Он позвонил Оливии и заехал за старухой. Он взял тот же номер в отеле всего в двух шагах от Труди. Он решил поприсутствовать, сидя в углу, и в надежде, что Текумсе его не заметит. Труди вошла и уселась в кресле, который стоял перед мадам. Последняя вошла в транс сразу, и наступила тишина, пока Труди пробовала сосредоточиться на мысли о своём бывшем муже, желая ему появиться.

Но это не было днем Люди. Вдруг Текумсе сказал: «Здесь чужой старик, он бродит испуганно вокруг. Он, кажется, хочет поговорить, но не может».

«Как он выглядит?» — спросила Труди, желая быть вежливой.

— «Он очень, очень стар. Я полагаю, что он только что перешёл. У него забавная маленькая белая бородка. Я полагаю, что он ищет вас, Ланни». Не было никакого смысла пытаться обмануть индейского вождя, сидя в углу. Если вы были там, вы были там, и вам лучше вести себя прилично.

Ланни послушно поднялся со стула. И когда Текумсе спросил: «Знаете ли вы такого человека?» он ответил сразу: «Я знаю, но он не в мире духов».

«Вы никогда не можете знать, кто находится в мире духов», — объявил глубокий голос с польским акцентом. — «Это не занимает много времени оказаться здесь, так что не будьте так самоуверенным. Этого старика я тоже знаю. Несколько лет назад вы привели его ко мне, а он испугался и убежал. Не помните, Неизвестный солдат пришел и говорил с ним, и люди, которые были убиты в Вердене, кричали на него, и была страшная стрельба орудий, он сказал, что он делал пушки, а затем убежал от их звука!»

«Я всё помню очень хорошо», — ответил внук оружейников Бэдд. — «Если этот старый джентльмен здесь, я был бы рад поговорить с ним». Он посмотрел на Труди, и она на него, потому что здесь может быть настоящий феномен.

— Он говорит, что ищет свою жену. И не хочет говорить с кем-либо еще. Он называет ее Мария. Это правильно?

— Это одно из ее имен.

— Я думал, может быть, он зовет Деву Марию. Здесь очень сильное католическое влияние. Он католик?

— Я не думаю, что это так, но она католичка.

— Старик плачет, и слезы текут по его щекам. Он, кажется, совсем расстроен, и я не думаю, что он понимает, что я ему говорю.

— Скажите ему, что здесь Ланни Бэдд. Он знает меня очень хорошо, и вы в прошлом давали мне много сообщений для него.

Там пришла пауза, а затем слабый голос произнёс: «Mon garçon».

Ошибался ли Ланни, что он слышал голос Захарова? Конечно, это были следы голоса, которые воспроизвёл Текумсе голосом мадам Зыжински. Обычно объясняют, что духи используют голосовые связки медиума. Это звучало глупо, пока не спросишь себя: «Как любой человек использует свои собственные голосовые связки?» В мозгу появляется идея, которая мгновенно заставляет вибрировать голосовые связки. Говорят, воздух заставляет связки вибрировать. Но как мысль заставляет поток воздуха двигаться? Где-то в этом процессе, нематериальная идея создает перемещение материи. Но как это может произойти, находится за пределами власти мудрейших ученых, объяснить или понять. Ланни мог возразить: «Тот же самый процесс, который сделал возможным Захарову использовать свои голосовые связки, могли позволить Захарову использовать голосовые связки Зыжински».

VIII

Во всяком случае, здесь был он, старый паук, старый волк, старый дьявол, взывая к Ланни Бэдду в ужасно жалких тонах. Его слабый голос, казалось, указывал на огромные усилия и неспособность произнести больше, чем несколько слов одновременно. — «Ланни, я не могу найти ее. Скажи ему! Скажите Текумсе! Я должен иметь помощь! Я здесь обречён!»

«Не волнуйтесь, старый друг», — сказал Ланни, пытаясь успокоить его. — «Все станет проще через некоторое время. Вы новичок в этом мире, я полагаю».

— Я был здесь раньше… искал её. Но… Я не могу остаться. Она ушла, Ланни. Она умерла!

— Вы ошибаетесь, мой друг. Она умерла уже давно.

— Она умерла еще раз!

— Но это не имеет смысла. Может ли кто-нибудь умереть во второй раз?

— Почему нет? Если один раз, почему бы не в два раза? Она ушла! Я не могу найти ее… Никогда… Никогда!

Опять молчание, и Ланни сказал: «Поговорите с ним, Текумсе. Вы не можете не видеть, что старик сильно страдает».

«Люди кричат на него», — объявил вождь, — «так же, как они делали это раньше. Никто не хочет его здесь, и это пугает его».

— Неужели духи такие недобрые, Текумсе?

— Вы не понимаете наш мир. Это их природа, которая работает вопреки ним. Он это чувствует, и это пугает его. Он пытается поговорить с вами, но он не может найти энергию.

— У вас так много энергии, пожалуйста, узнайте, что он пытается сказать мне.

Пауза. — «Он пытается говорить о своем завещании. Он думает, что это очень важно. Он обеспокоен, потому что он ничего вам не оставил».

— Скажите ему, что я никогда ничего от него не ожидал.

— Он думал, что вы ожидали. Он говорит, что он никогда не понимал вас.

— Это печально, Текумсе. Я только пытался быть добрым. Я пытался помочь ему найти его жену. Скажите ему это.

— Он говорит, что он никогда не знал, кому верить. А теперь уже слишком поздно.

— Скажи ему, что это не так. Мы будем помогать ему, вы и я, и другие его друзья.

— Он продолжает плакать и говорит, что у него нет друзей. Он имел обыкновение иметь много денег, но теперь у него нет ничего, и никто его не уважает. Он говорит, что он чувствует себя голым.

— Позаботьтесь о нём. Вы такой сильный.

— Прекратите пытаться польстить мне. Этот старик наказывает себя, и никто не может остановить его. Он говорит что-то о сделке. О документах, которые он должен был подписать сегодня утром. Он ушёл очень неожиданно. Он беспокоится об этом. Он не доверяет своим наследникам. Он не доверяет ни вам, ни мне, ни кому-либо ещё. Кем он был? Большим преступником? Он заламывает руки и кричит, что он не был им. Он говорит: «Если бы вы знали, что я должен был делать, чтобы заработать на хлеб, когда был молод, и это был плохой хлеб, к тому же!»

IX

Таковы были последние слова сэра Бэзиля Захарова, командора английского ордена Бани и кавалера французского ордена Почетного легиона. Текумсе замолчал, и мадам зашевелилась, открыла глаза и вздохнула. «Что-то пошло не так?» — спросила она в изумлении. — «Я чувствую себя странно».

«Один из духов был недоволен», — сказал Ланни.

— Ах, это всегда расстраивает меня.

Он предложил ей вина и бисквитов. Она была умеренным человеком. Она выпьет один маленький бокал вина и сгрызёт пару бисквитов. А потом её посетит восхитительная мысль: кино за углом! Ей всегда нравились американские картины. У неё было трудное время в Нью-Йорке, но Америка была прекрасна, а её картины ещё лучше. Ланни положил двадцатифранковую купюру на ее колено и сказал: «Когда вы посмотрите кино, возьмите такси до дома мадам Оливии, и спасибо за вашу помощь».

«Bonjour, Monsieur Lanny». — Она, получившая подготовку в кино, заподозрила роман между этими двумя изящными людьми, и она пронесёт их образы с собой и смешает их с событиями на экране.

А Труди и Ланни поспешно вышли. У них были одни и те же мысли, вряд ли было необходимо говорить на них. Неужели Захаров умер? «Если это правда, Ланни, это невероятно!» — воскликнула она. А он усмехнулся. Это прекрасно объясняет естественную реакцию на эти паранормальные явления загробного мира. Если это было не так, то это было легко понять, но если это было верно, то такого просто не может быть!

Ланни сказал: «Один раз ко мне являлся призрак, и я знал, что он был настоящим. Я чувствовал то же самое и на этот раз. Старик, конечно, должен был умереть».

Они подошли к углу, где был киоск, и там были газеты с новостями на первых страницах: «Умер Захаров». Бывший оружейный король Европы умер от сердечного приступа в своей ванной комнате рано утром на руках своего верного камердинера. Его знали, как «самого таинственного человека Европы», но газетам удалось выяснить много о нем, и это обещали опубликовать в следующих изданиях. Ланни спросил женщину в киоске: «Вы давно получили эти газеты на продажу?»

— Примерно полчаса назад, месьё.

Он сказал Труди: «Это даёт пищу для размышлений о том, что я мог видеть эти заголовки, не поняв их. На самом деле, я думаю, что они бы привлекли мое внимание. Захаров был всегда важен в моей жизни. Я знал его и наблюдал за ним с тех пор, когда я был маленьким мальчиком. Он загипнотизировал меня, потому что у него была такая власть, и я думал, что она означала для него, и что на самом деле происходит внутри него, он стал для меня своего рода проповедью в Воскресной школе о бесполезности великих богатств».

«Что в этом убедило его на нашем сеансе», — прокомментировала она.

— Возможно, это мое подсознание. Но должен был быть какой-то сигнал снаружи, говоривший мне, что он был мертв. Я, конечно, не думал о нем, у меня все мысли были направлены на Люди, желая вызвать его.

— А его завещание, разве оно могло быть в твоём подсознании?

— Старик был осажден охотниками за наследством, и я, конечно, знал, что он должен думать, я был одним из них. Это было проклятием его огромного состояния. Он не мог удержаться от этой мысли о каждом мужчине или женщине, которые были рядом с ним. Мне кажется, что герцогиня была единственным человеком, которому он когда-либо верил в своей жизни. Именно поэтому ее потеря так раздавила его, а стремление к ней стало навязчивой идеей. Он так наказал себя, как сказал Текумсе некоторое время назад.

«Denn alle Schuld râcht sich auf Erden»[165] — сказала Труди, цитируя Гете.

Тело великого человека было помещено в металлический гроб, свинцовый внутри и серебряный снаружи. Катафалк, который вёз его, выехал из Монте-Карло в четыре часа утра, в сопровождении автомобиля с охраной и прибыл в Шато-де-Балэнкур в полночь. Там, по причинам, которые никогда никто не объяснял, гроб простоял в течение пяти месяцев, а потом однажды утром была панихида в часовне поместья, на котором присутствовали только члены семьи и слуги. От пруда к замку шла аллея тополей, и на дальнем конце её стоял мавзолей, в котором лежало тело герцогини. Теперь ее муж был положен рядом с ней. Это было сделано, как он приказал, и, пожалуй, лучшее, что может сделать человек в присутствии столь загадочного и унизительного явления, как смерть.

Пару лет спустя Ланни прогуливался по Парижу, и любопытство привело его к дому номер 53 по авеню Ош. Особняк, в котором он видел, как оружейный король Европы жёг свои личные документы и устроил пожар в дымоходе, теперь стоял пустой, его жалюзи были плотно закрыты. Жандарм ходил, молча, взад и вперед перед домом, и Ланни вступил с ним в разговор. Кому принадлежит дом сейчас? Человек не знал. Ланни упомянул Захарова, и мужчина выглядел сбитым с толку. Он никогда не слышал этого странного иностранного имени. Байрон спросил: «В чем слава?»[166] И вот был ответ!

X

Витторио ди Сан Джироламо прибыл в Париж с женой и остановился в одном из самых шикарных отелей. Выполняя своё обещание, Ланни зашёл навестить их и обнаружил, что год покоя и развлечений вернул цвет обратно на щеки молодого итальянца. Они рассказали о своей поездке в Калифорнию, а Ланни рассказал о своей в Испанию, исключив все политические аспекты. Капитано видел испанскую войну, как первый шаг в подавлении всемирного заговора трудящихся, который имел свой источник и центр в Москве. Капитано был вынужден принять помощь Гитлера в решении этой задачи, но, несмотря на это, он презирал фюрера и не доверял ему, так же, как это говорила Бьюти. Ланни смог согласиться, и они разошлись достаточно миролюбиво.

Марселина искала встречи с братом в одиночку, и оказалось, что она хотела деньги. Ирма щедро выписала ей чек в Рино, и они, не задумываясь, тратили деньги напропалую, и вот оказалось, что деньги были потрачены почти все, и как им жить дальше? Ланни объяснил, что Золтан имеет возможность продать две картины Дэтаза. Если и когда он сделает это, то одна треть от цены, за вычетом комиссии, пойдёт Марселине. Она хотела, чтобы Ланни выдал ей эти деньги авансом сейчас, но он, ожидая этот запрос, решился сказать нет.

Сводной сестре Ланни была только девятнадцать, прекраснейшее существо, какое можно себе представить, одетое на пике осенней моды. Она была воспитана на элегантности, и теперь ей придется пережить трудные времена и обойтись без неё. Ланни наблюдал, как самостоятельная жизнь всего за несколько месяцев заметно ее закалила. Ее потребности были срочными, и она собиралась добиться того, что она хотела, с небольшим учетом приличий. Она знала, что Ланни сделал много денег, и что он сделал с ними? Почему их часть он не мог отдать сестре, которая была обременена искалеченным мужем? Ланни сказал ей, что у него много обязательств. Но он не мог или не сказал бы, какие они были, и предлог казался неубедительным. Конечно, эти картины в хранилище дома могут быть проданы, и, конечно, ей, дочери художника, было, что сказать о них! Разве он не мог предпринять больше усилий, чтобы избавиться от некоторых?

Ланни терпеливо объяснил, что репутация Дэтаза была создана трудом, которому в течение пятнадцати лет он и Золтан Кертежи отдали свои знания и навыки. С картинами, как и с другими товарами, если их выбросить на рынок, то это уничтожит его и, возможно, навсегда. Если же, выпускать их осторожно, одну за другой по высоким ценам, то ценность того, что осталось, увеличилась бы. Так Марселина могла бы жить в комфорте остальную часть своей жизни на свою долю работ своего отца.

«Но мне нужны деньги сейчас, Ланни!» — воскликнула она. — «Как я и Витторио должны жить?»

Он ответил: «Поезжайте в Бьенвеню и оставайтесь там, и сообразуйте свои расходы со своими доходами». Но он знал, что его слова были потрачены впустую, у Марселины был плохой учитель. Бьюти Бэдд редко жила так и не делала это сейчас, несмотря на заклинания мужа и сына. Что касается Марселины, то Бьюти будет считать, что молодая женщина имела право на «интрижки», пока была молода, красива и популярна. Она должна принимать участие в так называемом «вихре светских развлечений», а это означало общение с людьми, быстро тратящими деньги, и идти в ногу с их стандартами. Быть бедным означало быть мертвым.

Ланни знал, что Бьюти даст Марселине деньги, и что довольно скоро они обе окажутся в долгах. Он решился занять жесткую позицию, и внушать страх с самого начала, и он сделал это. В результате была односторонняя обида Марселины. Ланни не сердился, даже когда она ругала его за безрассудство отказа от самой щедрой из жен, которая была готова взять на себя заботу не только о нем, но и обо всей его семье. Они расстались, Марселина в слезах и отсутствием признаков сестринской любви, которые характеризовали её отношения к нему на протяжении многих лет.

XI

Придя к соглашению с Джозефом Барнсом, Ланни написал письмо адвокатам, которые должны были представлять его в Рино, ставя условия развода. Он послал чек, покрывающий их услуги, а также стоимость двух телеграмм. Первая должна подтвердить получение его указаний, а вторая сообщить ему, когда развод был предоставлен. В начале декабря месяца он получил вторую телеграмму, а на следующий день он прочитал эту новость в нескольких парижских газетах. Так что этот эпизод в его жизни был закрыт, и он стал свободным человеком после семи с половиной лет. Доктор Сэмюэл Джонсон однажды заметил, что второй брак является торжеством надежды над опытом. Ланни процитировал это высказывание Труди, когда принёс ей эти новости. «Я думаю, что мы должны вступить в брак», — заявил он.

— Что в этом хорошего, Ланни?

— В первую очередь, я мог бы лучше помочь тебе, если ты когда-нибудь попадёшь в беду. Ты можешь получить американское гражданство сразу после однолетнего проживания там, и это может быть важным для тебя.

«Я не знала об этом», — призналась она.

— Кроме того, это гарантирует тебе экономическую безопасность. Если оставить всё, как сейчас, то если что-нибудь случится со мной, ты окажешься в затруднительном положении.

— Я могла бы вернуться к работе, Ланни.

— Для беженцев не так легко получить работу, и она не оставила бы тебе много сил для дела. У меня есть доля в картинах Марселя, и кое-какие акции и облигации хранятся у моего отца, и я хочу оставить эти деньги тебе и использовать их для нашей борьбы. Было бы нелепо оставить их моей дочери, ибо это будет лишь капля в море, и она даже не увидит всплеска.

— А твоя мать не захочет их?

— Моей матери причитается, а она потратит их на наряды. То же самое относится и к Марселине. Но с миром готовым загореться, я могу думать только о более важных вещах, чем, удовлетворение избалованной женской плоти изысканными шелковыми тканями.

— Ланни, они ужасно меня возненавидят!

— На некоторое время, может быть, но ни одна из них зла. И моей матери, по крайней мере, известно в течение многих лет, что у неё непредсказуемый сын. В своем сердце она винит себя, потому что она привела меня в мир вне брака, и она, воспитанная в строгой фундаменталистской вере, знает, что грехи родителей падают на детей. Что бы ни пошло не так, внутренний голос говорит ей, что ее наказывает Бог. И как сильно она не борется с этим понятием, она его избежать не может.

— Ланни, как мы можем вступить в брак, избежав огласки, что сделало бы мою работу невозможной?

— Я считаю, что есть такие способы. Ты могла бы выйти замуж под другим именем.

— И брак был бы действителен?

— Единственный вопрос, задаваемый в случае бракосочетания, есть или нет препятствия для вступления в брак.

— Ты расскажешь это своим родителям?

— Это будет зависеть от того, что ты захочешь. Я мог бы написать своему отцу письмо, объясняя обстоятельства и приложив твою фотографию. Я бы запечатал письмо и пометил его: вскрыть только в случае моей смерти. Отец благородный человек. Будет хранить его в сейфе.

— Все это звучит очень формально и непривлекательно, Ланни. Но я полагаю, что такое всегда связано с собственностью. Дай мне подумать над этим.

XII

Прошла пара дней. И однажды утром, когда Ланни, лёжа в постели, предавался роскоши, читая газеты и несколько английских еженедельников, зазвонил телефон. Это был голос Труди, быстро и резко говоривший по-английски. — «Слушай внимательно, и не используй никаких имён. За мной следят. Я не могу вдаваться в подробности, но я думаю, что это очень плохо. Не появляйся около моей студии».

«Где ты?» — спросил он.

— Я звоню из уличной будки. Я боялась, что ты придёшь ко мне.

— Что ты собираешься делать?

— Я должна избавиться от них.

«Послушай меня». — Он поделился с ней мыслями, что надо делать во время слежки. — «Находись там, где много народу. Не заходи никуда в одиночку и не появляйся на пустынной улице. Поняла?»

— Да.

— Самое лучшее место универмаг или общественное здание, которое имеет много выходов, чтобы они не смогли следить за всеми. Двигайся быстро зигзагом в толпе, низко наклоняясь. Внезапно стрелой в лифт, или иди в метро и стрелой в поезд и снова обратно после того, как вошли преследователи. Если не сможешь управиться этими способами, обратись к жандарму. Представь всё на основе пола. Человек похотливый хам — французское слово un suiveur. Пока жандарм будет читать ему лекцию, ты берёшь такси.

— Отлично.

— Когда у тебя всё прояснится, позвони мне и назови какой-нибудь угол, чтобы я мог взять тебя. Я буду готов с транспортом.

— Все хорошо, спасибо.

После этого Ланни не мог больше читать или валяться в постели. Он приказал подать свою машину, побросал свою одежду в чемоданы. Заказал счёт, и когда получил его, он послал мальчика вниз по лестнице с чеком на большую сумму. В отеле знали его и его мать на протяжении многих лет, и прислали ему сдачу. Он собрался в путешествие и хотел подготовиться.

В промежутке между этими действиями он ходил по комнате, как тигр в клетке. Эти существа охотятся за своими жертвами, как в джунглях? И Ланни считал, что в руках гестапо теперь этой жертвой стала Труди Шульц, она же Корнмалер. Он снова переживал ужасы, которые он испытал в случае семьи Робинов, а затем в случае с Труди. Эта прославленная гангстерская система, которая украла имя социализма, доставала свои жертвы из Германии в каждом приграничном государстве. Она достигла их в Испании, и теперь её скользкие щупальца воровали своих уцелевших жертв из Франции.

Ланни думал о нацистах в Париже, и что они могут сделать. Это был сложный вопрос, и на французские власти лучше не рассчитывать. В каждой великой столице Европы, и даже мира, тайные агенты правых всегда боролись с такими же агентами левых, и у полиции каждого города была сильная склонность работать вместе против того, что они называли «подрывными элементами», независимо от политического цвета их собственного правительства.

Так в Париже, даже при Народном фронте, Сюртэ Женераль и Второе бюро допускали деятельность нацистских агентов, и даже представляли им информацию и помощь, конечно, в строгой тайне. Это было частью политики, которая потом стала известна под именем «умиротворения». Подружиться с Гитлером, считая его ответственным за подавление большевизма на благо всех капиталистических государств.

Ланни объяснил эту ситуацию Труди. Она могла подойти к жандарму на улице и сказать: «Я порядочная женщина, меня преследует этот странный человек, будьте любезны приказать ему оставить меня в покое». Но она не могла сказать: «Я беженка и немецкий социалист, и за мной шпионят нацистские агенты», ибо тогда у бедного жандарма колени подогнутся от страха, зная, что это касается высших сил и что возможен скандал, который может сломать его. Женщина может быть анархистом или террористом, и, возможно, это была его обязанность сопроводить ее до ближайшего участка. Те, кто сидят в кабинетах в таких местах и сидят там долгое время, установили для себя правила. И было бы ошибкой думать, что они собираются их изменить только потому, что еврейский эстет с даром написания фельетонов протолкнул себя на должность премьер-министра Франции на несколько недель или месяцев!

XIII

Наконец, зазвонил телефон, и Ланни бросился к нему. Голос Труди теперь звучал по-французски с неунывающим акцентом. Она сидела в небольшом кафе в районе Пасси, и была бы счастлива разделить с ним компанию, и он ответил: «Tout de suite, Mademoiselle».

Прошло немного времени, как она сидела у него в машине, а он накручивал углы малолюдных улиц, желая убедиться в отсутствии слежки. В то же время она рассказывала свою историю. В течение нескольких дней она замечала, что ее место находится под наблюдением. Через дорогу был табачный киоск, естественное место для скопления мужчин. И, конечно, тот факт, что за красивой женщиной следует мужчина, не обязательно означает, что это гестапо. Особенно если женщина имеет привычку смотреть, кто за ней ходит. Но когда это была женщина, которая шла за ней, и повернула полдюжины последовательных углов у нее за спиной, задерживаясь смотреть в витрины всякий раз, когда Труди смотрела в витрины, то она пришла к выводу, что ее враги взяли её на заметку. То, что послужило причиной ее тревоги сегодня утром, было трое мужчин, глядевшихся немцами, в автомобиле. Она вспомнила, как они убили Хьюго Бэра в Мюнхене и похитили Ланни по тому же поводу.

Она использовала предложение Ланни об универмаге. Она зашла в отдел товаров по сниженным ценам, и склонив голову, проскочила сквозь толпу, к большому негодованию многих покупателей, многословно выражавшихся. Выскочив из толпы и вертясь между прилавками, ей удалось выйти через боковой вход, оторвавшись от преследования. «О, Ланни, я надеюсь, что я не навела их на твой след!» — воскликнула она и продолжала рассказывать, что она недавно помогла в покупке радиоламп и другого оборудования для секретной радиостанции, вещавшей из различных мест Берлина и около него. Нацисты не жалели усилий, чтобы найти её. Труди сказала: «Я боюсь, что дни моей работы в Париже закончились».

Они были за пределами города и ехали по дороге Сен-Дени, главной магистрали на север. Она заметила дорожные знаки и спросила: «Куда ты меня везешь, Ланни?»

«В Англию, чтобы жениться на тебе», — ответил он.

Он оставил машину в гараже в Кале, чтобы слишком не бросаться в глаза. Они переехали пролив на пароме в Дувр, и поехали на автобусе, как простые туристы, к одному из близлежащих курортных городков, довольно малолюдных в декабре. Они прогулялись по набережной, Ланни с двумя чемоданами. Почти на всех домах весели объявления о сдаче жилья в аренду. Они выбрали подходящее место, и под именем мистера и миссис Бэдд наняли на неделю спальню и гостиную с использованием ванны за очень маленькую сумму. За другую маленькую сумму хозяйка квартиры будет покупать еду в соответствии с их заказом, готовить ее и подавать в гостиную. Платя за «угли», они могли иметь огонь в камине весь день и большую часть ночи. Комнаты были душными и загружены потрескавшейся невероятно уродливой викторианской мебелью. Но искусство любви компенсировало отсутствие всех других искусств.

XIV

Стояли самые длинные ночи в году, а на дворе был сезон штормов и туманов. Но молодые и энергичные люди любят гулять под дождем, особенно когда у них есть теплое сухое место, куда вернуться. Среди вещей, которые бросил в свои чемоданы Ланни, были книги. Одна из них была Самый Беспокойный Дом Англии, Гарри Прайса, исследователя паранормальных явлений, который применил все инструменты современной науки и провёл серию наблюдений в английском пасторском доме, которые поставили бы в тупик любого, имевшего какие-либо представления о доказательствах.

Другой была Автобиография Линкольна Стеффенса, чтение которой было для Ланни Бэдда повторением этапа его своей собственной жизни. Бедный старый Стеф! У него был инсульт, вскоре после того, эта книга была опубликована, и умер он не так давно в бунгало на побережье Калифорнии. Ланни прочитал его историю вслух Труди и рассказал ей о тех днях мирной конференции, где Стеф был другом и советчиком девятнадцатилетнего секретаря. Он поехал в Россию по поручению президента Вильсона и вернулся, говоря: «Я видел будущее, и оно работает». Он трудился, чтобы остановить войну союзных стран против этого новорожденного будущего. Но теперь, спустя почти восемнадцать лет, война все еще продолжается. «Может быть, мы не доживём, чтобы увидеть конец этого», — сказал с сожалением Ланни.

Они вместе читали, и это были каникулы, которые они оба заработали. Труди, конечно, волновалась о своих друзьях, обнаружило ли их гестапо, что с ними произойдет, и как она сумеет снова установить контакт с ними. Ланни не о чем беспокоился, потому что вороны всегда кормили его[167], и он был уверен, что в нужный момент прилетит стая и всё разрешится.

Их посетила лишь одна пара. Ланни убедил свою подругу, что Рик и Нина должны быть допущены к секрету. Во время чрезвычайной ситуации они могли бы помочь и предложить убежище, они могли пересылать почту, организовать публикацию важных новостей. Ланни в первый раз рассказал, что это был Рик, кто организовал публикацию документов о нацистском перевооружении, которые достала Труди. Теперь, когда их сын воевал за дело в Испании, лояльности и конфиденциальности этой английской пары, безусловно, можно было доверять. Труди не перечила, а Ланни отправил записку Рику, прося его и Нину приехать по названному адресу, не говоря ничего об этом кому-либо другому.

Рик привык к таким запискам, и эти двое приехали, посадили своих друзей в машину так, чтобы можно было свободно говорить. Это была романтика, и приключение, и сын баронета и его сноха провели этот день даже лучше, чем они обычно себе позволяли. Они были обеспокоены Ланни, считая его слишком доверчивым и восприимчивым к женским уловкам. Они боялись, что Бьюти, Эмили, Софи и Марджи могут добиться успеха и заманить его в ловушку на другой светский брак. Но было очевидно, что эта способная и трезвомыслящая женщина никогда не позволит ему свернуть на торную дорогу в праздный класс.

Ланни знал всё о женитьбе в Англии, сделав подробные запросы во время его побега с Ирмой Барнс. Закон о браке 1836 года не претерпел изменений с 1929 года! После того, как он и Труди «прожили на одном месте» в течение пятнадцати дней, он нанес визит в районный отдел регистрации браков и сделал заявление относительно себя и своей будущей невесты. Он назвал их имена, как Лэндон Престон Радд из Нью-Йорка, разведенный, и Герти Корнинг, вдова из Цюриха, Швейцария, желают вступить в брак в соответствии с английским правом. По прошествии двадцати четырех часов он пришел снова, чтобы получить разрешение, и вскоре после этого, за день или два до Рождества, Труди стала его женой. Ланни в первый раз ее сфотографировал, он сделал это так, потому что не знал, кто и когда может досмотреть его вещи и документы. Он отпечатал одну фотографию, а затем уничтожили негатив. Он написал завещание в ее пользу. Потом сложил завещание, фотографию, свидетельство о браке, а также письмо своему отцу в конверт, который запечатал и надписал: «Вскрыть в случае моей смерти». Он положил всё в большой конверт и послал его по почте заказным письмом Робби. Чтобы подбодрить Труди после этих завещательных процедур, он поцеловал её и процитировал: «Почему жена дороже, чем невеста[168]».

Глава двадцать восьмая. Были бы деньги[169]

I

Труди хотела вернуться в Париж. Ей надо было выяснить, что случилось с ее коллегами-конспираторами. Даже если предположить, что она собирается работать в каком-то другом городе, то ей нужно было установить контакт с подпольной организацией. Подпольная организация была похожа на сеть штолен, проходящих под большей частью Европы. Для того, чтобы попасть в них необходимо было знать, где найти вход в штольню, т. е. связника.

Связник Труди был музыкант среднего возраста, который был кларнетистом в одном из ведущих оркестров Берлина. Он был давним членом партии социалистов, а теперь зарабатывал несколько франков в день, давая уроки в Париже, в основном детям. Он жил в жалкой каморке, и, соблюдая предельную секретность, имел дело с крупными суммами денег, которые ему приносила Труди. Она никогда не рассказывала ему, как она получила их, но он знал Фредди Робина и без сомнения предполагал, что деньги пришли от этой семьи. Кларнетист передавал рукописи Труди французскому наборщику социалисту, который набирал текст в собственной мастерской в ночное время. Не зная ни слова по-немецки, он делал много ошибок, которые потом терпеливо поправляли. Кларнетист закупал бумагу небольшими партиями в разных местах, чтобы не привлекать к себе внимание, а его сын, также член партии, делал тираж, и спал в мастерской с пистолетом под подушкой.

Всё это делалось в секрете; и когда работа была закончена, пачки передавались профсоюзному деятелю, который ведал распространением. Члены профсоюза железнодорожников везли их в своих кабинах до немецкой границы. Нацисты никогда не позволяли иностранцам водить поезда по немецкой территории. Но в немецких поездных бригадах были старые социалисты, которым передавались отпечатанные пачки. Также были товарищи среди водителей грузовиков, перевозивших товары, импортированные в Германию из Голландии, Бельгии и Швейцарии. Рабочие, шахтеры и другие, которые курсировали между Францией и Германией, проносили листовки под судками с пищей. Так или иначе, свободные рабочие пограничных стран поддерживали поток литературы в Нацилэнд. И когда немецкий рабочий, чья организация была уничтожена и чьи газеты были унифицированы, доставал сборник фактов из внешнего мира, то это было для него более ценно, чем кусок золота. Он передал его всем, кому мог доверять, и один лист бумаги зачитывался до дыр.

Нацисты, конечно, все время пытались противодействовать. Их агенты находились среди немецких рабочих, выдавая себя за верных товарищей и зная их жаргон. Они могли завоевать доверие наивного человека и проникнуть в какую-нибудь группу. Затем в предрассветные часы утра гестапо производило налёт на дома всех выявленных лиц, проводило обыски и увозило заключенных и улики в свои помещения. После этого в подземных темницах пытки продолжались в течение многих дней и недель. Уродовалась человеческая плоть и ломалась человеческая нервная система, пока какой-нибудь слабый не выдержит и не назовёт лидеров или, возможно, с отчаяния совершенно невинных людей, чтобы спастись от невыносимой боли.

Таков был смертельный конфликт, который в настоящее время происходит в стране, которая когда-то была землёй Гете и Шиллера, Бетховена и Баха. Для Труди и Ланни это была борьба за будущее не только Германии, но и цивилизации. В течение четырех лет нацисты готовились к войне. Всё время говоря о мире и согласии, они днем и ночью переводили промышленность большой развитой страны на военные рельсы в масштабе, никогда ранее не виданном в истории. В их системе не существовало больше никаких личных прав. Государство было всем, и государство было Молох, наглый монстр с животом полным огня и широким зияющим ртом, который заглатывал всё производство немецкой промышленности, а также тела, умы и души всех немцев дома и за границей.

Были нерешённые вопросы, выдержит ли немецкий народ? Можно ли подавить несогласных и уничтожить все следы оппозиции? Если да, то ужасная война была неизбежна. Мир за пределами Германии был слеп и не мог увидеть это. Деловой мир за пределами Германии был занят наживанием денег, без учёта где и как. Отец Ланни по этому поводу имел собственное мнение. Отец Ланни считал своим правом производить самый смертоносный самолет в мире и продавать его нацистам в количествах, за которые они смогут заплатить. Но нацисты не купили их большое количество потому, что генерал Геринг решил сделать лучший самолет, используя идеи Робби и пренебрегая полностью международными патентными законами.

Сыну и новой снохе Робби Бэдда казалось, что он помогает нацистам уничтожить все, что есть в мире драгоценного, всё культурное и нравственное наследие человечества. То, что нацисты намеревались сделать со всем остальным миром, они ясно показали в Испании, своего рода лаборатории, в которой они проверяли свои планы и свою пропаганду, а также различные новые инструменты убийства, изобретённые ими. Всё, что сработало, будет использовано, а что не удалось, будет отброшено и уничтожено, как человеческий материал, так и военный.

Так для молодой пары и для тысяч других, разделяющих их образ мышления, казалось, что судьба человечества решалась по линии реки Мансанарес перед Мадридом, и в этих новых академических зданиях университетского города, которые в настоящее время служат в качестве укреплений против диких и кровожадных мавров. Это был военный фронт. Но фронт пропаганды был не менее важен. Он состоял из секретной радиостанции, которая рассказывала немецкому народу правду каждую ночь, из пачек антигитлеровской литературы, которую преданные мужчины и женщины контрабандой переправляли в Гитлерлэнд и распространяли в обеденных судках или под дверями домов немецких рабочих.

II

Труди больше не вернулась в студию на левом берегу. Её оставшиеся там вещи не стоили риска, связанного с её появлением там. «Начнём всё снова», — сказал Ланни; — «Как если бы там случился пожар». На свою последнюю «девичью фамилию» Корнинг она сняла студию на Монмартре несколько больших размеров. Она обещала проявлять максимальную осторожность, никогда не выходить на улицу за исключением тёмного времени суток. Ланни делал все закупки и приносил ей всё необходимое, всегда паркуя машину на некотором расстоянии и внимательно наблюдая за отсутствием слежки.

Она написала своему кларнетисту, чье имя она Ланни не назвала. Она вызвала человека к определенному зданию в определенный час ночи, предложив использовать все возможные меры предосторожности. Ланни должен был проехать мимо на своей машине с Труди на заднем сиденье с опущенными шторами с небольшой щелью, чтобы можно было наблюдать. Если человека не было на месте, они проедут мимо. Если он был там, Ланни повернёт за угол и выпустит Труди из машины. Он будет продолжать двигаться вокруг квартала, проезжая мимо места несколько раз, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. С Ланни был его автоматический пистолет Бэдд, чтобы агенты гестапо не смогли похитить его жену без стрельбы.

Это был критический момент в делах Труди. Если ее коллеге по борьбе пришлось бы исчезнуть, как ей самой, то им, возможно, было бы трудно найти друг друга снова. Но он был там, и Труди вышла и присоединилась к нему, а Ланни наблюдал за их прогулкой по темной улице и должен был предположить, что все было в порядке. Потом она рассказала ему, что кларнетист поднял тревогу и покинул свой дом так же, как сделала она, оставив там все, в том числе свой любимый инструмент. Но один из его учеников, умный французский паренёк, пошел и получил его почту и принёс её ему. Поэтому они получили возможность начать всё снова и поиграть в прятки с нацистами чуть дольше. Ни один из них не будет знать новый адрес другого, они будут встречаться в условленном месте один раз в неделю. Труди сунула ему пачку банкнот, сказав ему, использовать часть денег для своих личных нужд.

Такова была игра и контригра, которые разыгрывались по всей Европе и даже во всем мире: нацисты и антинацисты, фашисты и антифашисты, испанские «националисты» против лоялистов, красные и розовые любых оттенков против роялистов, Круа-де-Фё, Юных патриотов и продажных политиков, предлагающих свои услуги тому, кто предложит лучшие условия в работе, рекламе, а также наличные деньги. Если принять участие в этой игре, то надо было как бы покинуть цивилизованный мир и вернуться в джунгли, где свирепые звери преследовали друг друга и любого появившегося там. Там не было никакого предела для предательств, уловок и ловушек. И оказавшийся там очень скоро обнаруживал, что если он собирался выжить, то ему нужно думать, как перехитрить других.

III

Среди сообщений, которые ждали Ланни в его гостинице в Париже, было старое от его отца, говорившее, что он плывет в Германию и предлагает Ланни встретиться с ним в Берлине. Ланни решил, что это было бы интересно, но довольно противно. Слушать пререкания своего отца с этим «страдающим ожирением», как двух шакалов над тушей. Несмотря даже на тот факт, что Ланни имел право на кость из этой туши, вряд ли это зрелище доставит ему удовольствие. Он послал Робби телеграмму в отель Адлон, и через несколько часов получил ответ о том, что его отец возвращается через Париж и встретит его через несколько дней. Робби добавил: «Видишь бекон, тащи сковородку» — Это был своего рода код для тех, кто не жил в Америке.

«Вокруг всего я вижу перемены и распад» — так говорится в всем известном гимне[170], и эти печальные слова применимы к отношениям Ланни Бэдда с первым и величайшим героем его жизни. Радостнее, чем Рождество, гораздо больше удовольствия, чем празднование дней рождения, были те дни, когда в Бьенвеню приходила телеграмма или открытка, говорившие, что замечательный и обожаемый продавец оружия собирался приехать. Это было верно и в детстве, и в юности, и даже в ранней молодости, когда Ланни паковал чемоданы и мчался в Париж или Лондон, чтобы встретиться со своим отцом. Но теперь годы стёрли все чары прочь. Спокойная уверенность Робби Бэдда, его манера командовать всем, чем он хотел, его царственная щедрость — все казалось грубым и второсортным. Было очевидно, что Робби пил слишком много виски, и когда он начал рассказывать Ланни о мире, в котором они оба жили, он показал себя упрямой и плохо информированной жертвой стяжательского инстинкта.

Но у Ланни появилась обязанность встречаться с множеством таких людей и слушать, что они говорят, и понимать, что творится в их собственной среде. В данном случае его обязанностью было услышать историю своего отца и собрать всю возможную информацию о военных приготовлениях Германии, особенно в воздухе, и особенно в Испании. Все это стало бы основой новой статьи «Катона», псевдонимом Рика в одном из английских еженедельников. Кстати, Ланни выставил требование на истребитель, и, пока он не получит его, он мог бы выведывать у своего отца многое в свою пользу.

То, что Робби Бэдд должен был рассказать, звучало великолепно даже, как чистая история. Когда он впервые получил телеграмму Ланни по поводу украденных патентов, он впал в ярость. И в еще большую, когда пришли данные, и он убедился, что Ланни был прав. Но на пароходе человек дела всё спокойно обдумал и вспомнил древнюю пословицу, о патоке по сравнению с уксусом в качестве приманки для мух. В конце концов, что такое Бэдд-Эрлинг в бизнесе? Только не предмет для ссоры своего президента с толстым эгоистом. Гораздо лучше сыграть с ним в мяч и закатить ему в ворота побольше — так, по мнению Робби Бэдда, будет по-американски.

Он подошел к увешанному медалями командиру в роли опытного торговца оружием, который имеет на продажу хороший товар, но очень обеспокоен, потому что его клиент не размещает ожидаемые заказы. «Ты знаешь, Герман» — они перешли на ты — «Я не могу продолжать производство без заказов, а моё производство, безусловно, доказало свою полезность для вас. Изобретательность янки привела к повышению скорости и маневренности самолетов».

Да, толстый Герман с этим мог согласиться без потери достоинства. Бэдд-Эрлинг был отличным продуктом. Но он был очень дорогим, а Германия была бедной страной, ограбленной международным мошенничеством под названием репарации.

«Послушай, мой друг», — сказал Робби Бэдд, — «ты и я, взрослые люди и должны относиться друг к другу как равные по уму. Мы оба знаем, что Германия давно перестала платить репарации. Германия заимствовала деньги в наших банках. Банк моего шурина в Ньюкасле один из них, и если бы я должен был спросить, когда вы собираетесь платить, то ты больше не стал бы получать удовольствие от общения со мной». Тучный генерал, теперь уже фельдмаршал, обладал чувством юмора и усмехнулся.

«Но он не получил удовольствия от того, что произошло дальше», — продолжил Робби, рассказывая историю в хорошем расположении духа. — «Я сказал ему, что я оценил его позицию, взявшую в свои руки эту испанскую войну, которая оказалась намного дороже, чем он ожидал. Естественно, что самолеты должны быть испробованы в бою, необходимо было выявить их недостатки и немедленно их устранить. Так что я предоставил ему алиби, он все еще мог говорить, как джентльмен с джентльменом. Но ты бы видел его лицо, когда я начал ему рассказывать о том, что он сделал с двигателем Торнадо, и какое новое хвостовое оперение он поставил на свою имитацию нашего P9. Я увеличил твои фотографии, которые были удивительно ясны, и наши специалисты изучили их, и у меня были все мельчайшие детали».

— Ты ему показал фотографии?

— Я даже не сказал ему, что, где, или как я получил. Я заставил его предположить, что у меня есть чертежи из его собственного конструкторского бюро. Я дал ему номер двигателя и другие цифры, говоря ему, что я знаю, что он поставляет их в Испанию и воюет на них со своими отборными пилотами. Конечно, это для него звучало гораздо хуже. Нет сомнений, что он расстрелял несколько высших авиационных чинов, или, во всяком случае, напугал их до смерти.

«И что же он сказал?» — Ланни решил продемонстрировать, как он оценивает эту мелодраму.

— Я сознательно старался смягчить вышесказанное. Я дал ему понять, что пришел с ним не ссориться. Я считал, что он помогает мне так же, как и самому себе, не допуская большевизм в западный мир. Но я ожидаю, чтобы он также хорошо понял бы мою позицию. Я должен постоянно держать завод в рабочем состоянии, и когда-нибудь для него может оказаться полезным, что самолеты производятся в нейтральной стране, где он может купить все, что ему нужно. А он ответил, — «Я бы никогда не смог этого сделать. Англичане устроят мне блокаду». Видишь, что у него в голове.

«Это не новость для меня», — ответил сын.

— Я ответил, что это не будет продолжаться долго, скоро мы будем иметь самолеты с возможностью летать через Атлантику, и после этого англичане не смогут никого блокировать. «Ты можешь быть уверен», сказал я, «что Бэдд-Эрлинг это завод, где ты будешь иметь возможность действовать на равных с кем угодно. Я не любитель британцев. Они всю мою жизнь были моими торговыми соперниками, и если я начну рассказывать о трюках, которые они вытворяли со мной, то это займёт целый вечер».

— А что же тогда?

— Он понял, что я могу устроить скандал, что я мог бы поставить ему фонарь под глазом, что заставит американских деловых людей никогда не доверять ему. Но у меня не было никакого желания делать этого. Я просто хотел справедливую долю того, что он получает от испанской войны, как в прибылях, так и в опыте. И поверь мне, я получил это!

— Ты думаешь, что он будет держать уговор на этот раз?

— Что, касается его чертежей, то, вероятно, нет. Он согласился, что отныне мы должны работать вместе над улучшением самолета, и что мне должно принадлежать все новое, что включают в себя наши патенты или является производным от наших идей Бэдд-Эрлинга. Там есть много спорного. Он будет пытаться, без сомнения, обмануть меня, если сумеет. Но он не может выйти из нашего контракта, что касается платежей. Он платит в четыре раза больше роялти, чем он предложил мне год назад, и он согласился оплачивать немедленно по доставке двадцать самолетов в месяц, по крайней мере, пять лет, и дальше до тех пор, пока он продолжит использовать наши принципы. Это означает, что у нас всё в порядке.

Ланни хотелось бы сказать: «Это означает, что тебя поимели». Но это не привело бы ни к чему хорошему. Он ждал, пока его отец перейдёт к той части истории, которая касается его самого.

— Ты оказал мне ценную услугу, Ланни, и я горжусь твоей сообразительностью. Это ставит меня в несколько неудобное положение, потому что ты мой сын. То, что я собираюсь сделать, это созвать совещание наших директоров и рассказать им историю, и пусть они решают. Я думаю, что они проголосуют за передачу тебе акций Бэдд-Эрлинга где-то на сумму от десяти до двадцати тысяч долларов.

«Ну, спасибо», — сказал сын. — «Ты понимаешь, конечно, что я бы предпочел иметь один или два самолета, а фирма сэкономила бы деньги».

— Нет, это не так. Ты прекрасно знаешь, что произойдёт с нами, если самолет Бэдд-Эрлинг появится в воздухе над Испанией на чужой стороне. Мне очень жаль, что эти два мальчика попали в ад, но это их собственный выбор, и я могу только надеяться и молить Бога, чтобы ты не вмешался в эту сумасшедшую авантюру, и не поставил под угрозу имя твоей семьи.

IV

Робби рассказал о событиях дома. Американский народ был в панике по поводу возможности быть втянутым в войну. Американский народ был «изоляционистом» и требовал остаться дома и заниматься своим делом, а весь остальной мир пусть уничтожает себя, если ему так хочется. Собрался вновь избранный Конгресс и первым делом заткнул дыру в Законе о нейтралитете, то есть применил его к гражданским войнам, как и другим прочим. С этого момента никакие военные поставки не могут быть отправлены ни мятежникам, ни лоялистам.

У пирса в Бруклине состоялась довольно комичная гонка между Конгрессом и торговым судном под названием Mar Cantabrico, с грузом на сумму два миллиона долларов, состоявшим из боеприпасов и самолетов. Армия, в соответствии с её обычной практикой, продала на аукционе много подержанных моторов самолетов. Они были куплены неизвестными и, как полагают, погружены на борт этого судна, направляющегося в Валенсию. Портовые власти сделали все возможное, чтобы задержать отплытие, но капитан и команда в той же степени сопротивлялась, устроив даже драку на палубе. Судно отбыло в спешке, оставив несколько самолетов на пирсе. Его преследовали скоростные катера береговой охраны и самолет. Но законопроект был принят и подписан позже, чем судно вышло из территориальных вод. Когда судно приблизится к испанским водам, немецкий или итальянский военный корабль может перехватить его, или какая-нибудь неизвестная подводная лодка его потопит. Что в этом случае потребуют сделать достоинство и честь правительства Соединенных Штатов? Люди помнили, как их честь и достоинство ввергло их в прошлую войну, и очень боялись этих слов[171].

Отец и сын обсуждали эти проблемы по дороге к де Брюинам. Новый закон не представлял для Робби никакой опасности, потому что он мог продавать свою продукцию в Германию, Италию и Португалию. Но Робби был против общих принципов, которые позволяли политикам рассказывать деловым людям, что они должны или не должны делать. Каждое такое вмешательство было посягательством на американскую систему предпринимательства, так Робби называл то, что его сын считал «капитализмом». Теперь, один или два раза отец назвал это «демократией», что позабавило сына, который слышал, как Робби всю жизнь обвинял демократию, как величайшую опасность для его родной страны. Но времена изменились, новый курс был переизбран, и американские крупные бизнесмены решили считать капитализм и демократию одним и тем же.

Ланни пренебрегал семьёй де Брюинов в течение некоторого времени. Теперь он был рад возможности послушать, что Дени говорит Робби о подноготной французской политической жизни: все промахи, совершенные режимом Блюма, шаги, которые принимали двести семей, чтобы противодействовать им и привести народный фронт к провалу. Слушая разговоры молодых людей, Ланни был поражён, как это мощное течение реакции захватило богатую и аристократическую молодежь Европы. Они так ненавидели и боялись левых, что забывали старые национальные противоречия, и эти два молодых француза смотрели с надеждой на человека, который призывал к уничтожению Франции. Класс был больше, чем страна!

И Дени, сын, и Шарло часто виделись с Куртом Мейснером, так и не встретившего своего старого друга, но Ланни мог обнаружить его след в Париже. В те дни, когда Курт был любовником Бьюти, он считал культуру Франции декадентской и намеренно отстранялся от неё. Но теперь он воспевал la vieille gloire française и заявлял, что вся Европа смотрела на неё, как на крепость под осадой варварских орд Москвы. Курт выступал против союза между Россией и Францией, который называл актом измены западной цивилизации. В качестве личного друга фюрера, обладая его доверием, он заверял всех французов, что их усилия свергнуть предательское левое правительство найдёт полное сочувствие фюрера, а, в случае необходимости, получит его помощь. Германия хотела похоронить все древние обиды и объединиться с Францией и Великобританией, чтобы построить новый мировой порядок, основанный на искреннем и свободном сотрудничестве высших наций и высших классов внутри этих стран.

Курт не произносил речи и не появлялся на политическом небосклоне. Он был композитором и пианистом-виртуозом, который иногда играл свои произведения в гостиных элиты. Там он встречал некоторых мастеров податливого французского стиля прозы, и вдохновлял нужную главу в новой книге привередливого джентльмена. Он встретит издателя одного из крупных ежедневных газет и передаст ему заверения Гитлера, а на следующий день могущественный человек созовет своих сотрудников и даст им новую редакционную директиву. Или, возможно, Курт с возмущением расскажет ведущему капиталисту из Комитэ де Форж о секретной помощи, посылаемой из Франции испанским красным, на что последний внесет большие денежные средства на ведение войны Круа-де-Фё. Эта и другие французские фашистские организации были распущены по приказу правительства Блюма, Но они секретно продолжили свою работу и создавали смятение на улицах Парижа.

V

Ланни рассказал о том, что он видел в Испании, сделав акцент, что это была его чисто деловая поездка. Робби рассказал о встрече с Герингом, но не упомянув участия Ланни в этом деле. В качестве акционера Бэдд-Эрлинга, Дени, отец, был рад услышать о финансовом триумфе, но как французский патриот он был обеспокоен свидетельством немецкой эффективности и напористости. Он сказал, что Германия строит совершенно новую военную машину, и теперь имеет возможность проверить все и обучить своих специалистов в реальных боевых действиях. Офицер французского генерального штаба рассказал ему, что Геринг придерживается определенной практики, посылая своих пилотов на пару месяцев в Испанию, а затем возвращая их и делая инструкторами, на их место отправляя новых, стремясь пропустить как можно больше персонала.

«Это страшная вещь, если не сказать больше», — заявил отец семейства, чьи волосы стали совершенно седыми, — «но я боюсь, что немцы являются растущей нацией, в то время как наша угасает. Наша армия находится в тяжелом состоянии, неэффективна и со сломленным боевым духом. Что мы можем ожидать от еврейского интернационалиста и пацифистского говоруна во главе правительства?» Бедный Блюм! подумал Ланни. Он был на посту всего семь месяцев, но этого было достаточно для приведения в упадок французской армии! Но Ланни не мог ничего сказать. Его роль требовала сидеть в своей башне из слоновой кости, и пусть де Брюины правят Францией.

«Конечно, я знаю, что неприятности возникли раньше», — признал обеспокоенный человека дела. — «Мы заставили Германию разоружаться в Версале, в то время как мы сохранили наше собственное оружие, с нашей родной бережливостью мы до сих пор думаем, что, то, что мы сохранили, является оружием, но никто не может заставить нас признать тот факт, что это мусор».

Это звучало как руководство к действию для Робби, который начал говорить о цели, которая привела его в Париж. Какова была перспектива убедить нового французского министра авиации разместить заказ на Бэдд-Эрлинг P10, конструкция которого учитывает опыт немцев в Испании? Контракт, который Робби имел с Герингом, не был секретом, а, наоборот. Он показал Дени, чтобы тот рассказал бы о нём влиятельным чиновникам. Тот факт, что Геринг будет иметь двадцать этих новых самолетов каждый месяц, должны заставить французов желать, по крайней мере, пятьдесят.

Но владелец парижских таксомоторов сокрушенно покачал головой. Как патриот и акционер он был бы рад видеть, как Бэдд-Эрлинг получит контракт. Но как знаток французских государственных дел он должен был сообщить, что новая политика «национализации» привела авиационную промышленность в состояние неразберихи. Кроме того, министерство авиации безнадежно привержено так называемой политике «прототипов». Лучшие самолеты каждого типа спроектированы и построены и испытаны. Есть все возможности произвести достаточное количество самолетов в случае необходимости. «Опять же наша родная бережливость!» — сказал Дени. — «Самолеты устаревают так быстро, что мы не можем производить их в больших количествах, зная, что они устареют через год или два».

«Но это означает, что в случае необходимости, у вас практически не будет самолетов», — сказал Робби, для которого такой разговор стал личным горем. — «Современная война придет в одночасье, и первым делом будут бомбить заводы, где у вас есть эти прототипы». «Dieu sauve la patrie!» — был ответ француза.

VI

Робби Бэдд вернулся в Париж, чтобы разбудить Марианну. Затем направится в Лондон попытаться подтолкнуть Джона Буля. Германский контракт был мощным рычагом, и он направит Йоханнеса Робина на его основе подтолкнуть продажи в небольших странах. Но французы будет придерживаться своей программы, а офицеры британских ВВС, ответственные за закупки, будет мямлить, не принимая во внимание энтузиазм своих молодых летчиков. А что понимают в этом пожилые вояки? Более тридцати лет они поступали так же с Робби Бэддом, а их монокли и манеры Королевской военной академии Сандхерст вызывали у него только отвращение. Это были джентльмены, которые будут скрупулезно воздерживаться от воровства его патентов. Но Робби предпочёл бы воровство, чтобы иметь предлог для прямого разговора с ними. «Ничего страдающий ожирением разбудит их», — написал он своему сыну.

Сразу после того, как отец покинул Париж, Ланни получил телеграмму от своей матери, в которой цитировалась телеграмма Ирмы из Шор Эйкрс. Ирма сообщала Бьюти, что она только что вышла замуж за Седди Уикторпа, и добавила, что она переезжает постоянно в Англию. Таким образом, Фрэнсис будет ближе к своей бабушке. Бьюти надеялась на это, и теперь она телеграфировала Ланни, что Ирма была любезна, и что ему следовало немедленно поздравить её. Ланни не нужны были подсказки, он телеграфировал свои поздравления, наилучшие пожелания счастья и благодарности за многие любезности. Он надеялся, что это не будет глядеться слишком экспансивно той, кто стала теперь английской графиней. Тот факт, что она представила своего нового супруга, как «Седди» вместо «лорда Уиктропа» было свидетельством того, что она желает оставить общение на старой основе.

Газеты и жёлтая пресса сообщили о свадьбе. Наследница сделала себя международной фигурой а, когда она купила себе титул, она увенчала свою карьеру. Они описали церемонию, тихую и ненавязчивую, предположительно за счет недавнего развода. Она был проведена в роскошном доме невесты священником конгрегациональной церкви из ближайшего прихода. Жёлтая пресса отметила, что семья Барнсов принадлежала к епископальной церкви, и, конечно, в соответствии с законами этой церкви разведенная в Рино не могла вступить в повторный брак. Один сплетник с длинной памятью вспомнил, что в начале века английский граф, который прибег к Рино, чтобы избавиться от одной жены и жениться на другой, был осужден за проступок пэрами и приговорен к трем месяцам тюрьмы. Но, этот человек с длинной памятью добавил, что никто не предполагает, что четырнадцатый граф Уикторп или его американская новобрачная будут подвергнуты такому унижению.

Отвергнутый муж был удостоен краткого упоминания, как внук Бэдда и сын Бэдд-Эрлинга. Он вел себя сдержанно, и о его розовости, по-видимому, забыли. Никто особенно не хотел очернить его, поэтому ему было отпущено несколько строк, которые идеально удовлетворили его. Он показал сообщения своей новой партнерше, и заметил: «Ирма привыкла отдавать большую часть своих поношенных костюмов моей матери, и она отдала своего поношенного мужа тебе».

А Труди сказала: «Я никогда бы не получила его иначе!»

VII

Шесть месяцев прошло с тех пор, когда генерал Франсиско Франко выступил с Канарских островов, чтобы свергнуть народное правительство Испании. И ему это не удалось. Что стало источником его большого раздражения. Он не мог понять, какие силы остановили его армии и удерживали их там. Свобода и стремление к ней были понятиями чуждыми генералиссимусу. Но он верил в дьявола, и у него было твердое убеждение, что дух зла действует в современном мире, вдохновляя людей из двух десятков стран присоединиться к Интернациональной бригаде и удерживать его войска у Мадрида. Тот же лукавый и мятежный дух вызвал убийцу Христа и сделал его премьером Франции, разрешившим контрабанду оружия через границу. А также сатанинских большевиков, отправлявших трюмы танков и самолетов, бомб и снарядов в Картахену и Аликанте. Очевидно, что красные войска не могли действовать без этого оружия из-за рубежа. Так говорил генералиссимус и его сторонники, не упоминая о том, что то же самое относится и к его собственным войскам. Лоялисты имели кое-какую промышленность, но у мятежников не было практически ничего.

Франко был католиком, набожным верующим того старого испанского сорта, который на протяжении многих столетий поддерживал инквизицию, пытавшей десятки тысяч человек на благо их собственных душ. Мышление Франко прочно укоренилось в том, что этот мир был ничем по сравнению с остальной частью вечности. Одна цель, ради которой можно находиться в этом мире, было спасти свою душу, а этого можно достичь, только принимая Правильную веру. Отсюда следовало, что смерть не была делом особой важности. При условии, если умереть в вере, то приобретаешь более счастливое и бесконечно длительное существование. И убийство других людей не было серьезным вопросом, ибо если они были хорошими католиками, и их послали в ту же обитель блаженства, где они, по-видимому, с удовольствием простили своих убийц. Если же они были врагами Веры, то их убийство было благороднейшим действием, потому что, пока они жили, они подрывали и разрушали веру других душ. А мертвыми их отправят в ад, и они больше не смогут вредить.

Франсиско Франко был человеком довольно небольшого роста с банальным круглым мягким лицом и тихими манерами. Он посматривал несколько свысока на своих коллег-генералов, но получив поддержку Хуана Марца, стал хозяином, проявляя значительный опыт в работе, которой он был обучен. Как ни странно это может показаться, он не был кровожадным человеком и не получал никакого особого удовольствия в убийстве. Он убивал твердо, неуклонно и систематически, выполняя одновременно свой профессиональный и религиозный долг. Он убивал, чтобы спасти не только свою душу, но и души всех детей Испании, которые в противном случае стали бы образованными атеистами и, таким образом, попали бы в вечное пламя. Он убивал, чтобы восстановить власть Святой Матери Церкви в Испании, чтобы каждый мог вернуться в ее лоно, и атеистические учения прекратить навсегда.

И точно так же, как для Франко ужасное слово Красный включало всех, кто отрицал право монархии, армии и церкви управлять государством, владеть землей, банками и предприятиями, так и страшное слово атеист включало всех, кто ставил под сомнение авторитет Святой Матери Церкви. Туда входили не только коммунисты, анархо-синдикалисты и подобные вредители, но и все те, кто называл себя социалистами, либералами, республиканцами, демократами, протестантами и масонами. Франко расстреливал их всех, или же бросал в тюрьмы, где они медленно умирали от многих болезней и недоедания. Он расстреливал всех, против которых были выдвинуты обвинения такого рода, и не беспокоился об ошибках, потому что священники всегда были под рукой, чтобы дать соборование тем, кто просил об этом. А если и происходила ошибка, то жертва могла объяснить это перед трибуналом, чьи источники информации были менее ошибочными, чем у пятой колонны.

VIII

Это была древняя и почитаемая практика Святой Матери-Церкви, чтобы использовать Дьявола в служении Богу. Иезуиты выращивали это искусство четыреста лет. Так что генерала Франко не беспокоило, что средства, которые он получал, пришли от табачного контрабандиста, чей единственный интерес в войне был заработок денег. Генералиссимус не возражал против обещаний монополий, которые позволили бы бывшему контрабандисту стать богаче всех других богатых людей Испании вместе взятых. Хуан Марц был католиком и выполнял точно все предписания, которые необходимы, чтобы сохранить свою душу. Когда он зарабатывал деньги, то он, возможно, желал обеспечить себе преимущественное место на небесах, собираясь завещать свое состояние Богу. Если он оставил бы его своей жене, то шансы у Бога были бы еще лучше, потому что женщины гораздо легче следуют советам своих исповедников. Рано или поздно все, что есть в Испании, отойдёт к Богу, а агент Бога, Церковь, будет управлять этим.

Кроме церкви, на самом деле была только одна сила нужная в Испании, и это была армия. По своим собственным законам, Святая Мать Церковь никогда никого не убивала. Всё, что она делала с обреченными лицами, она передавала их «светской власти». Естественно, она хотела, чтобы «светская власть» была послушной, а также современной. Сама Церковь была древней, и ее девиз semper eadem, всегда одно и то же. Но дьявол постоянно меняется, и он изобретает новые способы убийства: самолеты Бэдд-Эрлинг и танки Круппа, бронебойные бомбы и ракетные снаряды. Поэтому для того, чтобы защитить Божью Церковь, светская власть должна иметь избыток оружия дьявола. Чтобы помочь генералу Франко в их получении, церковь теперь извлекала свои припрятанные сокровища, ее священники благословляли оружие и знамена, и в каждой стране мира католическое влияние в настоящее время используется для организации святого крестового похода против красных.

За исключением лишь нескольких католиков в Нью-Йорке, Лондоне и Париже, которые осмеливаются называть себя «либералами» и намекать, что богатая и гордая церковь Испании не была идеальным представителем скромного и непритязательного плотника из Назарета. Для Франко и его сторонников эти католики были просто красными другого рода, другим инструментом дьявола, чтобы произвести путаницу среди Божиих избранников. Дьявол был настолько дьявольски умён, что ни церковь, ни даже Сами небеса не были в безопасности против его козней. Кто, кроме Дьявола, мог ухитриться, что Бог, когда Он пришел на землю и принял форму человека, вёл себя так и говорил так, как красный? В результате этого стихийного бедствия «либеральные» католики и розоватые протестанты возражали против массового убийства мужчин и женщин во имя Князя мира. Они ставили под сомнение священническую иерархию, одетую в драгоценные одежды в честь того, кто говорил своим последователям не обращать никакого внимания во что они одеты. И спрашивали, почему епископы должны жить во дворцах во славу того, кому на земле не было, где приклонить голову!

И, возможно, еще более запутанным, было, когда белые набожные христиане используют варварских темных магометан для убийства других христиан! Ответ генералиссимуса Франко был очевиден: «другие» не были настоящими христианами, а хорошо замаскированными слугами дьявола. Но мавры были не в состоянии понять это различие. Бедные отсталые почти черные язычники принимали всех белых мужчин за христиан и получали удовольствие, убивая их. Мавры имели свою Истинную Веру, а то, что она была совершенно другой, была шутка над христианами, которые думали, что отправляются на небо, когда на самом деле все они кувыркались в ад. Мавры считали боевые действия единственно правильной профессией для мужчины, и они не возражали быть убитыми, потому что им тоже всё заранее было обещано. Чем больше христиан они пошлют в ад, тем выше будет их ранг на небе, и с тем большим количеством красивых гурий они будут коротать вечность. В то же время они имели женщин в городах и деревнях, которые они захватывали. Так что всё вокруг их удовлетворяло, и если кто-нибудь был не согласен с этим, очевидно, он должен быть красным, то их выводили на кладбище и заставляли рыть глубокую траншею для себя и своих друзей.

IX

Во время своей поездки в Англию с Труди Ланни читал письма от Альфи его матери и отцу. Доброволец лётчик не мог много писать о войне из-за цензуры, но он написал, что у него были необычайные приключения, и он научился многому, что будет полезно для него и для Англии. — «Мы делаем свою работу, и я надеюсь, что газеты позволят вам знать, по крайней мере, немного об этом. Мадрид до сих пор наш, и так и останется».

На это комментарий Рика был: «Я испытал себя, теперь его очередь». Бедная Нина сидела с плотно сжатыми губами, а потом уже сказала Труди: «Я полагаю, что этого уже достаточно, если мне продолжать жить и заботиться о других».

Ланни пришла открытка, подписанная «Ромни», рассказывающая о событиях в мире искусства Испании. Там по-прежнему была нехватка хороших красок, он сообщил, что ему приходится делать довольно грубые чернильные рисунки. Он видел несколько прекрасных картин Лоуренса, великим почитателем которого он был. После показа этой открытки Труди, Ланни отправил её к Рику, который в ответ послал вырезки, в которых корреспондент лондонской прессы в Альбасете упомянул внука сэра Альфреда Помроя-Нилсона среди лётчиков, летающих на службе у лоялистов. Пресс-ассоциации и крупные газеты имели своих корреспондентов в обеих армиях, и поэтому у читателя был выбор. К сожалению, среди тех, кто находился в Мадриде, были сочувствующие фашистам, которые делали всё возможное, чтобы навредить правительству. В Лондоне и Нью-Йорке друзья лоялистов устроили скандалы по этому поводу. Так что мировая гражданская война шла в редакциях газет, а также на амвонах церквей, в залах парламентов и на политических массовых митингах повсюду.

У Ланни был один друг, который всегда знал то, чего не было в капиталистической прессе и почему. Это был Джесс Блэклесс, временами Ланни заезжал к нему и собирал информацию, которая затем будет передана «Катону». Джесс и Ланни прекрасно понимали друг друга и не вмешивались в дела друг друга. Джесс может быть смущался буржуазного племянника, как Ланни красного дяди. Они издевались друг над другом, иногда переругивались, но они уважали друг друга и никогда реально не ссорились.

Теперь Ланни получил новости, представляющие интерес для него. Дядя Джесс встретил в штаб-квартире партии молодого французского коммерческого лётчика, коммуниста, который записался добровольцем в Испанию и летал там с тех пор, как началась осада Мадрида. Этот парень летал на Бреге, старой модели французского самолета, лучшее, что испанское правительство было в состоянии достать. Они обещали ему самый современный истребитель, и он мог бы устроить скандал за неисполнение обещаний. Но он был товарищем и понимал, что в своем отчаянном положении правительство должно было получать пилотов правдами и неправдами. Большинство пилотов, которых они наняли, были заинтересованы только в зарплате в полторы тысячи долларов в месяц. Говоря по-французски, что было почти сорок тысяч франков, достаточно, чтобы закружилась голова.

Этот француз был в аэропорту Альбасете с Альфи и Лоуром, и спорил с ними по поводу коммунистических и социалистических взглядов в то время, как другие лётчики играли в кости. Он описал эту пару, как отличных парней, которые никогда не манкировали работой, какой бы опасной она не была. Они летали на британских спортивных самолетах, которые были переделаны, чтобы нести бомбу под ним. Самолеты, не имели броню и даже пулемёта. Лётчик был вооружён только пистолетом. Но над головой летали российские самолеты-истребители, которые зарекомендовали себя лучшими в этой войне, они превосходили Юнкерсы и Хейнкели, не говоря уже об итальянских Фиатах. Самодеятельный бомбардировщик вылетал и сбрасывал свой груз, в основном, по догадке, и, если не было слишком много атакующих самолетов, у него был хороший шанс вернуться. Непосредственно перед отлётом информатора дяди Джесса в отпуск на аэродром Альбасете доставили несколько старых транспортных самолетов, переделанных под бомбовую нагрузку, и англичане летали на них. Ланни передал эту информацию Рику, и послал копию письма своему отцу, без каких-либо комментариев. Впервые в своей жизни Ланни хотел заставить своего отца страдать, если тот мог!

X

Так Ланни и его жена физически жили в Париже, но интеллектуально и эмоционально они были в Германии и Испании. Труди не могла встречаться с беженцами или даже подписаться на их газеты. Всё, что не может быть куплено в киоске, Ланни попросил Рика выписать на себя и пересылать ему в гостиницу в плотной упаковке. У них был радиоприемник в студии Труди, и на малой громкости они слушали пропагандистскую войну. Ланни появлялся в светском обществе только тогда, когда этого требовал картинный бизнес. Труди в театры или в другие общественные места не ходила, так что Ланни бывал там редко. Он проводил большую часть своего времени за чтением и размышлениями о мире, в котором он жил, и о том, что было не так с ним, и о том, на что можно было надеяться, за исключением самого худшего.

А потом, в один не прекрасный день в феврале на их порог пришла беда. Она пришла в виде телеграммы от Рика. Он получил послание от командующего испанских ВВС в штаб-квартире Альбасете с сожалением сообщавшее, что Альфи «пропал без вести».

Это было то, чего они боялись. Они чувствовали, что это может случиться, но никогда не хотели верить в это, потому что много людей возвращалось с войны живыми и здоровыми. В некотором смысле «пропал без вести» было еще хуже, чем «убит». Это может означать очень много вещей, и тем самым готовит особый вид мучений для близких. Каждому она представляет собой психологическую проблему, которой каждый должен отвечать по-своему. Некоторые полагаются на молитву. Некоторые живут надеждой. Некоторые склоняются к худшему. Некоторые отказываются думать об этом вообще и запрещают себе думать об этом. Ланни знал мучения такого рода много раз с самого детства: сначала с Марселем, а затем с Риком, потом снова с Марселем. В Италии с Маттеотти. В последние несчастные годы с Йоханнесом Робином, затем с Фредди, затем с Труди. Сама Труди была в тоске в течение четырех лет. Это было похоже на взгляд в глухую стену и попытку угадать, что находится на другой стороне. Стена бесконечна во всех направлениях и полностью непроницаема. Просто сидеть, смотреть и ждать пока она упадёт вниз, или пойдёт трещинами, или распадётся и оставит лишь кошмар.

Ланни послал телеграмму, выражающее его глубокое сочувствие, и написал письмо, в котором были все преданные и полезные слова, какие он мог придумать, или какие Труди, обученная горем, могла предложить. Горе было велико. В истории такое случалось. И что бы ни случилось с Альфи, он понял, что это его дело. Если он был еще жив, то страдания не оставят его душу. Это письмо было предназначено для всей семьи, а не только родителей, но и для бабушек и дедушек, и братьев, и сестёр. Ланни добавил свое мнение, что Франко не расстреливал англичан, и, конечно, офицеров. Он нуждался в поддержке британского правительства, и получал её, это все они знали.

Со снегом на крышах Парижа и буре с Северного моря, которая выла за окнами их студии, Ланни и Труди сидели перед маленькой железной печкой, и он рассказал ей о семье Помрой-Нилсонов. Как он встретил Рика ещё мальчиком в Геллерау, изучая восхитительные танцы, и как посетил дом Рика на среднем течении Темзы. Как Рик познакомился с Ниной, когда та была медсестрой, а ему было только девятнадцать лет, а она еще моложе. Альфи родился после ранения своего отца во Франции, а Ланни впервые увидел его в последние дни мирной конференции. С тех пор Ланни наблюдал, как он рос, говорил с ним о его проблемах и помогал сформировать его мировоззрение.

«Как ты думаешь, он поехал бы в Испанию, если бы у него всё сложилось с Марселиной?» — спросила Труди.

— Этого никто не знает. Он был разочарован, но я не думаю, что у него было разбито сердце. Он был серьезным парнем, и политика была реальной вещью для него с детства. В семье об этом говорили все время. Я когда-то процитировал ему слова Наполеона о том, что «политика есть судьба, и это произвело на него глубокое впечатление».

Труди подумала, и сказала: «Это глубокое высказывание».

— Можно утверждать, что судьбой являются другие вещи, но сейчас политика такая огромная сила, которая требует сосредоточиться на ней полностью. Ты и я делаем это.

XI

Первой трещиной в глухой стене было письмо Рику от Лоуренса Джойса, сообщившее, что он знал о судьбе своего товарища. В «конюшне», в которой было собрано то, что испанское правительство было в состоянии накопить, был старый самолет Ньюпор, оборудованный реечным бомбодержателем. Он вылетал на бомбёжку коммуникаций с целью нарушения поставок Франко. Разведка выявила склад боеприпасов, расположенный к югу от Толедо, и Альфи были даны четкие указания. Он вылетел на рассвете с грузом бомб в сопровождении трех российских «Чато»[172] для его защиты. По докладу сопровождающих он уложил бомбы непосредственно на цель. Сразу же экспедиция подверглась нападению полдюжины вражеских самолетов, и в результате ближнего боя самолет Альфи был сбит. Более этого, русские ничего не могли сказать, потому что, в воздушном бою внимание пилотов сосредоточено на противнике.

Эта трещина позволила увидеть кое-что за стеной, но не до конца. Она только дразнила, что трещина может быть расширена. Рик отправился в Лондон и обратился к людям, которых он знал на Флит-стрит, которые могли бы получить информацию из Франкистской Испании. Любой газетчик должен был признать, что исчезновение Альфи представляло новость, его дед был английским баронетом, а он был в линии наследования. О его добровольчестве было сообщено, и его судьба была предметом общественного интереса. Рейтер запросил своих людей выяснить, что случилось с ним, но, видимо, они были не в состоянии сделать это. Точно так же обращение сэра Альфреда в Министерство иностранных дел Великобритании остались без результатов. Конечно, нельзя предположить, что никто не может найти боевой самолет, сбитый в бою! Для мятежников этот эпизод представлял собой успех, так зачем они должны держать его в секрете? Если бы они расстреляли молодого лётчика, они могли бы сказать, что он пытался бежать, обычная испанская формулировка. А еще умнее было бы сказать, что он погиб при крушении самолёта.

Прошли десять дней в жестокой неизвестности, а потом однажды вечером Рик получил телефонный звонок от одной из лондонских газет. От корреспондента в Севилье только что поступила депеша, упоминавшая, что сын Рика был в плену в Касересе. Он был ранен и находится на излечении. Рик телеграфировал это Ланни, а на следующий день в письме он добавил, что семья будет стараться узнать о возможности обмена пленными.

Так продолжалось в течение нескольких дней. Ланни знал, что его друзья попали в затруднительное положение и нескоро из него выйдут. Он представил Альфи среди не самых сговорчивых человеческих особей, беспомощно лежащим среди ненавидящих его врагов и в состоянии сказать только несколько слов на их языке. Если у него и были при себе какие-то деньги, то без сомнения у него их забрали. Его пища будет самой грубой, а основным блюдом будет червивая чечевица, и надо заставлять себя проглотить червей. Ланни подумал о Нине, о её страдающем сердце, о невозможности принимать пищу, так всегда бывает при страдании. Его собственная еда начала терять свой вкус, и он сказал Труди: «Я думаю, что я должен ехать и увидеть их и помочь им выработать решение».

Одной из форм героизма Труди, было её решение никогда не возражать против каких-либо действий ее нового мужа, которые он пожелает предпринять для дела. Так что она ответила: «Конечно». Она не должна была говорить: «Что ты можешь сделать?» ибо в последние две недели они тщательно обсуждали ситуацию, и Ланни был в состоянии придумать различные шаги.

XII

Он отправился в Англию на поезде и корабле в день сильных штормов. Нина и Рик встретили его в Лондоне, и он пригласил их в свой гостиничный номер и сказал им: «Я собираюсь отправиться во Франкистскую Испанию увидеть Альфи и выяснить, что может быть сделано». Они не были слишком сильно удивлены, потому что они также просчитывали ситуацию. Рик сказал: «Неужели ты думаешь, что сможешь туда попасть?»

— А почему бы не попробовать? У меня есть женщина клиент, которая хорошо известна в фашистских кругах, и я поддерживаю переписку с ней, отчасти потому, что я предвидел эту ситуацию. Я не вижу никаких причин, почему американский искусствовед не может поехать в Севилью посмотреть на картины и, возможно, привести некоторые из них.

— Ты думаешь, что они ничего не знают о тебе, Ланни?

— Это вопрос, над которым я ломаю голову каждый раз, когда я встречаю фашиста или нациста. Что знает обо мне Геринг? Что знает обо мне Гитлер? И Квадратт? И Курт? И Витторио? И так далее. Иногда я думаю, что немыслимо, что гестапо не все знает. Конечно, они должны знать, что я давал деньги на школу в Каннах, а здесь, в Лондоне, ни для кого не секрет, что ты и я являемся друзьями. Я спрашиваю себя: «Неужели Геринг терпит меня из-за моего отца? Или только потому, что я развлекаю его? Или он думает, что он может больше получить от меня, чем я от него? Или мне удалось убедить его, что я подхалим, гордящийся встречами с важными людьми?» Я не могу найти ответ на эти вопросы. Все, что я могу сделать, это играть свою роль до тех пор, пока они позволяют мне это, и стараться не дать им получить что-либо определенное на меня. Там есть достаточно хороший шанс, что я смогу всё сделать в Испании. Все мои предыдущие поездки были деловыми, и я не вижу, как кто-то может доказать, что я буду делать что-нибудь еще.

— Но если они узнают правду, знаешь, что они сделают с тобой, Ланни.

— У меня туз в рукаве. У меня есть фашистский зять, вы знаете. В крайнем случае, и он может быть полезен.

— Ты, конечно, не думаешь, что Марселина рассказала ему о твоём настоящем мировоззрении!

— Нет, но им обоим очень нужны деньги. Кроме того, я подозреваю, что у Марселины гораздо больше чувства к Альфи, чем она мне говорила. Это может помочь.

Они обсудили эту ситуацию. Ланни не думал, что Витторио продал бы своё дело за деньги, но он может дать себя убедить, что фашизму не будет большого вреда, если отпустить Альфи при условии, что пленный больше не будет снова помогать испанскому правительству. Ланни не мог сказать ничего определённого, пока он не поговорит с обоими Марселиной и Витторио. Рик возражал, как он делал это в случае Фредди Робином, что было бы аморально платить выкуп испанским мятежникам. Ланни ответил, как он делал это в случае Фредди, что это не было бы выкупом, а взяткой. Деньги пойдут не правительству Франко, а одному лицу или нескольким. Рик сказал: «Ты можешь рассчитывать на отца и на меня. Мы сделаем всё, что в наших силах, мы можем увеличить залог за поместье. Я погасил часть его, ты знаешь».

«У меня есть немного денег на данный момент», — сказал ему Ланни. — «Я буду носить их в специально сделанном для этого ремне, и мне не придётся обращаться за деньгами ни к вам, ни к кому-либо другому. У меня есть отличный повод для этого, так как я всегда ношу деньги с собой, когда покупаю картины. У меня будет полно доказательств, почему я их ношу с собой».

Они провели день и большую часть ночи, обсудив в деталях это предприятие и разработав код, с помощью которого описывать различные ситуации, используя имена художников. Прощаясь, Ланни сказал им серьезно: «Излишне на многое не надейтесь. Я вообще не смогу туда попасть, и даже если я туда попаду, то могу оказаться беспомощным. Все, что я могу сделать, это держать глаза открытыми и использовать любой шанс, который покажется обещающим».

КНИГА ВОСЬМАЯ: Мир побледнел

Глава двадцать девятая. Армии невежд[173]

I

Это был разгар самого приятного сезона на побережье удовольствий. Не многие показывали признаки того, что их беспокоит мысль об армиях, лежащих в снегу и на морозе в траншеях в горах Гуадаррамы, или о женщинах и детях, которых убивают каждую ночь бомбы и снаряды в Мадриде. Леди и джентльмены удовольствий, казалось, выучили тот же урок, что и Ланни Бэдд, что в Европе страдание это старый обычай, и что надо сосредоточиться на своей собственной работе, будь то планирование перестройки мира или организация более элегантного ужина, чем у ваших социальных конкурентов.

Бьюти Бэдд играла свою роль в этом последнем соревновании, а новобрачная Капитано ей в этом помогала. Они оба были одеты в прекрасные новые костюмы, и Ланни был уверен, что они залезли в долги. Но он не хотел играть роль человека, отравляющего другим удовольствие. Наоборот, он прикажет распаковать свои чемоданы, привести в порядок свои лучшие одежды, и украсит собой званый обед любой матери, развлекая компанию восхитительными рассказами о приключениях командора Умфредо Фернандо Бустаманте и Бастида. Ланни получил письмо от Аделлы Мерчисон, рассказывавшее, как они провели игру на угадывание, куда попали пули в старого джентльмена, и получили несколько сотен долларов для местного отделения Красного Креста. Игра оказалась настолько популярной, что её проведут еще раз только в большем масштабе. И это обеспечило забавную развязку для рассказа Ланни.

Семья, конечно, хотела бы знать об Альфи, и Ланни рассказал о том, что знал. Бедняга проявил большую неосмотрительность, и наказание будет тяжелым. Сам Ланни проявил олимпийское спокойствие: слишком плохо, но этому не помочь. Пока он это говорил, он наблюдал за своей сводной сестрой с завуалированным вниманием. Она согласится? Нет. Спросит об этом позже? Опять же нет. Конечно, она должна быть обеспокоена, узнав, что ее возлюбленный времён девичества был заключен в тюрьму при таких ужасных обстоятельствах. Но она не могла с этим ничего поделать, и это не должно ей мешать танцевать. Может быть, она не подозревала, как плохи были обстоятельства. Возможно, она приняла мнение привилегированных классов, что Франко был джентльменом, рыцарем без страха и упрёка, и будет относиться по-джентльменски к воздушному рыцарю, согласно кода Дон Кихота. Или, возможно, она просто не думала об этом вообще. Ланни не был уверен, и у него не было времени, чтобы спросить.

II

Ланни хотел возобновить знакомство с Сеньорой Вильярреал. Он получил очень хорошие цены за пару ее картин, так что теперь она жила в стиле, к которому она привыкла. Она выдала свою старшую дочь замуж за француза, и, зная, Францию, Ланни мог догадаться, какое приданое она дала за дочерью, и что ей довольно скоро снова понадобятся деньги. Он пил с ней чай, и, конечно, она хотела говорить о своей родине и страшных вещах, происходящих там. Ланни рассказал в подробностях, что он сделал для сеньора Сандоваля, которого она знала по отзывам. Он описал, что видел в Мадриде. Не надо недооценивать своих врагов, сказал он ей. И он опасался, что Пиренейский полуостров будет в долгой и разрушительной войне.

Это были действительно зловещее новости для беженки, читавшей Правую прессу, и слушавшую своих друзей, рассказывавших, как современная картечь рассеивает этих canaille. Ланни не раскрыл никаких секретов, когда он упомянул, что оружие шло контрабандой в Красную Испанию. Он только взял на себя смелость несколько преувеличить объёмы. Не просто фанатики, но и бандиты скупали оружие и боеприпасы, чтобы удовлетворить требования испанского правительства. Семь сотен миллионов долларов золотом были силой, против которой не просто устоять. Ланни подробно объяснил контрабанду, свидетелем которой он был в Соединенных Штатах во время сухого закона. Контрабандисты и торговцы контрабандой, которые зарабатывали деньги на торговле оружием во время войны в Китае и во время войны между Боливией и Парагваем, теперь переместились в Испанию. Они покупали оружие в Бельгии и даже в Германии, перевозили его во Францию и прятали его среди грузов пищевых и других продуктов, идущих в Испанию. Они прятали оружие на баркасах или парусных судах баскских рыбаков, греческих контрабандистов, турок, алжирцев, всех, кто знал бухты и заливы испанского Средиземноморья и Бискайского побережья.

А потом русские, чьи корабли шли из Одессы, груженые оружием. Ланни описал их самолеты, и как умело они воевали. Они направляли туда не только истребители, но и бомбардировщики, и в скором времени ничего в тылу у Националистов не будет в безопасности. Ланни упомянул об этом случайно, оставив воображению беженки домыслить все остальное. «Я боюсь, что вас удручает этот разговор», — сказал он, давая ей возможность изменить его. Но она сказала: «Pas du tout. Наоборот, я должна смотреть фактам в лицо, я предполагаю, что необходимо вывезти остальную часть моих картин из Испании».

— Вы знаете, как это сделать, Сеньора? Я сомневаюсь, что сейчас доступны обычные транспортные средства. Вы должны понимать, что Севилья стала базой армии численностью в сто или двести тысяч человек, и железная дорога и грузовые перевозки загружены до предела. Вероятно, все транспортные средства были реквизированы, как это было на стороне правительства.

«Вы были бы заинтересованы вывезти мои картины и продать их, месьё Бэдд?» — спросила сеньора.

«Я колебался предложить вам это», — ответил он, — «потому что я чувствовал, что вы не знаете меня достаточно хорошо. Но если вы доверяете мне, я бы хотел поехать в Севилью взять ваши картины, и если будет возможно, перевезти их в Нью-Йорк и показать их моим клиентам. Я достаточно уверен в своих способностях продать их, и готов проделать всё за свой счет, взяв с вас только обычные десять процентов со всей суммы, которую смогу за них выручить. Вы должны установить минимальную цену за каждую работу, и если я не смогу получить эту цену, я верну эту работу обратно вам».

Сеньора поспешила заявить, что она испытывает достаточное доверие к месьё Бэдду и была бы рада получить от него такую помощь. Они обсудили каждую картину по очереди. Ланни говорил, что он надеется получить за каждую, а Сеньора устанавливала свой минимум. После того, как они пришли к соглашению, он заявил: «Я составлю контракт, фиксирующий наше взаимопонимание, и отправлю его вам. Я полагаю, что вам будет достаточно двух или трёх дней изучить его, а вашему адвокату или кому-либо ещё проконсультировать вас по нему. Я буду чувствовать себя более комфортно, если мы так сделаем, чтобы у вас никогда не возникало чувство, что я втравил вас во что-то».

Она заверила его, что она не будет чувствовать себя таким образом. Но, конечно, как одинокая вдова, она оценила его усилия успокоить ее. Он отметил, что сможет выполнить соглашение, если у него будет возможность попасть в националистическую Испанию и вывезти картины. Он должен будет указать это в контракте, говоря это, он ожидал от неё помощи. И получил её, она предложила ему письма разным лицам в Севилье, влияние которых может оказаться полезным. И это было то, зачем он пришел к ней.

III

Потом Ланни нужно было привлечь свою мать к своей миссии. Бьюти никогда не интересовалась политикой. Все ее мотивы были личными. И она всегда будет против тюремного заключения своих знакомых. Она хорошо знала семейство Помрой-Нилсонов и была глубоко тронута их страданиями, как семейными, так и личными. Её ужасала мысль, что Ланни снова собирается в опасное путешествие, но когда она увидела, что его не переубедить, она согласилась помочь ему и хранить его секреты.

Прежде всего, он хотел понять иностранную ветвь своей семьи, Сан-Джироламо. Его решение было вызвано, потому что ему казалось, что Марселина, вступив в брак, совершенно переменилась, и он не знал, как подойти к ней.

«Я считаю, что так происходит со многими молодыми людьми», — сказала Бьюти. — «Они настолько эгоистичны и так черствы, что стали совершенно бессердечными, и гордятся этим».

«Сердечность роскошь», — сказал ей Ланни. — «Как оборки на твоих платьях и кружева на твоих носовых платках. Ты можешь их себе позволить, потому что ты родилась в спокойном обществе, где были установлены идеалы и нормы, и ты точно знала, что было правильно. Но теперь мир меняется, и молодые люди не понимают его. Они знают, что старые нормы устарели, а новых они не нашли».

— Как я понимаю, их нормами является все, что доставляет им удовольствие. Марселина счастлива, когда она танцует, и когда люди смотрят на нее. Её, кажется, не волнует, кто танцует с ней, при условии, если он хорошо танцует. Одна из проблем с Витторио то, что он не может танцевать только с одной рукой.

— Выходит, они не счастливы?

— А кто счастлив полностью? Марселина притворяется счастливой и будет держаться до конца, потому что это был её выбор, и она скорее умрет, прежде чем признает, что это была ошибка.

— Я должен понять их обоих. Это очень важно. Скажи мне, что случилось между ними.

— Прежде всего, отсутствие денег. Витторио сильно нервничает. Он ожидал важного назначения. Он говорит, что он имеет право на это, но ничего не получает. Он пишет письма в Рим, в ответ приходят обещания, но ничего больше. Теперь он хочет поехать туда и узнать обстановку. Он хочет, чтобы я дала ему деньги, и, конечно же, Марселина должна поехать вместе. Она думает, что сможет помочь ему, и, возможно, она боится расстаться с ним, но это будет много стоить.

— Ты давала им деньги?

— Немного. Я дала ему пару тысяч франков на днях, а он проиграл их в trente et quarante.

— О, мой Бог!

— Это была светская игра, и он не мог не участвовать в ней.

Бьюти должна была защищать мужа своей дочери. — «Я не думаю, что он играет в азартные игры в казино, по крайней мере, об этом мне Марселина не рассказывала. Ты же знаешь, как это, когда человек нуждается в деньгах: Он уверен, что ему улыбнётся удача, и он выиграет много».

Ланни не прожил бы всю свою жизнь на Ривьере, не зная все о том, какая существует ловушка для человеческого разума и духа. — «И так ты собираешься оплачивать его карточные долги!»

— Я дал ему хорошую взбучку, и он поклялся, что не будет играть снова. Но это трудно, когда все ожидают этого от тебя. Можно потерять много денег даже при игре в бридж.

Ланни знал это. Он знал, что подрывает светские общества. Некоторые наслаждались деньгами и праздностью, и они устанавливали очень высокие стандарты. А публика пожиже пыталась им подражать в одежде, развлечениях и в тысячах форм экстравагантности. В результате у толп людей появлялась потребность в деньгах, и они были готовы к любым непристойностям, чтобы получить их. Но Ланни был здесь не для того, чтобы читать проповеди, поэтому он попросил: «Расскажи мне о характере Витторио».

— Я думаю, что где-то в нем сидит приличный мальчик, но до него трудно добраться. Я боюсь, что ты прав, что он получил безобразное воспитание.

— Всё идёт от извращенного философа Сореля, который установил культ насилия и анти гуманности. Эти молодые фашисты желают захватить мир, и никто не может остановить их, никто не может устыдить их. Они полные материалисты.

— Витторио это отрицает. Он настаивает на том, что они являются настоящими идеалистами, потому что они сталкиваются с тем, что жизнь есть борьба. А они собираются вместе и побеждают, потому что они этого заслуживают.

— Каждая банда делает так. По крайней мере, та, которая преуспевает. Вопрос, который я должен определить, является ли Витторио лояльным гангстером или он больше заинтересован в своем личном успехе. Ты можешь узнать, сможет ли он быть полезным для меня во франкистской Испании, и я бы хорошо заплатил ему за его помощь, но если он настоящий фанатик, он оттолкнет мою взятку и, возможно, даже выдаст меня. Я не могу коснуться этой темы, пока я не буду уверен в нём.

«Позволь мне справиться с этим», — сказала Бьюти. — «Это будет естественно для меня поговорить с Марселиной об Альфи, я выясню ее отношение, и, возможно, она расскажет мне о Витторио».

IV

Так началась странная четырехсторонняя семейная интрига. Ланни и его мать полностью доверяли друг другу, но Марселине они доверяли меньше, а Витторио совсем не доверяли. Позже они обнаружили, что Марселина и Витторио жёстко ограничили доверие друг к другу. Марселина считала себя обиженной, потому что ни ее брат, ни ее мать не давали ей столько денег, сколько ей нужно, а ещё они пытались поставить ограничения на то, что они давали. Витторио заставлял ее получить больше и обвинял ее, что она оставляла себе слишком большую долю. У них были ссоры, а затем примирения, потому что они были страстно влюблены друг в друга, и это было одним удовольствием, которое было бесплатным.

Пятый член семьи, мистер Дингл, порхал, как привидение по этой сцене. Физически круглолицый, румяный и седовласый старик не был похож на привидение. Но для него было странно позволить всем быть в одиночку и как бы даже не знать, что происходит вокруг него. Ланни давно пришел к выводу, что он был наблюдателен и понимал странные причуды человеческой природы. Но он никогда не вмешивался, и если он делал замечание, то делал это каким-то косвенным образом, так что если вы не знали его хорошо, то никогда бы не догадались, что он намерен сделать.

Судьба представила Парсифалю Динглу фашистского зятя, новое явление, и, возможно, самую трудную задачу, которую Новая мысль когда-либо должна решить. Капитано отвергал в принципе все эти спиритические идеи, которые Парсифаль сделал центром своего существования. Столкновение двух противоположных философий представляло собой психологический спектакль, который Ланни хотел бы остаться и посмотреть. Молодой аристократ, воспитанный как убийца и циник, был продуктом старой культуры с ее только что возобновленной порочностью. Старик, родившийся в прериях, родители которого жили в землянке, был самоучкой, иногда совершавшим ошибки на своем родном языке, не говоря уже о его французском языке. Витторио смотрел на него как на урода и, возможно, как на ненормального, чья единственная польза заключалась в том, что он имел влияние на Бьюти, хранителя кошелька.

Парсифаль, с другой стороны, смотрел на Витторио, как на божье дитя, которого надо не критиковать, а просто любить. Витторио ни в коей мере не хотел быть любимым Парсифалем, и действительно счёл бы это наглостью. Но Парсифаль продолжал бы любить его, и когда-нибудь, с Божьей помощью, в душе Витторио начнут происходить изменения. Он поймет, что любовь божественна, и что она бесконечна и единственная вещь во Вселенной, которая действительно важна. Гораздо важнее, чем убивать людей или даже строить империю!

Марселина рассказала Витторио об Альфи, потому что быть помолвленным с внуком английского баронета было выдающимся событием. Она представила, что Альфи ушёл на войну из-за разбитого сердца. А кто мог бы сказать, что это было не так? Теперь беспокойство о его судьбе для нее выглядело романтично и ярко, и она действительно беспокоилась, так, по крайней мере, считала Бьюти, рассказывая об этом своему сыну. Марселина заставляла Витторио все время ревновать, ей не надо было слишком трудиться над этим, он был ревнив, и к тому же не мог танцевать, а Марселина привыкла иметь много партнеров по танцам. Они ссорились по поводу ее страсти к танцам, а потом мирилась из-за её страсти к любви.

Стоял вопрос первой важности о розовости Ланни, так как он собирается находиться среди фашистов. Марселина рассказала своей матери, что Ланни была отчасти виноват в проблемах Альфи, так как поощрял его в своих эксцентричных взглядах. Но Марселина не рассказала это своему мужу, потому что она считала это скелетом в семейном шкафу. Теперь она поняла, что Ланни постепенно изменил свой тон. Она предоставила ему право делать это и была рад этому. Она приписала это отчасти произволу красных, который потряс всех в её мире, и отчасти по деловым причинам. Это было не очень благородно с его стороны, но Марселина не ожидала, что он будет благородным. Все равно ей казалось, что он был лучше, чем все остальные. «Она не может понять, почему ты не считаешь своей обязанностью помогать ей и ее покалеченному мужу», — объяснила Бьюти.

«Я готов помочь им обоим некоторое время», — был ответ; — «и в то же самое время они могут помочь мне».

V

Сеньора подписала контракт и снабдила Ланни письмами, которые дали бы ему доступ к высшему обществу Севильи. Она предупредила его, что это общество было формальным и замкнутым, а не свободным и легким, как на Лазурном берегу. Ланни сказал, что понимает и будет осмотрительнее. Он заметил, что младшая дочь сеньоры присутствовала при этом разговоре, а также и то, что мать направляла разговор, чтобы позволить барышне продемонстрировать свои несколько ограниченные знания, полученные в результате длительных усилий. Ланни привык видеть, как матери делали это, и он улыбнулся, думая: «Она готова проигнорировать развод в Рино».

Он вернулся к своей матери и к другому сорту интриг. За семейным обеденным столом он упомянул о только что подписанном контракте и увидел непосредственный интерес как Марселины, так и Витторио. «О, Ланни, какие у тебя интересные приключения!» — воскликнула девушка. Он ответил: «Я сумел распространить слухи и получил оплату всех моих расходов». Он должен быть осторожным, чтобы не сказать что-нибудь благородное!

«Вы должны получить кругленькую сумму от этой сделки», — сказал значительно Витторио.

«Не больше, чем при азартной игре», — ответил он. — «Я стараюсь угадать, что американские коллекционеры искусства по достоинству оценят, иногда я угадываю, а иногда нет».

«В нашей стране», — заявил Капитано, — «мы не позволяем вывозить наше искусство». По-видимому, он не знал об испанском законе. А Ланни не предоставил ему эту информацию. «Есть и другая сторона медали», — заметил он. — «Когда старые мастера появляются в Америке, они не только помогают распространять любовь к искусству в более примитивной стране, но это хорошая реклама для родины этого искусства».

«Америка услышит о нас и без этого», — ответил молодой итальянец, с гордостью. — «Абиссиния это только начало». Это был сигнал к одной из его речей.

Ланни вежливо слушал, и позволил легкомысленной молодой новобрачной заскучать и остановить его. Позже искусствовед заметил: «Вы должны иметь много армейских товарищей и друзей в Севилье».

— Несомненно, но это трудно узнать. Их присутствие официально не признано.

«Узнайте, если вы можете», — сказал Ланни. — «Если вы дадите мне письма к ним, я буду рад передать ваши приветы».

VI

Все эти разговоры шли за столом. Но позже, когда Марселина осталась одна с матерью, она заметила: «Ты видишь, как это, Ланни всегда зарабатывает деньги, но он пытается сделать вид, что у него нечем поделиться».

«Мне пришла в голову идея», — тактично возразила мать. — «Ты и Витторио хотели бы поехать с ним в Севилью?»

— Разве ты слышала, что он приглашал нас?

— Нет, но я могла бы предложить это. Альфи находится где-то там в тюрьме, и это плохо с нашей стороны, что мы ничего не делаем, если мы можем.

— Что мы можем сделать?

— Витторио может сделать довольно много с его связями в армии и с его друзьями. Он может увидеть Альфи, и, возможно, организовать для него лучшее питание. Ты должна что-то сделать, принимая во внимание твою дружбу с бедным мальчиком на протяжении всей твоей жизни. Может быть даже, что Помрой-Нилсоны могли бы оплатить расходы того, кто поедет и окажет такую услугу.

— Это, конечно, не принесёт никакой пользы Витторио, если станет известно его знакомство с Красным пленным.

— Возможно, нет. Но в последнее время Витторио не получал большой помощи от своего правительства, и он мог бы сделать что-то для себя лично. Возможно, он мог бы помочь вывезти Альфи из Испании.

«Но это сумасшедшая идея!» — вскричала Марселина. Бэдды никогда не стеснялись в выражениях.

— Может быть и так, я не знаю обстоятельств, и я не могу судить, я знаю, что пленные часто бегут, и в каждой армии есть люди, которые готовы смотреть на это сквозь пальцы ради приличной суммы наличных денег.

— Я уверена, что Витторио не будет ничего делать против своего правительства. Это было бы предательством, или чем-то в этом роде.

— Предположим, что Альфи даст честное слово не воевать больше против Франко, а молчать и вернуться в Оксфорд и изучать все, что он изучал, прежде чем у него возникла эта бредовая идея. Какой вред от этого будет итальянскому правительству или итальянскому делу?

— Это могло бы быть так, но, как Витторио сможет со всем этим управиться?

— Вот я и предлагаю, чтобы ты и Витторио поехали и попытались найти способ. Я совершенно уверена, что сэр Альфред был бы готов заплатить много денег для тех, кто мог бы всё это устроить, а Витторио, которому так надоело сидеть в режиме ожидания, мог бы найти себе приключение.

«Ланни за этим собирается в Испанию?» — напрямик поинтересовалась Марселина. Бьюти ожидала вопрос, и знала, что ей придется нахально врать. Это было отнюдь не в первый раз в её жизни. «Я не затрагивала эту тему с Ланни», — сказала она. Как и все искусные лжецы, она предпочитала возможно меньше отклоняться от истины и не сообщать, что Ланни сам затронул эту тему. — «Не было бы никакого смысла говорить об этом, если Витторио не заинтересован, Ланни в таком вопросе беспомощен. Итальянский офицер в форме может идти куда угодно и делать что угодно. Может даже оказаться, что пленного Альфи охраняют итальянцы. Вам следует просто поехать туда и посмотреть. Нет нужды говорить, что мы все должны сохранять доверие, и никогда не заикаться об этом кому-либо еще».

VII

Как оказалось, Витторио был отнюдь не безразличен к предложению своей тёщи. Он и Марселина пришли к ней поговорить об этом, и самая проницательная женщина в мире слушала и наблюдала молодую пару, пытаясь понять, что было в их сердцах. Случай Марселины был прост: для неё это означало бесплатное путешествие с оплатой расходов. Дочь Бьюти не могла быть дочерью Бьюти без готовности ехать в любую часть мира, где есть роскошные отели и светское общество. Вся жизнь её матери состояла из таких бесплатных путешествий, и она сделала это своей профессией, быть полезной для людей, которые бы могли бы взять ее с собой. Она пыталась научить тому же искусству свою дочь, но беда была в том, что Марселина хотела путешествовать, но не хотела ничего делать взамен.

Что касается Витторио, то у него тоже была мать, которая обладала житейским опытом и искусством всё ему объяснить. Но кроме матери, был Муссолини, который научил его быть фанатиком, что было новым и опасным элементом в характере любого молодого человека. Насколько страстным фанатиком он был? Таким, чтобы остаться бедным остаток своей жизни и быть ущемленным официальными лицами, которые послали его рисковать своей жизнью и потерять руку в Африке? Бьюти сделала несколько намеков по этому вопросу и увидела, что молодой офицер отреагировал на них, как форель на муху. «Он больше всего хочет денег», — сообщила она своему сыну.

Предполагалось, что Ланни ничего не должен был знать об этих переговорах, но Витторио тут же попросил, чтобы Ланни включился в переговоры. Ланни, конечно, во всеуслышание заявил, что был поражен этим предложением, но боится, что такое предприятие может поставить под угрозу его позиции в качестве искусствоведа. Но когда было заявлено, что Витторио готов взяться за проект на свою собственную ответственность, Ланни не мог отказаться написать письмо сэру Альфреду Помрою-Нилсону. В этом письме он сообщил баронету, что ответственный человек был готов попытаться вывезти Альфи из Испании, и хотел бы знать, не сможет ли сэр Альфред авансировать путевые расходы на двух человек в течение месяца, и какие суммы он может согласиться оплатить другим людям, а также какое вознаграждение в случае, если они будут в состоянии доставить Альфи живым в любой нейтральный порт.

Это было то, что Ланни должен был бы написать, но, конечно, он на самом деле написал совсем другое. Он уже обсудил идею Витторио с Риком, и они согласовали кодовое название, Веронезе. Теперь Ланни писал, что у него был отличный шанс получить подлинную картину Веронезе, и просил, чтобы сэр Альфред написал Ланни следующий ответ: «Я получил ваше письмо с изложением плана вашего друга и с удовольствием оплачу разумные расходы двух человек, но не более, чем на месяц. Я готов выделить дополнительные суммы, не превышающие две тысячи фунтов, которые вы можете разрешить им выплачивать другим лицам, и как только я увижу окончательные результаты их усилий, я выплачу им награду в две тысячи фунтов. Я поместил одну тысячу фунтов на ваш счет в вашем банке в Лондоне».

Вряд ли такого рода письма будет писать любой здравомыслящий человек. Но Ланни в своем письме Рику сообщил: «Скажи своему отцу, чтобы он не волновался, потому что я добровольно беру на себя ответственность за все последствия этого письма и возмещу ему любые убытки, которое это письмо может вовлечь его. Ему не нужно платить никаких денег. Письмо, которое он должен написать, является просто уловкой, попробуй объяснить это ему». Но баронет не согласился действовать таким образом. У него были свои собственные понятия о том, что такое английский джентльмен, и он фактически положил тысячу фунтов в банк Ланни. Сумма, как понимал Ланни, представляла собой тяжелую жертву для этой семьи.

Две тысячи фунтов в это время соответствовали около десяти тысячам долларов, или более двумстам тысячам франков. Приличное состояние для молодой супружеской пары. Ланни, в чьи необычные понятия входило то, что некоторые называют «феминизмом», настаивал на том, что если Марселина поедет, то она должна будет делать свою часть работы и должна иметь половину вознаграждения. Витторио решил принять это как оскорбление итальянского офицера и джентльмена. Но Марселина была в восторге, и немедленно простила все грехи своего брата. Ланни твердо стоял на своём, и даже пригрозил потребовать долю своей матери, чей светлый ум нашёл этот план. Для себя он не будет требовать ничего, потому что он не хотел принимать участие в рискованном деле. Как исключение, он будет действовать как связующее звено с сэром Альфредом. Витторио и его жена должны взять на себя исключительную ответственность за это предприятие и подтвердить невиновность Ланни, в случае возникновения каких-либо проблем.

Бьюти выразила беспокойство по поводу заявления Ланни об их ответственности. На что он сказал: «Пусть они зарабатывают то, что смогут, а если попадутся, то какой смысл попадаться вместе с ними. Гораздо лучше быть свободным и попытаться помочь им!»

VIII

Четыре заговорщика занялись подготовкой своего проекта. В это время сухопутное сообщение между Францией и мятежной Испанией было ненадежным, и самый быстрый путь был из Марселя в Кадис. Этот маршрут патрулировало много военных кораблей, и там случались «инциденты» различного рода. Ситуация была непростой, но Ланни сказал, что они будут в достаточной безопасности на французском, британском или американском судне, потому что ни одна из сторон в испанском конфликте не захочет иметь проблем с крупными державами.

За последние четыре года Ланни немало задумывался над проблемой контрабанды людей из тюрем и стран, подобных им. Сейчас он об этом не рассказывал, но из накопившихся за это время идей он кое-что высказал: «Если молодая пара будет вызволять Альфи из тюрьмы, то его надо будет доставить на берег и устроить его на борт судна. В стране, где идёт война, действуют военные пропуска, а автомобили тщательно досматриваются. Мне кажется, что один из нас должен на некоторое время укрыться, а Альфи будет пользоваться документами этого человека. Альфи высокий и тонкий, но не выглядит, как женщина, так что он должен занять либо моё место или место Витторио. Он выше, чем любой из нас, и не сможет носить нашу одежду, поэтому я полагаю, что у нас должна быть пара костюмов, сделанных по его мерке. Я очень хорошо знаю его размеры, и не будет ничего подозрительного, если у нас будут дополнительные костюмы. Никто не будет их распаковывать и сравнивать их размеры с нами».

Так Ланни пошел к своему портному и сказал, что хочет сделать подарок другу, и заказал легкий костюм для человека на пять сантиметров выше, чем он сам, и на два сантиметра уже в груди. Витторио пошел к другому портному и сказал, что он был другом офицера, прибывающего на пароходе, и так как он должен присутствовать на формальной встрече, Витторио хотел бы предоставить ему парадную форму, аналогичную той, которая была одета на Витторио. Эти заказы были выполнены и аксессуары приобретены. Так что в случае необходимости, военнопленный мог бы сбросить свою одежду и появиться либо в качестве американского искусствоведа, либо итальянского офицера ВВС.

В то же время нужно было решить вопрос о паспортах. Мятежное правительство Испании не было признано Францией, но оно имела своих агентов, исполнявших дипломатические и консульские функции. Был такой чиновник и в Ницце, и перед ним появился элегантный американский джентльмен, который показал контракт с богатой леди из Севильи и письма к нескольким важным личностям этого города. Также итальянский офицер с надлежащими документами и пустым рукавом, полученным в абиссинской войне. И модная молодая леди с Лазурного берега, новобрачная этого офицера. «Консул» знал, что несколько тысяч итальянских офицеров были теперь в Испании, помогая в освобождении его страны, и что раненый, находящийся в отпуске, хочет навестить своих товарищей и посмотреть, что они там делают, казалось, вполне естественной вещью.

Ланни купил большое количество американских и английских денег и зашил их в подкладку ремня, который он не снимал, даже когда спал. Он узнал этот трюк от своего отца в детстве, когда продавец оружия хранил таким образом свой секретный телеграфный код. Франкистская Испания использовала бумажные деньги Мадрида, но ставила на них специальные штампы, и Ланни купит эти деньги в Кадисе и Севилье. В одном из своих чемоданов он положил копию своей картотеки и свою переписку с богатыми и важными клиентами. Франкистской Испании была нужна иностранная валюта, и правительственные чиновники могли не увидеть оснований для соблюдения закона республики против экспорта произведений искусства.

IX

Шофер Бьюти доставил их в Марсель. Там они посетили офисы судоходных компаний и полюбопытствовали, что делается в доках. В Кадис можно было отправить всё, за исключением вооружений, и многие нейтральные судовладельцы были рады получить деньги от Хуан Марца и герцога де Альба. За шестьсот франков за штуку, примерно это двадцать четыре доллара, путешественники получили две чистые и комфортабельные каюты на английском грузопассажирском судне, которое должно было отплыть на следующий день. На это время они остановились в отеле де Ноай, и развлекли себя одной из тех «эксцентричных комедий», которые были в моде среди фанатов Голливуда на всем пути от Сингапура до Буэнос-Айреса. Героиня была дочерью железнодорожного магната, который жил в доме, который ошибочно принимали за его самый большой железнодорожной вокзал. Дочь сбежала из дома и попала в путаницу, из-за которой ее ошибочно приняли за напарницу гангстера. Её спасает газетный репортер, который выглядел почти, как Ланни Бэдд. Витторио оценил эту историю, как доказательство упадка плуто-демократического общества. Тем не менее, это не помешало ему остаться, чтобы увидеть, как репортер один уложил полдюжины бандитов.

В феврале Mare Nostrum было неспокойным, но оно было лучшим шоу для путешественников, которые сидели на палубе и наблюдали вереницу всех плавсредств от рыбацких лодок с красными косыми парусами до крейсеров в серой защитной окраске. Напряженные и критические периоды в истории этого старого моря возникали так часто, что неудивительно, что наступили и в настоящее время. Англия только что заключила договор с Италией, пытаясь отодвинуть ее подальше от Германии. Они согласились защитить свободу этой магистрали столь жизненно важной для них обоих. Поэтому британский капитан и итальянский офицер могли говорить как союзники и обсудить опасности, которые могут угрожать им обоим. Британец враждебно относился к морякам испанского флота, которые выбрасывали своих офицеров за борт. Оставшиеся в живых, по его мнению, были не очень искусны в управлении судами и не могли ничего сделать для своего дела. «Националисты», Ланни пришлось привыкать называть их так, использовали суда, которые остались в их распоряжении, для охоты. А британские эсминцы и крейсера после выхода из Гибралтара защищали свои собственные суда. Но, тем не менее, никогда не нельзя быть уверенным, и торпеда в борт, особенно в ночное время, была не исключена.

Единственную проблему представила канонерка Франко при подходе к Кадису. Но им разрешили войти в порт. Порт был перегружен, и задержки превышали обычные в несколько раз. Пассажиры должны были провести еще одну ночь на борту. Наконец, они смогли представить свои документы сотруднику порта и были доставлены на берег. Им пришлось провести несколько часов в ожидании поезда на Севилью, но у них не было уверенности в том, что они могли бы попасть на этот поезд.

Зато они могли прогуляться и осмотреть достопримечательности, к которым военная форма Витторио предоставила им свободный доступ. Они наблюдали, как итальянский транспорт разгрузил тысячу или более чернорубашечников в форме, а несколько итальянских судов выгружали танки, орудия и ящики с боеприпасами. Это особенно было забавно после прочтения за последние полгода торжественных заявлений итальянского правительства перед Комитетом по невмешательству в Лондоне. Витторио высказал свои комментарии на эту тему, доказывая превосходство итальянских мозгов над мозгами декадентских демократий. Видимо, его итальянский мозг упустил из виду, как такая точка зрения может повлиять на гражданина демократий, заставив его колебаться, можно ли доверить фашисту деньги, информацию, или что-нибудь еще.

X

Они достигли Севильи поздно ночью и остановились в отеле Бристоль, узнав, что отели Альфонсо XIII, также Андалусия были зарезервированы для итальянских офицеров. На самом деле, было трудно понять, где находишься, в Севилье или в Неаполе, так много черных рубашек было на улицах и так много итальянской речи. Офицеры и рядовые все шли гордо, выпятив груди, потому что они только что приняли Малаги почти без закуски, и хотели идти прямо на Валенсию, уничтожив Красное правительство и отрезав Мадрид от моря.

На следующее утро Ланни отправился выяснить, как нанять автомобиль, а Витторио пошел в приподнятом настроении поискать своих друзей. Он обещал привести одного или нескольких на обед, если сможет найти. И он смог. Он вернулся и привёл трех гостей: товарища по лётной школе, товарища этого товарища и дальнего родственника, лейтенанта в отделе квартирмейстера. Все троё щелкнули каблуками, склонились в поклоне, как складные ножи, и поцеловали руку новобрачной Капитано. Все трое, оказалось, имели отличный аппетит и уплетали еду из дорогого ресторана. По континентальной моде все трое уставились на Марселину, на самом деле, они обнаружили, что трудно было сделать что-нибудь еще. Они были, как говорят французы, foudroyés, итальянцы, fulminati, то есть, поражены громом. Они говорили о войне, такой eccitante, gloriosa, но их глаза постоянно возвращались к молодой новобрачной, а их фразы на английском, французском или итальянском запинались.

Так и должно было быть, это Ланни вскоре понял, так же как и Марселина. Она прибыла в рай танцующей леди. Здесь роились elegantissimi, внезапно оторванные от своих домов и отправленные в странные и непредвиденные земли. Большинству из них сказали, что их отправляют в Абиссинию, чтобы там стать консулами в древнеримском смысле. Но здесь, вместо этого, они оказались на пути к жестокой кровопролитной войне. Мало кто из них имел возможность встретиться с дамами из высшего общества Испании, которые жили в больших двухэтажных домах, имеющие мощеные мрамором патио, охлаждаемые фонтанами. В Марселине они нашли элегантность и изящество, светские манеры и умный разговор. Французский шик и американскую непринужденность, дух: попробуй — что — хочешь, получи — что — сможешь! Фашистские правила для своих собственных женщин предполагали материнство и внутренние достоинства, но не налагали таких ограничений на женщин из других стран или даже принадлежащим другим мужчинам.

Будет ли Марселина танцевать? Конечно, будет! Пространство очистилось, и появился оркестр, так что молодым людям, собиравшимся страдать от лишений, ран, а, возможно, и смерти, представилась возможность получить последнее удовольствие, намек на любовь, намек и имитацию романтики. Витторио придется сидеть и скрытно наблюдать, и стараться выглядеть не слишком сердитым, чтобы не показаться смешным. Он женился на танцующей леди и не мог запереть ее в замке Синей Бороды. Он не мог отказать своим товарищам то, что весь мир считает их социальным правом. Каждый получит свою очередь, а потом еще и вернется, сияя удовольствием, расскажет Витторио, что никто не танцует, как его жена.

Всё шло, как всегда. Никто и никакая сила на земле не удержит Марселину от удовольствия получать восхищение мужчин от ее танца. Она была существом этого возвышенного и сложного вида сексуальности, которая называется женским обаянием. Она будет играть с любовью, а затем бежать от неё, смеясь. Не злонамеренно, потому что это не было в ее природе, а весело, потому что она играла всю свою жизнь. Ей было скучно быть серьезной, Она относилась к серьёзности, как тореро относится к очень серьезному быку на ранних стадиях их встречи, взмахнув плащом в лицо существа, и легко уйдя с пути его нападения.

Так что жизнь в Севилье собиралась быть для Витторио, такой же, как и жизнь везде, смешение удовольствия и боли. Очень приятно остановиться в фешенебельной гостинице, свободно приглашать толпы друзей и играть роль гостеприимного хозяина за счет сэра Альфреда Помрой-Нилсона. С другой стороны с мучением наблюдать, как его возлюбленная танцует в объятиях какого-то другого мужчины, видеть ее лицо, все её улыбки и закрытые глаза в упоении. У Витторио были все мысли, которые были у ревнивого Мавра. И, надо признать, не без оснований. Ланни так же наблюдал и имел свои собственные мысли. Но он не мог возразить на заигрывания или излишество. Марселина восклицала: «Mon Dieu!», а Витторио восклицал: «Diacine![174]». и они оба будут спрашивать: «Как мы можем найти способ, чтобы помочь Альфи, если мы не заводим друзей?»

XI

Ланни наблюдал начало фашистского воспитания более чем пятнадцать лет назад, и вот теперь перед его социологическим глазом был конечный продукт для изучения. Эти молодые офицеры относились к нему с уважением и лично не оскорбляли, но их отношение ко всему нефашистскому миру выражало дисциплинированное и систематическое пренебрежение. Они очень мало знали об этом мире, и верили тому, чему их учили. Всякий раз, когда они говорили о международных делах, Ланни казалось, что он слышит голос Муссолини, дающего интервью Рику во время скорбной памяти Каннской конференции. Муссолини не был невеждой, а весьма образованным членом Социалистической партии и редактором. Он знал все слабые стороны буржуазных стран, тщательно отобрал худшие из них и представил их своим последователям. И теперь здесь была элита этих последователей, повторявшая его слова, как множество попок-попугаев в черных рубашках.

Они были на волне их славы. Они были строителями новой империи и творили новую историю. Несомненно, что здесь были те, кто возмущался, что был обманом вовлечён в путешествие в Испанию. Но они хранили молчание, и для Ланни, чтобы завоевать их доверие, потребовалось бы много времени. У них было принято объяснение, что они дурачат демократии. И это было восхитительной шуткой, у которой было великое множество вариаций. Когда один из них называл себя volontario и подмигивал, и все остальные улыбались.

Их отношение к испанцам, которых они пришли спасать, было любопытно. Они были готовы принять все латинские народы на равных в славную судьбу Fascismo, но сами были равнее остальных. Французы были гнилыми декадентами, если на них взглянуть непредвзято. С иудеем во главе своего государства, пацифистом, сентиментальным к тому же, который называл себя демократом, и вынужден был покориться «шантажу улицы». Они узнали эту фразу от французских правых. Что касается испанцев, то они были слишком горды собой, чтобы подчиняться дисциплине, и в этом кризисе не делали почти ничего, чтобы спасти свою страну. Во-первых, они зависели от мавров и Иностранного легиона. А когда тех остановили под Мадридом, они прибежали с воплями о помощи к дуче. И они думают, что получат её даром? Итальянцы завладели Балеарскими островами. И что они ожидают получить их обратно, когда красные будут подавлены? А когда итальянцы возьмут Гибралтар у Великобритании, они ожидают, что его передадут в руки Франко, который вряд ли мог бы получить Кадис без итальянской авиационной поддержки?

XII

Ланни представил свои рекомендательные письма в Севилье, и, таким образом, имел возможность осмотреть другую сторону этой картины. Испанская аристократия, конечно, была в ужасе от народной власти, но была беспомощна свергнуть её самостоятельно. Но они не могли признать этот факт. Здесь в безопасности далеко от линии фронта, они не приветствовали иностранные орды, которые нахлынули в их город. Замечания испанских дам о мотивах незваных гостьей были таковы, что Ланни воздержался упомянуть о своём фашистском зяте, прибывшим вместе с ним.

Причина беспокойства этих гордых дам была в том, что война отобрала у них мужчин-слуг и сильно обеспокоила их женщин-служанок появлением на улицах странных мужчин. Кроме того, стоимость еды повысилась более чем в два раза, а конца этому видно не было. Манеры и нравы падали, и на самом деле было трудное время, так сказала пожилая благородная дама, которая знала герцогиню Захарова и была рада поговорить о ней с внуком Оружейных заводов Бэдд. Когда она узнала, что тот интересуется картинами, то показала ему свои собственные, очевидно, надеясь, что он предложит купить их. Но он этого не сделал, ибо они были слишком аристократичными и не очень художественными.

Также Ланни встретился с генералом Агиларом, прибывшим с фронта Харама на отдых. У него были серебряные волосы и усы, серебряные медали на груди, а также два или три военных креста. Очень уважаемый человек, в тот момент огорчённый, потому что chusma, чернь, оказала такое неожиданное сопротивление. Это было неслыханное дело, вопреки всем правилам. Теперь итальянские Militi подошли к этому фронту, только к югу от Мадрида. И в самом деле, казалось, что генерал боялся, что они могли бы выиграть, где потерпели неудачу его собственные войска регулярной испанской армии. Что бы осталось от престижа человека, который посвятил всю свою жизнь, чтобы научиться воевать и терпел неудачу каждый раз, когда он пробовал? Генерал не сказал это, конечно, но когда Ланни упомянул его имя молодым чернорубашечникам, они восприняли его с громким презрением.

Всю свою жизнь Ланни привык встречать высокопоставленных персон, и он очень хорошо знал, как поступать с ними. Он выслушивал их светскую болтовню, не ожидая, что она будет интересной. Ему, возможно, потребуется их помощь при вывозе картин из Испании, а также в вопросе Альфи. Поэтому он постарался выглядеть приятным и принять предложения выпить чересчур много бокалов манзанильи. Он осторожно перевел разговор на авиаторов с обеих сторон и на то, что происходит с ними. На военнопленных и как с ними обращаются. На английскую аристократию и их отношение к делу испанского освобождения. Но что бы он ни попробовал, ему не удалось никого заставить упомянуть сына баронета в тюрьме, и не выявить ни одного человека, кто бы выразил недовольство Франко или его делом.

XIII

Ланни обнаружил, что один из сыновей генерала Агилара обладал автомобилем, который не был реквизирован, и Ланни договорился нанять его на несколько недель. Он повёз своих родственников в мягкую весеннюю погоду по долине Гвадалквивира к усадьбе Сеньоры Вильярреал, где он был радушно принят её управляющим. Он представил свое письмо и объявил о своем намерении взять картины, при условии, что у него будут возможности для их экспорта. Он объяснил Витторио и Марселине, что это было место, где он или они могли бы укрыться, пока другой вывезет Альфи к побережью. Поэтому они оба старались понравиться сеньору Лопесу и зарекомендовали себя как друзья националистов. Управляющий свободно говорил о войне, какой она ему казалась из Андалусии. Но, увы, он ничего не знал о пленных пилотах, о них ничего не знали все, кому он представил своих посетителей.

Они вернулись в Севилью, восхитительный старый город. Нет приятней места, в котором провести отпуск. Необыкновенно узкие извилистые улочки, полные причудливых объектов архитектуры, изобилие ослепительных цветов, и для Ланни, прежде всего, картины. Это был родной город Мурильо и родина Веласкеса. Здесь были работы Гойи и Сурбарана в частной собственности, с владельцами в очень восприимчивом настроении во время войны. Все они уверяли Ланни, что могли бы получить для него разрешения на экспорт. Он мог бы совместить бизнес с удовольствием на несколько недель, если бы не думал о внуке баронета, который, возможно, в этот момент умирает в каком-то промозглом подземелье.

Он ждал, пока не убедился, что Марселина не собирается ничего предпринимать, кроме танцев и шопинга, и Витторио ничего, кроме разговоров. Поэтому он пригласил пару на автомобильную прогулку, чтобы избавиться от шпионов, и сказал: «Я боюсь, что мы не добьёмся многого в Севилье. Давайте найдём какой-нибудь повод для посещения Касереса и посмотрим, сможем ли мы там получить какую-либо информацию об Альфи».

«Какой предлог, мы можем найти для посещения такого места, как это?» — хотел знать Витторио.

— Везде в Испании есть достопримечательности, которые заслуживают внимания. Римские руины, и старый замок. Это может оказаться именно тем местом, где содержится в заключении Альфи. Я могу останавливаться, осматривать картины в местах по дороге и задавать правдоподобные вопросы.

— Но мы не знаем ни души в этих местах!

— Я всегда могу найти людей, которые владеют картинами и хотели бы их продать. Я никогда не испытывал затруднений в знакомствах, когда мне это было нужно.

«Но, Ланни, что мы будем делать в такой забытой Богом дыре?» — Это была Марселина, и ее брат мягко напомнил ей, что они приехали не шутки ради, а для работы и заработать немного денег. Он поставил акцент на последнем. Таким образом, после более детального обсуждения, они согласились отменить свои социальные встречи, и Ланни приступил к оформлению необходимых пропусков.

XIV

Генерал Агилар c серебряными волосами и медалями дал Ланни письмо к командующему южным военным округом генералу Кейпо де Льяно, чей хриплый голос Ланни слышал с момента начала войны. Это был высокий худой солдат с густыми черными усами, один из самых тщеславных, напыщенных и жёстких мужчин. При выступлении по радио он приводил себя в бешенство и использовал такой язык, каким пользовались только грубейшие испанцы между собой. Ланни слышал его осуждение тех дам Мадрида, который выступили на стороне лоялистов. Генерал назвал их поименно, в том числе среди них Констанцию де ла Мора, жену командующего испанских ВВС. Генерал обратился к ним лично, обещая им захватить их и отдать каждую ста маврам. Кроме того, он объявил, что всякий раз, когда в Севилье кто-либо коснётся его солдата, то он, генерал Кейпо де Льяно, пошлет солдат в Триану, где жили рабочие, захватит первые десять человек и расстреляет их. Что он регулярно делал до сих пор.

Ланни увидел этого знакомого ему по радио генерала, марширующего во главе войск по улицам города. Благочестивые женщины с полными руками цветов бежали перед войсками сыпали цветы на его пути. Личная встреча с ним не доставляла удовольствия. Но, к счастью, вопросами разрешений на поездки ведал офицер штаба. Ланни объяснил, как обычно, что он является искусствоведом, находящимся здесь по поручению Сеньоры Вильярреал. Ему очень хочется увидеть римские руины Касереса, и он хотел бы взять с собой своего спутника, итальянского офицера ВВС и его жену, которая была сводной сестрой Ланни.

Штабист изучил различные документы, которые были разложены перед ним, и ответил, что все дороги на север были переполнены войсками, и другой трафик был запрещён. Но для сеньора Бэдда, которого настоятельно рекомендуют столько лиц, он сделает исключение. Но они должны быть готовы к остановкам и задержкам. Ланни сказал, что конечно понимает это. Он всегда может найти, что посмотреть в Испании, и его зять интересуется военными вопросами и имеет много коллег и друзей среди итальянцев. Ланни попросил, чтобы пропуска были выписаны отдельно для него и для молодой пары. Причина его просьбы состоит в том, что его переговоры по искусству иногда занимают много времени, а они, возможно, пожелают вернуться в Севилью раньше него. Эта просьба была удовлетворена.

XV

Ланни вернулся к своим родственникам и сказал им, что все было готово для начала путешествия. Но он столкнулся с серьезным препятствием. Витторио колебался, смотрел на жену, как будто, хотел получить поддержку, а затем начал длинное объяснение, суть которого была в том, что он встретил многих своих товарищей и друзей, которые собирались умирать. Его сердце было тронуто. И что его личная поездка, хотя не может нанести вреда делу его страны, но и не принесёт ей никакой пользы, противоречит его чести. Кроме того, это очень опасно, и после длительных размышлений он пришёл к выводу, что у этого проекта нет успешной перспективы. И так далее, и так далее.

Ланни предусматривал это, как одну из возможностей этой авантюры, и продумал линию своего поведения, если это произойдёт. Он не должен ссориться с Витторио или высказывать слова неудовольствия. Прежде всего, он не должен упоминать те деньги, которые так щедро были истрачены. Он сказал: «Все в порядке, Витторио, если это то, что диктует ваша совесть. Но что вы собираетесь делать?»

— Я хочу помочь своей стране в меру своих способностей. Мне было сказано, что если у меня будет искусственная рука, то я смогу получить назначение в штаб к одному из наших генералов.

Это была болевая точка увечного. Он ходил с пустым рукавом, который он рассматривал как знак чести. Но на искусственную руку он смотрел на как нечто отвратительное, карикатуру реальности. В результате он не мог даже написать свое имя, потому что у него не было никакого способа устойчиво удержать листок бумаги. Но теперь, желая служить, он сделает уступку своим чувствам.

«Ну, это хорошо», — сказал шурин. — «Я понимаю, как вы чувствуете, и желаю вам удачи. Что Марселина собирается делать?»

— Я, несомненно, должен получить назначение на службу здесь, в Севилье, и мы останемся здесь вместе. Что вы будете делать?

— Так как я все спланировал и нанял машину, я полагаю, что мог бы совершить эту поездку самостоятельно. Затем, как будто это было задним числом: Я полагаю, вы не будете возражать и позволите мне взять с собой ту дополнительную военную форму, которая не подходит вам по размеру.

— Вы собираетесь попробовать этот рискованный проект самостоятельно, Ланни?

— Я думал просто поехать туда и поболтаться там. Шансы тысячи к одному, что я смогу что-нибудь достигнуть, но мне не повредит, если иметь форму на всякий случай. Она всё равно вам не подходит, вы знаете.

«Я мог бы её переделать», — предложил этот сын экономного народа.

«Я привезу её вам обратно», — ответил сын расточительного народа. — «Если я не смогу, то всенепременно достану вам другую».

Глава тридцатая. Я жизнь мою на карту ставлю[175]

I

Выезжая из долины реки Гвадалквивир и следуя по шоссе на север от Севильи, придется подняться вверх и проехать через пологие холмы прежде, чем окажешься в Сьерра-Морене. После пересечения высокого перевала там будет уже не весна в начале марта, а будут дуть холодные северные бризы. Это древнее плоскогорье известно как Эстремадура, страна пастбищ с редкой растительностью, страдающая от саранчи и засухи, так же, как и район Ла-Манчи, примыкающий к ней на востоке, где Дон Кихот сражался с ветряными мельницами. Эта битва не кажется такой уж фантастической, когда видишь ветряки, не превышающие высоту два с половиной метра. А их, так, наверное, думалось, можно было сокрушить верхом на лошади.

Там проходит железная дорога, но она не смогла обеспечить потребности крупной войны, поэтому большая часть трафика шла по шоссе. Оно было сильно загружено современными грузовиками, также древними повозками, ведомыми лошадьми и мулами, а ещё существовал более древний способ перевозки грузов на спинах мулов. И точно так же, как в финансах, худшая валюта вытесняет лучшую, так и в трафике, его скорость приспосабливается к самому медленному участнику движения. Постоянно сигналя, Ланни мог бы заставить караван мулов подвинуться и позволить ему себя обойти. Но он был иностранцем и не был уверен, что он имеет право на такую привилегию. Поэтому он ехал позади. Когда движущиеся на север мулы столкнулись со стадом овец и коз, движущимся в западном направлении, он надышался желтой пылью и узнал новый язык для обращения к испанским святым и поношения испанских дьяволов.

Он решил не пытаться путешествовать ночью, ибо не знал, как поведёт себя сонный караул, когда почувствует свет автомобильных фар на своём лице. Он должен был остановиться и показать свой пропуск гражданским гвардейцам с красно золотыми нарукавными повязками цветов Франко. Его пропуск был хорош, но он подумал, что он будет ещё лучше смотреться при дневном свете. Тем более, когда охранники предупредили его, что фронт в этом районе был далек от совершенства и плохо охранялся. Там не было никаких окопов, и красные совершали набеги время от времени. Так сержант Гражданской гвардии объяснил ему, — «Они сделают несколько выстрелов, украдут несколько цыплят и празднуют победу».

Путешественник провел ночь в Мериде, железнодорожном узле, через который проходил маршрут из Мадрида в Лиссабон в старые добрые времена, когда была только одна Испания вместо двух. Этот древний город был также транспортным центром римлян, и они построили через реку Гвадиана огромный гранитный мост длиной в восемьсот метров с шестьдесятьючетырьмя двойными арками. На болотистом дне долины находились остатки цирка, амфитеатра и акведука с арками настолько высокими, что они, кажутся, идущими на ходулях.

Туристы приезжали сюда осматривать эти достопримечательности, но теперь здесь были военные, переполнившие все гостиницы. Они проявили свое удивление по поводу появления американского гражданского лица, поэтому во время сложного ужина из восьми блюд Ланни вступил в разговор с ними и упомянул о своем поручении на службе искусства. В Испании нет города настолько маленького или настолько бедного, чтобы там не было церкви с картинами и скульптурой. Он спросил об Иглесии-де-Санта-Мария, что ясно показало его, как одного из тех эксцентричных людей, которые интересовались событиями, происходившими сотни или даже тысячи лет назад, и не замечавших вещей, происходящих вокруг них в настоящее время. Прочитав всё об этом районе перед отправлением, у него не возникло никаких трудностей показать военным свою ученость.

Но позже в тот же вечер, когда он уединился в свою комнату и закрыл дверь, он стал совсем другим человеком. Закрыв тщательно шторы и убедившись, что в дверях и стенах нет щелей, этот любитель древнего искусства и архитектуры достал небольшой радиоприемник из одной из своих сумок и включил его в электрическую розетку. Он вывел громкость на уровень шёпота и сидел, приложив приемник к своему уху. Он предпочитал радио Мадрида Радио Севилье или радио Бургоса, что было одним из новых преступлений, которые были созданы Фашизмом, прослушивание внешних радиостанций, даже если никто не повторил ни слова о том, что слышал.

II

В городе Касерес, который Ланни достиг на следующий день, было две гостиницы, и он выбрал более дорогую в надежде, что она была бы лучше. Ему сказали, что ему повезло, получив последний вакантный номер. Он нанял его на неделю и стал устанавливать знакомства. Он приобрёл мастерство в этом искусстве. Его одежда была безупречна, его манеры приятны, его испанский понятен, но, самое главное, у него был кошелек, полный денег. Зная старую Европу и то, что она ожидала от Америки, он рассказал своим новым друзьям, как он зарабатывает свои деньги, и что он был бы благодарен за их советы в поиске старых мастеров, которые находились в частных руках и могут представить интерес для американских коллекционеров. Он не знал, запретил ли генерал Франко вывоз произведений искусства, но у него были друзья, служившие великому Каудильо и имевшие возможность получить разрешение для него.

Здесь, как и везде, был Старый город и Новый. Первый всегда стоит на холме, потому что там его легче защитить от мечей, копий и стрел. Старый город Касереса был обнесён огромной массивной стеной с башнями и четырьмя древними римскими воротами. Внутри, возможно, десяток улиц, узких, мрачных и заросших травой. Дворцы, находившиеся на них, были построены в шестнадцатом веке. Ланни бродил среди них, и глядя на их угловые башни, интересовался: «Может быть там Франко держит военнопленных офицеров».

Также в этом старом городе были две церкви, одна посвященная Сан-Матео, а другая Санта-Марии-ла-Майор. Последняя была готическим строением с высокой башней. Ланни изучал знаменитые резные элементы алтаря, и вступив в разговор с ризничим, спросил, может ли он иметь честь встретиться с одним из священников. Этому джентльмену он заплатил в несколько раз больше обычного вознаграждения за то, что тот показал могилы древних благородных семей и рассказал об имевшихся картинах и статуях, не только с точки зрения искусства, но и человеческих качеств. Он говорил о вкладе, который сделала католическая церковь в цивилизацию, прославляя материнские чувства, улучшая нравы, возвеличивая женское влияние. Для иностранца было легко использовать такие высокопарные фразы, потому что длинные слова, производные от латинских слов звучали похоже на английском и испанском языках. Толстый пожилой священник просиял, услышав эти благодатные высказывания от еретика. Но когда Ланни добавил, что он опасается за судьбу этих нежных влияний в руках современных культов стремления к власти и богатству, падре не дал никакого намека на понимание, что его гость может иметь в виду итальянский фашизм или испанской фалангизм.

То же самое было в Новом городе Касереса у подножия холма, как это понял посетитель. Улицы там были не такие узкие и кривые, но мысли у людей были одинаковыми. Он подружился с церковными властями богатой церкви Иглесия-де-Сантьяго, и нашел их интересующимися религиозным искусством, но не имеющим представления о внешнем мире, о котором они заботятся. То же самое было с владельцем завода, который делал знаменитые красные колбаски, называемые chorizos. То же самое было с латифундистами, крупными помещиками и владельцами пробковых деревьев и фосфатных шахт. Это были ведущие граждане города, и американский искусствовед оплатил звонки им и был приглашен в дома некоторых, где были картины, чтобы показать ему. У них были идеи по поводу этих картин, но в отношении их собственного времени им нечего было сказать, кроме осуждения злых красных и надежд на их скорое истребление, не только в Испании, но и во Франции и в России, гнезде, откуда они вылуплялись.

III

Ланни не знал испанский эквивалент немецкого gleichgeschaltet, но понял, что это было сделано в Касересе, старом и новом. Войска генерала Мола, наступавшие на юг, взяли город в августе, а чуть ниже они встретились с армией генерала Франко, идущей на север, создав таким образом линию от Бискайского залива до Средиземноморья и отрезав лоялистов от контакта с Португалией. Они приступили к истреблению своих врагов. Не только тех, кто воевал, но и тех, кто сочувствовал. Генералиссимус сначала ясно указал, что эта война на уничтожение коммунизма и потребовал активного помощи каждого испанца. Любой, кто думал, что может спокойно отсидеться, обнаружил, что он сделал грубую ошибку.

Так что здесь был город, в котором молодые люди были призваны в армию, а старики усердно трудились, производя продукты питания и другие товары, и продавая их без ропота за штампованные деньги Франко. Город, где священники молились за победу и кропили знамена святой водой. Город, где каждый использовал любую возможность осудить порождение Сатаны и никогда не забывал, что даже двухметровые стены каменной кладки имели уши. Короче говоря, это был тот город, который Каудильо намеревался создать, поддерживать и управлять по всей Испании: средневековый город, где ни у кого не возникали мысли, которые не были санкционированы церковными властями, по меньшей мере, тысячу лет назад. Город, где каждый делал то, что говорили ему священники, и дрожал при малейшем намеке на сверхъестественную месть. Город, где сам Каудильо был «светской властью», заместителем Бога, наделенным Божьей доверенностью делать все, что он считает нужным.

Не имело никакого значения, что город был убогим и безрадостным. Что большая часть его жителей жила без санитарных удобств, страдала от блох, клопов и вшей. Что крестьяне в сельской местности жили в своих домах вместе со своими свиньями и курами, круглые стены которых были сделаны их веток и глины высотой до полутора метров, увенчанные конической крышей из соломы. Что они не получили никакого образования. Что их женщины и девочки подростки ходили босиком и носили воду для дома в тяжелых глиняных ollas, один на сгибе руки и другой на голове. Такие трудности не считались трудностями, потому что небо ждет всех и каждого, и вера состояла из того, чему их учили, и обязанности делать то, что им сказали. И они были уверены в блаженстве вечности.

IV

Производитель колбасок, несколько помещиков и директор больницы, которая была когда-то иезуитским колледжем, все имели комфортабельные дома с картинами в них. Это были работы заурядных художников, но Ланни принял их со всей серьезностью, делал заметки о них и намекал о возможности получения разрешения на экспорт таких работ. Аристократия нищего Касереса была рада узнать, что война не собиралась уничтожить весь интерес к культуре, а, когда они обнаружили, что уважаемый americano не состоял в браке, они даже позволили ему увидеть своих дочерей. Кроме того, они говорили о мировых делах. По их словам, Испания стала полем битвы новейшей войны против вторжения варваров. Но эти варвары пришли не из широких равнин Азии, а из трущоб больших городов Европы. Ланни не был застигнут врасплох, потому что он уже слышал почти те же слова от генерала Кейпо де Льяно, выступавшего по радио Севильи. Ланни спросил, не чувствовали хозяева беспокойства о наличии таких крупных иностранных армий на их земле. Хозяева ответили, что они полностью доверяют союзникам своей страны, и поспешно сменили тему.

Ланни обильно ел, спал на удобной кровати и проводил приятное время, узнавая небольшой городок испанских «белых». Из своего окна, которое выходило на Пласа-де-ла Конституции, он видел внизу через моросящий дождь длинные колонны с припасами и оборванных и вялых чернорубашечников и итальянских военных, носящих маскировочные пончо. Они шли на фронт Харама, около двухсот километров, а из случайных обмолвок, которые Ланни собрал и сложил вместе, он понял, что многие из них шли на новый фронт, который Франко планировал открыть выше на той же реке. Но чтобы добраться до него, им придётся предпринять долгое путешествие. Путь вокруг большой петли, которую наложил генералиссимус на Мадрид, начинался с юго-западной части города и затем шёл на запад или фронт Мансанарес, Северо-Западный фронт от университетского города до гор Гвадаррама и через эти горы на восток до истоков реки Харама. Эта река имеет только небольшую длину, но протекает к востоку от столицы, и лоялисты занимают эту территорию и плотно прижимаясь к реке. Если её захватить, то будет блокирован их единственный проход к внешнему миру, в Картахене и Валенсии, и к жизненно важным поставкам, идущих из Средиземноморья.

Так что исход войны был четко определен. Если Франко захватит всю долину Харама, около ста километров, то он заставит голодать Мадрид и вынудит его сдаться. Франко посылал большую итальянскую армию, с небольшим количеством испанских войск по пути вокруг петли, чтобы спуститься с гор на севере и открыть новый фронт. Там, очевидно, произойдёт следующее большое сражение. Ланни хотелось найти способ передать эту информацию властям в Мадриде.

Принимая этот мрачный и беспощадный конфликт, как своё личное дело, он запирался в своей комнате, и приложив ухо к радио, слушал странную войну слов, которая шла весь день и большую часть ночи. Своего рода открытый форум эфира с аудиторией, включавшей весь мир. Иностранные корреспонденты слушали его и включили в свои донесения. Это была битва новостей и пропаганды, соревнование по борьбе, в которой не было правил. Может ли правда выжить в таком ближнем бою? Никто не мог дать ответ. Потому что это было в первый раз, когда пробовали такую битву новостей и пропаганды. Так же, как это было в первый раз, когда испытывали новые немецкие пушки, танки и самолеты. Когда был составлен новый немецкий план бомбардировок открытых городов для устрашения их населения и принуждения к сдаче.

Ланни получил острые ощущения, когда услышал голос своего друга Рауля Пальма, выступавшего из Мадрида, красноречиво призывавшего испанский народ выстоять против этого нашествия средневековья. Другие острые ощущения он получил, услышав голос Констанции де ла Мора, которая в Валенсии работала на правительство. Эти голоса пришли подобно лучам солнца в кромешную полночь. Ланни задался вопросом, был ли он единственным человеком в городе Касересе, кто слышал эти слова? Или же были другие за этими мрачными каменными стенами, запиравшие свои двери, закрывавшие замочные скважины и прижимавшиеся одним ухом к приемнику, ловя слабый шепот просветления и надежды? Ланни вспомнил слова Эмерсона, которым научил его двоюродный пра-дед, унитаристский проповедник в Новой Англии:

Один лишь вздох Святого Духа

И безрассудный мир спасён.

Было бы хорошо, если бы это было правдой. Но Ланни сомневался.

V

Приезжий был вынужден признать, что он не смог ничего добиться в проекте, который привёл его сюда. Он не смог найти малейшую трещину в ментальной кладке франкистской Испании. Он делал либеральные намеки, но ни разу не встретил ни малейшего ответа. Более того, он больше не осмеливался попробовать, и даже это может оказаться опасным. Могут пойти слухи о том, что этот благовидный и приятный еретик сеял семена сомнения и неудовлетворенности божественно рукоположенной тоталитарной системой. И, во всяком случае, сколько офицеры отчаянно воюющей армии могут позволить постороннему жить среди них, независимо от того, какие высокие рекомендации у него есть? Человек вполне может интересоваться живописью и архитектурой Касереса неделю или две, но, конечно, не вечно!

Ланни изучал лица людей, которых встречал. Они были в основном кислыми и мрачными, ибо испанцы не являются весёлым народом, по крайней мере, не в этой бесплодной и дикой западной части, откуда вышло так много конкистадоров. Но можно было бы получить много неприятностей в Эстремадуре, не приписывая их тирании и эксплуатации. Ланни, не был чтецом мыслей, он мог только догадываться о том или ином человеке, делая из мухи слона и революции из того, что, возможно, было только расстройством желудка или разочарованием в коммерческой сделке. Он продолжал колебаться, потому что он знал, что он мог сделать только один неверный шаг, а потом кто мог знать, к чему это приведёт?

VI

Наконец, по чистой случайности он наткнулся на то, что искал. Он несколько небрежно обошёлся со своим радиоприемником. Он слушал его поздно вечером, а затем, вместо того, чтобы спрятать его в сумку и запереть её, оставил его стоять на столе с намерением снова слушать утром. Но он проспал, и раздался стук в дверь, стучал официант с его завтраком. Он встал и открыл дверь, забыв о приёмнике, и только после того, как человек вошёл в комнату, он понял, какой промах он совершил.

Имя официанта был Хосе. Он был человеком лет сорока или более, с тонкими, довольно мрачными чертами, с землистым цветом лица и черными волосами, седеющими по краям. У него была деформация стопы, и он несколько хромал. Он был чрезвычайно вежлив и не сказал ни одного лишнего слова, настоящий вышколенный слуга. Ланни догадался, что он, вероятно, был долгое время в этом отеле. Наблюдая, Ланни видел, как его глаза переместились на радиоприемник, только один раз и не больше. Потом Ланни повернулся к нему спиной и сделал вид, что как будто начал бриться. Ему удалось перехватить его взгляд в зеркале, и он увидел, как человек, делая вид, что устанавливает поднос с завтраком, снова уставился на радио. Ланни подумал: «Он знает, что это такое, а я влип».

Официант начал выходить из комнаты, но прежде чем он добрался до двери, он повернулся и вернулся, сказав тихим голосом: «Могу ли я поговорить с сеньором на мгновение?»

«Конечно», — ответил Ланни.

— Не разумно оставлять эту вещь на виду. Служанка чересчур благочестива.

«Я понимаю», — быстро ответил Ланни. — «Спасибо. В моей стране, вы знаете, у каждого есть такие вещи, даже у рабочих и тех, кто возделывают землю».

«Я слышал об этом, сеньор, вы счастливый народ». — Его глаза метнулись к двери. Затем он добавил: «Это не так уж плохо, что у вас есть такая вещь, но плохо то, где вы оставили настройку».

Яркий свет вспыхнул в мозгу у Ланни. Он слушал правительственную станцию Мадрида, и оставил настройку на той же станции, и этот человек знал это! Это может означать только одно: он был знаком с радиоприемником и знал, как настроиться на самую опасную из всех станций. Он тоже был нарушителем закона!

У Ланни здесь появился шанс, только один шанс, что судьба подарила ему. Он не должен упустить его. «Хосе, могу ли я поговорить с вами?» — тихо спросил он.

«Это очень опасно, Сеньор». — Мужчина снова посмотрел в сторону двери, несмотря на то, Ланни он закрыл её после того, как впустил его в комнату. — «У меня есть обязанности, сеньор, и если я задержусь, это вызовет подозрение».

— Я буду говорить быстро. Я человек, который не хочет видеть, как убивают людей. Я родом из страны, где люди свободны, и там можно говорить, что думаешь.

— Я знаю это.

— Я очень хочу, поговорить с тем, кто понимает мой образ мышления. Я мог бы хорошо оплатить ваше время.

— Я знаю, сеньор, но это было бы опасно для нас обоих. Я человек, за которым очень внимательно наблюдают.

— Вот поэтому вы меня интересуете. Вы не могли бы прокатиться со мной в моей машине?

— Не могу, сеньор. Если они увидят нас, они меня расстреляют.

— Разве нет такого место, где мы могли бы встретиться в ночное время, если я обещал бы быть очень осторожным и убедился, что за мной не следят?

— Они следят за всем и за всеми. Я хромой, и мне трудно передвигаться, чтобы остаться неузнанным.

— Я посещаю дома разных людей в этом городе, и я не думаю, чтобы за мной следили. Сразу за домом алькальда растёт большой дуб, под ним очень темно. Если я припаркую машину там в десять часов этим вечером, то я не думаю, что кто-нибудь заметит, оставил ли я там машину или кто сидит на заднем сиденье. Если проходя мимо, вы смогли бы быстро влезть в машину, то я мог бы запереть двери, и мы тихо поговорили бы, как мы делаем это сейчас. Я не думаю, что это кто-нибудь заметил. Если вы пройдёте мимо, ничего не говоря, я пойму, что за вами следят, и я не буду говорить с вами. Вы можете вернуться позже, и можете быть уверенным, что я не буду обращать на вас внимание, пока вы не войдёте в машину.

— Очень хорошо, сеньор, я постараюсь сделать это, но вы должны знать, что это может стоить мне жизни, если произойдёт ошибка.

VII

Ланни провел день, изучая руины мавританской крепости Касереса, теперь используемых в качестве водохранилища. Но пока он сидел, делая вид, что исследует искусно вырезанные колонны, он размышлял о рискованном шаге, который собирался сделать. Человек может быть искусным агентом, посланным узнать о нем. Он может быть негодяем, который будет брать деньги Ланни, а затем продаст его. Он может быть трусом, лжецом, шантажистом, кем угодно, кто может принести вред человеку, который был один во враждебной стране в условиях войны. Ланни пришлось столкнуться с тем, что всё, что он делает, может быть признано шпионажем, ни меньше. И если они поймают его, то это может грозить расстрелом.

Но он не уедет, не сделав попытки. Вряд ли ему представится ещё один шанс, как этот. Эпизод с радиоприемником выглядел естественным, и отказаться от такого шанса означает гневить судьбу. Насколько он должен доверять этому человеку? Должен ли он попытаться, чтобы человек выдал себя, если он был шпионом? Возможно, делая так, Ланни испугает его и сделает подозрительным. Может быть, разумнее было бы прийти прямо с правдой и завоевать доверие человека. Как генерал планирует сражение, так и Ланни стремился предусмотреть все непредвиденные обстоятельства и спланировать, как на них ответить. В своем уме он вел воображаемые разговоры, но беда была в том, что он мало знал об этом хромом официанте, и не смог придумать много вариантов разговора.

В назначенный час Ланни сидел в темноте под старым дубом на заднем сиденье автомобиля, ожидая и слушая шаги. Дверь автомобиля была приоткрыта, так что её можно было открыть быстро и без шума. Несмотря на это, он вздрогнул, когда без предупреждения дверь открылась и темная фигура проскользнула на сиденье рядом с ним. Дверь была закрыта, опять же без звука, показывая, что человек что-то знал об автомобилях. — «Всё в порядке, сеньор».

— За вами не следили?

— Я не думаю, но говорите тихо и быстро.

— Я не знаю вас, Хосе, но я предполагаю, что вы честный человек, и я могу доверять вам. Я прошу вас дать мне слово, что вы никому не расскажете, что я вам собираюсь сказать. Я даю такое же обещание, что ничто и никогда не заставит меня сказать слово о вас, или раскрыть, что вы мне скажете. Договорились?

— Да, сеньор, вы можете доверять мне в этом. Но вы должны знать, что я бедный человек, и калека, и я нахожусь в плохом положении. Они посадили меня в тюрьму и почти приговорили к расстрелу прошлым летом, когда они взял Касерес. Только мой хозяин смог спасти меня. Ему было нелегко найти человека, который будет работать так много, и кто знает, что желают дамы и господа, и кто может немного говорить на разных языках.

— Они здесь расстреляли много человек?

— Сотни, сеньор. Они расстреливали тех, у кого были синяки на плечах, доказывающие, что они стреляли из винтовок. Они расстреливали тех, кто пах порохом. Они расстреливали тех, у кого были враги, которые донесли, что они имели дело с красными, или продавали им товары, или что-то ещё. Они все еще расстреливают каждую ночь.

— Я слышал выстрелы и интересно, это был расстрел.

— Прошлой ночью они расстреляли школьную учительницу, по их словам, она была шпионкой. Она пряталась в водоводе в течение длительного времени, и двое ее учеников приносили ей еду. Вчера кто-то услышал, что один из детей сказал: Я должны взять колбасу учительнице. Солдаты проследили за ребенком. Вот такие дела, сеньор.

— Я пытался найти кого-нибудь, кто бы поговорил со мной, но без успеха.

— Они не знают, что с вами, сеньор. Некоторые из них уверены, что вы являетесь агентом, но они не знают, на чьей стороне. Другие считают, что вы просто один из тех богатых американцев, которые имеют много денег и делают странные вещи с ними.

VIII

Ланни начал свою историю, отклоняясь лишь незначительно от фактов, чтобы усилить её романтические аспекты. Он сказал:

«У меня есть молодой друг, англичанин, благородный и щедрый сердцем парень. Его отец друг моего детства, и я наблюдал, как он рос. С самого детства я думал, что он женится на моей сестре, которая была того же возраста. Но он стал социалистом, а ей это не понравилось, и она бросила его. Тогда он решил, что будет воевать за правительство Испании. Может быть, это было глупо, не знаю. Во всяком случае, он приехал в Мадрид, как пилот. Его самолет был сбит, и я слышал, что он был ранен, и привезён в качестве заключенного в Касерес. Моя сестра убивается из-за него, так же, как и его мать и отец, мои дорогие друзья. Мы не смогли ничего узнать о нем, тогда я сказал: „Я поеду в Касерес и посмотрю, смогу ли я узнать, где он находится и как с ним обходятся, и, возможно, смогу отправить ему еду“. То есть это точно не шпионаж, и это не должно рассматриваться как что-то плохое».

Был тишина. «Это будет рассматриваться очень плохо, сеньор», — наконец, сказал человек. — «Вы находитесь в большой опасности».

— Может быть и так, но я должен довериться кому-то. Можете ли вы сказать мне, есть ли военнопленные в этом городе?

— Да, сеньор, есть, но это большая тайна, и никто не смеет говорить об этом.

— Вы знаете, где держат офицеров?

Опять тишина. Мужчина выглянул в темную улицу, прежде чем прошептал: «Они находятся в круглой башне старой казармы».

— Вы знаете, сколько их там?

— Около пятидесяти, я полагаю.

— Вы знаете какие-либо имена?

— Нет, сеньор, это может стоить жизни человеку, задающему такие вопросы.

— Они никогда не выпускают их, я полагаю.

— О, нет, как они могут?

— Вы слышали что-нибудь о том, как с ними обращаются?

— Я слышал, что очень плохо.

— Вы не знаете кого-нибудь, кто мог бы узнать, есть ли мой друг среди этих заключенных?

Опять более долгое молчание. — «Было бы очень опасно попытаться, сеньор».

«Слушайте», — сказал Ланни. — «Мне очень нужна помощь, и я готов платить за это. Я не богатый человек, но я зарабатываю деньги на картинах, и все, что у меня есть или могу получить, я готов потратить, чтобы попытаться сделать жизнь проще для этого молодого англичанина. Я считаю, что люди, которые охраняют заключенных, не все святые, и что один из них мог бы заработать немного денег. Может быть, у кого-то есть девушка, которая может чего-то хотеть. Может быть даже, что есть кто-то, кто не совсем верен форме, какую он носит. У меня нет ни малейшего представления, но, возможно, оно есть у вас. Вот несколько купюр по сто песет, и вы можете взять одну из них для себя и заплатить другими тому, кто может что-нибудь узнать для меня».

— Купюры слишком велики, сеньор. Бедный человек не может потратить много денег в этом городе, не привлекая внимания. И в любом случае, если я помогу вам, то сделаю это скорее для дела. Мы испанцы люди страстные и легко не сдаёмся. Скажите мне, что вы хотите знать.

— Я хочу знать, где мой друг и как он. Он был ранен, и, возможно, выздоровел, или он может быть по-прежнему болен. Я хочу знать, как проходит лечение. Я был бы рад, если бы ему сказали, что я нахожусь в городе. Есть слово, которое подтвердит это. Это слово Ромни. Сможете запомнить его?

— Ромни. Я запомню его.

— Это имя английского художника, и оно ничего не значит для кого-либо еще. Но мой друг его поймет, и оно скажет ему, что я рядом, и что человек, который его сказал, друг.

— Ромни. А как имя вашего друга?

«Альфред Помрой-Нилсон.» — Ланни произнёс его несколько раз и заставил официанта повторить его. Потом он спросил: «мы встретимся снова здесь?»

«Никогда на одном и том же месте», — ответил собеседник. Он назвал другую темную улицу рядом с домом другого гражданина, которого посещал Ланни. Очевидно, он знал много о том, что приезжий делал в городе. Он сказал: «Я дам вам знать, когда у меня будут новости, и когда мы снова встретимся. Теперь, если вы свернёте машину в переулок, я выскользну, а вы можете сдать машину назад, и это будет похоже, что вы разворачиваетесь».

Ланни сделал это, и в один миг человек исчез в темноте. Ланни поехал в отель, говоря себе, что пройдет мало времени, когда он узнает, был ли Хосе шпионом. Но потом он подумал: «Может быть, они поведут меня, или, может быть, они будут использовать меня, чтобы поймать кого-то другого». Роль секретного агента стимулирует воображение. Во всяком случае, воображение Ланни.

IX

На следующее утро, когда Хосе принес на завтрак кофе с горячим молоком, апельсиновый сок, яйца и булочки, он прошептал: «Я думаю, что всё может быть устроено, сеньор, но это займет некоторое время».

Ланни ответил: «Я постараюсь занять это время».

У производителя колбасок была картина Пресвятой Богородицы, у которой была разрезана грудь, и на её кровоточащем сердце сидел голубь. Картина была похожа на испанский «примитив», и была по-настоящему примитивной в том смысле, что она была довольно грубо нарисована. Никто и никогда не слышал имя художника, но её хозяин настаивал на том, что он был известным художником, и хотел тысячу песет. Работа имела подлинное чувство такого рода, и Ланни подумал, что игуменья какого-нибудь монастыря в Саут-Бенде, штат Индиана, может принять её за подлинный примитив и заплатить тысячу долларов за неё. Ему не придется возиться с ней лично, потому что есть дилеры, которые специализируются в католическом искусстве. И даже если он выбросит картину за борт на пути в Нью-Йорк, то она окупит свою цену сейчас.

Он сделал покупку, и предложил чек на свой банк в Каннах, вызывав тем самым большую тревогу в душе создателя chorizos. Ланни согласился в письменной форме, что картина не станет его собственностью, пока чек не будет оплачен. Что, конечно же, стало ему прекрасным оправданием для пребывания в Касересе на некоторое время. Все узнали о сделке в течение нескольких часов, и это вызвало переполох в душах других коллекционеров Богородиц. В качестве любезности и доказательства дружбы, колбасный джентльмен разрешил Ланни повесить картину в своем гостиничном номере на это время. И это произвело отличный эффект на горничную, который была слишком благочестивой. Каждое утро, прежде чем она убрать кровать Ланни, она крестилась перед святым изображением. Этим дипломатическим действием Ланни обратился сразу к двум элементам испанского характера, религиозному и мирскому, один раз для всех опровергнув изречение о том, что никто одновременно не может служить Богу и Маммоне.

X

На третье утро Хосе прошептал: «У меня есть новости, сеньор. Ваш друг там».

— Он здоров?

— Так же, как вы могли бы ожидать, он получил ваше сообщение. Встретимся в условленном месте.

Была дождливая ночь, и, видимо, хромой официант долго шёл по городу, он весь вымок и немного дрожал. В машине у Ланни был плед, и он завернул его в него, нельзя, чтобы тот заболел пневмонией сейчас.

Он быстро рассказал свою историю. До прихода республики он работал транспортным клерком у одного из торговцев шерстью в городе и столовался в одной рабочей семье. Дочь этой семьи была замужем за человеком, который доставлял грузы в казармы, где были заключены узники. Хосе навестил ее и рассказал ей хорошо придуманную историю о своём кузене, уехавшем в Англию и ставшим слугой в богатой семье. Хосе только что получил от него сообщение, говорившее, что сын этой семьи, летчик, был заключенным в Касересе. И тот, кто готов помочь этому несчастному молодому человеку, мог бы заработать щедрую сумму денег.

«Я сказал ей», — сообщил Хосе — «что это сообщение было спрятано в коробке с лезвиями от безопасной бритвы, которую мой двоюродный брат прислал мне из Англии. Случилось, что у меня есть бритва с надписью „Шеффилд“. Я купил её в Саламанке некоторое время назад, и поэтому никто не сможет опровергнуть мою историю. Вы видите, что эта история защищает вас, как я и обещал».

«Да», — сказал Ланни; — «Хорошо придумано. Скажите мне, эта женщина набожна?»

— Если бы она была такой, я бы к ней не подошёл. Она любит деньги и копит их, поэтому достаточно безопасно давать деньги ей. Ее муж заплатил кое-что одному из охранников.

— А что если эта женщина лжет, или что охранник лжет женщине?

— Я знаю эту женщину, сеньор. В старые времена мы были несколько, как вы могли бы сказать, интимно близки, и это определяет понимание на будущее. Я думаю, что она говорит мне правду, и у нее есть на это все основания, потому что она имеет надежду, что получит больше денег. Вы понимаете, сеньор, в такие времена, как эти, женщина, которая имеет детей и видит рост стоимости еды и не знает, какие бедствия могут постигнуть ее город, будет счастлива, иметь что-нибудь под кирпичом в своём очаге, даже если это только бумага, и ход войны может сделать её бесполезной.

«А как насчет охранника?» — спросил американец.

— Охранник, также, надеется на большее количество денег. Всё, что он должен был сделать, очень просто. Не большой риск, стоять снаружи двери камеры и прошептать слово Ромни в ухо заключенного. Если Сеньор желает заплатить немного больше денег, мы сможем, возможно, получить записку от вашего друга. Я полагаю, вы знаете, его почерк. Было бы большим риском для него подписать своё имя.

— В этом нет необходимости. Он знает, о чем писать, чтобы я всё понял. Сколько денег, нужно?

— Еще столько же, сеньор.

— Я хочу, чтобы вы взяли часть себе.

— Сеньор, я не святой, но в это страшное время мы, испанцы, должны выбрать одну из сторон. Хромой человек не может бороться за свое дело, но когда представился такой шанс, как этот, он может чувствовать, что он так же хорош, как и любой солдат. У меня есть своя гордость, вы видите. Я не мог жить на этой земле и быть без неё.

— Вы считаете, что я не могу ничего сделать для вас?

— Сеньор, у вас есть дом, и, наверное, там есть люди, которые обслуживают вас. Я хотел бы служить вам и вашим друзьям, чем тем людям, которые селятся к местечковой гостинице либо в военное или в мирное время. И я подумал, что если я смогу доказать вам, что я честный человек, то когда-нибудь вы могли бы дать мне работу, и я мог бы жить в таком месте, где я не должен ёжиться от страха каждый раз, когда независимая идея приходит мне в голову. Я не могу поехать с вами, конечно, но когда-нибудь мне, возможно, удастся совершить поездку, если бы я только знал, что какой-то добрый человек дал бы хромому работу, которую он мог выполнить. Я знаю достаточно французский, чтобы подавать пищу, и я мог бы легко его улучшить.

«Это хорошо сказано, Хосе, и мы договорились. Я дам вам запомнить другие слова, чтобы вы знали место, где я живу, Жуан-ле-Пен, на Французской Ривьере. Но это не испанский Хуан, и не французский, а провансальский, который сродни вашему каталонскому. Вам лучше не записывать, а хорошо запомнить». — Ланни научил его, как пишется и произносится загадочное иностранцам слово: Жу-ан-лё-пен, первая буква мягкая, как по-французски, и «н», в нос, насколько это возможно. — «Все, что вам нужно сделать, это добраться до Марселя, а затем отправится на восток, на автобусе». Это слово известно, на испанском и французском языках.

XI

Так получилось, что на следующий день вечером, когда Ланни заказал бутылку минеральной воды, пришла весточка от его друга, в виде крошечного бумажного шарика, оказавшегося в его руке. Шарик, когда его развернули, содержал три латинских слова: «Bella gerant alii». Только пятнадцать букв, но для внука Оружейных заводов Бэдд они служили целой кодовой книгой. Они представляли собой часть стиха поэта Овидия, а стих представлял собой своего рода подпольную шутку относительно семьи Бэддов еще со времен мировой войны, прежде, чем родился Альфи. Этот стих процитировал Ланни пожилой швейцарский дипломат, давно отошедший к отцам своим. — «Пусть другие ведут войны!» Эти слова были похожи на письма Робби Бэдда из Коннектикута своему сыну в Жуане, убеждавшие сына сохранять нейтралитет в войне, и поясняя, что на протяжении поколений роль Бэддов состояла в производстве и продаже оружия, но не в его применении.

«Пусть другие воюют, вы занимаетесь любовью», — так писал древний римский поэт. Столетие или два назад некоторые острословы в Европе перефразировали этот стих по поводу успеха императрицы Марии-Терезии в расширении ее владычества, путём заключения браков своих сыновей и дочерей. «Пусть другие ведут войны! ты, счастливая Австрия, заключай браки». Ланни, всезнайка, в то время только шестнадцати лет, думал, проявить остроумие, написав: «Пусть другие ведут войны! Вы, счастливые Бэдды, делайте деньги». Его отец шутку не оценил, но сэр Альфред и Рик, и на протяжении многих лет цитировали этот стих как остроту против непопулярных производителей оружия, или, как их называли, «торговцев смертью». Альфи в свою очередь проявил себя всезнайкой, и теперь стих служил также кодом. Возможно, в нём есть двойное значение? Не говорит ли молодой пилот лучшему другу своего отца: «Вытащи меня из этой грязи, и я вернусь и угомонюсь в колледже Магдалины»?

XII

Заговорщики договорились о месте встречи. Они сидели в автомобиле, как и раньше, и Ланни прошептал: «Это было послание от моего друга. И теперь мы должны найти какой-нибудь способ, чтобы вытащить его из Испании».

Он почувствовал, как другой дрогнул. — «Но, сеньор, это безумие!»

— Это может показаться на первый взгляд, Хосе, но это то, зачем я сюда приехал, и я надеюсь на вашу помощь.

— Но это не лезет ни в какие ворота. Стены башни несколько метров толщиной. Внутри и снаружи охранники все время несут службу, и они вооружены.

— Но они люди, и каждый из них имеет свои слабые стороны. Мы должны найти одного из них, с кем мы сможем иметь дело. Заключенные действительно иногда бегут.

— Но, сеньор, даже если вы смогли бы вытащить своего друга из башни, как вы сможете вывезти его из Испании? Все дороги охраняются, и после того, как будет дан сигнал тревоги, они позвонят в каждый город, и каждый автомобиль на дороге будут обыскивать.

— Необходимо, чтобы мы вытащили его в ночное время, и так чтобы его не хватились до утра. Это даст мне достаточно времени, и я выполню остальную часть задачи.

— Но вы просите невыполнимые вещи! Тюрьмы так небрежно не работают.

— Послушайте, друг мой, и пошевелите мозгами. Помните, что те, кто охраняют тюрьмы, люди, как и вы. Они иногда спят, они иногда ленятся, они любят выпить и они волочатся за красивыми женщинами, которые улыбнулись им. Они знают, что все удобства и удовольствия зависят от денег, и что хорошо иметь их в юности, в старости и все время между ними. Не тратьте свое время на подсчёт толщины стен, мы не будем подкапываться под них или взорвать их. Мы должны найти кого-нибудь, кто откроет двери для нас.

— Такой человек будет расстрелян через несколько часов, сеньор, и он знает это.

— Позвольте мне сказать вам, что я думал об этой проблеме большую часть своего времени в течение месяца, и у меня в голове есть сотни различных планов. Чтобы рассказать обо всех, мне потребовалась вся ночь. Вы говорите, что муж вашей бывшей novia поставляет товар в казармы. Он въезжает во двор?

— Да, сеньор, но всегда днем, никогда ночью.

— Он вывозит что-нибудь из казарм, скажем, пустые коробки, хлам или мусор?

— Я не знаю, сеньор.

— Тогда вы видите, что есть много вопросов, которые вы могли бы задать. Знаете ли вы, там стирают белье на месте, или его вывозят?

— Я сомневаюсь, сеньор. Но если да, то не очень много.

— Одной большой полной корзины в конце месяца может быть достаточно. Я не предлагаю спасать всех заключенных в башне.

— Сеньор, пожалуйста, говорите осторожнее, я прошу вас!

— Хорошо, но не возражайте, если я иногда шучу, потому что это наш американский обычай. Глубоко в своём сердце я, может быть сильно испуган. Но так как я решил выполнить эту задачу, я не допущу страха даже в себе. Вы понимаете, как это?

«Si, Señor; los americanos son una gente milagrosa». — Ланни не знал, что означает последнее слово, но предположил, что оно было «чудо», и это было то, что он хотел прямо сейчас. Простое старомодное чудо — Иисус Навин со своей трубой, чтобы обрушить гранитные стены несколько метров толщиной, или ангел с огненным мечом, чтобы скомандовать тюремщикам раскрыть все двери.

XIII

С осторожностью и тактом Ланни заманивал калеку, находящегося в состоянии патологического страха, в обсуждение и анализ различных планов вызволения Альфи из тюремной башни. Американец особенно интересовался, что делают с умершим заключенным. Кладут ли его в гроб, или же просто сваливают его в телегу и везут на кладбище? И когда это делается днем или только ночью? Осматривает ли покойника врач, или же они проверяют смерть пулей? Есть ли у них специальный похоронный катафалк, или же они используют все, что есть под рукой? Все эти вопросы были важными. Но Хосе не смог настоять, что получение ответов на них займет много времени. Ланни сказал: «Может быть, просто найти какого-нибудь из охранников, у кого есть девушка, которая хочет денег».

Он спросил о казнях. По этому вопросу официант был лучше информирован. Испанцы увлечены идеей смерти, с которой на протяжении веков они сохраняли знакомство. Историю ужасов тюремной башни рассказывали шепотом на каждой кухне города. Постоянно привозили новых заключенных, и, видимо, существовала практика держать общее количество постоянным, поэтому регулярно проводился отсев. Никто не знал, на каком основании проводился отбор. Но в полночь слышался звон колокола, это священник прихода исполнял свои обязанности. Слышались шаги в коридорах, а затем похоронный звон колокола. Это была церемония спасения души любого смертника, который претендовал быть верующим. Церемония не выполнялась оптом, а должна была быть повторена отдельно для каждого и для каждой такой души. Слышали, как отпирались двери и снова запирались. Это может продолжаться довольно долгое время, в зависимости от того, сколько верующих было среди обреченных. Вы слышались крики и стоны. Иногда люди впадали в истерику. Другие вели себя вызывающе и кричали: «Да здравствует Республика». Ужасная история, на ней не будет подробно останавливаться тот, кто планировал сунуть свою голову в эту ловушку.

У Ланни была идея, что Альфи может быть предупрежден заранее и проскочит в группу осужденных, а затем выскользнет оттуда, либо на кладбище, либо во время загрузки телег. Дрожащий Хосе, уже видящий себя в телеге, настаивал, что это было немыслимо, потому что в расстрельной команде было всегда много солдат, и всех их купить невозможно. — «Кто-нибудь предаст нас, сеньор, и будет помогать в расстреле остальных».

«Успокойтесь», — сказал Ланни. — «Мы раскинем нашими мозгами и докажем, что они лучше, чем у солдат». Он подождал несколько минут, а затем начал:

«Позвольте мне рассказать вам о моем доме, Хосе. Это прекрасное поместье на Мысе Антиб. Из лоджии видно ярко-голубое море и, как садится солнце за красными горами. Я жил там с тех пор, как себя помню, и мы никогда не знали никаких проблем или опасности, если не считать того случая, когда я увидел подводную лодку, высадившую шпиона на берег во время мировой войны. С тех пор, как я помню, наш дом управляется женщиной из Прованса по имени Лиз. Она начала поварихой, и потому, что она была способной и преданной, постепенно дошла до должности, своего рода управляющего. Теперь она очень стара. И кто-то должен будет занять ее место. Вы могли бы служить в качестве дворецкого. И когда вы доказали бы свои способности, то могли стать управляющим. Моя мать проводит много развлекательных мероприятий, но там есть много слуг, и никто из них не перегружен. Кроме того, это интересно, потому что там бывают многие известные люди. Как вы думаете, вы хотели бы иметь такой пост?»

— Я думаю, что я не хотел бы ничего лучшего в мире, сеньор.

— Важно, чтобы вы поняли, что Франция является свободной страной. В ваше нерабочее время вы можете отправиться в Канны и присутствовать на открытом собрании по любому вопросу, который вас интересует. Если у вас есть мнение, то вы можете свободно выразить его, и вряд ли за вами будет шпионить полицейский агент, и кто-то донесёт на вас.

— За это стоит крупно рисковать, я признаю, сеньор.

— Мы все сейчас должны рисковать, Хосе, потому что это единственный способ, как может выжить свобода. Если вы поможете благородному молодому человеку бежать и спасти ему жизнь, вы не только заслужите благодарность двух семей, но вы также ублажите вашу испанскую гордость. Вы были бы в ладах с вашей совестью, что является более редкой роскошью, чем всё остальное.

«Сеньор», — сказал хромой официант, — «Я решил помочь вам и вашему благородному юному другу. Но вы должны знать, что, то прекрасное место, которое вы мне предлагаете, только часть в моем решении».

Ланни усмехнулся. «Amigo mio», — сказал он, — «человеческая душа сложна, и может иметь более одного мотива. Задумайтесь, что когда-нибудь в будущем, когда вы будете сидеть в кафе, прихлёбывать вино и читать новости, вам будет приятно вспомнить, что вы были когда-то героем. Вы можете рассказать парню за соседним столиком, как вы спасли жизнь внуку английского баронета, и как баронет подарил за это вам золотые часы с вашим именем на них. Кроме того, среди полных и грудастых провансальских девушек, которые приходят работать в доме моей матери, вы найдете одну, чтобы она стала вашей женой, а ваша история будет радовать ее, особенно когда я удостоверю, что это правда».

«Si, si, Señor», — сказал человек, подвергшийся многим искушениям.

Глава тридцать первая. Не получит без борьбы[176]

I

Ланни уже сейчас заставил волноваться часть зажиточного населения Касереса. Пять человек среди них обладали тем, что они объявили работами старых мастеров, и вели переговоры с искусствоведом по этому поводу. Каждый из них назвал высокую цену, и теперь переживал болезненный процесс их снижения. Каждый из них знал о других и зеленел от зависти при мысли о возможности их успеха. Но все делились друг с другом своими надеждами и опасениями, потому что действия американского мультимиллионера были вне их понимания, и каждый надеялся получить некоторые новости в обмен на то, что он рассказывал.

Между переговорами Ланни запирался в своей комнате и прикладывал ухо к шепоту радио. Война в эфире продолжалась с неослабевающей яростью. Каждую ночь генерал Кейпо де Льяно в Севилье издевался над мадридскими руководителями, рассказывая о них неприличные анекдоты. Каждую ночь правительственные станции отвечали, призывая людей спасти себя от ужасов средневековой реакции. Обе стороны рассказывали в новостях то, что говорило в их пользу. Обе стороны утверждали все, на что они осмелились, в надежде наполнить сердца противника унынием и страхом. Ланни, научившийся узнавать различные станции, голоса и личности их дикторов, сравнивал обвинения одной стороны с признаниями другой. Он следовал своему плану отметок на карте мест, где, по сообщениям, происходят боевые действия.

Таким способом ему постепенно стало известно о великом событии истории. Итальянская армия из тридцати или сорока тысяч человек, часть чернорубашечников и часть регулярных войск, была переброшена по железной дороге и по шоссе вокруг петли к западу и к северу от Мадрида вокруг гор Гуадаррамы, покрытых снегом в конце февраля, чтобы нанести удар по столице с северо-востока. Две дороги шли вниз с этого направления и соединялись. Одна из них главная автомагистраль из Барселоны, по которой путешествовали Ланни с Раулем Пальма, возвращаясь из столицы. Не далеко на восток лежит Калатаюд, где была совершена покупка Командора. Этот город был взят генералом Мола в начале мятежа. Ланни узнал от Рауля, что его брат Эстебан бежал в Пиренеи и теперь воевал в народной армии в Каталонии.

Вниз по широкой долине реки Энарес и соседним долинам продвигались торжествующие националисты, планирующие достигнуть Харама и присоединиться к итальянским бригадам на этом фронте. Сначала Франко продвинулся без сильного сопротивления, заняв Сигуэнсу, затем Бриуэга. После этого его радио продолжало объявлять о новых победах. Но Ланни заметил, что они перестали называть места. Внезапно лоялистские радиостанции взорвались от восторга, заявив, что в разгар не свойственной сезону снежной бури их милиция напала на итальянскую механизированную колонну, масса танков и артиллерии скопилась в участке шоссе в Гвадалахаре, и после трех дней непрекращающихся боев их разгромили и отбросили назад. Такого разгрома итальянская армия не знала со времён битвы при Капоретто в мировой войне.

Ланни очень хорошо помнил город Гвадалахара, проезжая через него три раза. Оставив Мадрид с Раулем, они остановились посмотреть на Паласио, здание пятнадцатого века, используемого в качестве приюта. Они заплатили две песеты за экскурсию вокруг него, и Ланни задался вопросом, что стало со всеми этими заброшенными маленькими мальчиками и девочками. Другой раз был вовремя его второй поездки, когда он ехал из Валенсии и свернул на эту дорогу, чтобы избежать встреч с вражескими самолетами. В Гвадалахаре он выехал на основную магистраль, переполненную жалкими беглецами. Вернувшись, он нашел то же самое, и свернул в горы в сторону Куэнки, где взял крестьянскую семью. Он представил себе широкую долину реки, в настоящее время, под дождем и снегом, которые обратились в слякоть и красное месиво под гусеницами танков и артиллерии. День за днем он слушал про сражения и преследования, которые продолжались целую неделю. Скалистые поля и дубовые леса были усеяны обломками самолетов и танков, а также всякого рода транспортных средств. Полевые орудия, зенитные орудия, пулеметы и минометы. Снаряды и пустые гильзы, ящики от боеприпасов, инструменты, ранцы — все обломки страшной битвы. Ланни слушал голос американского корреспондента, описывающего с мадридской станции это поле бойни, где были разбросаны несколько тысяч итальянских тел, чьи восковое серые лица мочил холодный дождь.

После этого он не мог сомневаться, что это было правдой. И это были самые приятные новости, которые он когда-либо слышал после изобретения радио. Казалось, что над Муссолини и его командой вершится суд человеческой порядочности. Казалось, наступает конец этого чудовищного роста фашизма, который наблюдал Ланни полтора десятилетия. Для него дуче был больше, чем любой другой, он был убийцей Маттеотти. И вот наконец-то наказание. Ланни слушал описание радостной толпы, заполняющей Пуэрта дель Соль. Он стоял перед зеркалом в своей комнате и убирал улыбку со своего лица. Он должен был выглядеть мрачно, чтобы соответствовать тем, кого он встретит в столовой гостиницы. Они съели восемь перемен блюд с печалью, не смея выразить словами то, что они знали. Ланни задал себе вопрос: «Откуда они узнали это? Они не смогли удержаться от соблазна слушать запрещенные станции? Или же они услышали шепот какого-то другого человека, который их слушал?» Конечно же, радиостанции Франко об этом не говорили, но все всё знали!

II

Хосе пришел в комнату Ланни с завтраком, сияя, как восход солнца. «Извините меня, сеньор. Это единственное место в гостинице, где я смею наслаждаться жизнью».

Когда Ланни согласился простить его, то он прошептал: «У меня есть новости для вас, сеньор. Дела идут быстро. Вы сможете встретиться со мной сегодня вечером?» Ему не нужно было говорить ничего больше, ибо на каждой встрече он называл место для следующей встречи. Он получал наслаждение от интриг, несмотря на свой страх. Для других слуг он придумал роман. Таинственная женщина принимала его, и он сделал это настолько реально, что ему пришлось предпринять действия, чтобы избежать преследования другими.

Хосе действительно добился прогресса. Используя деньги Ланни, муж его бывшей novia, или возлюбленной, побеседовал с одним пьяным охранником тюрьмы, и этот человек свободно говорил о своих начальниках. Хосе вывалил массу сплетен, и Ланни внимательно их выслушал. Его внимание остановилось на некоем капитане Васкесе, недавно назначенном офицере Гражданской гвардии, который периодически заступал ответственным дежурным по всей тюрьме. Было сказано, что он был родом из Барселоны и имел там плохую репутацию. «Вы знаете, как это бывает в крупных городах», — сказал официант; — «Это как гангстеры, которых мы видим в фильмах. Но эти бандиты расстреляли профсоюзных лидеров».

«Такое происходит в Америке, а также во Франции», — ответил Ланни. — «Мы не предполагаем найти благородных идеалистов среди тюремных надзирателей».

— У этого капитана есть девушка в городе, и говорят, что он ее бьет, а также, что он часто посещает игорный дом и задолжал там.

«Мы с трудом могли ожидать большего», — сказал с улыбкой американец.

— Он очень жесткий парень, Сеньор.

— То, что мы хотим от него, займет у него всего несколько минут, а он получит за это больше денег, чем он когда-либо раньше видел в своей жизни. Это должно удовлетворить самого жесткого.

— Независимо от того, сколько они получат, они захотят больше.

Ланни усмехнулся. — «Мой отец рассказывал о землевладельце в своем родном штате, который сказал, что он не жаден, он хотел только землю рядом с его собственной. Насколько я понимаю, что у вас в Эстремадуре есть такие».

Они обсудили вопрос о том, как подойти к этому каталонскому гангстеру. Это было похоже на привязывание мышами колокольчика к кошке в басне Эзопа. Хосе сжался и сказал: «Для любого из нас, бедных людей, из этого не выйдет ничего хорошего. Когда мы поговорим с ним, он захочет увидеть наши деньги, и если мы покажем их, он потребует сказать, где мы их достали, и когда мы сможем получить больше. Я не могу рассказать этому человеку историю о том, что получил деньги в коробке с лезвиями от бритвы».

Ланни думал некоторое время. — «Рано или поздно я должен сделать решительный шаг, и как я могу его сделать?»

— Это будет ужасно опасно, Сеньор.

«Я буду тактичным и сначала не буду говорить слишком много». — Он мог бы добавить: «Я сын торговца оружием, и узнал в детстве, как иметь дело с сомнительными личностями». Но в детстве он узнал ещё, что не надо говорить все, что приходит в голову.

— Как вы думаете, этот капитан придет в какое-нибудь секретное место встретиться со мной?

— Не представит никакого вреда предложить ему это.

— Можно ли сообщить ему об этом?

— Если заплатить посланцу, и если тот сможет сказать, что вы послали его.

— Пусть ваш посланец скажет, что американский искусствовед, который остановился в гостинице, хочет поговорить с ним наедине, и что его автомобиль будет находиться под дубом возле дома алькальда в десять часов вечера завтра. Вот деньги для посланца, и возьмите себе, сколько считаете безопасно иметь у себя.

«Si, si, Señor», — прошептал взволнованный человек.

III

Очень древний город Алькантара находится около пятидесяти километров к северо-западу от Касереса. Он стоит на берегу реки Тахо, где есть знаменитый мост, который построили римляне из прочных гранитных блоков без использования раствора. Это родина ордена Алькантара, возникшего семьсот лет назад, где ещё видны руины старой церкви рыцарей. Короче говоря, это место, которое нельзя пропустить ценителям достопримечательностей, посещающим этот район в первый раз. Ланни спустился к завтраку на следующее утро и поболтал об этом с молодым лейтенантом из штаба местного гарнизона, с которым он был хорошо знаком. Он спросил: «Как вы думаете, я мог бы поехать туда с моим пропуском, который выписан на Касерес?»

«Я не думаю, что кто-то будет возражать», — был ответ. — «Там в Алькантара нет военных секретов. Но я дам вам пропуск от нашего штаба, если вы хотите».

— Я буду вашим должником, mi Teniente

— Это единственный короткий путь к границе Португалии, сеньор Бэдд, и если вы сможете получить контрабандный хороший английский виски, то привезите мне бутылку.

«Я не знал о контрабанде», — ответил американец, — «но я постараюсь выяснить».

«Запрещено, сеньор, но до сих пор некоторые пытаются это делать». — Офицер улыбнулся с тем, что можно было принять за подмигивание. Он был высокий и худой молодой человек с небольшими черными усами, слабым подбородком и длинной линией выдающихся предков. «Когда вы собираетесь ехать?» — спросил он.

— Сегодня, если это возможно.

— Ну, приходите в офис за пропуском.

— Я могу вас подвезти, если не возражаете.

Таким образом, Ланни отправился в экспедицию. Дороги были бедны, но долина Тахо, состоящая из голых округлых холмов, была ранней весной зеленой. По дороге вдоль долины шёл военный трафик, главным образом, в восточном направлении из Португалии. Ланни как всегда устроился за пустым военным грузовиком и ощущал его дурно пахнущий след. В Алькантара он действительно осмотрел руины, потому что должен был бы говорить о том, что он видел. Мост впечатлял, имея шесть массивных контрфорсов, два из них в воде, а также в центре моста был укрепленный шлюз. Город находится на утесе, а река протекала через ущелье.

В десяти километрах дальше проходила граница с Португалией, а дальше граница между двумя странами шла по реке на протяжении восьмидесяти километров. Это была та часть, которая интересовала Ланни. Он поехал дальше, пока не подъехал к месту, где русло расширялось, а берег становился более пологим и даже плоским. Он увидел небольшой дом недалеко от кромки воды, и свернул на лужайку, заросшею травой.

Семья была за обедом, и когда собаки залаяли, крестьянин вышел, вытирая рот рукавом. Когда ему сказали, что этот очень элегантный сеньор хотел бы разделить с ним еду, он был смущен и сказал, что у него не было ничего подходящего для такого человека. Но Ланни ответил: «В Италии, где я живу, я гуляю за городом, и все крестьяне мои друзья, я знаю, что они едят, и не желаю ничего лучшего». Тогда они принесли табурет для него и поставили перед ним кучу приготовленной зелени с добавлением оливкового масла, свежий черный хлеб. Высушенные маслины, и сыр. В его честь они принесли кувшин красного вина, а он в свою очередь свободно болтал с ними, рассказывая, что он корреспондент итальянской газеты, желающий знать, что простые люди Испании думают о войне. К удивлению Ланни они начали спорить, и многие из вещей, которые они говорили, конечно, не прошли бы цензуру. Они были уверенными в себе и плохо дисциплинированными крестьянами.

IV

Они не хотели плату за еду, но Ланни всунул несколько песет в руки человека, и сказал, что хочет с ним поговорить. Они прогулялись вниз к берегу реки, где Ланни спросил, хороша ли рыбалка, а затем прокомментировал красоту желто-коричневого потока. «Я полагаю, что через него идёт много трафика», — заметил он.

«Нет, сеньор,» — был ответ. — «Это строго запрещено».

Ланни улыбнулся. — «Я знаю, но некоторые пересекают реку, я полагаю, вопреки закону? Не в дневное время, конечно, но после наступления темноты?»

— Может быть, сеньор, не я не знаю об этом.

«Дороги во всей Испании переполнены военным транспортом» — заметил приезжий. — «Но мне сказали, что можно попасть в Лиссабон без больших задержек. Я полагаю, что если можно было бы найти лодку, заплатить за затруднения, то можно было бы переправиться через реку».

— Может быть, сеньор. Но я такие вещи не обсуждаю.

— Что вы думаете, сколько возьмёт лодочник за такую услугу?

— На самом деле, я не могу знать. Для бедного человека это будет опасно.

— У меня есть друг, который может быть захочет пересечь реку. Конечно, я мог бы попытаться нанять лодку и грести сам. Но, не зная реку, я не смогу вернуться к тому же месту в темноте. Мне нужно найти человека, который перевёз бы нас двоих, а затем вернул меня обратно. Можете ли вы найти того, кто это сделает, если я ему достаточно заплачу?

Тишина. Потом: «А сколько вы считаете, было бы достаточно, сеньор?»

— Я не знаю. Это не такой длинный маршрут. Человеку выгребет туда и обратно за полчаса, не так ли?

— Возможно. Но там есть охранники, которые патрулируют реку, особенно сейчас, в условиях военного времени.

— Это длинная река, и, возможно, охранники патрулируют в определённое время. Допустим, если пересекать реку между тремя и четырьмя утра, будет ли так много шансов, чтобы это заметили?

— Нет, сеньор, не думаю.

— Если обернуть ткань вокруг каждого весла, то это приглушило бы звуки, мне так сказали.

— Это может быть хорошей идеей, Сеньор.

— Скажем, если кто-то захочет заплатить пятьсот песет за такую услугу. Как вы думаете, можно было бы найти лодочника по такой цене?

— Деньги, будут выплачены до начала поездки, сеньор?

— Сто будет заплачено перед поездкой, двести будут выплачены при высадке пассажира на берег на другой стороне, и двести, когда вы вернёте меня к этому месту. Также propina за удачу.

Было долгое молчание. Теперь человек знал, почему симпатичный незнакомец был настолько общительным, и почему он заплатил так щедро за его еду. Он не смел взглянуть в лицо незнакомца, но не отрывал глаз от противоположного берега реки, возможно, в воображении переправляя себя туда и обратно. В конце концов, он сказал: «Я думаю, что можно будет найти человека по этой цене».

«Очень хорошо», — объявил Ланни, — «Будет ли лодка на этом месте?»

— Si, Señor.

— Bueno. Я не могу сказать, когда точно мой друг захочет приехать, но это будет в ближайшие два-три дня. Могу ли я попросить, чтобы вы держали ваших собак внутри, чтобы они не наделали так много шума? Я постучу в вашу дверь, и надеюсь, что смогу разбудить вас. Примите мой совет, и ничего не говорите об этом, даже членам вашей семьи.

— Si, Señor.

— Еще одна вещь. Я здесь с друзьями, и я обещал принести домой хорошую жирную курицу на обед. Не продадите ли мне одну?

— Я спрошу мою жену об этом, сеньор, она занимается птицами.

— Назначьте мне хорошую цену, так чтобы вы и ваша жена относились ко мне дружелюбно. Крестьянин ухмыльнулся, и после консультаций он поймал курицу, связал ей ноги и крылья. Он попросил двадцать песет, а Ланни дал ему тридцать. Давным-давно Робби Бэдд научил своего сына способу заставить людей полюбить вас.

V

Ланни вернулся обратно в маленький городок Алькантара и нашел магазин спиртных напитков, в котором купил две бутылки английского виски, которые с достаточной степенью уверенности могли быть контрабандой. А также две пустые бутылки и наполнил одну из них водой. Затем он нашел менялу и купил португальские деньги. В витрине магазина канцелярских товаров он заметил несколько рисунков крестьянских мальчиков и девочек, которые, показались ему талантливыми, и он купил несколько рисунков за пригоршню песет. Он решил в качестве дополнительной меры предосторожности изучить руины древнего храма рыцарского ордена, чтобы было о чём говорить в Касересе. Затем он поехал обратно, прибыв на место вскоре после того, как стемнело.

Перед тем как въехать в город, он остановился в безлюдном месте на обочине дороги и совершил довольно жуткую операцию. Он вышел из машины, взял связанную курицу и осторожно сломал ей шею. Когда трепыхания остановились, он открыл свой карманный нож, отрезал голову существа, и сунул шею в пустую бутылку, держа её там, пока большая часть крови не вытекла. Затем он бросил труп в подлесок для первой лисицы или любой другой живности. Он плотно закупорил бутылку с кровью и умыл руки водой из другой бутылки. После этого спрятал обе бутылки в машину и поехал дальше. После предъявления пропуска дорожному контролю на окраине он въехал в город.

Но он не поставил свою машину в гараж отеля, а припарковал ее на улице рядом, запер ее и пошел в свою комнату. Сначала он снова вымыл руки и осмотрел свою одежду, чтобы убедиться, что на ней не осталось пятен крови. Затем он позвонил и заказал еду, что означало Хосе.

«Все устроено, сеньор», — прошептал официант. — «Ваш человек встретит вас в десять часов вечера. Он не задавал никаких вопросов».

«O.K.», — сказал американец на новом универсальном языке мира.

Он направился в комнату лейтенанта и отдал ему две бутылки виски, уверяя его, что он лично видел, как их тайно перевозили через границу. Шутка, которую высоко оценил молодой испанец. Он открыл одну из бутылок, и Ланни хлебнул за компанию. Он показал рисунки, какие он купил, и рассказал о достопримечательностях, которые он видел: этот великолепный мост и другие римские руины, и как римляне приспособили арки, и как pax romana защищал мир в течение многих столетий. Молодой офицер, как оказалось, пренебрегал своими уроками по истории. Он живо заинтересовался, узнав, что этот регион был древней Лузитанией, самой богатой частью великой римской провинции Испания. Он хотел узнать, что послужило причиной её упадка, и Ланни высказал свое мнение. Цивилизованный человека сводил леса с земли, которую он населял, и в результате верхний слой почвы вымывался, и пустыня наступала. Через много столетий для людей не останется никакого места, чтобы жить, только в тропиках, и, возможно, они вернутся к жизни на верхушках деревьев.

«Mi Teniente» впал в меланхолию перед такой перспективой, и из-за виски то же, и доверительно сообщил своему американскому другу, что штаб был в адском состоянии из-за того, что случилось в Гвадалахаре. «Вы не представляете, как это плохо», — заявил он, а другой позволил себе выслушать это и пообещал не передавать эти печальные слова. Наконец он сказал, что устал после поездки, и отбыл. Последние слова, которые он услышал от черноглазого и темноволосого сына дона, были: «Если бы я знал, что возможно зарабатывать столько денег, изучая старые картины и руины, я бы, конечно, никогда не пошёл в военную академию».

VI

В своей комнате с запертой дверью Ланни прилёг отдохнуть, но не спать. Он в мыслях репетировал разговор. Много разговоров, ибо каждый из них имеет тенденцию ветвиться и принимать неожиданные направления. Некоторые из них вызывали беспокойство. Но Ланни продолжал говорить себе: «Я не могу уехать, не сделав попытки».

Он встал и упаковал чемодан. Вниз он положил гражданский костюм, который он сделал для Альфи, на него положил итальянский мундир, который заказал Витторио. В угол положил безопасную бритву, завернутую в полотенце, тюбик крема для бритья, кусок мыла и бутылку воды. Он посмотрел на чемодан, а затем без десяти минут десять вечера, снес его к своей машине. Он объехал несколько кварталов, чтобы убедиться, что за ним не было слежки, а затем остановился в тени дуба около дома алькальда. Он сел на заднее сиденье своего автомобиля, оставив дверь не захлопнутой, и сидел неподвижно.

Почти сразу же он почувствовал темное тело, появившееся рядом с ним. Машина скрипнула и слегка просела под тяжестью, а сиденье рядом с Ланни прогнулось под внезапным давлением. Он никогда не видел капитана Васкеса. То, что он воспринял, было глубоким басом и тяжелым запахом, заставившем Ланни подумать о запахах армии. Мужчин на марше или теснившихся в казармах и в других неудобных местах, не могущих использовать воду так же свободно, как их учили делать в гражданской жизни. Купание является искусственным обычаем, от него легко отвыкнуть.

«Buenas noches, Señor», — прошептал американец, и его приветствие было возвращено. «Капитан Васкес?» — спросил он, и ответ был: «Si» — А потом тишина.

«Mi Capitán» — начал Ланни, — «Я американский искусствовед, посещающий Касерес для осмотра ваших древних шедевров и приобретения картин, которыми я мог бы распоряжаться в моей родной стране. Совершенно случайно я услышал, как один из офицеров говорил о заключенных, находящихся под вашим надзором, и там я услышал имя молодого человека, сына старого и очень близкого моего друга. Я рискнул попросить о встрече с вами, желая посоветоваться о возможности увидеть этого молодого человека, или, по крайней мере, убедиться, что ему оказывается необходимая врачебная помощь. Я надеюсь, что вы простите меня за дерзость искать встречи с вами».

«Могу ли я спросить, почему вы выбрали меня?» — спросил глубокий голос.

— Сеньор, я спросил, кто отвечает за заключенных, и мне сказали, что вы несёте такую ответственность в течение двадцати четырех часов.

— Вам было бы лучше пойти к моему Jefe de Día.

— Я надеюсь, что я не совершил что-нибудь неприличное. Я чужой в чужой земле, и у меня трудное положение. Я здесь благодаря любезности высокопоставленных друзей в Севилье. Генерал Агилар был достаточно любезен, что оказал мне содействие. Я путешествую с пропуском, выданным штабом генерала Кейпо де Льяно. Если сейчас содействовать Красному заключенному, то я смог бы смутить многих из моих друзей и подвергнуть себя подозрению в сочувствии идеям заключенного. Я долго наблюдал за трагедией в семье этого молодого человека. Вы, возможно, знаете, здесь, в Испании, mi Capitán, молодых людей из доброй семьи, которых захватывают порочные идеи, которые в последнее время, кажется, стали модными среди так называемых интеллектуалов. Именно так обстоит дело с этим английским парнем. Он вот такой.

— Как его зовут?

— Альфред Помрой-Нилсон.

— Да, я знаю о нем. Мне сказали, что там было что-то в газетах о его деле.

— Я не знаю, потому что я путешествовал. Но его имя необычно, и я уверен, что он должен быть тем человеком. Его дед титулованный дворянин.

— Тогда это он.

— Он молодой loco, который потерял голову, и теперь расплачивается за это страшной ценой. Вы не знаете, как его здоровье?

— Он был ранен, но восстановился. Он чувствует себя средне, я полагаю.

— Его семья зажиточна. Не богата, но и не бедна, и, конечно, они должны быть глубоко тронуты этим, потому что он находится в линии прямых наследников древнего титула. Тогда меня посетила мысль, что в то время, как я нахожусь здесь, в Испании, я мог бы обсудить с властями вопрос о возможном обмене пленными.

— Это дело целиком вне моей компетенции, сеньор Бэдд. Я всего лишь один из смотрителей тюрьмы.

— Я понимаю, mi Capitán, но вы испанец, а я extranjero, и мне очень нужен совет. Хотя у меня нет права говорить от имени родителей этого мальчика, я знаю их хорошо, и заверяю вас, что они не оставят без награды того, кто мог бы оказать помощь, даже самую незначительную, в окончании этой мучительной ситуации.

Вот так это было. Очень тактичный посыл, и у бывшего гангстера из Барселоны перед его глазами вдруг возник проблеск возможности. Он понял, что имеет дело с тем, кто понимает стратегию и как делать предложения, сохраняя при этом открытой свою линию отступления. Влиятельным человеком, которого не запугать и не обмануть. Богатым человеком, с которым гораздо лучше сотрудничать, чем ссориться.

VII

Капитан молвил: «Вы должны понимать, что наша страна подвергается нападению злобных врагов, и мы не просили богатого молодого англичанина приезжать сюда и сбрасывать бомбы на наш народ».

— Я понимаю это в полной мере, mi Capitán. Вы совершенно правы. И молодой loco совершенно неправ, и заслужил все, что получил. Я говорю это вам и скажу ему. Но если его можно обменять, то вы сможете получить обратно кого-нибудь из ваших людей, кто принёс бы вам больше пользы.

— Как я уже говорил вам, я не имею никакого отношения к вопросу обмена, и не могу даже дать вам совет по этому поводу.

«Мне пришло в голову, что странам в состоянии войны всегда нужны деньги, особенно в иностранной валюте. Существует хорошо известная практика, которая называется выкупом» — Ланни нашёл испанское слово, rescate, и предположил, что его можно было применить. Это был намёк яснее ясного, и говоривший в темноте ждал с напряженным вниманием, как он будет воспринят.

Ответ мог бы прийти как от военнослужащего, так и от гангстера. — «Это потребует много денег, чтобы возместить ущерб, который подготовленный летчик мог нанести нашим армиям и нашим городам».

— Опять же, вы правы, mi Capitán, и я спешу заверить вас, что мои предложения и запросы основаны на уверенности, что этот молодой человек усвоит урок и не будет больше поддерживать красных ни своими полётами, ни агитацией.

— Как вы можете обещать такое, сеньор Бэдд?

«Я знаю семью с тех пор, как я был маленьким мальчиком, и я знаю молодого человека с тех пор, как он был младенцем. Если он добьётся своего освобождения через мои обещания, то долгом его чести будет сдержать их. Я не знаю, знакомы ли вы с англичанами господствующих классов, но они редко обманывают или нарушают свое слово». — Ланни говорил это, а потом ждал, думая про себя: «Если он военный человек, то будет развивать эту тему. Если он бандит, то не станет».

То, что сказал глубокий голос, было: «Давайте говорить прямо. Вы предлагаете заплатить мне, чтобы я помог вызволить вашего друга из тюрьмы?»

— Я повторяю, mi Capitán, что я здесь чужой, просящий совета. Все, что я могу сказать, это честное слово джентльмена, что все, что вы предложите мне, будет секретом, который я унесу в могилу. Я хотел бы иметь такую же гарантию от вас, если это кажется совместимо с вашей честью солдата.

Было долгое молчание. Сейчас шло время для окончательного решения, и Ланни понял, что его собеседник взвешивал шансы. Наконец голос нарушил тишину: «Очень хорошо, сеньор Бэдд, Я принимаю ваше слово на этой основе, и я даю вам мое».

В мозгу Ланни была вспышка радости. — «Теперь он мой человек!»

VIII

Без дальнейших споров они перешли к делу. «Вы можете получить своего друга из башни», — сказал капитан. — «Я мог бы помочь вам в этом, но, что хорошего вы бы получили? Его хватятся, конечно, будет тревога, и как вы могли бы вытащить его из страны?»

«Если бы это был бы побег, я признаю, что шансы были бы невелики», — ответил Ланни. — «Я пытался придумать какой-нибудь другой способ, и мне пришло в голову, что он может умереть и быть вывезен».

— Но это не так легко организовать. Если человек умирает, то врач осматривает тело, и его нельзя вынести до тех пор пока, это не будет сделано.

— Я пытался представить себе, как это могло случиться, mi Capitán, но это трудно, потому что я никогда не был внутри вашего помещения и ничего не знаю о ваших обычаях. Я продумал возможный путь спасения для моего друга, но я отдаю себе отчет, что мои идеи могут показаться сырыми тому, кто знает детали вашей системы. Тем не менее, это не займет много времени для меня, чтобы изложить небольшую историю, и вы могли бы к ней что-нибудь придумать получше.

— Давайте излагайте.

— Будем считать, что мой друг жаловался на своё содержание, и вы захотели его допросить. Один из ваших охранников привёл бы его в отдельную камеру или комнату, где не было кого-либо еще. Вы отсылаете охранника и шепчете моему другу слова, которые я вам дам, чтобы он мог доверять вам. Тогда вы объясните, что вы собираетесь сделать вид, что его убьёте. Во-первых, он должен кричать и проклинать вас, а затем вы должны вытащить ваш пистолет и выстрелить, возможно, два или три раза. Когда молодой человек будет лежать на полу, вы опрокинули бутылку с кровью животного на его лицо. Он будет выглядеть ужасно, и никто не будет сомневаться, что вы застрелили его в лицо. Рядом будет лежать карманный нож, и вы скажете, что он напал на вас с ним. Если бы вы сделали бы себе небольшой разрез на руке или щеке, что это было бы убедительней. Вы следите за мной?

— До сих пор это все в порядке, за исключением того, что пули, попавшие в стены камеры, сделали бы заметные отметины и расплющились, так не бывает, если они были бы выпущены в лицо человека.

— Я продумал это, потому что, имею опыт работы с пулями. Моя семья это Оружейные заводы Бэдд, которая производит автоматический пистолет Бэдд и пулемёт Бэдд, с которыми вы, возможно, знакомы.

— Я слышал о них.

— Возможно, в камере есть одеяло, и вы свернёте его в рулон и сделаете ваши выстрелы туда. Это будет иметь такой же эффект, как в человеческое тело. Вы можете положить одеяло на тело позже, а то, что в одеяле было много отверстий, в тусклом свете никто не заметит.

— Это звучит достаточно разумно.

— Сейчас я подхожу к той части, в которой я не могу быть уверен, так как это зависит от правил, а также от лиц, которых я не знаю. Необходимо для вас, чтобы тело было вынесено и похоронено в ту же ночь под вашим наблюдением. Я полагаю, что вы должны находиться в состоянии сильного возбуждения. Возможно, это будет не трудно представить и прикрыть любую реальную тревогу, которую вы могли бы почувствовать. Вы прокляли бы собаку, англичанина. Вы сказали бы, что застрелили его в порядке самообороны. Вы бы могли изобразить сцену и громко рассказать историю тем охранникам, что прибежали. Тогда вы сказали бы, что он наделал беспорядок в камере, и что ваш Jefe может быть сильно раздражен. Вы бы предложили, чтобы не допустить раздражения, немедленно убрать тушу свиньи. Возможно, тогда такое поведение было бы оправданным. Если бы вас упрекнули в нарушении правил, вы могли бы сослаться чрезмерное волнение того момента?

Ланни не мог сказать, смеялся ли капитан или нет, когда говорил: «Вам не нужно себя утруждать и выдумывать об убийствах в одной из наших тюрем, сеньор. Такие вещи происходили, происходят и будут происходить».

— Тогда я могу предположить, что эта часть моего рассказа была правдоподобна?

— Что было бы необычно для меня, так долго возиться с мертвым телом, но если бы я это сделал, то я бы не стал ожидать каких-либо упреков.

— У вас есть телега или что-то, в чём перевозится тело?

— У нас есть конюшня в нашем дворе.

— Вы кладёте тело в гроб, или просто бросаете его в телегу?

— Так или иначе.

— В этом случае будет необходим гроб или коробка.

— Я отдам приказ.

— Вам бы взять пару человек, чтобы вырыть могилу?

— У нас могилы уже вырыли, но я должен был бы взять людей, чтобы сделать погребение. Будет нелегко найти людей, которым можно было бы доверить такой секрет, как этот.

— Я не собираюсь доверять им, сеньор капитан. По дороге на кладбище вы почувствуете себя не по себе, вам нужно то, что мы, американцы, называем поправить здоровье, скажем, бокал aguardiente. Вы предложите остановиться у taberna и пригласите людей с собой внутрь. Возможно ли это?

— Такого не было в моей практике, но ввиду волнения, сойдёт.

— Очень хорошо, тогда, вы поите людей. А в это время, заключенный залезет в мою машину, а я заверну несколько плоских камней в одеяло в гробу. Если вы напоите их до пьяна, они не смогут ничего понять. А если вы сможете погонять их своими упреками, они похоронят камни, даже не помня в чью могилу.

«Basta!» — воскликнул испанец. — «Я считаю, что дело в шляпе».

IX

Капитан не был многословным человеком. Он хотел обдумать эти идеи, и Ланни позволил ему сделать это. После долгого перерыва он сказал: «Существует один вопрос, который вы не подняли, сеньор Бэдд, важный для меня».

«Я знаю это», — ответил американец. — «Но нет никакого смысла говорить об условиях, если я не знаю, что задачу можно выполнить».

— Я считаю, что ваш план может быть выполнен, но это очень опасно, и человек не будет рисковать, если он не уверен, что риск того стоит.

«Claro, mi Capitán. Начнем с того, что этот подарок положим в карман». — Он сунул пачку купюр в руки другого. Это было воспринято правильно, ибо тот человек сказал: «Mil gracias, Señor».

«Вы угадали сумму», — улыбнулся Ланни. — «Там десять сто песетовых купюр. Я выбрал маленькие деноминации, потому что их легче тратить в маленьком городке. Пусть это будет компенсация за ваш приход сюда в этот вечер. Даже если мы не придем к соглашению, я не хочу, чтобы вы чувствовали, что вас обманули».

— Было очень приятно встретиться с вами, сеньор.

«То же самое с вами, mi Capitán» — Испанцы очень церемонны, и Ланни предположил, что гангстеры не отличаются от всех остальных. «А теперь», — продолжил он, — «мы имеем трудную задачу по определению денежной стоимости риска. За такую услугу нет стандартной цены, и договор станет компромиссом между тем, что вы хотели бы иметь, и тем, что я могу себе позволить. Мой отец богатый человек, но я сам должен зарабатывать то, что я трачу. Более того, вы должны понимать, что у меня с собой есть только то, что я привёз в Испанию для покупки картин, и что я принял определенные обязательства, которые связывают меня».

— Но я понимаю, что семья молодого англичанина богата.

— Дедушка владеет имуществом, которое было сильно обложено налогами и заложено после войны. Я знаю его в течение двадцати пяти лет и могу подтвердить, что он всегда тратил больше, чем имел. Я говорю вам все это, чтобы вы не лелеяли надежд об английских и американских миллионах, и если вы сделаете это, то мне придётся бросить проект и пусть молодой loco пытает свои шансы с другими.

— Что вы предлагаете, сеньор?

— Я полагаю, что вы вытащите моего друга живым, то есть, вы сможете выполнить свою задачу в тюрьме.

— Можно считать, что всё так и будет.

— Вы не поставите телегу перед taberna, а в темном месте недалеко от неё. Когда вы начнёте спаивать своих людей, вам придется на минутку выйти на улицу. Вы скажете им сидеть там и кончить бутылку. Вы подойдёте к телеге, и я буду там и вручу вам еще десять банкнот, но на этот раз они не будут стопесетовыми купюрами, они будут американскими банкнотами по сто долларов. На современном официальном рынке они стоят около двенадцати тысяч песет, на нелегальном рынке они стоят гораздо больше, что составит сумму, на которую испанец может иметь много наслаждений. Вам не следуют менять американскую валюту в Касересе. Но я думаю, что вы возьмёте отпуск и совершите поездку в Севилью или на один из курортов недалеко от французской границы на севере, где менялы привыкли к иностранной валюте.

— До сих пор все в порядке, сеньор Бэдд, но сумма очень мала за спасение жизни богатого молодого человека.

— Я ещё не кончил. У меня стоит задача вывезти молодого человека из страны. И когда я вернусь в Касерес, я устрою снова встречу с вами и передам вам еще пять таких купюр в благодарность за вашу помощь в сохранении спокойствия в этом вопросе в этот промежуток времени.

«Вы меня удивляете, сеньор», — сказал человек. — «Я предполагаю, что вы собираетесь вывезти вашего друга в Португалию. Вы думаете тогда вернуться в Испанию?»

— Я думаю, что я не стану покидать Испанию. У меня есть обязательства в этой стране. Я арендовал эту машину в семье генерала Агилара, и я обязан вернуть её в Севилью и уплатить оговоренную цену аренды. Кроме того, я вёл переговоры о некоторых картинах здесь в Касересе, которые я надеюсь купить, если я смогу получить разрешение на их вывоз из страны.

— Вы, конечно, должны быть уверены в своей способности вывезти своего человека.

— Конечно, всё может случиться, что-то пойдет не так, и я должен буду вынужден бежать с ним. В таком случае я буду в затруднённом положении, потому что может показаться, что я нарушил мое слово вам. Было бы ещё хуже, потому что я был бы бессилен написать и объяснить этот вопрос. Я могу только заверить вас, что я человек слова и считаю своим долгом, чтобы вы получили деньги при первой возможности, даже если мне придется отправить доверенного человека из Франции, чтобы привести их вам.

— Ни при каких условиях не следует ввязывать третью сторону в дело.

— Позвольте мне уверить вас, что я вернусь в Касерес, если не будет точной и непосредственной опасности, которая заставит меня бежать. В этом случае я буду должен вам не пятьсот долларов, а одну тысячу. Я положу деньги на ваш счет в моем банке в Каннах или в любом банке, какой вы укажете, и на любое имя, какое вам понравится. Или я буду держать их у себя до тех пор, пока вы не отправите мне инструкции. Я предполагаю, что ваши войска побьют красных, и тогда вам будет приятно провести отпуск на французской Ривьере. А там вас будут ждать деньги. Мы не можем зафиксировать все это в письменной форме, но я надеюсь, что вы примете мое честное слово, Жуан-ле-Пен, Приморские Альпы, это мой адрес. Письмо или телеграмму доставят мне, независимо от того, где я нахожусь. Если я отсутствую, моя мама пошлёт мне телеграмму, и я отвечу, и она выплатит вам деньги. Поймите это, если вы окажете мне такую услугу, я буду считать вас своим другом и выполню свои обязательства к вам в том же духе, который движет меня в случае вашего заключенного.

X

Капитан Васкес взял тайм-аут, чтобы подумать над этими предложениями. Он принял как само собой разумеющееся, что Ланни выдумал свои истории о неплатежеспособности. Но эти богатые люди всегда были столь дьявольски вкрадчивы и впечатляющими, они всегда могли сбить с толку бедного человека! Он призвал свою храбрость и сказал: «То, что вы говорите, может быть правдой, сеньор Бэдд, но опасность этого проекта очень велика, я должен рисковать своей карьерой и, возможно, своей жизнью, я не чувствую, что компенсация достаточна».

— А какую, вы чувствуете, вы должны иметь?

— Две тысячи американских долларов, когда я доставлю пленника, и еще тысячу, когда вы вернетесь из Португалии.

— Я сожалею, но у меня не так много с собой.

— Вы говорите, что вы собираетесь купить картины в Касересе.

— Я уже купил одну, и выписал чек на неё. Я не могу дать вам чек, как вы понимаете. Остальные суммы, которые я собираюсь платить здесь, очень малы.

— У вас есть, без сомнения, способы получить деньги здесь из Франции.

— Не так просто переводить деньги в военное время, это означает задержки, которые очень плохи, потому что я привлекаю к себе внимание в этом городе. Я сделаю вам встречное предложение, я заплачу вам полторы тысячи долларов за доставку заключенного, и пятьсот при моем возвращении в Касерес или, как я уже говорил, если я не могу вернуться в Касерес, то тысячу долларов, подлежащих оплате во Франции по вашему требованию. Это будет означать, в общей сложности что-то более тридцати тысяч песет для вас, или, возможно, сорок тысяч, если вы обменяете их на нелегальном рынке. Эта сумма должна доставить вам массу удовольствий.

Наступила опять тишина. Капитан был уверен, что его обманули, элегантный господин взял его на пушку. Он сказал: «Bueno está!»

— Как скоро вы будете готовы?

— Что касается меня, то нет причин для задержки. Но вы должны достать бутылку крови животного.

— Она у меня в машине.

— Чёрт побери!

«Я зарезал курицу во второй половине дня, поэтому она хорошая и свежая. У меня есть все, даже в карманный нож, которым вы можете порезаться, если у вас хватит смелости». — Ланни подсунул ему нож. «Берегите вены», — добавил он.

«Вы хотите сделать это сегодня вечером?» — спросил другой.

— Почему нет?

«Jesucristo!» — прошептал капитан. — «Куда я ввязываюсь?» Он казался внезапно совсем человеком. — «Смотрите сюда, сеньор Бэдд, вы собираетесь на серьёзное дело, и я буду с вами. Вы уверены, что у вас есть возможность доставить этого парня до границы?»

— Я бы не начинал, если бы я не мог закончить. Это длинная история, и вам лучше о ней ничего не знать.

— Мне не будет ничего хорошего, если вас поймают. Вы понимаете, что пикеты на дороге могут досмотреть ваш автомобиль ночью?

— У меня пропуск на двоих.

— Я не могу себе представить, как, черт возьми, вы сделали это, но я верю вам на слово. Кто еще был вовлечён в этот план?

— Никто, я вас уверяю. Все было очень просто, и в один прекрасный день в Жуан-ле-Пен я могу иметь удовольствие рассказывать вам об этом.

— Вот, что меня беспокоит, ваш loco может вернуться в Мадрид воевать.

— У вас есть мое честное слово об этом, mi Capitán. Он вернется к своим занятиям в Оксфорде, который является одним из английских университетов.

— Но его присутствие там будет отмечено. Газеты сообщат его историю, и у нас есть агенты в Лондоне, который телеграфом передадут эту новость сюда. Потом они пойдут на кладбище и выкапывают коробку с камнями! Virgen Santisima!

— Я продумал это тоже, amigo mio. Парень может сказать довольно просто, что он вернулся из Мадрида. Он упал не на националистической территории, а на красной, и выздоравливал в крестьянской избе в Сьерра-Толедо. История о том, что он был в тюрьме Франко все это вздор, и там должен быть какой-то другой человек, который воспользовался его именем.

«Por Dios!» — воскликнул глубокий голос. — «Вы un hombre hábil! Поклянитесь мне, что ваш друг будет придерживаться этого».

«В моей стране», — ответил Ланни, — «когда мы заключаем сделку, мы пожимаем друг другу руки». Он обхватил большую жесткую руку с большим количеством волос на коже.

Глава тридцать вторая. Победу иль позор[177]

I

Ланни сказал: «Мы долго стоим на одном месте», и его новый друг ответил: «Каждая стена в этом городе имеет уши». Ланни пересел на переднее сиденье и отвёл машину вокруг пары кварталов, наблюдая за своим зеркалом заднего вида. Он остановился на новом месте и вернулся на заднее сиденье, где пара провела любопытную репетицию. Ланни наблюдал, как Рик руководил постановкой своих пьес в театре, а теперь он устроил капитану генеральную репетицию, все шёпотом и в темноте.

Испанец заявил, что он не знал латыни, за исключением нескольких религиозных фраз. Теперь Ланни научил его трём словам из Овидия и поставил первое явление его при входе в камеру Альфи. Капитан прошептал: «Bella gerant alii!» Затем он добавил: «Я только что виделся с Ланни Бэддом, и я собираюсь доставить вас к нему. Я сделаю вид, что стреляю в вас, а вы должны лежать неподвижно и расслабленным, насколько это возможно. Независимо от того, что не произойдет, не двигайтесь и не издавайте ни звука. Ваше лицо я оболью куриной кровью. Это будет неприятно, но вы сможете выдержать. Я сделаю три выстрела, но не в вас. Но сначала вы должны накричать на меня и обзывать меня».

«Как обзывать?» — прервал его режиссер.

«Он не умеет обзывать?» — спросил актер.

— Не на испанском языке. Вы должны сказать ему.

— Хорошо, тогда я подскажу: «Puñeta! Carajo! Asesino!»

— Очень хорошо. А теперь?

— Я говорю ему лечь. Я лью кровь на его лицо.

— А бутылка?

— Я кладу бутылку в карман.

— А пробку?

— Я вставлю пробку в бутылку в первую очередь.

— Вы не забудете и не позволите пробке упасть на пол и потеряться.

— Por Dios, no!

— А потом?

— Тогда я порежу себе руку.

— Нет, не так. Вы забыли одеяло.

— Caramba! Одеяло. Я возьму одеяло с кровати и сложу его во столько раз, сколько смогу, и положу его на пол.

— Как близко к заключенному?

— Рядом, но не так, чтобы задеть его.

— Как близко?

— Два метра. Затем я стреляю в одеяло.

— Нет, снова неправильно. Вы должны порезаться.

— Черт, да я порезал руку в мягкой части. Я должен был бороться с ним и отбросить нож далеко от него.

— А что вы делаете с ножом?

— Брошу рядом с ним. А потом огонь в одеяло.

— Бах, бах, бах. А потом?

— Я встряхиваю одеяло. Подбираю пули из-под него и кладу их в карман. Я бросаю одеяло на кровать. В то же время я кричу охране и начинаю поднимать шум.

— Что вы кричите?

— Я кричу: «Jesucristo!» Я говорю: «Virgen Santisima!» Я говорю: «El hijo de puta», он пытался убить меня. Он порезал меня Asesino! — он обзывал меня, я говорю, как он обзывал меня и продолжаю loco — por Dios, и выхожу из себя.

«Не слишком много», — сказал Ланни. — «Хороший актер никогда не теряет себя в своей роли. Что-то непредвиденное может случиться».

— Dios no lo quiera! Я говорю: «El Jefe будет в ярости от меня. Этот англичанин богат, он важен, а я в этой адской грязи. Посмотрите на него. Посмотрите на пол. Я разнёс его лицо на куски, я был зол на него». Тогда я говорю: «Идите и принесите гроб. Мы положим туда негодяя». Это все правильно?

— Сколько человек прибежит на ваш зов?

— Трое, по крайней мере.

— Отправьте двоих за гробом. Оставьте третьего с вами. Не оставайтесь одни с телом, это может показаться подозрительным. Ходите, расхаживая по камере и ругаясь.

— Si, это легко в моем деле.

— Вот чистый носовой платок, так что вы сможете перевязать свою руку. На нём нет меток.

— Por Dios, вы всё продумали. И что теперь?

— Самое главное — одеяло.

— О, да, когда они принесут гроб, не до этого, я возьму одеяло и оберну его вокруг тела.

— Будьте осторожны, не направляйте свет на одеяло, и вы, конечно, не забудьте его на кровати. На одеяле с десяток пулевых отверстий. Конечно, их будет трудно объяснить.

«Caramba!» — воскликнул капитан. — «Я начинаю терять самообладание. Давайте пройдем эту проклятую сцену еще раз».

II

Когда он твёрдо усвоил свою роль, они снова пожали друг другу руки, и Ланни обнаружил, что рука капитана стала влажной и потеряла свою твердость. Он сказал: «Coraje! Всё теперь ясно, и пойдет, как река Тахо в горах. Действуйте по плану, независимо от того, что происходит, понимая, что я выполню обещание и никогда не скажу ни слова!»

«Dominus nobiscum!» — сказал благочестивый гангстер.

Ланни проехал пару кварталов, а затем выпустил его, чтобы тот шёл в казармы. Они договорились о taberna, где должны распивать aguardiente, о точном месте, где Ланни должен был остановиться. Сначала он поехал на окраину города и на пустыре собрал камни, что было достаточно легкой задачей в этой части Эстремадуры. Он выбирал плоские, которые не катались, и достаточное количество, чтобы равняться весу Альфи, учитывая его потери в тюрьме. Сделав это, он поехал к месту, назначенному в нескольких метрах от входа в винный магазин. Он поставил свою машину под тенью дерева, защищавшей от слишком яркого лунного света. Он сел на заднее сиденье, и после этого ему не оставалось ничего, кроме как ждать, и представлять себе все вещи, которые могут пойти не так.

Jefe de Día мог неожиданно прибыть и взять под свой контроль все дела. Может приехать тюремный врач и заняться рутинным осмотром трупа. Альфи может чихнуть в гробу. Или предположим, что капитан был подставой для Ланни, и теперь он явится с отрядом своих охранников? Ланни прочитал кое-что из Лопе де Вега, и знал, на какое насилие и ярость способен надменный испанский темперамент. Жуткая мысль пришла ему в голову, что капитан может подшутить над сочувствующим Красным. Предположим, что он на самом деле выстрелит Альфи в лицо, а затем привезёт его сюда в гробу и позволит Ланни сделать открытие! Какую казарменную балладу, можно было бы сочинить! Какая тема для фалангистского драматурга, если такие водятся!

III

Вот едет крестьянская телега, и Ланни наблюдает её с угла своего заднего стекла. Он может видеть при ярком свете луны, как мул тащит её, и что трое мужчин едут на переднем сиденье. Она приближается с испанским достоинством. Это похоронная телега, хотя ставшая ею экспромтом. Она громко гремит по мощеной улице. Она проезжает taberna, и собирается проехать Ланни. Всё в соответствии с планом. Внезапная жажда обуяла капитана точно в нужный момент, и телега останавливается на обочине улицы. Ланни задёргивает шторы и сползает со своего места, так что они не видят его. Его окна закрыты, а он слышит только звук голосов. Но он репетировал эту сцену дважды, и знает, что капитан скажет, что его нервы разыгрались, и что он не может двигаться дальше, не выпив.

Телега оказывается сразу позади автомобиля. До сих пор все идеально. Ланни слышит шаги людей, и заставляет себя ждать. Когда он счёл для себя безопасным выглянуть через заднее стекло, первое, что он увидел, была голова мула около трёх метров от него. По-видимому, терпеливое существо вообще не двигается за исключением случаев, когда его вынуждают те высшие существа, которые привели его в существование и кто определяет его жизнь. Оно стоит с опущенной головой, и, возможно, уже спит. Ланни не разбудит его. Дрожащий заговорщик отмечает, что сиденье возчика пусто, и рядом с дверью taberna нет ни одного человека. Настал момент, и он выскальзывает из машины, оставив дверь открытой. Он должен идти шагом, не слишком быстро. В Испании никто никогда не бегает, если это не война, или, возможно, когда горит дом или при преследовании вора. Он идет к задней части телеги, к сосновому гробу с телом. Сейчас наступит момент, когда он узнает, был ли этот сценарий составлен Лопе де Вега! Он поднимает крышку гроба на пару сантиметров и шепчет: «Ромни».

В ответ шёпот: «Righto». Английское слово и английский голос.

Ланни осматривает тихую улицу впереди и сзади. Почти полночь, никого около не должно быть, возможно, если кто-то выйдет из taberna. Тогда такой человек должен увидеть жуткое зрелище и, конечно, заорать: «Mil diablos!» Мертвец поднимается из гроба, его лицо всё в крови сияет в лунном свете!

«Выходи», — говорит Ланни. — «Спокойно». Он помогает ему слезть с телеги, потому что тот может находиться в обморочном состоянии. Сам Ланни чувствует, как неприятно дрожат его колени и стучат зубы. Он сумел сказать: «Полезай на заднее сиденье и лежи неподвижно». Он помогает своему другу влезть в машину, а затем бесшумно закрывает дверь, а через переднюю дверь запирает заднюю дверцу.

Теперь за камни. Они сложены на полу автомобиля справа от водителя. Ланни берёт один и несет его шагом, не бежать! к телеге. Он кладет его на пол повозки и идет за другим. Когда он принес пять, он залез в повозку, снял крышку гроба, положил их в ряд, и сделал из одеяла саван. Это один из самых щекотливых моментов авантюры. Если кто-то выйдет из taberna и станет свидетелем этого, объяснение будет трудно найти. Руки Ланни трясутся так, что он едва имеет силы, чтобы поднять камни.

Он предполагает, что капитан стоит внутри на страже. Было обговорено, что капитан должен занять место за столом рядом с дверью, и если он увидит, что кто-то начинает покидать taberna, то он подзовёт его и попросит выпить стакан. Бесплатный напиток и беседа с уважаемым человеком в городе, такой комбинации не будет отказа. Если кто-то будет настолько пьян, что не остановится, то капитан обвинит его в невоспитанности, вступит в пререкания, чтобы задержать. Ланни не смог отрепетировать перенос и укладку камней и не знал, сколько это займет времени. Но не будет никакого вреда, если это займёт много времени. Мул не убежит, и гроб никуда не денется.

Возможно, капитан имел представление о том, сколько времени это займёт у Ланни. Он выходит в тот момент, как крышка гроба кладется на место, что приводит его коллегу-заговорщика в неприятное состояние. Ланни спускается с повозки и шагом идет к машине, не бежит! Капитану должно быть не по себе, возможно, рвота, или ответ на вызов природы. Он подходит к машине с чувством собственного достоинства. И когда он подходит близко и попадает в тень дерева, Ланни шепчет: «Esta bien!» Он протягивает руку и передаёт свёрток, завязанный в носовой платок. «Mil quinientos dolares y mil quinientos gracias»[178], — говорит он.

«Gracias a Vd.» — отвечает капитан. Он не пытается пересчитать купюры или рассмотреть их в лунном свете. Возможно, он приобрел уверенность в американской честности. Опять же, возможно, что он слишком нервничал.

«O.K.?» — спрашивает Ланни, а в ответ — «O.K.» Быстрое рукопожатие, а затем: «Adiós». Ланни садится в машину и мягко закрывает дверь, опускается на сиденье водителя, запускает двигатель и уезжает.

IV

Первое и единственное представление этой испанской мелодрамы прошло отлично, и занавес упал. Но сразу же после этой мелодрамы надо было сыграть ещё одну под названием Бегство в Португалию. Вводная сцена будет сразу за пределами Касереса. Там, Ланни знал, стоял военный пост с черно-бело-полосатым шлагбаумом на дороге. Перед тем как играть эту сцену, претендент на роль «молодого любовника» должен удалиться в гримерную для быстрой смены имиджа.

В этом безмолвном старом городе в полночь одна улица была похожа на другую. Так Ланни завернул за пару углов и остановился в тени другого дерева. Потом он откинулся на спинку сидения и прошептал Альфи: «Ты в порядке?»

Ответ был: «Превосходно». Потом: «Как вам это удалось?»

«Длинная история», — сказал Ланни. — «Теперь мы должны спешить. Сначала вымой лицо. Открой чемодан. Там есть все, на самом верху бутылка воды. Воду не транжирь».

Беглец начал работать. «Что это за кровь?» — прошептал он. Когда ему сказали, что это была респектабельная пожилая курица, он сказал: «Уф» и стал энергично оттирать лицо мокрым полотенцем в темноте.

«Я думаю, что тебе надо побриться», — объяснил спасатель. — «Ты должен хорошо выглядеть».

— У меня совсем мало щетины.

— Не торопись, я не думаю, что за нами будет погоня.

— Они не обнаружат, что гроб с телом стал легче, когда они поднимут его?

— Я положил туда камни в достаточном количестве.

— Вот это да! Я задавался вопросом, что вы делали все это время.

— Берегись не порежься. У нас было достаточно крови.

— У вас есть одежда для меня?

— Форма итальянского офицера под приборами для бритья.

— Righto. Но я не знаю итальянского языка.

— Ты и не должен, через два-три часа ты будешь в Португалии.

«Но я не знаю и португальского!» — Альфи опять взял свою английскую манеру, если он её когда-либо терял. Он будет вести себя так, как будто в него стреляли и переносили в гробу каждую ночь с самого начала войны. «Я говорю, старик», — заметил он, между движениями, очищавшими его подбородок в темноте, — «все это на самом деле потрясающе».

«Это была самая весёлая забава, чем когда-либо», — ответил Ланни, который был сам англичанином, с тех пор как он встретил отца Альфи. — «Но мы не еще не выскочили, ты знаешь».

— Что мы делаем дальше?

— Во-первых, ты должен стать настоящим капитаном ВВС Италии, а затем мы едем на реку Тахо и переправляем тебя на лодке. Ты должен выглядеть соответственно, даже до каблуков обуви, потому что нам, возможно, придется выйти из машины на одном из контрольных постов дорожного движения.

— А мы не встретим итальянцев?

— Я сомневаюсь в этом. Если встретим, то ты заснешь сидя, а я объясню, что ты вымотался после долгого пребывания на фронте Харама.

Когда беглец был отмыт и выбрит, Ланни посветил на него фонариком и убедился, что он пройдёт осмотр. Тогда он сказал: «Твоё имя капитан Витторио ди Сан-Джироламо».

— Ах, вот оно что! Он что тоже в деле?

— Он должен был быть, но отказался. Последнее, что я слышал, что он и Марселина были в Севилье. У меня есть пропуск на их имя. Если возникнет вопрос, я скажу, что твоя жена с нами не поехала.

— Они не будут знать, где находится Витторио?

Я не думаю, что мы встретим кого-нибудь, кроме гражданской гвардии, возможно, капрал с полудюжиной солдат, наблюдающих за дорогой. Они никогда не слышали о капитано, и я сомневаюсь, что они запомнят имя. Как только, ты пересечёшь реку, я порву этот пропуск.

Была ещё одна проблема, что делать с рваной и залитой кровью тюремной одеждой, которую только что сбросил Альфи, и кровавым полотенцем, которым он чистил своё лицо. Нельзя, чтобы всё это нашли, либо в машине или на обочине дороги. Ланни свернул их туго, как мог, и засунул всё в мешок, в котором держал автомобильные инструменты и домкрат. В сложенном виде под сиденьем водителя, оно сошло бы на рабочую одежду, и он был уверен, что никто не заметит. Позже он выбросит всё в реку.

V

Ланни тронул машину с места с новоиспечённым капитаном рядом. В первый раз они могли говорить не шепотом. «Там снаружи сразу сторожевой пост», — объяснил он. — «Я должен там показать наши пропуски. Я уже ездил один раз по своему, но они даже не взглянули на него, и я полагаю, что не будет никакого вреда использовать его снова. Люди, которые там сейчас, вряд ли те же самые, что и днём. Строго говоря, мой пропуск истек в полночь, но я могу сказать, что я был задержан, и я сомневаюсь, что они будут вдаваться в технические детали. Пропуск Витторио действителен только до Касереса, но я не думаю, что они посмеют грубить итальянскому офицеру. Сядь прямо и гляди сурово. Если кто-нибудь задаст тебе вопрос, я отвечу».

«Righto», — сказал внук баронета.

Они подъехали к посту с закрытым шлагбаумом. Два заспанных охранника были рядом с ним. Ланни вежливо поздоровался и представил свои документы. Один человек посмотрел на них и передал их другому. Ланни сомневался, кто-либо из них мог хорошо читать. Оба документа выглядели впечатляюще, как и путешественники. «Si, si, Señores» — сказали охранники и подняли шлагбаум. Машина тронулась и помчалась в горы.

«Я думаю, что все время всё будет так», — заявил Ланни. — «Если это так, то у нас есть только несколько часов вместе, и я должен тебе рассказать о Португалии и что тебе там делать».

— Вы не поедете со мной?

— У меня есть ещё дела в Испании.

— Вы будете в безопасности, Ланни?

— Как только я избавлюсь от тебя, я стану американским искусствоведом, и моя единственная проблема будет в том, позволят ли мне вывезти мои картины. Слушай внимательно, потому что все это очень важно.

«Наливай!» — сказал Альфи, который летал с американскими летчиками и не избежал их разлагающего влияния.

— Нас должен перевезти через реку крестьянин. Я не знаю, где он высадит нас на землю, но я видел дом с другой стороны. Я скажу ему, чтобы не высаживал нас слишком близко и не будил собак. Как только лодка уйдет, скидывай свой итальянский мундир и переодевайся в штатское, оно находится в нижней части чемодана. С этого времени ты англичанин. Твоё имя Ромни, скажем, Альберт. Это нормально?

— Альберт Ромни к вашим услугам.

— Свернёшь итальянскую форму в рулон и выбрось его, как можно дальше в реку. Всё утонет довольно быстро. Подождёшь, пока рассветёт, и иди на ферму. Лучше иметь палку для собак. Кроме того, ты будешь хромать, потому что вывихнул лодыжку. Ты ехал на машине, она сломалась, и ты пошёл пешком. Заплатишь крестьянину, чтобы он довез тебя до железной дороги.

— У меня есть деньги?

— Найдешь португальские и английские деньги в штатском. Доедешь на поезде или на автобусе до Лиссабона и остановишься в Авенида Палас Отеле и жди там, пока не получишь телеграмму от меня. Дело в том, что нельзя, чтобы о твоём существовании стало известно, пока я во франкистской Испании. Так что ты должен оставаться в гостиничном номере, и твоя вывихнутая лодыжка будет оправданием. Ты можешь спрятать свой ботинок в чемодан и обвязать ногу полотенцем. Ты не хочешь врача, а просто хочешь лежать и отдохнуть. В чемодане есть несколько книг, и ты можешь получать иностранные газеты. Закажи еду и устраивайся. Это может занять у меня неделю, и я надеюсь, что ты не будешь слишком скучать.

«Я чертовски привык сильно скучать», — сказал внук баронета.

— Это так. Я забыл, что я пришлю телеграмму с наилучшими пожеланиями от семьи, или что-нибудь в этом роде. Это означает, что я нахожусь в Кадисе в момент отплытия. Тогда твоя лодыжка выздоровеет, и ты можешь сесть на пароход в Лондон или лететь.

— Я все еще Ромни, или я уже Альфи?

— Если ты можешь попасть в Англию, как Ромни, это было бы хорошо. Я хочу, чтобы все было тихо, и чем меньше суеты будет с тобой, тем лучше. Дело в том, что я был вынужден дать несколько обещаний, и ты должен их выполнить. В этой тюрьме ничего хорошего, ты знаешь.

— Что мне нужно сделать?

— Во-первых, вернись в Магдалину и забудь об испанской войне. Я не мог бы получить никакой помощи для тебя, если бы не пообещал этого.

— Полагаю, что так. Я нахожусь под честным словом?

— Точно. И другим условием является то, что ты никогда не скажешь, что был во франкистской Испании. Твоя история была широко опубликована в Англии, и когда ты появишься там, история твоего побега сразу вернётся сюда, и они выкопают гроб, полный камней. Так что ты должен сказать, что разбился на территории лоялистов, что лечился в крестьянской хижине в горах Толедо, на территории лоялистов, и что вернулся через Францию. Говори об этом как можно меньше, избегай корреспондентов и не позволяй делать любые фотографии. Ты сделал то, что смог. С тобой все кончено. Возвращайся к учёбе. Вот так.

— Хорошо, Ланни, и еще раз спасибо. Вы должны были заплатить этому чёртову Васкесу уйму денег.

— Вышло на удивление дешево.

— Сколько, на самом деле?

— До сих пор меньше тысячи семьсот долларов. Я должен буду заплатить ему еще пятьсот, когда я вернусь в Касерес.

— Что еще вы заплатили?

— Только небольшие траты. С учетом всех расходов на поездки, в том числе Витторио и Марси, я сомневаюсь, если всё составит до четырех тысяч долларов.

— Мой дед всё вам вернёт, Ланни, а я заплачу ему, как только заработаю.

— Нужно учесть две вещи, Альфи. Это мое дело, как и твоё, и я втянул тебя в эту кашу. Во-вторых, я возмещу расходы из продажи картин.

«Ничего хорошего», — сказал Альфи. — «Вы сделали свой собственный вклад в дело, и вы не должны делать это за меня, во-вторых, сделки с картинами ваши, и вы должны делать свою работу, как всегда».

— Но если ты оплатишь мои расходы на поездку, то искусствовед получает бесплатный проезд.

— Мы подумаем и разделим эти расходы, но расходы на Витторио и Марселину лягут на меня, потому что я не думаю, что вы привезли их сюда только для того, чтобы получить пропуск и униформу для меня.

Ланни усмехнулся. — «Мы всё утрясём, когда я вернусь в Англию. Тем временем, сэр Альфред положил тысячу фунтов на мой счет в Лондоне, и, пожалуйста, скажи ему, что я собираюсь вернуть их, как только я покину Испанию. Ты знаешь так же хорошо, как и я, как такая сумма должна быть для него обременительна».

VI

Альфи хотел узнать, как состоялось это чудо, и рассказ продолжался вплоть до Алькантара с перерывами только на сторожевые посты. Каждый раз Альфи принимал вид сурового и надменного итальянского офицера, не отвечавшего на приветствия испанских гражданских гвардейцев и не замечавшего их приветствий. А они и не приветствовали. Но у них не возникал вопрос о причине его путешествия в столь ранние часы утра. Формальности были краткими, ибо был значительный трафик, и все происходило в спешке. Через Португалию шли новые танки, пушки, а также припасы для замены останков техники, ржавевшей под весенними дождями в долине Энарес. Вероятно, этот итальянский офицер ВВС собирался в Лиссабон, чтобы получить там бомбардировщик и прилететь на нем. Когда автомобиль ускорился, Ланни рассказал о том, что случилось в Гвадалахаре. До пленников в Касересе доходили слухи об этом, но без подробностей. «Это выглядит так, что я вроде бы больше и не нужен», — сказал англичанин.

Были ещё несколько сторожевых постов вдоль превосходного шоссе Тахо, и сердце Ланни каждый раз замирало. Всегда был шанс, что что-то может пойти не так с захоронением, и что был разослан сигнал тревоги. Но ничего подобного не произошло. Не было никаких задержек и никаких возражений. Ланни отметил на спидометре точное расстояние до фермы, так что у него не было никаких шансов проехать её в темноте. Луна услужливо подошла к горизонту. Когда он подъехал к лужайке, заросшей травой, он выключил фары автомобиля, чтобы они не светили через реку. Он подождал, пока его глаза не привыкла к тому, что осталось от лунного света, а затем он медленно покатил по направлению к дому. Собаки были внутри. Когда Ланни постучал в дверь, они громко залаяли, но крестьянин их быстро успокоил. Ланни и Альфи вышли из машины, последний нес чемодан, а Ланни нес свёрток с тюремной одеждой. «Buenas noches, Señores», — пробормотал крестьянин, и Ланни ответил за двоих. Альфи молчал.

Они последовали за человеком вниз к берегу. Было достаточно светло, чтобы не зажигать спичек и факелов. Крестьянин вытащил из кустов лодку. Он помог им влезть в неё, не замочив ног. И Ланни, после того, как принял эту помощь, положил сто песет в протянутую руку. Человек прошептал: «Gracias, Señor», и два пассажира уселись. Человек отчалил и начал грести. Он грёб тихо, и тщательность, с которой он делал это, вызывала мысль, что это было не в первый раз. Ланни на корме опустил в воду свёрток с тюремной одеждой и позволил ему спокойно утонуть. Кроме того, он разорвал пропуск Витторио и пустил его клочки по воде. Ночь была холодная, и он начал дрожать.

Они добрались до берега Португалии без каких-либо инцидентов, и Альфи вышел. Ланни передал ему чемодан, и они обменялись рукопожатием, которые они пытались сделать потвёрже. Ланни прошептал: «Adiós», и Альфи, в соответствии с соглашением, ничего не ответил. Ланни сел на свое место и сказал лодочнику: «Две сотни песет», и отдал их в его руки. Лодочник сказал: «Muchas Gracias» и оттолкнул лодку веслом.

Он греб в молчании, и, видимо, ему было не трудно найти свою собственную пристань. Когда он вышел на берег, Ланни передал ему еще одну пачку денег, говоря: «Две сотни песет» и добавил: «Я пойду в дом с вами, пока вы их сосчитаете». Крестьянин мог бы сказать: «Я доверяю вам, сеньор». Но не многие крестьяне так воспитаны. Он снова сказал: «Muchas gracias, Señor».

Они подошли к дому и Ланни вошел. Мужчина зажег свечу и вынул три пачки купюр из кармана, разложил их на столе и медленно и мучительно пересчитал их. Ланни сидел на стуле, а когда церемония была закончена, он добавил десять песет в кучу. «Propina», — сказал он. И крестьянин принес бутылку вина и налил стакан для каждого из них. Ланни элегантным жестом коснулся стакана другого и сказал: «Buena suerte» Крестьянин ответил: «Salud, Señor». Они вышли к машине, и человек показывал дорогу Ланни, пока тот выезжал с лужайки без огней. Когда автомобиль выехал на шоссе, он включил свет и умчался.

VII

Он отъехал не далеко, потому что не хотел встретить на первом военном посту прежнюю смену. Он нашел место у дороги и припарковался там, выключил свет, заперся и задремал. Когда наступил день, он был уверен, что на посту не будет никого, кто видел его вместе с Альфи. Но если такое случится, он был готов объяснить, что итальянский офицер нашел другой транспорт.

Он вернулся обратно в Касерес без инцидентов и пошел в свою комнату. Он позвонил и заказал еду, и её доставил другой официант. Ланни спросил: «Где Хосе?» и ответ был: «Он больше не с нами, сеньор».

Ланни имел опыт не демонстрировать свои эмоции, поэтому он спросил обычным тоном: «В самом деле? Что с ним случилось?»

— Он ушел, чтобы вступить в армию, сеньор.

«Что?» — воскликнул гость. — «Армия примет косолапого человека?»

— Не воевать, сеньор, а быть поваром.

— Он хороший повар?

— Я не знаю, сеньор. Я знаю только то, что он оставил записку, сказав, что собирается отправиться служить.

— Ну, мне будет не хватать его, он был хорошим человеком.

— Я сделаю все возможное, чтобы занять его место, сеньор. Это было время вручить чаевые, Ланни так и сделал. Про себя он подумал: «Хосе собирается заставить меня взять его в Бьенвеню!»

У Ланни появилась новая проблема. Как связаться с капитаном? Но ему не пришлось беспокоиться слишком долго, на ужине в тот же вечер его позвали к телефону и глубокий бас спросил: «Сеньор Бэдд?» Когда тот назвался, голос сказал: «Первое место, в тот же час».

«Si, si» — ответил americano.

Так, рядом с домом алькальда тяжелая фигура влезла в машину. «Все хорошо с вами?» — спросил голос, и Ланни сказал: «Все хорошо, а с вами?» «То же самое», — ответил голос. Тотчас Ланни начал: «Uno, dos, tres, cuatro, cinco». Каждое слово сопровождалось купюрой, клавшейся в неповрежденную руку капитана. «Gracias, Señor», — сказал голос.

«Вы нашли другие купюры O.K.?» — спросил Ланни, а когда ответ последовал утвердительным, он добавил: «Было очень приятно встретиться с вами, mi Capitán, и я буду вспоминать вас с удовольствием».

— Lo mismo a Vd., Señor Budd. И могу ли я спросить, что вы намерены теперь делать?

— Я собираюсь закончить небольшой бизнес здесь, в городе, а затем ехать обратно в Севилью.

«Bueno» — ответил капитан. Он вылез из машины, прошептал: «Adiós, Señor» и ушел.

Предложения Ланни по картинам полностью разбили сердца буржуазии Касереса. Но он сказал: «У меня нет уверенности, что я получу разрешения вывезти их из страны. Всё зависит от того, смогу ли я убедить власти, что они не являются произведениями искусства. Это единственное основание, на котором я осмелился бы их купить». Он купил три Богородицы средних размеров по очень низким ценам. Затем он заплатил по счету в гостинице, раздал propinas, и попрощался с лейтенантом и другими друзьями. Один из них сказал: «Как я хочу, чтобы вы взяли меня с собой!» Это был самый близкий подход к революционному высказыванию, которое он слышал от кого-либо, за исключением только хромого официанта.

VIII

Ланни был теперь в безопасности, и ему не оставалось нечего делать, кроме как держаться подальше от военного трафика, шедшего для осады Мадрида. Его деньги были на исходе, но он знал, что он мог бы получить кое-что в Севилье. Он задумался над проблемой картин Сеньоры Вильярреал, и решил, что он не хочет брать на себя ответственность за попытку контрабанды их из Испании, с чьей-нибудь помощью или без. Он обнаружил, что он хочет совсем другого, увидеть Труди. Он не решился написать ей из Испании. Все, что он получил, была записка, подписанная Корнинг, говорившее ему, что у нее были какие-то новые эскизы для показа ему по его возвращении. Это означало, что с ней было всё в порядке и хорошо. Но он хотел бы увидеть ее, а ехать в Нью-Йорк, не повидав ее, считал не возможным.

Так перед заездом в город Севилья он поехал в имение Вильярреал и разговаривал с управляющим. Он пояснил, что он согласился взять картины Сеньоры в Нью-Йорк. Но ему было указано, что правительство Франко может соблюдать закон старого правительства против экспорта испанских произведений искусства.

Сеньора думала, что это было не так, но она могла ошибаться, и опасность стала бы больше, если это сделать пробовал бы Ланни, потому что он был известен как искусствовед. Ланни предложил, чтобы сеньор Лопес, управляющий, вынул картины из рам, тщательно завернул каждую из них и упаковал их между передней и задней частями кровати. Всё следует упаковать и отправить в качестве «домашней мебели», и сам управляющий должен отвезти упакованную «домашнюю мебель» в Севилью и сдать её в транспортную контору. Груз, несомненно, пойдёт в Марсель без каких-либо вопросов.

«Я хотел бы написать и спросить одобрение Сеньоры», — пояснил он, — «но, конечно, нельзя спрашивать такие вещи в письме, особенно в эти времена цензуры. Я, как приеду, всё ей объясню».

Управляющий поддакнул. Ланни дал ему щедрые чаевые, и упаковка была тщательно проделана. Между прочим Ланни вынул свои четыре недавно приобретенные девы из их рам, и свернул их в один рулон. Когда он добрался до Севильи, он купил несколько листов чертежной бумаги и завернул их в них. Он предположил, что, если он понесёт этот рулон сам на пароход, то не к нему не будет никаких вопросов.

Он получил в Касересе краткую записку от Марселины с просьбой о деньгах и о том, что они переехали в более дешевый отель. Въехав в Севилью, Ланни нашел Капитано в состоянии большого разочарования. Зарплаты, которую он получал, было совершенно недостаточно для содержания такой очень элегантной жены. Новости с фронта Гвадалахары выбили из него всю фашистскую спесь, и он намекнул на желание выйти из своего затруднительного положения под предлогом плохого состояния здоровья и вернуться с Ланни в Бьенвеню. Искусствовед был очень шокирован, и сказал: «О, Витторио, вы не можете оставить ваше дело теперь в час испытаний».

— Это собирается быть долгой и опасной войной, Ланни, а Марселина не была воспитана переносить трудности. Понимаете ли вы, что иногда становится так жарко, здесь в Севилье в летнее время пятьдесят градусов Цельсия.

— Да, но каждый принимает сиесту, а ночи восхитительны.

«Комары уже здесь» — объявил молодой фашистский герой.

«Мне кажется, ваша партия никогда не будет уважать вас, если вы покинете их сейчас, Витторио». — сказал злобный шурин. — «Вы сейчас в армии!»

Конечно, они захотели узнать, чего он добился во время своего путешествия. У него было время хорошо продумать, что сказать, и теперь он это сказал. — «Я убедился, что Альфи нет в Касересе. И я больше ничего не предпринимал. Я нашел, что очень трудно завязать знакомства и выяснить что-нибудь, даже немногое».

«Тогда у тебя всё путешествие прошло впустую?» — вскричала Марселина.

«Нет, я видел замечательные старые римские руины и много прекрасных религиозных картин». — Ланни привык говорить такие вещи с усмешкой, но теперь он учился держать своё лицо в немой серьёзности.

«Да, кстати», — заметил капитано, — «не забудьте вернуть мне эту форму».

«Мне очень жаль!» — ответил Ланни. — «Кто-то утащил этот чемодан прочь, и я никогда его больше не видел».

«Diacine!» — воскликнул другой.

— Я обещал вам новый костюм, и я заплачу за него. Но так как вы собираетесь провести лето в Севилье, возможно, вам бы лучше иметь более легкий материал.

IX

Ланни вернул арендованный автомобиль, заплатил согласованную цену, а также обменялся благодарностями и любезностями. Это была его последняя обязанность, за исключением того, чтобы дать его танцующей сестре немного денег и пообещать ей немного больше. Ей было трудно понять внезапные изменения его настроения, от скупости к щедрому великодушию, а затем обратно. «Мы всё ещё можем узнать кое-что об Альфи», — заманчиво сказала она.

Он ответил: «Если узнаете, сообщите мне, и я приеду».

Он сел на поезд в Кадис, а в гавани удачно нашел шведский пароход, отплывающий в Марсель. Он заказал каюту и позвонил по телефону в Севилью и по поручению сеньора Лопеса договорился, чтобы «домашнюю мебель» погрузили на то же самое судно. Сам Ланни взошёл на борт с его рулоном, который выглядел как чертежи, и никто не спросил, что в нем. Его последним действием до того, как судно вышло в море, было отправление двух телеграмм. Одна Бьюти с просьбой встретить его, а другая Альберту Ромни, Авенида Палас Отель, Лиссабон, говорившая: «Семья присоединяется к наилучшим пожеланиям всем хорошо здесь»

Следующие два дня были вечным шведским столом. Он был в Стокгольме один раз, на круизе яхты Бесси Бэдд, так что он был готов к огромным шведским блюдам. Офицеры практиковали свой английский на нём, и он рассказал им о франкистской Испании со строго нейтральной точки зрения. Он не забыл, что это была военная зона, и он даже не писал писем, пока не прибыл в безопасности на землю Французской Республики. Когда судно пришвартовалось, его встречала цветущая мать, счастливо махавшая ему. Она была одна, за исключением шофера, и Ланни понял, что это значит. Она хотела услышать его рассказ прямо по горячим следам.

Они отослали шофёра пообедать, а Ланни сам сел за руль и покатал её, чтобы побыть наедине. Она была одной из тех немногих, кто был ознакомлен с реальными фактами. Она слушала, сложив руки и со слезами на глазах, потому что он был в такой страшной опасности, и будет продолжать делать такие вещи, ее единственный и ее драгоценный сын! Он сказал: «Все в порядке, и семья будет рада видеть Альфи. Не забудь историю, которую он собирается рассказать. Когда он приедет, ты можешь сказать, что слышала её от семьи. Кроме того, ты можешь написать и рассказать о ней Марселине».

Они пошли в гостиницу, и он угостил ее скромным завтраком, держа кувшин со сливками на своей стороне стола. Затем он написал несколько записок. Одна пойдёт авиапочтой Рику, говоря: «С Альфи всё хорошо, он на пути к вам. Не говорите никому, кроме семьи, пока не увидите его, вы поймете, когда вы услышите его историю». Другая была Труди и пойдёт обычной почтой, потому что они согласились не пользоваться телеграфом, и все письма должны были быть самыми простыми и дешевыми, не вызывающими интереса. «Большая картина чудесна», — писал он. — «Она тщательно упакована и отправлена в Англию. Мне любопытно увидеть ваши новые эскизы. Прибуду в течение нескольких дней». Если какому-либо агенту гестапо удалось бы похитить эту записку, вряд ли он узнал бы много.

X

Ланни видел разгрузку «домашней мебели» с корабля и договорился с таможенными брокерами, чтобы сложили её в огнестойкий склад в ожидании дальнейших указаний. Тогда шофер вёз их в Бьенвеню, Ланни говорил об искусстве и архитектуре в Южной и Западной Испании, а Бьюти сообщила последние сплетни Побережья удовольствий. Все это было предназначено для шофера, так как слуги, так или иначе, знали все.

Бьюти сказала: «Кстати, у меня записка от человека по имени Хосе, который говорит, что он встречал тебя в Испании. Я как раз собиралась послать за ним, когда пришла твоя телеграмма».

«Где он?» — спросил Ланни.

— «Он в Каннах».

«Он помог мне. Я расскажу тебе о нем». — Он уже рассказал ей его историю, а теперь он вынул какие-то бумаги из кармана и написал на обратной стороне конверта: «хромой официант», и показал ей слова.

Так его первой обязанностью по прибытии домой стала телеграмма, говорившая Хосе взять такси и приехать. Бьюти находилась в состоянии тревоги, ибо слуга так много значит для женщины, особенно дворецкий, который руководит другими. Но у Лиз развилось такое страшное варикозное расширение вен! И если Ланни был уверен, что этот бедный калека сможет выполнять свои обязанности, вряд ли он может иметь впечатляющий внешний вид, но если он действительно может выучить французский язык, и если он не будет воровать серебро! — «Ланни, ты так безрассуден давать обещания, которые приходится выполнять мне!»

Тем не менее, все оказалось в порядке. Хосе достал себе приличный черный костюм и галстук, и все было готово к его роли. Его хромота не была оскорбительной, и он был скромным, благодарным и серьезным человеком, хорошо испытанным судьбой. Он рассказал историю своего бегства из Касереса. Он заплатил водителю пустого грузовика, чтобы тот довёз его до Кадиса, и проехал весь путь, лежа под одеялами только с куском хлеба и бутылкой воды. Он достал место на корабле в Марсель. Сбережений всей его жизни едва хватило, чтобы добраться сюда и экипироваться. Ланни перевел то, что он рассказал, а мать была тронута. Она сказала Ланни: «Дай ему немного денег, и скажи ему, чтобы он вернулся в Канны и попросил кого-нибудь там поучить его французскому. Он не должен появиться здесь, пока я не объяснюсь с Лиз и не удалю ее из дома. Иначе она может выплакать глаза». Хосе были вручены деньги и даны эти инструкции, потому что он сильно волновался об этом.

Далее Ланни навестил Сеньору Вильярреал и рассказал ей, что он сделал. Он объяснил, что должен заехать в Париж на неделю или около того, и после он будет готов вернуться в Марсель, упаковать картины надлежащим образом и взять их в Нью-Йорк. Он рассказал ей новости об ее друзьях, и как обходительны они с ним были. С сожалением он рассказал ей о страшном беспорядке, который наделали итальянцы в Испании. И она решила, что его совет был хорош. Она похвалила добросовестного искусствоведа, и до конца своей жизни не узнает, как он воспользовался её знакомствами.

XI

Все на борт и в Париж! В этом городе-светоче жила жена Ланни. Иногда он просыпался в середине ночи и был поражен, когда осознавал, что у него другая жена. И почему он должен был оставлять её все время? Возможно, жена думает о том же. Жены склонны быть в одиночестве.

Теперь он собирается к ней, и гул двигателя соответствовал току его крови. Ветер, который обдувал его автомобиль, исходил от нее, и она говорила: «Скорее! Скорее!» Но встревал другой голос: «Успокойся!» Ибо шел дождь, и эта дорога вверх по долине Роны может быть скользкой местами, и было бы лучше прибыть позже, чем не прибыть никогда.

Странный мир, в котором жила Труди, «подпольный» мир подпольщиков и охотников за подпольщиками. «Старый крот! Как ты проворно роешь!»[179] Ланни не мог ни телеграфировать, ни общаться по телефону, чтобы сообщить, что он приезжает. Если что-нибудь задержит его, он не сможет сообщить об этом. Когда Труди получила записку о том, что кто-то приедет, чтобы осмотреть ее эскизы, она вышла и купила запас еды, а затем заперлась в своей студии и стала ждать. Каждый шаг в прихожей заставлял её сердце биться. Если шаги останавливались перед ее дверью, то ее сердце колотилось так, что она чуть не задохнулась.

Ланни заехал в отель и попросил поставить его автомобиль в гараж. Затем, держа в руках чемодан, он обошёл вокруг квартала Труди, убедившись, что за ним не было слежки. Он остановился перед витриной и осмотрел тайком дома через улицу, чтобы убедится в отсутствии праздношатающихся в дверных проемах. Убедившись, что его никто не видит, он пошёл наверх и постучал условным стуком в дверь Труди. Когда дверь открылась, он проскользнул внутрь без звука и подождал, пока она не заперла дверь, прежде чем обнять ее.

Но после этого, было всё, как и с другими людьми. Она забыла о своих страхах, она забыла гестапо на некоторое время. Ни могучий, как герр Гиммлер, ни влиятельный, как французская полиция, никто не сможет проникнуть в эту комнату и вырвать Труди из рук Ланни, или Ланни из рук Труди. Она прижалась к нему с такой страстью, которая удивила его. Она была настолько сдержана на протяжении многих лет. Она отдала всю свою преданность делу, и была безликой и деловитой, когда она встречалась с ним. Но теперь она соскучилась по нему, и об этом можно было прямо сказать ему!

Когда прошли их первые восторги, он рассказал ей об Альфи. Быстро, вкратце, чтобы облегчить ее тревогу. Потом уже в деталях, потому что для неё это была самая замечательная антифашистская история. Она была той, кто мог по достоинству оценить это лучше всего, той, кому он больше всего хотел об этом рассказать. Его достижения принесли ему двойное удовлетворение, во-первых, помощь Альфи и его семье, а во-вторых, возможность рассказать эту историю Труди. Она будет жить каждым моментом, дрожа от страха при опасностях, а затем, прижав его к своей груди, чтобы убедиться, что он избежал опасностей, и был жив и здоров.

Такова жизнь женщин во время войны, мечущихся между этими двумя крайностями печали и гордости. Они посылают своих мужчин вперед выполнять свой долг, а затем хватают их за руки и тащат их обратно. «Ланни, останься хоть на немного на этот раз!» — воскликнула эта «подпольщица». — «Останься и будь хоть немного счастлив!» Но только через минуту или две она заплачет: «О, бедная Испании. Её спасут, Ланни? Я не вынесу, когда убивают людей!»

Они выбрали плохое время, чтобы родиться.

Примечания

1

Пророк Даниил во рву львином или Войнич Овод Совершенно безумный проект! — воскликнул Грассини. — Это значит из молодечества класть голову в пасть льва.

2

Текст традиционной заупокойной молитвы, которую обязательно читают над умершим католиком или протестантом «Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху»

3

Книга Пророка Иеремии 2:19

4

Школа рабочих Юга Франции (фр.)

5

Особняков

6

Квинт Гораций Флакк. Оды кн. 1 № 1, стр 18 Пер. Марина Лущенко Непривычный переносить нищету (ставший девизом старейшей купеческой гильдии г. Бристоля)

7

Французским рыбным деликатесом

8

Жизни втроём (фр.)

9

Отец семейства (фр.)

10

Осанка (фр.)

11

Erling — скандинавское мужское имя, означающее «наследник вождя клана»

12

Синдиката металлургической промышленности

13

Альфред Лорд Теннисон, Улисс, пер. Кружков

14

Пожалуйста, мадемуазель, вы будете моим телохранителем (фр.)

15

Молодая парижская швея (фр.)

16

Уильям Шекспир. Все хорошо, что хорошо кончается Перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник, Акт 2, Сцена 3.

Пароль Чу! Свищут пули! Вот так шум! Да, так: Тот забракован, кто вступает в брак! Да, в путь! Бросай ее смелей. В скитанье! Ты королем обижен. Тcс! Молчанье!

17

Пожалуйста, без имён (нем.)

18

Лучше говорить по-немецки (нем.)

19

Здесь автор ошибся, по-немецки судья — Рихтер, а слово Шульц ничего не значит

20

Schmidt по-немецки кузнец.

21

Почитаем (нем.)

22

Очень хорошо, по рукам! (нем.)

23

Так и надо сделать! (нем.)

24

Эберт, Фридрих — первый президент Германии после свержения кайзера ноябрьской революцией 1918 г.

25

Эмерсон Ральф Уолдо Волонтёры.

Когда долг тихо шепчет: «Ты обязан», Юность отвечает: «Я могу»

26

«Тэтлер» (журнал о светской жизни; печатает биографические очерки, моды, фотографии гостей на приёмах и премьерах; издаётся в Лондоне. Основан в 1709), буквально сплетник

27

Евангелие от Матфея 6:20

28

Джозеф Аддисон, Катон, Акт 1, сцена 1

Oh, Portius! is there not some chosen curse, Some hidden thunder in the stores of heaven

Неслышный раскат грома

29

Собственность смерти (нем.)

30

Выпуск акций в сумме, не соответствующей активам и потенциалу компании

31

Знаменитости (нем.)

32

Выскочкой (фр.)

33

Энтузиазмом (нем.)

34

Кете Кольвиц (1867–1945), — немецкая художница, график и скульптор

35

Очень умно (нем.)

36

Превосходно (нем.)

37

Он пребывает на вершине мира (нем.)

38

Высшем обществе (нем.)

39

По плану (нем.)

40

Блокада (нем.)

41

Хищник (нем.)

42

Рагу из заячьих потрохов (нем.)

43

Дармоед (нем.)

44

Специалист в области искусства (нем.)

45

Тёртый калач (нем.)

46

Сосунок (нем.)

47

Таким образом, судьба стучится в дверь (нем.)

48

От Матфея святое благовествование Глава 7.

49

Р.Киплинг — О женщинах (перевод Л.Блюменфельд)

50

Ладно!; добро! (нем.)

51

Библия, Послание к Евреям, глава 12,12:23 Моисей сказал: «я в страхе и трепете». Но вы приступили к горе Сиону и ко граду Бога живаго, к небесному Иерусалиму и тьмам Ангелов, к торжествующему собору и церкви первенцев, написанных на небесах, и к Судии всех Богу, и к духам праведников, достигших совершенства

52

Екклесиаст 9:11, И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа… но время и случай для всех их.

53

Война (нем.)

54

Зайдёт ли господин вовнутрь? (нем.)

55

Королевство Нидерландов (голл.)

56

«Синдики» (нидерл. De Staalmeesters) — групповой портрет из Рейксмюзеума, написанный в 1662 году Рембрандтом по заказу ежегодно избираемых членов амстердамской гильдии суконщиков, призванных следить за качеством тканей, произведенных и окрашенных в городе.

57

«Ночной дозор» — название, под которым традиционно известен групповой портрет Рембрандта «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рёйтенбюрга», написанный в 1642 году.

58

Джон Мильтон Потеряный рай стих 478 Перевод с английского Арк. Штейнберга Густые тучи с гребней гор ползут

59

Аллан Каннингем, Традиционная морская шотландская песня

60

Екклесиаст 11, Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его.

61

Джон Драйден, Пиршество Александра, или Сила гармонии

62

Служащего (нем.)

63

Уильям Вордсворт, Кто сей счастливый Воин Whom neither shape of danger can dismay, Nor thought of tender happiness betray Призрак опасности

64

Говорят (нем.)

65

Выскочек (нем.)

66

Чрезвычайно вульгарная (нем.)

67

Толстяк Герман (нем.)

68

Ты спятил (нем.)

69

Упадём в глазах (нем.)

70

Ювелирные транснациональные компании

71

Изящных искусств (нем.)

72

Марк Твен, Эти удивительные близнецы, Глава IV. «Cheer up, the worst is yet to come!» Не теряйте мужества — худшее ещё впереди!

73

Шекспир. Король Генрих IV (Часть вторая) Перевод Б. Пастернака Акт 3 Сцена 1

HENRY IV Uneasy lies the head that wears a crown.

Король Генрих IV: Но нет покоя голове в венце.

74

Четвёртый по значимости высший сановник Великобритании, следующий после лорда-казначея и предшествующий лорду-хранителю печати, является главой Тайного совета. Должность существует с 1530 года.

75

Символ эфиопской монархии

76

Свобода, справедливость, братство и дружба (нем.)

77

Редьярд Киплинг. Дети Марфы, перевод: Алекс Грибанов

78

Исаак Уоттс. Гимны

I bid farewell to every fear And wipe my weepin eyes

Прощай все страхи/Вытри слёзы с глаз

79

Время, исчисляемое при гандикапе на гонках яхт различных классов

80

Страхование от риска путем занятия на параллельном рынке противоположной позиции

81

«Халло. Хайль Гитлер! Пожалуйста, дом фюрера, Бергхоф, Берхтесгаден, Оберзальцберг». (нем.)

82

«Халло. Это Бергхоф? Хайль Гитлер. Это Генрих Юнг. Пожалуйста, соедините меня с секретарём фюрера? Да? большое спасибо!.» (нем.)

83

«Секретарь фюрера? Хайль Гитлер. Говорит Генрих Юнг, заместитель группенфюрера пятой имперской области рейха по работе с молодёжью и старый друг фюрера. Хайль Гитлер!» (нем.)

84

Народное собрание (у германцев)

85

Джон Мильтон, Потерянный рай, книга первая, стих 285, перевод: Аркадий Штейнберг.

They hear that voice, their liveliest pledge Of hope in fears and dangers — heard so oft In worst extremes, and on the perilous edge Of battle, when it raged

Пусть голос твой опять/Раздастся, как незыблемый залог/Надежды, ободрявшей часто нас/Среди опасностей и страха!

86

Сожалею, герр Бэдд. Это приказ. (нем.)

87

Мы туда не едем. (нем.)

88

К вашим услугам, герр Бэдд! (нем.)

89

Вам разрешается! (нем.)

90

Шелест леса и Полёт Валькирий из Кольца Нибелунгов Вагнера

91

Силе характера и величию души (нем.)

92

Полностью и всегда (нем.)

93

Ах, глупость (нем.)

94

Мир и свобода для всех есть национал-социализм! (нем.)

95

Три старых немецких песни: Тиролец весел, доволен и счастлив! Часто всю ночь не спали в своих хижинах! В Лаутербахе потерял я свой чулок

96

Из водевиля Карла фон Хольтея Венец в Берлине.

97

Так назвал её музыкальный критик Людвиг Рельштаб в 1832 году, уже после смерти автора — он сравнил это произведение с «лунным светом над Фирвальдштетским озером».

98

Превосходно (нем.)

99

Конечно, мой господин. Всю ночь. (нем.)

100

Очень хорошо, господа! Что желают господа? (нем.)

101

Конечно, конечно. Хотите зайти в помещение? (нем.)

102

Нет, я подожду здесь. Пожалуйста, поторопитесь, уже поздно. (нем.)

103

Уильям Шекспир, Король Лир, Акт 5 Сцена 3, перевод: Б. Пастернак

LEAR He that parts us shall bring a brand from heaven

Лир: Они должны достать огонь с небес, /Чтоб выкурить нас порознь из темницы

104

Кисточку из шерсти или перо птицы (нем.)

105

Шекспир «Венецианский купец», пер. Максим Бычков. Ланчелот Гоббо персонаж пьесы Шекспира «Венецианский купец», в его монологе, споре с самим собой пародируется средневековый жанр моральных споров — души и тела, дьявола с церковью, совести и бесчестия.

106

Перевод Б. Пастернака

107

Томас Отуей, Сирота, или Несчастное замужество

108

По преданию здесь заперли Моцарта, чтобы он успел к сроку сочинить музыку.

109

Приветливость (нем.)

110

«Шедевр достаточно не оценили!» (нем.)

111

Рейн звучит по-английски, как дождь

112

Лоуэлл, Джеймс Расселл, Нынешний кризис.

Truth forever on the scaffold, Wrong forever on the throne, — Yet that scaffold sways the future, and, behind the dim unknown, Standeth God within the shadow, keeping watch above his own.

Правда всегда на эшафоте, Ложь всегда на троне, Но именно этот эшафот определяет будущее, и, за мраком неизвестного Бог стоит в тени, наблюдая за своим созданием.

113

Лорд Джордж Ноэл Гордон Байрон, When we Two parted Когда мы расстались

114

Мильтон Джон, Потерянный рай, книга 2. Перевод Арк. Штейнберга

115

Библия, книга 1-я Царств 24:21

116

День славы (ит.)

117

Его жизнь и идеи (нем.)

118

Роберт Бернс, Над пропастью в ржи, Перевод С. Маршака

GIN a body meet a body Comin’ through the rye, Gin a body kiss a body, Need a body cry?

И какая нам забота,/Если у межи/Целовался с кем-то кто-то/Вечером во ржи.

119

Жак Оффенбах. Баркаролла.

120

Выживание наиболее приспособленных (англ. survival of the fittest, распространён также неточный перевод «Выживание сильнейших») — афоризм, приписываемый Герберту Спенсеру и использованный Чарльзом Дарвином в книге «Происхождении видов».

121

Слейтесь в радости одной! Фридрих Шиллер, Ода к радости, Перевод И. Миримского.

122

Духа (нем.)

123

Уильям Шекспир, Макбет (Пер. А.Радловой) Акт 3, сцена 1

MACBETH Upon my head they placed a fruitless crown

Макбет…На голове моей — пустой венец…

124

Под этим персонажем автор вывел реальное лицо — George Sylvester Viereck (1884–1962) Viereck (четырёхугольник, нем.)

125

7 марта 1936 года

126

Господа пожиратели лягушек (фр.)

127

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь, АКТ IV СЦЕНА 3. Пер. П.Козлова:

BRUTUS There is a tide in the affairs of men,

Брут: Дела людей, как волны океана, подвержены приливу и отливу.

128

Fears of the brave = Страхи смелого

129

Умение выходить из трудного положения

130

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — сестра милосердия и общественный деятель Великобритании, участник Крымской войны.

131

Верхушки общества

132

Иоганн Вольфганг Гете, Годы учения Вильгельма Мейстера, книга 2, глава 13, Перевод Ф. Тютчева.

Кто с хлебом слез своих не ел/Кто в жизни целыми ночами/На ложе, плача, не сидел,/Тот незнаком с небесными властями.

133

Ф. Шиллер, Ода к радости. Обнимитесь, миллионы! (нем.)

134

Оливер Голдсмит Покинутая деревня Перевод А. Парина:

Where wealth accumulates, and men decay

В почете злато, гибнет человек.

135

Ругательство

136

Александр Поп (Поуп). Опыт о человеке. Перевод В. Микушевича.

137

Викарий из Брэя олицетворение политической беспринципности, лицемерия, неискренности. Переходил из протестантизма в католичество и обратно, оставаясь викарием в период от Карла II до Георга I.

138

Библия, Исаия 65:21-22

139

Джон Мильтон. Потерянный рай. Перевод: Аркадий Штейнберг:

In dim eclipse disastrous twilight sheds On half the nations, and with fear of change Perplexes monarchs.

На пол-Земли зловещий полусвет/ Бросает, заставляя трепетать Монархов призраком переворотов

140

Остановитесь, сеньоры (исп.)

141

«Не имеет никакой ценности» (исп.)

142

Самым честным образом (исп.)

143

Уильям Вильям Шекспир. Король Ричард III акт 5 сцена 4 (перевод А. Дружинина):

RICHARD Slave, I have set my life upon a cast, And I will stand the hazard of the die.

Ричард: Я жизнь мою на карту ставлю, И я дождусь, чем кончится игра

144

Свобода, равенство, братство, гуманизм (исп.)

145

Сигары, коровы или картины (исп.)

146

Грей Томас. Элегия на сельском кладбище стр 67 пер. В.А. Жуковский:

Forbad to wade through slaughter to a throne,

Не дал им воли стремиться к престолу стезею убийства

147

Вильям Шекспир. Отелло (Пер. А.Радловой) Акт 1, сцена 3: Яго наполни кошелек деньгами

148

И. Гете «Фауст» в переводе Б. Пастернака

149

Francisco José de Goya y Lucientes

150

От Матфея 6:19

151

Сокращение от son of a bitch = сукин сын

152

Из книги немецкого философа-мистика Фомы Кемпийского (XV в.) «О подражании Христу» (I, 3, 6): Sic transit gloria mundi: Так проходит мирская слава

153

От Матфея 6:5,6

154

Шекспировские персонажи: Меркуцио — друг Ромео, Жак — меланхоличный лорд из «Как вам это понравится», Просперо— законный герцог Милана из «Буря» (англ. The Tempest).

155

Из Бернарда Шоу «Майор Барбара» (пер. Рахманова): правила истинного оружейника

156

Банкноты достоинством $500, $1 000, $5 000, $10 000 тогда действовали и сейчас продолжают действовать, но изымаются из обращения, становясь раритетными. Бонистическая (нумизматическая) стоимость таких купюр выше номинала.

157

Из Германа Куниберта Неймана: O Freude, habe Acht! О, радость, тише!

158

Екклесиаст 2:11

159

«Хозяин заснул» «Да, месьё» «Это бывает. Он стал слишком слабым» (фр.)

160

Уильям Шекспир, Генрих VIII, Перевод В.Томашевского:

CARDINAL WOLSEY though perils did Abound, as thick as thought could make'em, and

Вулси: Пускай лавина бедствий самых страшных

161

Екклесиаст 2:11

162

Пропуск (исп.)

163

Вильям Шекспир. Макбет (Пер. Ю.Корнеев) Акт 5, Сцена 5:

MACBETH The way to dusty death:

Макбет: К могиле пыльной.

164

Выдуманная женщина с таким именем встречается в рассказе Томаса Бейли Олдрича, опубликованного в 1869 г.

165

Иоганн Вольфганг Гёте Арфист перевод Ф. И. Тютчев

Нет на земли проступка без отмщенья!

166

Джордж Гордон Байрон. Дон Жуан ПЕСНЬ ПЕРВАЯ стих 218 Перевод Т. Гнедич

167

Ветхий Завет 3-я книга Царств 17:4 И было к нему слово Господне: …а воронам Я повелел кормить тебя там

168

Из стихов Джорджа Литтелтона, первого барона Литтелтона

169

Вильям Шекспир. Укрощение строптивой (пер. П.Мелкова):

GRUMIO Why, nothing comes amiss, so money comes withal

Грумио: Ему все нипочем, были бы деньги.

170

Известный гимн «Пребудь со мной», слова шотландца Генри Фрэнсиса Лайта (1793–1847)

171

Судно было перехвачено Франко, а с американским честью и достоинством как-то обошлось.

172

Легкий маневренный истребитель пятнадцатый И-15 (прозвище «Чато» исп. «Курносый»)

173

Мэтью Арнолд Берег Дувра (Пер. Вланеса)

Where ignorant armies clash by night.

Где армии невежд гремят в ночи.

174

Чёрт побери (исп.)

175

Уильям Вильям Шекспир. Король Ричард III акт 5 сцена 4 (перевод А. Дружинина):

RICHARD Slave, I have set my life upon a cast, And I will stand the hazard of the die.

Ричард: Я жизнь мою на карту ставлю, И я дождусь, чем кончится игра

176

Джеймс Грэхем, 1-ый маркиз Монтроз 1612–1650 Моя любимая, молю, пер. А. В. Лукьянов,

That dares not put it to the touch, To gain or lose it all

Он не получит без борьбы /Победу иль позор

177

Джеймс Грэхем, 1-ый маркиз Монтроз 1612–1650 Моя любимая, молю, пер. А. В. Лукьянов,

That dares not put it to the touch, To gain or lose it all

Он не получит без борьбы /Победу иль позор

178

Полторы тысячи долларов и полторы тысячи благодарностей (исп.)

179

Уильям Шекспир. Гамлет, принц датский (пер. М.Лозинский), АКТ I, СЦЕНА 5

Content

Синклер Эптон Широки врата

Именинник и Издатель / Переводчик

Эптон Синклер Широки врата

Эптон Билл Синклер

Примечание переводчика

КНИГА ПЕРВАЯ: В пасти льва

Глава первая. Прах к праху

Глава вторая. Indoctus Pauperiem Pati — Непривычный переносить нищету

Глава третья. Тот забракован, кто вступает в брак!

Глава четвёртая. Когда долг шепчет

КНИГА ВТОРАЯ: Неслышный раскат грома

Глава пятая. Des todes eigen

Глава шестая. На вершине мира

Глава седьмая. К духам праведников

Глава восьмая. Густые тучи с гребней гор ползут

Глава девятая. Призрак опасности

КНИГА ТРЕТЬЯ: Худшее еще впереди

Глава десятая. Голова в венце

Глава одиннадцатая. Прощай все страхи

Глава двенадцатая. Среди опасностей и страха

Глава тринадцатая. Огонь с небес

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ: Правда всегда на эшафоте

Глава четырнадцатая. Когда мы расстались

Глава пятнадцатая. И какая нам забота

Глава шестнадцатая. Выживание сильнейших

Глава семнадцатая. Пустой венец

КНИГА ПЯТАЯ: Дела людей подвержены приливу и отливу

Глава восемнадцатая. Страхи смелого

Глава девятнадцатая. Где гибнет человек

Глава двадцатая. Зловещий полусвет

Глава двадцать первая. Чем кончится игра!

КНИГА ШЕСТАЯ: К престолу стезею убийства

Глава двадцать вторая. Наполни кошелек деньгами

Глава двадцать третья. Так проходит слава

Глава двадцать четвёртая. Правила истинного оружейника

Глава двадцать пятая. O freude, habe acht! — О, радость, тише!

КНИГА СЕДЬМАЯ: Кнут палача

Глава двадцать шестая. Лавина бедствий

Глава двадцать седьмая. К могиле пыльной

Глава двадцать восьмая. Были бы деньги

КНИГА ВОСЬМАЯ: Мир побледнел

Глава двадцать девятая. Армии невежд

Глава тридцатая. Я жизнь мою на карту ставлю

Глава тридцать первая. Не получит без борьбы

Глава тридцать вторая. Победу иль позор

Примечания